Автор: Администратор
Господство. Субъекты и методы. Властелины колец Категория: «Дети богов»
Просмотров: 582

Чтобы что-нибудь сказать о Босхе, необходима некоторая предварительная работа, и несильный, но все-таки существенный поворот менталитета... Время Босха - это эпоха падения авторитета папства, крушения тысячелетней Византии, глубокого кризиса Германской империи, чумы, эпоха, которая сопровождалась социальными потрясениями, распространением мистики и ересей и, наконец, новой и самой сильной вспышкой ожиданий Конца света, приуроченного к 1550 году. Колумб вернулся когда Босху было около 40 лет. Тогда же примерно и начал свою работу Гутенбергов пресс - и люди уже не глотают книги, а носят на голове. znichk_a

2016 год объявлен годом Иеронима Босха (Jheronimus Bosch). В рамках этого события в Голландии (Holland) проводятся различные выставки, концерты и множество других мероприятий так или иначе связанных с именем и творчеством гениального Иеронима Босха.

31.08.2021 Время социального ада. Как из США ушла американская мечта. Андрей Фурсов
Историк Андрей Фурсов рассказывает о том, почему начиная с 1960-х годов государство США стало превращаться в кластер транснациональных корпораций. Какие изменения произошли в Америке за последние 50 лет, что стало с рабочим и средним классом. Как изменилась ценностная основа американского общества, отношение к семье и работе. Почему с 1973-го года процент бедных в США вырос в три раза. Чем новые бедные стали напоминать низшие касты Индии. НАШЕ ЗАВТРА

13.07.2017 Александр Таиров про Иеронима Босха

В программе «Разведопрос» Д. Пучкова

31.08.2016  Босховские химеры и современный миропорядок.  К. Дымов

Миллиарды обывателей гордятся тем, что «живут вне политики». Занимаются своими обыденными делами. Кто-то пытается урвать «с воза» свой «пучок сена», а кто-то погружается в мир покемонов. Однако политика всё равно рано или поздно приходит к «мирным обывателям», старательно избегающим её, - как она пришла к торговцам в Алеппо, к работягам на Донбассе и к военнообязанным на остальной Украине, к праздношатающейся публике на Английской набережной в Ницце. И ещё придёт к тем, кто тешит себя, что, мол, Сирия, Донбасс, Афганистан... это где-то очень далеко, это нас не коснётся. Коснётся, обязательно коснётся! Ибо «жить в обществе и быть свободным от общества (т. е. от политики) нельзя». Наш мир наполнили чудовища, будто сошедшие с полотен Босха, но корень-то проблем вовсе не в чудовищах и монстрах, корень проблем - в «возе сена», который движется от рая к аду и грозит в этом своём бешеном движении переехать или же потянуть за собою каждого, кто окажется на его пути. А окажутся на его пути все...

09.08.2016 Андрей Фурсов. «Время Босха»

О мрачной эпохе в которой жил и творил самый загадочный художник Возрождения Иероним Босх ( около 1450—1516 ) рассказывает историк, директор Института системно-стратегического анализа, действительный член Международной академии наук (Инсбрук, Австрия) Андрей Фурсов.

Ведущий - А.Фефелов. Из цикла бесед о метаистории и истории. День ТВ 

17.12.2014 Триптих «Страшный суд»

Краткий комментарий от Khan Academy Russian. (Фотогалерея)

13.03.2014 Босх. Искушение святого Антония. znichk_a

07.01.2014 Босх. Поклонение волхвов. znichk_a

29.04.2012 Босх. Корабль дураков. П. Волкова

Передача про картину Босха "Корабль дураков". Авторская программа Паолы Волковой "МОСТ НАД БЕЗДНОЙ" (18 серий, канал "Культура"). Идея цикла и режиссура - Андрей Зайцев. 

08.05.2010 Алхимия и ее символика в творчестве Иеронима Босха. О.В. Блинова

Алхимическая доктрина; Искусство и алхимия; Отношение к алхимии; Алхимические символы Иеронима Босха.

Босх, высоко ценимый своими современниками в XV–XVI вв, почти не привлекал к себе внимания в XVIII и XIX столетиях, и «ключи» к его творчеству были утеряны. По общему мнению искусствоведов, начало серьезному изучению Босха было положено 1889 г. работой Жюсти [17], который толковал творчество художника как «вариации на тему Зла». XX в. проявил к Босху куда больший интерес, количество публикаций исчисляется сотнями. Говоря о своих предшественниках, Шайи особо выделяет труды Толная [18], Фридлендера [19], Бакса [20], Бальдаса [21], Бранд-Филипа [22], Каттлера [23], Миримонда [24]. В том, что Босх говорит символами, притом символами преимущественно многозначными, не сомневался никто. Но смысл изображения совершенно менялся в зависимости от того, какой именно язык мог быть приписан автору. В эпоху Босха таких языков существовало немало, поэтому число возможных интерпретаций было очень велико.

01.01.1981 Загадки Иеронима Босха. Николас Баум

Режиссер: BBC Автор фильма Николас Баум путешествует по Голландии, Испании и Португалии в поисках ключа к пониманию мистически-завораживающих картин предшественника сюрреализма - средневекового художника Иеронима Босха (Hieronymus Bosch) (около 1450—1516). Современники обвиняли его в ереси, алхимии, колдовстве и применении галлюциногенов, вызывающих адские видения. И поныне Мир Босха загадочен и полон тайн.

 

 


31.08.2021 Время социального ада. Как из США ушла американская мечта.

 


Историк Андрей Фурсов рассказывает о том, почему начиная с 1960-х годов государство США стало превращаться в кластер транснациональных корпораций. Какие изменения произошли в Америке за последние 50 лет, что стало с рабочим и средним классом. Как изменилась ценностная основа американского общества, отношение к семье и работе. Почему с 1973-го года процент бедных в США вырос в три раза. Чем новые бедные стали напоминать низшие касты Индии.

НАШЕ ЗАВТРА

 


13.07.2017 Александр Таиров про Иеронима Босха

 

В программе «Разведопрос» Д. Пучкова 

Александр Таиров в Контакте

 


31.08.2016 Босховские химеры и современный миропорядок

 

«Воз сена», триптих.

500 лет назад, 9 августа 1516 года, умер один из самых загадочных и странных художников в мировой истории - нидерландец Иероним ван Акен, более известный под именем Босх (от названия его родного города Хертогенбос, провинция Брабант).

Он был настоящим художником-философом, равным в этом отношении своим великим современникам - Леонардо да Винчи и Альбрехту Дюреру. Чего стоит хотя бы его картина «Воз сена», где в центральной части триптиха, между раем и адом, изображён целый спектр низменных человеческих страстей?!

«Воз сена», триптих; фрагмент

Людишки суетятся, стремясь «отхватить каждый своё», дерутся и мешают друг другу - здесь живописец обыгрывает голландскую пословицу: «Мир - воз сена, каждый тащит с него, сколько сможет». И никто не видит и не обращает внимания, что воз-то движется от рая прямиком в ад! И самое поразительное то, что самодовольные «сильные мира сего» пристроились в самом хвосте этой гибельной процессии в преисподнюю!

Или его картина «Корабль дураков», как иллюстрация к одноимённой поэме немецкого гуманиста Себастьяна Бранта, высмеявшей средневековый идиотизм.

«Корабль дураков»; фрагмент

Своеобразный художественный мир Босха с его несуразными чудовищами-мутантами, с уродливыми людьми и с ведущими самостоятельное существование частями человеческого тела, с его тревогой и мучительной напряжённостью отразил то время, в которое жил художник - время мучительной гибели средневековых отживших своё порядков, время последних конвульсий средневекового мракобесия.

Можно сказать, что картины Иеронима Босха никак не менее пророческие, чем пресловутые катрены родившегося за 13 лет до смерти Босха Мишеля де Нотр-Дама. Ужас, застывший на полотнах, как бы предвосхитил то, что началось сразу же после кончины автора: религиозные войны в процессе Контрреформации, попытка испанцев потопить в океане крови, запугать неслыханными зверствами восстание голландцев, совершивших под религиозными знамёнами первую в мировой истории буржуазную революцию. Мракобесие и реакция никогда не сдавались без боя, и они всегда были готовы совершить какие угодно преступления, истребить сколько угодно народу, да уничтожить хоть весь мир, только б сохранить своё господство!

И вот теперь, спустя полтысячелетия, на новом переломном рубеже в истории человечества картины Босха снова обретают свою зловеще пророческую силу. Его персонажи и химерические образы получают осязаемо материальное воплощение, их мы видим, мы про них слышим и узнаём каждый день: части тел, оторванные взрывами бомб и реактивных снарядов; раздавленные грузовиком людские тела на мостовой в Ницце; кишки, выпущенные из людей фанатиками-психопатами, что в одиночку орудуют ножами и мачете; перерезанное изуверами горло сирийского ребёнка. Каждый день приходят сообщения о новых терактах и боях, хотя только лишь бойни в Европе и США вызывают резонанс в «цивилизованном обществе»; на то, что происходит в Ираке, Пакистане, Афганистане, Бангладеш, на Украине, никто особого внимания не обращает - ну, кого волнуют страдания людей второго сорта?

Все эти босховские чудовища - исламисты и нацисты, насильники и убийцы, мародёры и садисты, и все, как на подбор, «патриоты» и пламенные «борцы за волю», «за свободу и демократию», борцы «против тирании», - они вовсе не из ада восстали; их ведь породил гибнущий, бьющийся в конвульсиях буржуазный мир, поднимающий наверх вообще всякую реакцию и всяческое мракобесие. Этот мир никогда не уйдёт по-доброму, он готов спалить в огне войны миллионы, десятки и сотни миллионов людей и даже совершить самоуничтожение, лишь бы не позволить построить на его месте более справедливое, подлинно человеческое общество!

Точно: сегодняшний мир - это босховский «Воз сена».

«Рыночный воз», с которого каждый индивид, «человек экономический», норовит урвать свой кусочек счастья - кто-то миллиарднодолларовый, а кто-то копеечный, это кому как повезёт и у кого какие объективные возможности и субъективные амбиции имеются. Вокруг разворачивается ожесточённая борьба - житейская, экономическая, политическая конкуренция, и она доходит до такой фазы, когда «воз» утрачивает управляемость и несётся в тартарары, нон-стопом в геенну огненную! Причём политики - «сильные мира сего», - думающие, будто они всемогущи, будто способны они волей своею отменять объективные законы развития, оказываются именно «в хвосте процесса»!

Всё в этом мире встаёт с ног на голову, выворачивается наизнанку, и уже становится невозможным обнаружить чёткие границы между добром и злом, между прекрасным и безобразным, между раем и адом. На полотнах Босха, изображающих рай, мы тоже встречаем очень странных существ. Вроде они не столь зловещи, как те монстры, что населяют босховский ад или являются в видениях к подвергаемым искушениям христианским святым. Но они тоже - уроды, «отклонение от нормы».

Вот и покемоны, что плодятся на планете, тоже вроде как выглядят вполне безобидными и добродушными зверушками. И люди, увлечённые их ловлей, вроде бы не совершают ничего преступного и аморального. Слава богу, они не взрывают бомбы, не нападают с ножами и топорами на пассажиров электричек, не врываются в ночные клубы и церкви убивать находящихся там людей. Даже памятники культуры не крушат. Заняты своим «тихим делом» и никому особо не мешают - разве только автомобильное движение могут нарушить, забредя невзначай на проезжую часть.

Но если задуматься, эти добродушные виртуальные монстры еще опаснее, чем реальные чудовища с автоматами и «поясами шахида», в балаклавах и никабах, с заросшими лицами и наколотыми на теле свастиками. Потому как они разрушают сознание, уводят людей из реального мира в виртуальный, отвлекают их от проблем, не дают осознать весь ужас происходящего и необходимость бороться с ним.

Миллиарды обывателей гордятся тем, что «живут вне политики». Занимаются своими обыденными делами. Кто-то пытается урвать «с воза» свой «пучок сена», а кто-то погружается в мир покемонов. Однако политика всё равно рано или поздно приходит к «мирным обывателям», старательно избегающим её, - как она пришла к торговцам в Алеппо, к работягам на Донбассе и к военнообязанным на остальной Украине, к праздношатающейся публике на Английской набережной в Ницце. И ещё придёт к тем, кто тешит себя, что, мол, Сирия, Донбасс, Афганистан... это где-то очень далеко, это нас не коснётся. Коснётся, обязательно коснётся! Ибо «жить в обществе и быть свободным от общества (т. е. от политики) нельзя».

Наш мир наполнили чудовища, будто сошедшие с полотен Босха, но корень-то проблем вовсе не в чудовищах и монстрах, корень проблем - в «возе сена», который движется от рая к аду и грозит в этом своём бешеном движении переехать или же потянуть за собою каждого, кто окажется на его пути. А окажутся на его пути все...

 

09.08.2016 К. Дымов

http://propaganda-journal.net/9907.html

 


09.08.2016 Андрей Фурсов. «Время Босха»

О мрачной эпохе в которой жил и творил самый загадочный художник Возрождения Иероним Босх ( около 1450—1516 ) рассказывает историк, директор Института системно-стратегического анализа, действительный член Международной академии наук (Инсбрук, Австрия) Андрей Фурсов.

Ведущий - А.Фефелов. Из цикла бесед о метаистории и истории. День ТВ 

 Андрей ФЕФЕЛОВ. Андрей Ильич, уходящий год был признан ЮНЕСКО годом Иеронима Босха: 500 лет назад, в 1516 году художник умер. О его жизни человечеству известно не так уж и много. Впрочем, лучше всяких биографий о нидерландском гении рассказывают сами его произведения. Босх-живописец проник в глубины цвета и в толщи воздуха. Он поймал сам воздух, его колебания и мерцания. И в этих потрясающих перспективах, таинственных вечерних далях он увидел как на ладони и всю мировую историю.

Многие считают Босха отобразителем ада, отмыкателем бездн. Многие видят в его творчестве лишь мрачные образы апокалипсиса. Однако Иероним Босх прочувствовал не только ад. Он показал нам удивительные картины рая, пребывающего в лучах вечной божественной немеркнущей зари. Босх — это великий философ и пророк нашего дольнего мира, художник, наполненный пронзительным ощущением пространства и времени, уловивший дрожащий воздух бытия. Кем является Босх для вас? Какое послание он зашифровал в своих работах?

Андрей ФУРСОВ. Жизнь Босха пришлась на начало длинного, как говорят историки, XVI века. "Длинный XVI век" — это, условно, период с 1453-го по 1648 год. 1453 год — это падение Ромейской империи (Византии), конец Столетней войны. 1648 год — это Вестфальский мир, который увенчал Тридцатилетнюю войну. В эти 195 лет уложился переход от средневековой феодальной к раннекапиталистической Европе.

"Длинный XVI век" был мрачной эпохой, которая в свою очередь плавно вытекла из не менее мрачного, можно сказать, зловещего периода европейской истории: между началом эпидемии чумы — "чёрной смерти" (1348 г.) — и началом "длинного XVI века". В то же время, говоря об истории средних веков Западной Европы, важно не забывать, что она тоже, как и многие страницы нашей истории, была изрядно фальсифицирована. Деятелям Ренессанса и Просвещения нужно было расписать всю эпоху феодализма как символ мрачного, нединамичного, отсталого состояния общества. Что, конечно, не соответствовало действительности. Феодализм был весьма динамичной социальной системой, богатой, как сказали бы сегодня, инновациями — экономическими, финансовыми, техническими. Неслучайно капитализм исторически появляется из разложения только феодализма, а западная цивилизация, умирающая на наших глазах, представлена двумя системами — феодализмом и капитализмом. Эта "двугорбость" — уникальный случай в истории. Именно феодализм, а не Античность — детство Запада. Об этом хорошо написал У. Эко: "Все проблемы современной Европы сформированы в нынешнем своём виде всем опытом Средневековья: демократическое общество, банковская экономика, национальные монархии, самостоятельные города, технологическое обновление, восстания бедных слоёв. Средние века — это наше детство, к которому надо постоянно возвращаться за анализом". (Читаешь эти строки и думается: писал бы Эко только про то, что знает, — про Средневековье, про "Имя розы", а то ведь как посмотришь на те глупости, которые он написал о фашизме и в ещё большей степени о коммунизме, — и не верится, что серьёзный автор.)

До конца XIII — начала XIV века Средневековье было не мрачным, а скорее светлым. Европа с XI по XIII век пережила свою первую промышленную революцию; Западная Европа пережила бум строительства готических соборов и интеллектуальный взрыв; появилось большое количество идей и схем, упиравших на то, что разум и вера не противоречат друг другу. И только в конце XIII века архиепископ Парижский своим указом запретил 219 "вредных" доктрин, которые примиряли веру и разум. "Темень" наступила в XIV веке. Она совпала с социально-экономическим кризисом, крушением крупнейших банков Барди и Перуцци и приходом эпидемии чумы, "чёрной смерти". Вот тогда и началось мрачное Средневековье.

В середине XV века феодальное общество стало ломаться. Этот процесс ускорялся тем, что в условиях кризиса сеньоры стремились сохранить свои привилегии, и выбор у них был невелик: либо они уступают часть их королям, либо превращаются в нечто вроде богатых бюргеров, утрачивая ряд статусных характеристик в пользу низов. Классовый выбор пал, естественно, на монархов. И как следствие во второй половине XV века, как раз при жизни Босха, в Западной Европе появляются монархии нового типа — намного более жестокие, чем традиционные средневековые. Это Генрих VII в Англии и Людовик XI во Франции. Современники называли их "новыми монархами", а Макиавелли, который проницательно понял, что дело не просто в обновлении, а в появлении чего-то принципиально нового, придумал новый термин: Lo Stato — государство как организованный властный институт.

Это был принципиально новый — уже не феодальный, но ещё не капиталистический — феномен. Новизна государства-stato (state, l’état, der Staat) заключалась в следующем. Это была легальная сфера насилия, выделившаяся из производственных отношений и имевшая легитимность на определённой территории. Производственные отношения феодализма носят внеэкономический характер — насилие (отчуждение воли) исходно в них встроено. Разложение феодализма привело к выделению экономических производственных отношений, которые станут доминирующими при капитализме. Сфера социального насилия оказалась вне собственно производства и его отношений. Эту новую социальную ситуацию институционально и оформило государство/state. И пока сеньоры были уже недостаточно сильны, а буржуазия ещё слаба, в течение двухсот, а то и более лет этот новый институт мало что сдерживало. Особенно он развернулся в эпоху Ренессанса.

По поводу этой эпохи имеется много иллюзий и неадекватных преставлений. На неё переносятся красота, блеск и величие ренессансного искусства. На самом деле искусство это произрастало на обильно удобренной кровью, жестокостью и преступлениями почве. Достаточно почитать введение А.Ф. Лосева к его "Эстетике Возрождения" или "Ужасный Ренессанс" Александра Ли. Кстати, хорошо дух эпохи передан в фильме Пола Верховена "Плоть и кровь".

Босх — вот кто по-своему великолепно отразил эпоху с её страхом и ужасом: для средневековых людей то, что шло на смену их ломающемуся, вывихнутому веку, не могло не казаться ужасным. Взгляните на картины Босха. Центральная часть "Сада земных наслаждений" словно символизирует "золотой" (райский) век Средневековья — XI–XIII столетия. Правая часть — это XIV — начало XVI века, новое европейское Темновековье — третье по счёту.

Первые "тёмные века" — Х–VIII века до н.э., период, последовавший за Троянской войной вплоть до полисной революции. Второе Темновековье — хроноклазм V–VII века. И, наконец, третье, тоже длившееся три сотни лет — 1340–1640-е годы. Кстати, по всей видимости, ныне мы вступаем в очередное Темновековье, и, возможно именно поэтому нам интересен Босх, интересны Брейгель-старший, Дюрер, Грюневальд. Мир самого Босха — это правая часть триптиха, разгул Зла.

Андрей ФЕФЕЛОВ. Речь идет об инквизиции?

Андрей ФУРСОВ. Ну, инквизиция начала свой разгул в XIII веке; кроме того, она была не только злом (хотя им тоже), но кое-чего достигла и в борьбе с реальным злом — диалектика, не отменяющая общую оценку инквизиции. Последняя, к тому же, деградировала в ходе своей эволюции, засоряясь теми элементами, для подавления которых была исходно создана. В "длинном XVI веке" разгулялись иезуиты. Можно сказать, что иезуиты — это один из скрытых ликов Ренессанса. Вообще ни одна новая эпоха, ни одна новая система не приходит в "белых одеждах". Любая новая система — это адаптация к кризису, примитивизация, ужесточение социального контроля, усиление эксплуатации народа и ухудшение жизни огромных его масс. Низы Западной Европы (и то не все) только к концу XIX — началу ХХ века стали жить лучше, чем низы эпохи расцвета феодализма. Только на рубеже 1950–1960-х годов, в эпоху де Голля у французов появилось такое же количество праздников и выходных, как в XIV веке. Французским крестьянам ещё повезло: они попали под пресс раскрестьянивания только в ХХ веке, а вот за английских верхушка взялась в XVI — XVII веках: огораживания и массовые (десятки тысяч людей) казни тех, кого сгоняли с земли, — чтобы не бродяжничали и не портили ландшафт. Ну, а у французской верхушки в XVI веке было своё "развлечение" — религиозные войны, то ещё мочилово. Одна Варфоломеевская ночь чего стоит. По сравнению с Генрихом VIII, его дочкой Елизаветой, Екатериной Медичи и её отпрысками, Филиппом II и герцогом Альба, их современник Иоанн Грозный — гуманист.

Ещё одна особенность эпохи Босха заключается в том, что это была особая точка сжатого времени, из которой одновременно видно прошлое и отчасти будущее. Есть аналогия. Космологи предполагают, что воображаемый путешественник в космосе, пересекая шварцшильдовский радиус "чёрной дыры", видит всё будущее своей Вселенной, а затем, по ту сторону "чёрной дыры", видит прошлое другой, новой Вселенной. Но нас-то интересует старая — в данном контексте это Европа позднего Средневековья и раннего Нового времени.

"Длинный XVI век" и был чем-то вроде исторической "чёрной дыры", в которой, словно сдавив настоящее до сингулярности, присутствовали одновременно прошлое и будущее, и особо чувствительные натуры, к которым, безусловно, относился Босх, смогли почувствовать что-то очень важное и отразить это на своих полотнах. Мы живём в эквивалентно-сравнимую эпоху. Нам не дано знать, будет ли XXI век длинным, начавшись в 1991 году разрушением Советского Союза и окончившись где-нибудь в 30-е годы XXII века (привет Стругацким) или же, напротив, окажется коротким, уступив пальму "длинновековости" ХХ и XXII векам (разумеется, если XXII веку суждено состояться). Но что мы несомненно можем констатировать — это нишевое, хроноисторическое сходство эпох. Мы живём на выходе из той эпохи (и системы), у входа в которую творил Босх, а вход и выход, как известно, зеркальны.

В полотнах Босха зашифровано очень много. В них замкнуто упреждающее отражение реальности, упреждающее на уровне эмоций, на уровне интуиции. Босх родился в середине XV века, прожил 50 лет и оказался в XVI веке. За это время была открыта Америка, хлынуло серебро из Мексики. Художник не дожил одного года до Мартина Лютера с его тезисами. Не дожил нескольких лет до страшной крестьянской войны в Германии. Казалось бы, он не застал этих событий, но они словно присутствуют в его произведениях!

Андрей ФЕФЕЛОВ. Вглядываясь в образы ада Иеронима Босха, мы видим фонтаны огня на померкших горизонтах. Под ними скворчит и бряцает вся мировая история, наполненная насилием и войнами. В копошении и битве монстров мы узнаем и наш век. Среди таинственных аллегорий и непостижимой символики явлена сама современность.

Андрей ФУРСОВ. Перекликается всё это и с "Триумфом смерти" Брейгеля-старшего, и с "Четырьмя всадниками апокалипсиса" Дюрера. Ведь, по сути, один из ликов апокалипсиса — война.

Средневековье — эпоха постоянных войн, но то были в основном династические войны. Столетняя война — это не война между "государствами Англией и Францией". Не было тогда таких государств — они в значительной степени родились в огне этой войны, воевали династии по династическому поводу. А вот войны Нового времени, причём с самого начала, с раннего Нового времени, к которому и относится "длинный XVI век", приобрели другой характер.

Во-первых, они стали намного более жестокими — "войнами на уничтожение". Классовый и религиозный накал войн "длинного XVI века" не идёт ни в какое сравнение со средневековыми при всех их жестокостях и эксцессах. Старые правила и старая мораль ушли, а новые не пришли. Моральный вакуум — специфика волкодавьих веков со всеми последствиями.

"Траву ел жук, жука клевала птица, хорёк пил мозг из птичьей головы и страхом перекошенные лица лесных существ смотрели из травы". Эти строки Н. Заболоцкого как нельзя лучше характеризуют психологическую атмосферу третьего западного европейского Темновековья.

Во-вторых, после военной революции XVI века началась профессионализация армий, что резко увеличило уровень и потенциал государственно-организованного насилия, прежде всего по отношению к низам. "Нормализация" ("рутинизация") насилия происходит после окончания "длинного XVI века" — с началом войн капиталов: англо-голландских, англо-французских. В это же время в Англии (с 1707 г. — Великобритании) начинает всерьёз меняться соотношение сил между государством/монархией и капиталом. Более того, капитал начинает создавать монархии как бы от самого себя. Так, задача тесной координации действий и капиталов двух Ост-Индских компаний — английской и голландской — имела своим следствием свержение династии Стюартов (они восходят к Меровингам) и "организацию" новой династии — Оранской; за ней последовали династии мелких, а потому зависимых от Сити немецких князьков. По английскому пути, по сути, (независимо от историчности корней династий) пошли Норвегия, Швеция, Нидерланды, иными словами — протестантская Европа. По сравнению с настоящими великими династиями — Меровингов, Рюриковичей, Гогенштауфенов, Чингизидов — протестантские монархии смотрятся как беспородный новодел. Именно этот комплекс лежит в основе отношения "протестантских" династий к настоящей королевской/царской крови — Sang Royale. Если в одном случае перед нами история и кровь, то во втором это деньги и максимально иудаизированная версия христианства — протестантизм.

Андрей ФЕФЕЛОВ. Как и где выращивали этих гомункулов?

Андрей ФУРСОВ. Их не "выращивали", а сажали на престол. Те же Виндзоры или ганноверская династия автоматически становились зависимыми от Сити. Кстати, до сих пор жив "обряд дома Сити". Английский монарх, например, нынешняя королева, как частное лицо может вполне прийти в Сити. В качестве же королевы она может быть введена туда только мэром Сити. Этот обряд указывает место капиталистической монархии, которая, помимо прочего, становится политическим партнёром бизнеса. Кровь здесь превращается в капитал, как, например, земельная собственность. А вот, например, кровь Рюриковичей или Чингизидов — это не капитал, это субстанция намного более высокого качества.

Андрей ФЕФЕЛОВ. Получается, что сами по себе войны эволюционировали. Прошли путь от династических конфликтов до глобальных мировых столкновений…

Андрей ФУРСОВ. С точки зрения средневекового человека то насилие, что имело место в начале XVI века, было предельным ужасом; дальше, казалось, начинался уже ад. Скажем, Босх не дожил до крестьянской войны в Германии, а Лютер дожил. Сначала он призывал вешать, топить и убивать восставших крестьян, а потом, когда увидел, как это делается, пришёл в ужас. Крестьянская война в Германии — это первое серьёзное социальное волнение "длинного XVI века", она была значительно более жестокой и крутой, чем Жакерия, восстания Уота Тайлера, чомпи или "белых колпаков". Это было нечто новое, далёкая прелюдия Французской революции 1789–1799 годов. Конечно, степень политической зрелости лидеров несопоставима, но некоторое сравнение вполне допустимо. В том числе и по линии любования своей жестокостью и смертью противника.

Интересная деталь: для европейцев очень характерна эстетизация смерти. Уже практически в наше время в немецких лагерях расстрелы или повешенья проводились под музыку Вагнера. Эта культурно-психологическая традиция отчасти ведёт своё начало от "danсe macabre" — "танца смерти" в эпоху чумы. Так люди адаптировались к страшной реальности, смирялись с ней, соединяли с ней жизни. Если в XI-XIII вв. в светлую пору Средневековья юноши назначали свидания девушкам около мельниц, то во времена "чёрной смерти" и после неё свидания нередко происходили на кладбищах. Но дело, разумеется, не только в "чёрной смерти". Задолго до неё на въезде в средневековые города красовались виселицы — в русских городах такого не было. Запад — имманентно жестокая цивилизация. И это неудивительно: он — наследник жестоковыйной Римской империи и зачат в крови Великого переселения германцев. Романо-германский синтез — это не только инновативный феодализм, но и мир злых сеньоров и жадных монахов; сравните холодно-колючий взгляд поджарого католического священника с сонно-благодушным (порой только внешне) взглядом православного батюшки с брюшком. Эстетика смерти Запада — лишь отражение его истории и социального генотипа. Отсюда различные концепции и образы Зла в русской и западной традициях. На Западе зло носит абсолютный характер. На Руси — относительный: с Бабой-Ягой и даже Кощеем возможно вступать в человеческие отношения. Иными словами, жестокость здесь не имманентна, она носит ситуационный характер. В этом отличие Иоанна Грозного от Генриха VIII.

Андрей ФЕФЕЛОВ. Вся эстетика и философия Запада пронизана образами и символами смерти. Европа — воистину "страна заката"…

Андрей ФУРСОВ. Да, и одной из причин тому — историческая жестокость и социальный шок от эпохи чумы. Эпидемия чумы лишь краем зацепила Русь. В Западной Европе чума выкосила 20 миллионов из 60-ти, это треть населения. Причём со временем болеть меньше стали не потому, что гигиена улучшилась. Наоборот, гигиенические показатели в раннем Новом времени иногда были похуже, чем в Средневековье. Просто выработался иммунитет, люди адаптировались к данному возбудителю.

Сегодня я смотрю на современную западную Европу, и меня не оставляет мысль о том, что эта цивилизация объята метафизической, этнокультурной, религиозной, расовой волей к смерти! Такое впечатление, что люди не хотят быть. Они не хотят остаться в истории европейцами, не хотят и не могут даже сохранить свою половую идентичность! И опять вспоминается Заболоцкий: "Всё смешалось в общем танце, / И летят во все концы / Гамадрилы и британцы, / Ведьмы, блохи, мертвецы. / Кандидат былых столетий, / Полководец новых лет, / Разум мой! Уродцы эти — / Только вымысел и бред. / Только вымысел, мечтанье, / Сонной мысли колыханье…". Только это не бред, а нынешняя западно-европейская реальность.

Андрей ФЕФЕЛОВ. Босх в своих картинах отобразил и современную техногенную цивилизацию, прозрел технологический миропорядок… В этом тоже явлено потрясающее предвидение мастера.

Андрей ФУРСОВ. Технологичность Босха — отдельная, очень интересная тема. Но когда мы говорим о технологичности, мы не должны забывать, что феодализм породил очень технологичное общество со множеством технических достижений.

Собственно, вся история феодализма — это череда революций. Сначала была сельскохозяйственная революция VII–VIII веков, когда изобрели тяжёлый плуг. Затем сеньориальная революция — генезис феодализма. Потом коммунальная революция, давшая свободу городам. И, наконец, последняя революция эпохи феодализма — это первая промышленная революция XI–XIII веков, когда, например, орден цистерцианцев усеял всю Европу мельницами. Ведь что такое мельница? — это энергетический потенциал. Всего за 200 лет в одном департаменте Об во Франции количество мельниц увеличилось с 14 до 200, что же говорить о всей Европе? Вся Европа была усыпана мельницами, и это позволило резко увеличить получаемый продукт и создать задел для будущего рывка.

Андрей ФЕФЕЛОВ. Таким образом, битва Дон Кихота с ветряными мельницами — это своеобразный финал огромного периода…

Андрей ФУРСОВ. Отчасти. "Длинный XVI век" — это конец очень многих вещей. Флагманы эпохи уходили тоже. Ударной силой перехода к новой системе стал Мартин Лютер, человек малокультурный, попросту говоря — грубый, неотёсанный "тёмный мужик", как о нём отзывался Эразм Роттердамский. Эразм — утончённый интеллектуал — посмеивался над Мартином Лютером и такими, как он. Но, как говорится, хорошо смеётся тот, кто смеётся последним. Будущее было не за Эразмом, а за Лютером, который — внешне — пятился в прошлое. Однако, отступая назад, в прошлое, Мартин Лютер делал рывок в будущее. По своей сути он был фундаменталистом, революционером, взрывающим традицию. Он опирался на Священное Писание и противопоставлял его традициям и Папе. Парадоксально, но для принятия воззрений Мартина Лютера необходимо было отказаться от очень многих интеллектуальных достижений Средневековья. Трудно представить, чтобы Эразму Роттердамскому привиделся чёрт, и он запустил бы в него чернильницей. Однако именно в этой средневековой подверженности глюкам, в отступлении от достижений позднего Средневековья содержался потенциал для рывка. Почти по Конфуцию: "Тот, кто отпрыгнул дальше всех, сможет прыгнуть ещё раз".

Схоластика интеллектуалов зашла в тупик, потому что, помимо прочего, раздробилась на большое количество отдельных дисциплин, у которых не было "универсального лексикона" для диалога друг с другом. Кстати, почти то же самое происходит с наукой сегодня. Огромное количество дисциплин, которые плохо связаны друг с другом и не обладают универсальным лексиконом, раздирают её. Сегодня наука как форма рациональной организации знания, похоже, повторяет судьбу схоластики.

Андрей ФЕФЕЛОВ. Пока Лютер швырялся чернильницами, в очередной раз была открыта Америка. Начался отсчет новейшего периода в истории цивилизации.

Андрей ФУРСОВ. Вы правы, Андрей Александрович. Америку открывали не раз, туда плавали и финикийцы, и египтяне, и викинги. Но при жизни Босха её открыли значимо, и это стало экономическим фактором развития Европы. Трудно сказать, сумел ли Босх оценить значение этого открытия. Думаю, скорее всего, нет, но сам факт открытия Америки привёл к тому, что империя Карла V, отца Филиппа II, вобрала в себя Мексику и часть Южной Америки. Европа закончила эпоху Средневековья, и развернулся "длинный XVI век" с империей Карла V. В этот "век" произошло нечто очень важное, изменившее ход истории Евразии и мира. На западной оконечности Евразии, на её уткнувшемся в Атлантику полуострове Европа случилась историческая мутация — возникли капитализм и североатлантическая мир-система. До XVI века Евразия жила континентальными циклами. В XVI веке начала оформляться североатлантическая, морская, в силу своей морской устремлённости, система, которая начала жить своими ритмами и которая уже в XVII веке вступила в борьбу с Евразией как у себя на Западе, в Европе, так и на Востоке, в Азии. Северная Атлантика выскочила за пределы евразийского типа развития и оформила свой собственный, персонификатором которого стала Англия. Персонификатором евразийского развития стала Россия. Само развитие европейского исторического субъекта в XVI веке раздвоилось: с одной стороны — самодержавие, с другой — капитал и государство/state; с XVIII века к ним добавятся наднациональные группы мирового согласования и управления, и для России возникнет новое издание трёхглавого Змея-Горыныча, только не на востоке, а на западе.

Возвращаясь к империи Карла V, отмечу: она превосходила империю Карла Великого. Однако Карл V и его сын Филипп проиграли голландцам, а по сути — союзу капитала и "чёрной аристократии". Венеция и Генуя финансировали и Карла V, и Филиппа II, и голландцев. Им это нужно было для того, чтобы Испания не стала по-настоящему сильной державой, а находилась в финансовой зависимости от них.

Те же венецианцы впоследствии сыграли большую роль в подъёме Англии. Произошла смычка северного и южного капитала, голландцев с англичанами при активнейшей роли еврейского капитала. Так родилась линия торгового капитала, которая начала противостоять классическим монархиям. Филипп II не был тем садистом, о котором мы читаем у Шарля де Костера. Мерзавцами были как раз голландские, английские купцы и пираты.

Подобное перевёртывание смыслов — типичный пример исторического вранья, шельмования Средних веков, Испании, католиков. На протяжении сколького времени нам рассказывают, как католики жгли людей! Но исследования последних пятидесяти лет показывают, что протестанты сожгли людей намного больше, чем католики.

Англо-голландская, протестантская склонность к фальсификации начала проявляться в борьбе с Испанией, затем в войне Англии и Франции и, наконец, предстала перед нами во всей красе в борьбе англосаксов с Россией и Советским Союзом. И это психоис­торическое информационное оружие тоже породил "длинный XVI век".

Андрей ФЕФЕЛОВ. Кстати, картина Босха "Сад земных наслаждений" была приобретена испанским монархом Филиппом II. Она висела у него во дворце. Возможно по ней он учился читать шифры всемирной истории.

Андрей ФУРСОВ. Возможно, хотя вряд ли. Но даже если не вникать в смысл картины, она образно завораживает. Собственно, что и должно делать большое искусство.

Меня впечатляет "Триумф смерти" Брейгеля-старшего. Брейгель тоже кое-что увидел, почувствовал. Это были особенные художники, что-то упрямо вводило их в дискомфорт. Ломалась эпоха, и они сталкивались с очень многими непонятными для их чувств вещами. Это что-то, столь ощутимо, болезненно чувствуемое ими, они и пытались изобразить, как могли.

Андрей ФЕФЕЛОВ. "Триумф смерти" — нападение скелетов на людей. Популярный голливудский сюжет.

Андрей ФУРСОВ. В нашем противостоянии Западу, англосаксам нужно помнить, что в их сознании эстетика смерти и жестокости играет очень большую роль. Повторю: в русской сказке можно договориться со злом, посмеяться над ним. Если у нас оно носит относительный характер, то в западной традиции зло — это абсолют. Будь то западноевропейские сказки, или Саурон Джона Толкина, или Моби Дик в романе Германа Мелвилла — в них зло абсолютно, и договориться с ним нельзя.

Абсолютизация зла в случае подчинения человека или общества последнему оборачивается безостановочной деградацией по логике "если нас изгнали из рая, то мы будем грешить по полной". С 2015 года в целом ряде областей Германии открыты публичные дома для зоофилов — привет монстрам Босха… Что-то мне подсказывает, что расплата Западной Европы, а со временем и Северной Америки за их "сад земных наслаждений" близится. И она будет страшной. "Миграционный кризис" — это новый тип военных операций геоисторического типа. Африканцы, арабы — это чуждые европейцам существа, врывающиеся в их некогда уютный мир, подобно оркам в Хоббитании. Со своей толерастией-педерастией-мультикультурастией североатлантические европейцы вступили на совершенно определённую дорогу — "а в конце дороги той — плаха с топорами". Или ещё что похуже — как на полотнах Босха.

В 2012 году в Лондоне Обама заявил, что XXI век будет веком возникновения новых наций. Этот процесс уже начался в Западной Европе, и скорее он будет похож не на "длинный XVI век", а на тёмные века, на переселение народов V–VII вв. нашей эры. Тот "микс" привёл к подъёму Западной Европы, её народов, потому что их объединяла одна культура и, пусть разделившаяся, но одна религия. Теперь же мы видим рвущихся в Европу мигрантов — людей иной религии, иной расы, иного этноса, всего иного. А потому "микса" и подъёма не будет, а будет упадок и мясорубка. Здравствуй, Босх.

Мы являемся свидетелями конца Модерна, кровавой зарёй которого было время Босха. Что придёт ему на смену? Что-то подсказывает мне как историку, что это будет очень невкусное и агрессивное смешение предыдущих эпох, которое попытается прорваться и в наш русский мир, и нужно быть готовыми при всей нашей миролюбивости сурово насупить брови и встретить его "в лоб", секирой сверху — до пояса.

 

http://zavtra.ru/blogs/vremya_bosha

 

 


17.12.2014 Триптих «Страшный суд»

Краткий комментарий от Khan Academy Russian. (Фотогалерея)

 

 

 


13.03.2014 Босх. Искушение святого Антония.

 

Говорить о Босхе и его картинах очень легко и интересно, но иногда хочется ещё и что-нибудь сказать. Мир долютеровского католичества почти нам неизвестен, и, как ни странно, не известен он и на Западе. Чтобы что-нибудь сказать о Босхе, необходима некоторая предварительная работа, и несильный, но все-таки существенный поворот менталитета...

Время Босха - это эпоха падения авторитета папства, крушения тысячелетней Византии, глубокого кризиса Германской империи, чумы, эпоха, которая сопровождалась социальными потрясениями, распространением мистики и ересей и, наконец, новой и самой сильной вспышкой ожиданий Конца света, приуроченного к 1550 году. Колумб вернулся когда Босху было около 40 лет. Тогда же примерно и начал свою работу Гутенбергов пресс - и люди уже не глотают книги, а носят на голове.

Это было Средневековье, Босх жил в крае, который был в то время наиболее урбанизированным и промышленно развитым во всей Европе. Города, расположенные на территории современных Голландии и Бельгии, держали в руках значительную часть европейской торговли.

По-настоящему средневековое сознание трудно поддается пониманию, да и в случае Босха, это пока невозможно до конца, но мир этот мне показался настолько интересным, что решила совершить паломничество...  к святому Антонию.  Этот знаменитый триптих по всем известному сюжету искушения святого Антония демонами и бесами в египетской пустыне широко распространён в западноевропейском средневековом искусстве и литературе.

Вот пока триптих закрыт. То, что изображено на внешней стороне створок - своеобразный пролог - Страсти Христовы.

На левой створке - взятие Христа под стражу, на переднем плане святой Петр отрубает ухо Малху, слева мы видим уходящего Иуду со сребренниками за плечами. Кругом валяются всякие символические предметы, в небе - почти черная луна, а на скале стоит чаша... наверное, Чаша Грааля, а за скалой - какие-то темные люди.

На правой створке мы видим Христа, упавшего под тяжестью креста и остановившего процессию, движущуюся на Голгофу. Вероника устремляется к Спасителю, чтобы отереть пот с его лица. Чуть ниже разбойники исповедуются монахам в сутанах в капюшонах, интересно, что один из разбойников с перевязанной лодыжкой... неразгаданная это деталь у Босха, таких "перевязанных лодыжек" у него много, и наверняка не случайно. Возможно, Босх намекает на тайные обряды посвящения, принятые у алхимиков, во время которых новый адепт должен был снять ботинок с ноги и оголить колено.

Еще здесь обращает на себя внимание толстый бюргер с двумя детьми - мальчиками. Это так у художника изображен  Киринеянин Симон, отец Александра и Руфа - он в Новом Завете помогал нести Крест Христов. Но, видимо, настали уже такие времена, что и не помогает. И вокруг - то здесь, то там - ненавязчиво так - разбросаны всякие символы, многозначительные а, иногда и страшные.

Теперь откроем триптих. От обилия персонажей и деталей кружится голова, но это - художественный прием. Именно таким представляет нам мир Босх - головокружительным, полным действия, соблазнов и событий. И как на иконе - всё происходит одновременно.

Центральная часть триптиха едва акцентирует внимание на святом Антонии. А символов становится настолько много, что нужно сделать обширное отступление и осознать, наконец, менталитетную разницу.

1. Первая менталитетная разница заключается в языке. Лингвистическая революция, т.е. развитие национальных языков до уровня, когда на них не только смогла заговорить великая поэзия, но и наука, которая уже не чувствовала себя как жирафа в канаве (по выражению аль-Бируни), свершилась. Латынь отступала.  Алхимия, вследствие своего промежуточного положения между ремеслом и свободным искусством, ранее других научных дисциплин стала использовать национальные языки . Национальное самосознание проявлялось во всех странах Европы.  Северное Возрождение вглядывалось в нынешнюю, полуязыческую культуру своего народа. Так, немецкий врач Георг Бауэр (Агрикола), гораздо более известный своими сочинениями в области минералогии и металлургии, в книге о подземных животных De Animantibus Subterraneis Liber всерьез описывает саламандр, живущих в огне, добрых и злых рудничных духов, кобольдов, которые подражают людям, но дыханием своим могут убивать (вероятно, имелись в виду удушающие газы, выделяющиеся в рудниках). Из этого произведения великого ученого можно представить истинную религию и мифологию европейских рудознатцев XVI в.

В то время, когда итальянские гуманисты писали трактаты о достоинстве и благородстве человека, нидерландский гуманист Эразм Роттердамский издал трактат "Похвала Глупости", где выразил присущий человеку Северной Европы более трезвый взгляд на мир. По своему содержанию искусство Босха во многом совпадает с положениями труда Эразма. Заметим, что главные произведения художника, осуждающие глупость, появились задолго до трактата, изданного в 1511 году.

А в начале XVI в. врач и алхимик Филип Ауреол Теофраст Бомбаст фон Гогенгейм, более известный под псевдонимом Парацельс, со свойственными ему истинно ренессансным чувством собственного достоинства европейца и истинно революционной отвагой откровенно ввел в свою алхимию элементы языческой магии средневековой Европы, уравнивая мифологию своей родины в правах с пришлой арабской мифологией, с мифологией Египта, Греции и Рима, да и христианской верой.

2. Отношение к алхимии. На фоне блеска придворной культуры, костров инквизиции и устремленной к небесам тамплиерской готики продолжилось начатое крестовыми походами вторжение исламской цивилизации в европейское мировоззрение. Она уже имела свои оплоты науки и искусства в Испании. Прогрессивные умы с восхищением смотрели на всё, что доходило до них из арабского стремления к мудрости, ведь христианство не располагало такой медициной, химией, математикой и астрономией, как на Востоке.

Но алхимии в то время было две - одна высокая, герметическая наука, другая - низкая, утилитарная. Такое же противопоставление сделал Данте Алигьери в Божественной комедии: он бросил в ад тех жуликов, кто алхимией подделывал металлы, но поместил в рай Альберта Больштедтского, прозванного Великим за свои выдающиеся заслуги и канонизированного католической церковью, замечательнейшего из европейских алхимиков той эпохи. Благодаря трудам Альберта Великого и его ученика Фомы Аквинского натурфилософия Аристотеля была признана католической церковью тем самым была узаконена теоретическая база алхимии.

Материя для адептов алхимии была одухотворена во всех своих проявлениях, поэтому обращаться с заклинанием можно было и к животному, и к растению; родиться, жить, страдать, умереть и воскреснуть мог и Бог, и камень; лечить от болезней и несовершенств можно было и человека, и металл. Я говорю о восточном, а не национальном характере алхимии, так как несмотря на огромные различия между великими цивилизациями, например, Индии, Китая и Египта, такая цельность мировоззрения была приемлема для них. И алхимия могла оставаться гармоничной, включив в себя идеи, родившиеся в столь разных концах света.

3. Дискредитировала алхимию возрастающая роль золота как товарного эквивалента. Добыча его в Европе была невелика, а оно все быстрее утекало на Восток в уплату за пряности, шелк, фарфор и т.д. Вскоре фальсификаторов золота, именовавших себя алхимиками, сделалось так много, что репутация алхимии оказалась скомпрометированнной во всей Европе. И даже образованный вольнодумец Джозеф Чосер, хотя и сделал английский перевод Романа о Розе, в собственных Кентерберийских рассказах остроумно высмеял и самих ученых-алхимиков с их нарочито непонятными, таинственными теоретическими построениями, и шарлатанов с их мошенническими манипуляциями, и алчных невежд, попадающихся в их сети. Среди последних бывали и видные особы: в 1329 г. английский король Эдуард III требует разыскать двух беглых алхимиков и узнать тайны их мастерства, а в 1330 г. папа Иоанн XXII дает своему врачу деньги на создание лаборатории для некой секретной работы. На Иоанна, вероятно, подействовали алхимические письма, с которыми к нему обратился в 1320 г. первый алхимик Англии монах Джон Дастин, автор множества латинских алхимических трактатов. Дастин был искренним энтузиастом, и философские исследования (т.е. поиски философского камня) довели его до полной нищеты.

4. Адаптация алхимии к христианству. Попытки приспособить религиозный слой алхимии к христианству, перетолковывая по-новому алхимическую символику, пытаясь внедрить в мифологию алхимии элементы христианства, принадлежат эпохе, когда алхимия уже имела широкую популярность в Европе, но репутация ее еще не была опорочена лавиной малограмотных шарлатанов.

Так же нельзя забывать, что, например, Зосима или Синезий были христианами, а последний даже занимал высокое положение в церкви того времени, что не служило помехой для их работ в области алхимии. Да и на протяжении всей истории, алхимия и христианство шли "рука под руку", и хотя и была булла папы, гонение на алхимиков было минимально по сравнению с различными еретиками или колдунами и ведьмами. Аналогично и астрологи, довольно "вольготно" чувствовали себя и во многих университетах даже изучали эту герметическую науку. Думаю, что эта странная "толерантность" может служить небольшим подтверждением, что герметизм все же не противоречит католическому учению.

Усилия в этом направлении прилагались и позже: в 1415 г. в Германии появилась книга Buch der heiligen Dreifaltigkeit, автор которой (аноним) решился провести параллель между Иисусом Христом и Философским камнем. В 1450 г. Козимо Медичи учредил платоновскую Флорентинскую академию и заказал Марсилио Фичино перевод на латынь Герметического корпуса, включая Изумрудную скрижаль Гермеса Трисмегиста. Это была уже эпоха (самая ранняя) европейского книгопечатания, поэтому законченный в 1471 г. перевод получил широкую известность и произвел сильное впечатление на Европу. Образ Гермеса, или Меркурия, триединого божества древнего мира, напоминал христианского триединого Бога. Это вполне соответствовало модному тогда мнению, что истинная религия, т.е. христианство, была известна в древности. Гермес, легендарный основатель алхимии, превратился в богословский символ. В 1488 г. фигура Гермеса Трисмегиста была включена в мозаику Сиенского собора. Герметическую символику самого разнообразного содержания использовали при декоративном оформлении ряда французских церквей. Множество теологов ринулось разрабатывать философию алхимии. Большинство из них не имело представления о лабораторной практике, но встречались и знающие экспериментаторы, например, настоятель монастыря св. Иакова Иоганн Тритемий из Шпангейма, учитель Парацельса. Этому мистическому течению близок был и сам Парацельс, когда говорил: "Философский камень - это Христос природы, а Христос - философский камень духа. Поскольку Меркурий промежуточное звено между Солнцем и Луной, то он ... Христос в мире материи, так же как Христос посредник между Богом и миром, духовный Меркурий универсума."

Но как же обстояло дело со средневековыми алхимиками? Мы не знаем ни одной церковной или папской анафемы, ни одного распоряжения, касающегося специально их; более того, эти «сыны Гермеса» были весьма многочисленны среди как духовенства, жившего и действовавшего в миру, так и монашества. Попытки изготовления искусственного золота не представляли собой чего-то недозволенного даже для теологов, ибо сам святой Фома Аквинский придерживался мнения, что следует считать приемлемым золото, искусственно полученное алхимиками.

Так вот, алхимия боролась за выживание, и свидетелем этого периода борьбы алхимии за выживание и оказался Иероним Босх.

Поэтому в центре триптиха мы видим - атанор (плавильную печь алхимиков), который Босх изобразил как яйцевидное сооружение, увенчанное трубой, из которой валит дым. Выходящая из сундука ветвь держит мехи, предназначенные для раздувания пламени. Внутри печи - Христос. Там же фигурирует дуплистый дуб. Известно, что для средневековых алхимиков он служил символом атанора. Вернее говоря, Босх изобразил дерево в форме гибрида: это одновременно и дуб, и уродливая старая женщина, извлекающая из своего покрытого корой живота спеленутого младенца. Причем совершенно очевидна иконография Бегства в Египет и символизм совершенно очевиден: младенец, возникающий из атанора, - философский камень, который должен выйти из философского яйца. А еще один гомункулус виден на блюде с яйцом в руках - вокруг которого расположены черная, белая и красная фигуры - они олицетворяют собой три одноименные фазы трансформации вещества в ходе алхимического процесса...

Сразу возникает вопрос: в этом бесовском шабаше - где истина? 

Про Босха всегда говорят с придыханием и непременно прибавляют что-то вроде -  в создании монстров он использовал "всю безудержность и неутомимость своей фантазии".  Это сейчас так кажется, а на самом деле в те времена этих монстров рисовали все, и Босх, несомненно что-то прибавляя от себя, многое перерисовывал. Вот например, гравюра старшего его современника Мартина Шонгауэра, все про то же мученичество святого Антония. Её же и Микеланджело перерисовал).

Именно эта гравюра интересна тем, что монстры очень похожи, "прям одно лицо" с босховскими. А Питер Брейгель Старший, родившийся всего в каких-то 40 километрах от Хертогенбоса через несколько лет после смерти Босха, был самым удачливым из подражателей, и он рисовал монстров.

Так что с монстрами было все в порядке до поры до времени, а потом их всех тщательно и методично поизвела  Реформация. "Сон разума рождает чудовищ" - подытожил уже в конце XVIII века Франсиско Гойя, утверждая полную победу рационализма.

А мы рассматриваем триптих Иеронима Босха, который жил во время, когда монстрами можно было еще кого-то напугать, и попробуем найти истину - что же все-таки хотел сказать автор.

Вот перед нами центральная часть триптиха. 

На заднем плане в огне трансмутирует какая-то большая деревня, а по центру, как я уже говорила, расположена алхимическая печь - атанор. 

Вот еще, насколько позволяет жж %), крупнее.

Святой Антоний изображен с жестом благословения, и коленопреклоненным. Он единственный смотрит прямо на зрителя.

Святой Антоний молится, в то время как фантастические персонажи пытаются разыграть вокруг него сюжеты такого... эээ... Евангелия от алхимии - вот прямо рядом с ним происходит чудовищное причастие, служат женщины. Крылатый воин с чертополохом вместо головы – первородный грех. В женщине с длинным платьем, стоящей рядом с Антонием, распознаётся её дьявольская природа.

Здесь также видим свиноголового священника, ноги его в луже, образовавшейся из мочи кобылы, зад которой имеет форму кувшина - эта еще и такой вид трансмутации - "мокрый"; священник читает Евангелие на импровизированном алтаре, который не что иное, как просто грязная земля, а перед ним фокусник в красной мантии, с отрезанной ногой, с шапокляком на голове, указывающим на его профессию, прислонился к деревянной стенке, копируя позу Христа, противостоящего ему за спиной св. Антония. Все эти детали кроме тех, разумеется, в которых читается отношение Босха к происходящему имеют, как мы помним, алхимическое происхождение. Притом смехотворному священнику, дыры в облачении которого позволяют разглядеть окровавленные голые бока и полую внутренность тела, помогают два демона, один из которых, с длинным клювом цапли, держит на голове гнездо с яйцом; другое яйцо помещено на стенку позади фокусника. </span>

Там и здесь в грязной воде понаразбросано несчастных детей из пробирки - гомункулосов, они все как один уродливы, а некоторых даже с исследовательским интересом поклевывают бесовские птицы.

Обилие губных дудок олицетворяет такой грех как распутство. В алтаре, в глубине почти разрушенной капеллы, находится  Иисус Христос, который стоит рядом со своим Распятием... несмотря на всю эту алхимическую дребедень оставшийся символом спасения и избавления от грехов. Тем самым Босх обращает внимание на то, что спасение и очищение человек найдёт, как и Антоний, в несокрушимой вере в Бога. Вопреки могуществу тёмных сил Антоний всё-таки избрал верный путь, который привёл его к победе над искушениями, о чём свидетельствует его спокойное и просветлённое лицо, повёрнутое к зрителю.

Наиболее впечатляют эпизоды, где мы видим человека, имитирующего позу распятого, то прислоненным к стене, то засунутым внутрь чудища или ягодки, символически изображающего атанор или философский камень. Затем сфера распадается и оттуда триумфально выходит уродец тощий и зеленый, он подвешен в ивовой корзине и, вопя, потрясает саблей в окружении разнообразных символов греха

Про деревянную женщину я уже говорила, но посмотрите еще раз - здесь как раз гомункулусы попали в кадр.

Можно долго смаковать детали, но не будем, главное, метод определен, остальное можно в общих чертах трактовать и самостоятельно. Перейдем к боковым створкам, вот левая. Здесь изображено поднятие святого демонами в небо (вверху) и падение Антония, точнее, результат этого падения.

В нижнем углу левой части триптиха, например, к трем демонам, прячущимся под мостом, по которому благочестивые люди ведут потерявшего сознание Антония, приближается чудище на коньках. На чудище знак, который считается эмблемой вестника; оно несет письмо, где, видимо, содержится протест против издевательств над св. Антонием. Но письмо написано в зеркальном отражении - верный признак того, что чудище и демоны насмехаются над святым. На голове у чудища воронка - символ невоздержанности и обмана: оно щеголяет выставленной напоказ сухой веткой и шариком, означающими разгульное веселье; висячие уши доказывают его глупость. Все это могло быть понятно современникам художника, но пять столетий спустя рядовому зрителю остается только надеяться уловить общий замысел творения Босха...

На заднем плане изображены сцены шабаша ведьм в воздухе. Этот мотив был связан с начавшейся с конца XV века охотой на ведьм. И вот после изнурительной борьбы с дьяволом Антония ведут два монаха и человек. 

Вот полет Антония на демонах подробнее... Наружность монстров противоречит среде их обитания: в небе Антония несут рыбы и грызуны. И какая мужественная безмятежность на лице Антония.

Вот нижняя часть створки крупным планом. Переход через мост символичен – возможно, это тот мост спасения, через который предстоит пройти только избранным, преодолевшим весь путь искушений. Во всяком случае пути назад нет, тропа перед мостом обрушена. Под ним сидит группа дьяволов, читающих ложные "псалмы". Слева от моста находится птица, стоящая на яйце, из которого проклюнулись птенцы, сама ест лягушку, вместо того, чтобы покормить собственных детей.  Такое поведение можно трактовать как чревоугодие и жестокость. Справа стоит птица в коньках, в клюве которой написано "лень", то есть неусердие в молитвах Богу...

В центре створки видны гибнущие корабли, опять же с намеком о герметическом плавании, и человек-холм, который явно связан с сохранившимся у масонов обрядом инициации - испытанием землёй. Под задом у него то ли бордель, то ли кабак, куда направляется очередная "святая" процессия.

На правой створке скопление обнажённых женщин  не что иное как любострастие.

Демоны и грешники мучают Антония, пытаясь отвлечь от праведных мыслей; они бьют его, приводят в бордель, разыгрывают сцены ужасающего грехопадения, выставляют перед ним напоказ обжор, прелюбодеев, расточителей и богохульников; нагая дьяволица пытается соблазнить его.

Святой изображен в триптихе четырежды, но ни разу взгляд его не падает на греховные зрелища, происходящие вокруг. Он избегает всех соблазнов, отказываясь их замечать.

Удивителен взгляд самого художника, его подход к решению пространственных задач. На больших досках он создает неопределенное пространство, в котором множество движущихся фигур выстроено в горизонтальные или волнистые цепочки, образующие единый передний план. И перспектива - то есть,то нет, но даже там, где она есть, художник смотрит на изображаемый мир сверху, как наблюдатель. Как с летающей тарелки) Бегло просмотрев с неё на образы этого триптиха, вернемся к нашем вопросу. Что хотел сказать Босх?

Здесь понадобится еще одно отступление.

5. Выяснилось, что Босх по образам его произведений близок к мистику и теологу Яну ван Рейсбруку (Рюисбрук) по прозвищу Удивительный, ученик которого Геерт Грот основал в Хертогенбосе Братство общей жизни, представлявшее реформаторское движение Нового благочестия, весьма суровое в отношении каких бы то ни было проявлений ереси.  Это братство пыталось возродить христианскую жизнь апостольских времен.

Devotivo moderna [лат.- новое благочестие], мистико-религиозное движение, зародившееся в кон. XIV в. в Нидерландах и получившее распространение в Севеверной Европе. Для Рейсбрука было характерно использование сложнейших символов-образов. Многие из них часто встречаются и в картинах Босха. Например, раздвоенное дерево как символ праведного и неправедного путей, человек-дерево как аллегория греховности мира и множество других. В нем исследователи отыскивают следы увлечения Босха астрологией и алхимией, поиска мистических сближений ее с христианством — этой давней традиции придерживался и Рейсбрук.

Согласно Рейсбруку, слияние с Богом обретается не "самовольно", а по благодати. в результате духовной практики мистик вливается "в Божественное всеединство", когда его душа "охвачена Св. Троицей".

В «Одеянии духовного брака» Рейсбрук писал: «Если мы все видим в Боге и все с ним соотносим, то тогда и в обычных предметах мы читаем высшее выражение смысла». Мир представляется ему единой великой символической системой с богатейшим ритмическим и полифоническим содержанием.

"Я хочу искать радостей вне времени... хотя бы мир и пришел в ужас от моих восторгов и, по своей грубости, не узнал того, что я хочу сказать."

Мистика Рейсбрука выражалась, с одной стороны, в порицании церковной обрядности и ханжества, с другой — во внутреннем устройстве монастыря наподобие братства апостольских времен.  Согласно Рюйсбруку, божественная сущность, пребывая в вечном запредельном покое, является вместе с тем сохраняющей силой и целью всего сотворенного. Тварный мир истекает от Бога в процессе творения, имея в Нем вечные архетипы своих форм, в т. ч. и вечный архетип человека, реализуя который тварная душа посредством созерцания возвращается к Творцу. Единство (и отличие как твари от Творца) человеческой души и Бога Рюйсбрук определяет как взаимоотношение любящего и любимого. Благодаря своей чувственной стороне душа живет в теле и во внешнем мире; благодаря разумной — в себе, отрешаясь от внешнего мира; благодаря духовной — выше себя, в Боге. Последняя сторона души есть зеркало, содержащее в себе образ Божий, Бога-Сына, Который, присутствуя в каждом человеке всецело и глубоко лично, единит Собою всех людей.

В соответствии с тремя аспектами души мистическая жизнь, по Рейсбуку,  имеет следующие направления: активное — практика благих дел, необходимая, но недостаточная для очищения души; внутреннее — отрешение от внешнего мира, сосредоточение в себе и подчинение Богу всей своей внутренней жизни; созерцательное — выход за пределы себя, умерщвление личностного начала и соединение с Богом в вечной любви, когда дух соединяется с Его сущностной основой, но не утрачивает при этом своей тварной природы. При этом “боговидцы”, достигшие этой цели, не освобождаются от совершения благих дел: напротив, необходимость практической любви есть результат их внутренней благости.

Ну, так вот боговидение и практика богообщения описана у Рейсбрука с такой силой и красотой, что представляется это всё очень живо, и адепты этого учения сплошь и рядом были "боговидцы".

"Созерцая и отдаваясь целиком, наслаждаться единством объектов и бытия..." - писал Рейсбук)))

Так, я думаю, возвращаясь к нашим алхимическим баранам, и делал Босх, наслаждался единством мира, пусть и очень противоречивым. Прямо скажем, философски относился, полетно. И картины его чудесным образом, как и говорил Рейсбрук - пережили 5 веков...стали "радостями вне времени... хотя бы мир и пришел в ужас".

Безусловно, Босх имел отношение к алхимии, видимо, к высшей, духовной её части, для которой, грубо говоря, исихастское схождение ума в сердце ставится в аналогию с получением Меркурия. И он языком духовного, сакрального герметизма осудил всю материальную и наиболее распространенную алхимию, занимавшуюся непосредственно изготовлением золота и серебра...такие алхимики, считает художник, посягают на Евангелие, они пытаются использовать его в своих целях и превращают в скверную пародию.

Босх говорит, что сСуществует другой способ преобразования душ - это настоящая религиозность. Существует атанор истины, куда души входят грешными, а выходят очистившимися: это покаяние.

Искушение святого Антония - произведение, призывающее отказаться от химической печи в руинах, заменить ее Христом, единственным источником правильной веры; именно став на сторону Христа и повторяя жест Спасителя, св. Антоний,  предстает в апофеозе центрального панно тихим победителем этого искушения. Подлинным, настоящим философским камнем.

И не вина Босха, что такая опасная метафора не отвергалась в то время католичеством, а Босх был очень искренним, страстным и религиозным человеком.

А с точки зрения философии любая алхимия может рассматриваться как смутное предвосхищение возникшей только в Новое время идеи коммунизма. Алхимики первыми начали поиски способа создания "рая на земле", т.е. богатого и процветающего общества, в котором нет надобности в тяжелом и монотонном труде, а легкость получения богатства (золота) лишает смысла само понятие частной собственности.

зы. Что касается сексуальности Босха и всякого навороченного на эту тему психоанализа - всё это просто следствие всё той же алхимии, которая реально повернута на слиянии мужского и женского.  Особенностью всей алхимической литературы стало широкое использование ею сексуальной символики, унаследованной от древних земледельческих религий. Откройте любую книжку по алхимии, на самом деле, камасутры все нервно курят в уголку)

____________________

С очень большими картинками пост можно глянуть здесь http://znichka.com/post316508184/

материалы - 
http://www.vokrugsveta.ru/vs/article/6980/
http://www.newacropolis.ru/magazines/7_2005/bosh/
http://www.rodon.org/ri/odb.htm
http://magazines.russ.ru/neva/2013/4/a19.html
Алхимия и ее символика в творчестве Иеронима Босха./ ОВБлинова // Науковедение.: Науч. журн. – 22/03/2000. – 1 /2000. – С. 82 - 127.

 

znichk_a

http://znichk-a.livejournal.com/85771.html

 


07.01.2014 Босх. Поклонение волхвов.

 

Давно не было "рассматривалок", вот, решила возобновить.

Hieronimus Van Bosch, ? -1516. Про Босха известно очень мало. И дед его, и отец и братья были художниками-дизайнерами - оформляли интерьеры соборов - от алтаря до храмовой утвари. Художник всю жизнь прожил в брабантском городке Хертогенбос. Босх женился на богатой невесте, купеческой дочке Алейт Гойартс ван дер Меервене, стал влиятельным бюргером. Детей не было. Вступил в Братство Богоматери и несколько лет в нем председательствовал.

Всего художнику принадлежит около 35 картин, но только 7 из них подписаны им. Названия картин тоже неизвестны, придуманы позже. Католические государи высоко ценили талант художника. «Страшный суд» был заказан ему герцогом Бургундии Филиппом Красивым (1504), «Искушение» с 1507 г. находилось в коллекции Маргариты Австрийской, «Семь смертных грехов» повесил у себя в покоях король Испании Филипп II. Картины Босха не представляли непосильной загадки для образованной части его современников, хотя уже в 1563 г. испанец де Гевара считал нужным "разъяснить простому народу, что не надо видеть в этом художнике изобретателя чертей и чудовищ". Ну, про чертей и чудищ мы еще, надеюсь, поговорим, а пока - Поклонение волхвов. Из всех многообразных католических Поклонений - именно это самое необычное и мистическое.

Сразу скажу, что известно, что ни при жизни, ни после смерти Босх не считался еретиком. И это во времена активной инквизиции, когда в Голландии начиная с 1468 г. еретиков, бывало, безжалостно сжигали на кострах, а в 1487 г. был, с благословения папы издан получивший зловещую известность "Молот ведьм". Более того, сам факт покупки картин Босха мог служить доказательством правоверности! Так, в 1572 г. Дамиано де Гуа, португальский гуманист и друг Эразма Роттердамского, обвиненный инквизиторами, в доказательство своей религиозности сказал, что купил и подарил церкви картины Босха, и Дамиано оправдали.

Поклонение волхов - это триптих, с подвижными створками. Установлено, что гербы на этом алтаре, принадлежащие донаторам (то есть заказчикам), относятся к семьям Бронхорст и Боссхёйс.Про эти семьи больше ничего не известно. Патроном донатора-супруга является апостол Петр, его жене покровительствует святая Агнесса. Скорее всего, этот алтарный триптих был изготовлен специально для них около 1510 года. Первоначально он был в часовне Хертогенбосского собора , а позже был приобретен Филиппом II , который послал его в Эскориал в 1574 . Оттуда он вошел в музей Прадо в 1839 году.

Дальше идет большая картинка, используйте скроллер)

Босх. Поклонение волхвов. Дерево, масло. Центральная часть 138 X 72. Створки 138 X 33. Мадрид, Прадо

Рассмотрим центральную часть. В самом верху сияет Вифлеемская звезда. Иерусалим , с фантастическими зданиями, виден на заднем плане. На переднем плане - спокойная, но не безмятежная Богоматерь с Младенцем, очень маленьким и беззащитным.

перед Богоматерью с младенцем три царя: Валтасар, Каспар и Мельхиор. Валтасар в молитвенной позе преклонил колена. Его дар, золотая скульптура, повествующая о жертвоприношении Исаака, лежит у ног Богоматери как предзнаменование Страстей Христовых.

Каспар, также стоя на коленях, держит полуприкрытую миску из-под хлеба, которая, как и дар Валтасара, является намеком на литургию. Взгляд его насторожен. Сцена, вытканная на одеянии Каспара, - посещение царя Соломона царицей Савской - как знак собственного визита волхвов к младенцу Христу

Наконец, дар Мельхиора в виде сферы, увенчанной пеликаном (что символизирует искупление Христом первородного греха), декорирован сценой возвращения трех героев к царю Давиду с виноградной лозой.

Цари соотносятся по возрасту и по цвету одежды с алхимической традицией -  со стадиями получения философского камня, Великого делания, нигредо, альбедо и рубедо.

Шикарные одежды царей выписаны очень тщательно и подчеркивают их царственность.

Типологически сюжеты относятся к Поклонению волхвов. Однако ни радости, ни умиления на лицах не заметно.

Наверное, потому, что в дверях хлева видна странная фигура полуобнаженного человека, с короной, видимо, с головы Каспара, в руках. Считается, что Босх изобразил иудейского Мессию - Антихриста, сообщники которого скрываются внутри покосившейся, полуразрушенной лачуги, символизирующей ветхозаветную религию иудеев. Очень живописной в своей ветхости)

Антихрист пытается ввести человечество в заблуждение, доказав, что именно он есть истинный мессия.

Но мне кажется, что стоящий в дверях хлева персонаж – "иноплеменный маг и пророк" Валаам (в Торе - Бильам), который предвещал Рождество Христа и Вифлеемскую звезду: «Вижу Его, но ныне еще нет; зрю Его, но не близко. Восходит звезда от Иакова и восстает жезл от Израиля» (Пятикнижие Моисея, Числа 24:17). Это пророчество побудило древних астрономов постоянно наблюдать за звездой, которая стала путеводной для трех волхвов. В Ветхом Завете упоминается и о ране Валаама. Вот он как раз двусмысленно так улыбается, глядя на Иисуса.

Такая битва магов получается. На Валааме - алхимическая сатурнианская корона, а на ноге у него - язва, закрытая стеклом. Язва, рана - знак инициации.

Валаам был известным волхвом, антиподом Моисея, равным ему по силе, одним из тех, кто знал и мог обрушить на врага смертоносное Слово Силы. Валаам был, по сути, предтечей волхвов. Но на картине его роль явно незавидна. В Библии сказано, что Валаам вступил в сговор с моавитянами, чтобы склонить «сынов Израилевых к отступлению от Господа», то есть к идолопоклонству. И в средние века его воспринимали не только как пророка, но и как ересиарха, основателя ложного учения. Потому-то Босх поместил его на пороге полуразрушенного хлева – образа синагоги и поруганной, нечистой веры, а на его одежде изобразил бесов. Пророчество Валаама о Звезде из колена Иакова положило начало верованию, как израильтян, так и персов, от которых пришли евангельские волхвы, что пришествие Мессии будет предварено появлением на небе яркой звезды. Такая необыкновенно яркая звезда, как мы знаем, действительно засияла на небе незадолго до Рождества Христова.

Поклонение пастухов нечасто включается в одну композицию с поклонением волхвов, несмотря на то, что они, как явствует из Библии, были первыми, кто возвестил о сбывшемся пророчестве рождения царя Иудейского. Пастухи наблюдают сцену Поклонения из-за спины Богоматери. Двое из них забрались на соломенную крышу,

третий вскарабкался на дерево, чтобы лучше видеть происходящее, четвертый, со скорбным выражением лица, подглядывает через прореху в стене.  Этот фрагмент иллюстрирует слова Иисуса: "Истинно, истинно говорю вам: кто не дверью входит во двор овчий, но перелазит инде, тот вор и разбойник".

На заднем плане написано войско, готовящееся перейти реку. Эта конница в островерхих шапках, видимо, свита одного из волхвов, в то же время намекает на войско трех царей земных из Апокалипсиса. Навстречу ей выдвигаются другие всадники - в тюрбанах, и отнюдь не с мирными намерениями.

Еще дальше - беспечный погонщик мула, которого оседлала обезьяна. И парочка в обнимку у домика, и языческий истукан на колонне... А дальше снова - войско. И мистическая мельница.

Хлев является тем центром, откуда на все пространство картины распространяется злоба и коварство.

Рассмотрим левую створку. Донатор со своим покровителем, апостолом Петром, размещенные на левой створке алтаря, занимают все пространство переднего плана. За ними возвышается разрушенный дворец царя Давида или царя Соломона, в котором нашел пристанище плотник, святой Иосиф  – он сушит пеленки, вытесненный из хлева Валаамом.

Донатор, несмотря на то, что его изображение как бы отделено от сцены поклонения, является свидетелем величайшего события. В такое расположение фигур Босх вкладывает дополнительный смысл: Христос, даже в столь радостный момент Рождества, защищен от сил зла только своей матерью. Руины дворца тоже символизируют иудаизм, старую религию, порядком обветшавшую уже и до христианства. За этими руинами, в поле видны танцующие под звуки волынки крестьяне – образ беззаботности и земных удовольствий, часто встречающийся у Босха.

На правой створке Св.Агнесса с донаторшей - первом плане, а подальше - в пейзаже на правой створке волки нападают на путников - символ опасностей на жизненном пути.

А теперь - закроем створки этого алтаря.

В закрытом состоянии этот триптих представляет мессу Святого Григория , написанную в технике гризайля с двумя молящимися фигурами . Триптих является одним из самых загадочных в творчестве Босха и заключает в себе символику, отсылающую к установлению мессы, как об этом свидетельствуют наружные стороны боковых створок с изображением Мессы Святого Григория. Алтарь изображает Голгофу со сценами из Страстей. Рама содержит сцены из жизни Иисуса: от нижней левой, молитва в Гефсиманском саду , арест , Христос перед Пилатом , Бичевание , Коронацию терновым венцом, Несение креста и  Распятия . Иуда также виден на правом краю горы, на виселице.

Легенда о мессе Св. Григория, рассказывающая о чуде евхаристии, связывалась в эпоху позднего Средневековья с именем папы Григория Великого. Однажды, когда он служил мессу, его причетник усомнился, что в гостии (Святых Дарах) действительно воплощены Кровь и Тело Христовы. В ответ на горячую молитву папы, просившего дать какое-нибудь знамение, которое убедило бы маловера, на алтаре внезапно появился сам Иисус с орудиями Страстей и показал пять язв. Босх представляет это чудо в виде безмолвного духовного диалога между коленопреклонённым папой и Христом, восстающим из саркофага. Находящиеся у алтаря не замечают его, а причетник и два донатора хоть и не видят, но ощущают его присутствие.

Этот великолепный триптих говорит о том, что силы зла окружают Богоматерь с младенцем. Уникальным является то, что канонический сюжет Босх интерпретирует в нерадостном духе символического средневекового реализма, где выражает присущий человеку Северной Европы более трезвый, и более христианский взгляд на мир..

Да, Бог пришел в этот мир, но "этот мир лежит во зле".

И всё это происходит сейчас.

С Рождеством, и пусть мир будет немного добрее и радостнее...

 

znichk_a

http://znichk-a.livejournal.com/85438.html

  

 


29.04.2012 Босх. Корабль дураков

 

Передача про картину Босха "Корабль дураков". Авторская программа Паолы Волковой "МОСТ НАД БЕЗДНОЙ" (18 серий, канал "Культура"). Идея цикла и режиссура - Андрей Зайцев.

 

  

 


08.05.2010 Алхимия и ее символика в творчестве Иеронима Босха. О.В. Блинова

I. Искусство Алхимии 

 

Знаменитый русский терапевт в середине ХХ в. объяснял студентам, что медицина «лишь на 10% наука, на 10% – шарлатанство, а на 80% – искусство». Разумеется, он имел в виду, что медицина еще не вполне оплетена сетью причинно-следственных связей, логических и математических, а находится на этапе господства иррационального элемента: интуиция врача может оказаться выше логических построений, а реакция объекта зачастую совершенно непредсказуема. Подобную стадию прошли в своей истории все европейские науки. Химия прожила этот период своего развития под именем алхимии. Наукой в современном смысле этого слова она сделалась только в эпоху Лавуазье (XVIII в.), встав на твердую почву количественного анализа.

Алхимия имеет то же отношение к химии, что средневековая медицина к своей современной тезке. Имя ей дали арабы (VII в.) и, начиная с XII в., когда слово это вошло в латынь, европейцы иногда сохраняли, а иногда отбрасывали арабский артикль, но фактически использовали слова «химия» и «алхимия» как синонимы. Это продолжалось вплоть до конца XVII в., когда некоторые авторы, не зная арабского языка, произвольно начали придавать приставке «ал-» то один, то другой смысл. На каком-то этапе термин «алхимия» стали применять исключительно в значении «златоделание», что не соответствует историческому смыслу этого слова [1].

В средневековой Европе алхимия считалась скорее искусством, или ремеслом (Art), чем наукой. Поэтому вполне справедливо толкование ее как сложного феномена культуры (см. [2]). Дело в том, что средневековая схоластика относила к разряду наук только знание, полученное путем наблюдения и размышления. Любое экспериментирование попадало в разряд ремесла, искусства или магии. Причем для описания минералов и другого химического сырья, т. е. объекта химии, использовался термин «минералогия». Как описательная дисциплина минералогия всегда причислялась к разряду наук. Разумеется, без знания своего объекта химик обойтись не мог, но во все времена он не ограничивался наблюдением и описанием: он всегда был еще и экспериментатором, а значит, ремесленником, искусником, магом. Единственным учением, объединявшим описательную минералогию с практикой ремесленника, была алхимия.

Алхимическая доктрина

В оборудовании, технологии, приемах, терминологии, символике, мифологии алхимия накопила бессчетное число доказательств и древности происхождения (начиная с шумерских ономастиконов на глиняных табличках), и бесконечных странствий идеи [3]. Алхимия была исторически первой попыткой объяснить процессы, позже названные химическими и биохимическими, причем наряду с практическим опытом ремесленников в этих объяснениях использовались выводы умозрительной натурфилософии, а остальное бралось на веру. Таким образом, недостаток рационального знания восполнялся иррациональным элементом: мифологией, соответствующей культуре данной страны и эпохи. В современной химии тоже используют иррациональный элемент. Он, однако, не является элементом религии – о нем можно спорить, и он допущен только в виде «безумной идеи», о которой шутил Нильс Бор, т. е. сколь угодно смелой научной гипотезы, плода интуиции исследователя. Поэтому алхимическое учение носило национально-религиозный колорит, и можно говорить, например, об «алхимии ислама», о «христианской алхимии» и т. п. Прибегая к некоторому упрощению, структуру средневековой алхимии можно условно представить следующей схемой (в зависимости от применяемых критериев истинности знания: 3+2 = схоластика; 3+1 = искусство; 2+1 = техника; 3+2+1 = наука):

 

Источник знания Критерий истины
3. Иррациональный: миф 3. Вера
2. Рациональный: натурфилософия 2. Логика
1. Опытный: ремесло 1. Практика

 

В фундаменте алхимии лежало ремесло химика-прикладника, в первую очередь металлургия, но также фармацевтика, стекловарение, изготовление красителей и т. д. и т. п. Златоделание и сереброделание имели отдельные названия и были просто разновидностью металлургического ремесла.

«Второй этаж» summa alchemica составляла самая ранняя, постепенно складывающаяся химическая теория, которая в качестве базовых постулатов использовала древние представления о строении и превращении материи, обычно со ссылкой на Аристотеля («Метеорология IV»), но в изложении арабских эпигонов. Таким образом, алхимия была наукой об элементах, причем под элементами понимались Огонь, Земля, Вода и Воздух, каждый из которых сочетал в себе два первокачества из четырех (жар, холод, влажность, сухость). Четыре качества и четыре элемента соотносились следующим образом:

ОГОНЬ

жар сухость

ВОЗДУХ ЗЕМЛЯ

влажность холод

ВОДА

Ключевой для химиков всех времен вопрос о нарождении нового качества трактовался как результат сочетания (miciV) первичных элементов, причем понятие «миксиса» позволяло алхимикам удерживаться в рамках аристотелевских представлений [4]. Правда, Аристотель считал, что человек не может осуществить «миксис», но именно тут кончалась «минералогия» и начиналось искусство/ ремесло алхимика. Вспомогательным веществом для осуществления превращений обычно выступал Философский камень, или Эликсир, т. е. особое вещество, способное гармонизировать явные и скрытые акциденции металла, с тем чтобы достигнуть совершенных пропорций, обнаруживаемых в золоте. Он же мог явиться и панацеей, и даже душеспасительным средством. Великим Деянием именовали получение золота наиболее совершенного металла. Соответственно, Малым Деянием называлось получение серебра.

Всякое новое качество возникало как сумма четырех основных, взятых в нужном соотношении. Превращения веществ друг в друга мыслились по аналогии с процессами живой природы. Так, считалось, что сера и ртуть могут породить любой металл, поскольку ртуть (женское начало) содержит воду и воздух, а сера (мужское начало) – Землю и Огонь. Этот комплекс идей лег в основание алхимии на многие века, поскольку оказался чрезвычайно конструктивным.

Осуществляя управляемый «миксис», любое новое качество можно было бы получить как комбинацию четырех основных качеств, добившись соединения четырех первоэлементов в нужном соотношении. Например, золото обладает рядом признаков: желтым цветом, тяжестью, устойчивостью к коррозии и др. Если в ходе алхимической процедуры свинцу удается придать должную тяжесть и желтый цвет, это значит, что процесс превращения его в золото уже начался. Последующими манипуляциями можно сделать его коррозионно устойчивым и т. д. Такое «не совсем готовое» золото для алхимиков все-таки было уже «золотишком», поэтому на протяжении многих веков составлялись рецепты золотоподобных имитаций, именуемых «золотом», хотя авторы знали, что оно отличается от природного. С точки зрения теории рождения металлов из ртути и серы, к несовершенству плода могли привести недостаточная чистота «родителей», либо неверно взятое соотношение первоэлементов, либо поспешность алхимика. И вот вместо золота получался простой металл, вместо серебра – платина (буквально: «серебришко») либо висмут. «Мы пришли слишком рано», – объяснял подобные неудачи Георг Агрикола.

«Верхний слой», т. е. мифология алхимии, определялся мечтой, ради осуществления которой трудились ее адепты. Связав в знаменитом изречении «звездное небо над нами и нравственный закон внутри нас», Иммануил Кант, в сущности, дал формулу великой астрологической мечты. Извечной мечтой алхимии было совершенство и бессмертие (телесное или духовное), земным воплощением которых для древнего человека было золото – красивый, не подверженный коррозии металл1.

Искусство и алхимия

Если воспользоваться современным определением искусства как способа отображения действительности в художественных образах, то алхимия несомненно подпадала под это определение. Когда примерно со второй половины XII в., начался перевод на латынь арабских алхимических текстов, европейские переводчики были вынуждены делать «кальку» арабских терминов, в свою очередь заимствованных из греческих, еврейских и более отдаленных источников. При этом термины и символы, уже привычные для арабского читателя, освежались в переводе, и метафора оживала: например, «мужская» (т. е. более грубая) и «женская» (более мягкая) формы материалов превращались в настоящих мужчину и женщину и т. д. Европейские алхимики не только использовали, но значительно расширили арсенал подобных образов-символов: и пантеон, и бестиарий. Хотя некоторые из испытателей пытались логически обосновать введение нового термина, все же поэтический язык метафор был порожден скорее подсознанием, чем разумом. Поэтому его исследование занимает не столько историков науки, сколько психоаналитиков (К. Юнг и др.).

Содержание трактата, которое в другую эпоху могло бы быть передано одной строкой формул, зачастую звучало как волшебная сказка или изображалось серией великолепных рисунков, имевших самостоятельную художественную ценность. Алхимические символы были разнообразны и колоритны, а цвету придавалось особое значение (см.: [5–7]). Пока химический анализ был в зачаточном состоянии, его заменяли органолептические и (позже) физические методы исследования. Цвет был первым признаком алхимического превращения. Стадии Великого Деяния со времен Марии Еврейки (около III в. н. э.) носили название в соответствии с наблюдаемым колером: черная стадия (названная латинским термином «nigredo»), затем – белая («albedo») и красная («rubedo»), иногда разделенная на желтую («citrinitas») и фиолетовую («iosis»).

Такой пережиток язычества, как манипуляция словом наравне с символом, а символом наравне с предметом, был характерной чертой европейской алхимии. Неизбежно возникающая неоднозначность текста не смущала, поскольку это было в духе схоластической традиции. К тому же алхимический трактат был предназначен для понимания только посвященными. Здесь сказывались и обычное нежелание ремесленника раскрывать секреты своего мастерства, и исконный завет охранять тайны магии. Предупреждения типа: «Пусть тот, кто знает, покажет тому, кто знает, но тот, кто знает, не покажет тому, кто не знает!» обнаруживаются в таблицах по технологии стекла еще в III в. до н. э. Эта формула в том или ином варианте неизменно присутствовала в алхимических текстах.

Надо иметь в виду, что формально христианизированная Европа эпохи Возрождения еще оставалась полуязыческой. У ремесленников существовала собственная традиция полумифологического-полуреалистического толкования свойств веществ, их превращений и связи с телесным и духовным миром человека. Проявления этой традиции легко обнаружить в фольклоре. Стержневая для алхимии мысленная связь «золото – совершенство – бессмертие» отразилась в мифологии всех широт. Золотыми были и яблоки Гесперид, даровавшие бессмертие Олимпийцам, и яблоки скандинавской богини Индунн, без которых погибали боги Валгаллы, и кельтские яблоки Аваллона, и молодильные яблоки славянских сказок. Духи природы – все эти гномы, цверги, кобольды, никкели, лепрехуны, сильфиды, мелюзины и прочие – продолжали оставаться реалиями для простонародья еще многие столетия. И там, где европейский ремесленник не был в силах дать рациональное объяснение, именно они помогали или мешали найти руду, выплавить металл, приготовить лекарство и т. д. Проповедь Христа, по сути этическая, не толковала явлений природы, все еще не постигнутых разумом европейца, и ничем, кроме языческих представлений, этот недостаток восполнить было невозможно. Научная революция была еще впереди [8].

Но «лингвистическая революция», т. е. развитие национальных языков до уровня, когда на них не только смогла заговорить великая поэзия, но и наука, которая уже не «чувствовала себя как жирафа в канаве» (по выражению аль-Бируни), свершилась. Латынь отступала, поскольку Реформация, назревавшая в Европе, несла в себе одновременно и бунт против общения с богом на чужом и не понятном народу языке. Алхимия, вследствие своего промежуточного положения между ремеслом и свободным искусством, ранее других научных дисциплин стала использовать национальные языки [9]. Национальное самосознание проявлялось во всех странах Европы. Итальянское Возрождение оглядывалось на великое языческое прошлое своего народа. Северное Возрождение вглядывалось в нынешнюю, полуязыческую культуру своего народа. Так, немецкий врач Георг Бауэр (Агрикола) (1494–1555), гораздо более известный своими сочинениями в области минералогии и металлургии, в книге о подземных животных «De Animantibus Subterraneis Liber» всерьез описывает саламандр, живущих в огне, добрых и злых рудничных духов, кобольдов, которые подражают людям, но дыханием своим могут убивать (вероятно, имелись в виду удушающие газы, выделяющиеся в рудниках). Из этого произведения великого ученого можно представить истинную религию и мифологию европейских рудознатцев XVI в. Соответственно, ранние (разумеется, сплошь анонимные!) европейские алхимические трактаты и на севере, и на юге Европы кишели всевозможными языческими божествами и символами, бесконечно увлекательными для психоаналитиков последующих эпох. А в начале XVI в. врач и алхимик Филип Ауреол Теофраст Бомбаст фон Гогенгейм (1493–1541), более известный под псевдонимом Парацельс, со свойственными ему истинно ренессансным чувством собственного достоинства европейца и истинно революционной отвагой откровенно ввел в свою алхимию элементы языческой магии средневековой Европы, уравнивая мифологию своей родины в правах с пришлой мифологией христианства.

Отношение к алхимии

Общественное мнение Европы об алхимическом учении пережило несколько этапов. Когда начиная со второй половины XII в. по мере перевода на латынь арабских текстов, европейские энциклопедисты (Гильдегард Бингенский (1148), Михаил Скот (1225 г.), Бартоломью Английский (1230 г.), Фома Кемпийский (1240 г.) и другие начали упоминать алхимию в своих сочинениях, отношение к ней было вполне уважительным. И французский доминиканец Винсент де Бове (1190–1264), составивший под покровительством Людовика IX лучшую энциклопедию средневековья, и англичанин Роберт Гроссетест (1168–1253), епископ Линкольнский, были знакомы с латинскими переводами арабских трактатов. В своих философских рассуждениях Гроссетест ссылается на алхимию вполне в духе арабского корпуса Джабира (VII–VIII в): музыка способствует восстановлению гармонии между душой и телом, гармония сфер воссоздает гармонию в материи – отсюда связь между астрономическими явлениями и проведением трансмутации металлов. Особенно увлекался алхимическим учением монах-францисканец Рогир Бэкон (1219–1292), которому Роберт Гроссетест долгие годы оказывал покровительство. Тюремное заключение Бэкона не было обусловлено его алхимическими штудиями, напротив: как раз своими алхимическими трактатами он снискал интерес папы Климента IV. Бэкон обсуждал в переписке с папой проблемы алхимии, включая трансмутацию, и связанные с нею идеи медицины, в частности эликсир жизни.

Светские власти тоже проявляли любознательность. В 1256 г. король Кастилии Альфонсо Мудрый не только заказал переводы арабских алхимических текстов, но, как полагают, и сам сочинил трактат «Tesoro» о философском камне. Этот интерес короля к алхимии позволил даже на небольшое время включить ее в «квадривиум» нескольких испанских университетов.

О популярности алхимии свидетельствует и европейская поэзия. В 1231 г. появился насыщенный многослойной символикой «Роман о Розе» – поэма клирика Гильома де Лорриса, дописанная после его смерти Жаном Клопинелем (иначе: Жан де Мен) (ок. 1235–1305). В этой поэме содержалось первое в европейской художественной литературе упоминание об алхимии, причем Жан де Мен, быть может, и сам практиковал алхимию. Сохранились два его алхимических трактата (возможно, подложных) и, что еще важнее, в некоторых источниках, например, в «Малом алхимическом своде» Альберта Больштедтского упомянуто «великое сочинение знаменитого мастера Жана де Мен», содержащее конкретные рекомендации по проведению эксперимента. Поэтому вполне естественно уважительное отношение поэта-алхимика к алхимической теории и практике, но он справедливо противопоставляет мастеров-алхимиков бессовестным шарлатанам. Такое же противопоставление сделал Данте Алигьери в «Божественной комедии»: он бросил в ад тех жуликов, кто «алхимией подделывал металлы», но поместил в рай Альберта Больштедтского (1193–1280), прозванного Великим за свои выдающиеся заслуги и канонизированного католической церковью, замечательнейшего из европейских алхимиков той эпохи. Благодаря трудам Альберта Великого и его ученика Фомы Аквинского натурфилософия Аристотеля была признана католической церковью – тем самым была узаконена теоретическая база алхимии.

Но постепенно отношение общества и церкви к алхимии сделалось неприязненным. То францисканский (в 1272 г.), то доминиканский (в 1273 г.) ордена запрещали братии заниматься алхимией. Причин было несколько. Во-первых, как уже сказано выше, самое занятие экспериментом, с точки зрения католической церкви, было все еще глубоко подозрительно. Даже много позже, в 1489 г., епископ Петр Гарсиа из Сардинии, критикуя Пико делла Мирандола, счел возможным привести этот аргумент:

... Кроме того, утверждать, что подобное экспериментальное знание является наукой или частью естественной науки, нелепо, почему такие маги и называются скорее экспериментаторами, чем учеными. Кроме того, магия, по их мнению, есть практическое знание, в то время как сама естественная наука и все ее составляющие суть чисто спекулятивное знание (цит. по: [8, p. 10]).

Еще более важной причиной дискредитации алхимии сделалась возрастающая роль золота как товарного эквивалента. Добыча его в Европе была невелика, а оно все быстрее утекало на Восток в уплату за пряности, шелк, фарфор и т. д. Вскоре фальсификаторов золота, именовавших себя алхимиками, сделалось так много, что репутация алхимии оказалась скомпрометированнной во всей Европе. И даже образованный вольнодумец Джозеф Чосер, хотя и сделал английский перевод «Романа о Розе», в собственных «Кентерберийских рассказах» (1388 г.) остроумно высмеял и самих ученых-алхимиков с их нарочито непонятными, таинственными «теоретическими» построениями, и шарлатанов с их мошенническими манипуляциями, и алчных невежд, попадающихся в их сети. Среди последних бывали и видные особы: в 1329 г. английский король Эдуард III требует разыскать двух беглых алхимиков и узнать тайны их мастерства, а в 1330 г. папа Иоанн XXII дает своему врачу деньги на создание лаборатории «для некой секретной работы». На Иоанна, вероятно, подействовали «алхимические» письма, с которыми к нему обратился в 1320 г. первый алхимик Англии монах Джон Дастин (1285–1340), автор множества латинских алхимических трактатов. Дастин был искренним энтузиастом, и «философские исследования» (т. е. поиски философского камня) довели его до полной нищеты. И к папе Иоанну, и к кардиналу Адриану Неаполитанскому, да и к другим состоятельным людям, он обращался за поддержкой своих трудов. Успехов, однако, не последовало, и святые отцы сменили милость на гнев.

Запрещения заниматься алхимией следовали одно за другим: в 1313 г. ее запретили в ордене миноритов, в 1317 г. – в ордене цистерцианцев. В том же году папа Иоанн XXII издал специальную буллу «Spondet quas non exhibent» против алхимиков-поддельщиков золота. В 1323 г. доминиканцы потребовали запретить преподавание алхимии в Парижском университете и сжечь алхимические сочинения. Папа Бенедикт XII приказал в 1339 г. расследовать алхимические занятия некоторых монахов и клириков, а Иннокентий VI в 1356 г. бросил в тюрьму каталанского алхимика Иоанна Рупесцисского. Около 1374 г. Иоанн Ливанийский, каноник Трирский, написал три книги о тщете и вреде алхимии. В 1376 г. появилось специальное руководство для инквизиторов-доминиканцев, в котором алхимики были приравнены к магам, ведьмам и колдунам. В 1380 г. Карл V Мудрый своим декретом запретил алхимические эксперименты. В 1403 г. аналогичное запрещение издал английский король Генрих IV. Когда в 1456 г. 12 алхимиков обратились с петицией к английскому королю Генриху VI, выпрашивая лицензию на алхимическую практику, то не получили одобрения. В 1470 г. в Германии вышла книга «Антихрист и пятнадцать символов», в которой алхимиков приравнивали к прислужникам сатаны.

Обвинения и насмешки сыпались на алхимию со всех сторон. Поэт-гуманист Себастиан Брандт (1457–1521) в «Корабле дураков» (1494 г.) представил ее просто как «архидурье плутовство», однако насмешливое зубоскальство Брандта базировалось на неизменном перипатетическом подходе:

Сказал нам Аристотель вещий:

Неизменяема суть вещи.

Алхимик же в ученом бреде

Выводит золото из меди (цит. по: [11, p. 287].

Разумеется, сами алхимики оправдывали и защищали свое учение, как могли. Особенно трогательно выглядели похвалы «трудной науке святой алхимии» в «Ordinal of Alchimy», стихотворном английском трактате Томаса Нортона (умер ок. 1477 г.). Вера автора в практику как критерий истины выражена с поразительной убежденностью:

And blessed is he that maketh due proofe,

For this is roote of cunning and roofe;

For by opinion is many a man

Deceived, which hereof little can

...............................................

With due proofe and with discreet assaye,

Wise men may learn new things every day*

[12, p. 665–666].

Нортон – кажется, первым из европейских алхимиков – раскрыл свое авторство, зашифровав имя в форма акростиха: «Thomas Norton of Briseto, A Perfect master ye may him trowe» («Томас Нортон из Брисето, совершенный мастер, вы можете ему доверять»). По словам Нортона, ему дважды удалось приготовить «эликсир жизни», но оба раза продукт был украден. Разорив и себя и своих доверчивых друзей, Нортон умер в нищете.

Заметим, что пресловутый эликсир и драгоценные металлы не были единственными изделиями алхимиков. В активе алхимии были и безусловно нужные обществу вещи. Это отмечал, например, Леонардо да Винчи (1452–1519) в своем «Атлантическом кодексе»: Алхимия, по крайней мере, работает с простыми продуктами природы и производит вещи, такие как изготовление стекла, которые природа сама сделать не может... ( цит. по: [10, p. 8]).

Новую эру в истории европейской алхимии (и медицины) открыли труды Парацельса, направившего ее усилия на изготовление лекарств. Своим последующим прогрессом алхимия обязана прежде всего «спагирическим» врачам, последователям Парацельса.

Но наряду с проблемой действительности алхимического искусства, для эпохи христианской схоластики актуален был и вопрос о совместимости алхимии с христианской религией. Ее компрометировало и восточное происхождение, и явно языческие термины и символы. Однако тут у алхимии нашлись средства для защиты.

Христианские черты у алхимии первым обнаружил доктор медицины Петрус Бонус Ломбардский из Феррары. Он отнюдь не был экспериментатором. Его трактат «Pretiosa margarita novella» (написанный между 1330 и 1339 г.) представляет собой схоластическое собрание аргументов за и против алхимического искусства. Петрус Бонус подходил к проблемам алхимии «с пером, а не с алембиком в руках, с грудой старых книг, а не металлов и химикатов», поэтому сочинение его скорее отражает общественное восприятие алхимии современниками. Он был уверен в необходимости проверять спекулятивные рассуждения практикой и опытом, но тут же оговаривался, что «нельзя дать достаточных естественных причин существованию философского камня – в него надо верить, как в чудеса христианства» и пояснял, что «Великое Деяние есть продолжение Божественного труда спасения» [13, p. 554–556].

Высшим достижением златоделательной алхимии XIV в. можно считатьстранный успех французского алхимика Николая Фламеля (1330–1418). В 1382 г. он открыл способ изготовления философского камня и сумел получить огромное количество золота из свинца; единственное рациональное объяснение, придуманное историками, состоит в том, что Фламель, вполне вероятно, фактически осуществлял добычу золота из руды методом амальгамирования. Суть его состоит в том, что руду сплавляют со свинцом, промывают ртутью, отфильтровывают амальгаму, а затем испаряют ртуть, высвобождая чистое золото. Метод описан еще у Плиния Старшего, но несведущий в металлургии Фламель, быть может, так и не понял, что именно представлял производимый им процесс, и объяснял его чисто мистически. Как ни подозрительно было это занятие, но церковь не отказалась от огромного количества «алхимического» золота, которое Фламель как истинный христианин жертвовал на храмы и больницы по всему Парижу. Николай Фламель в покое и почете дожил до 1417 г., на могиле его были начертаны алхимические символы. Фламель написал «Книгу иероглифов», где поведал свою историю и раскрыл – разумеется, не секрет своего успеха, – но символы, применявшиеся в алхимических трактатах евреев и арабов: цвета, животные, условные названия и фигуры и т. п. Он сам постарался дать этим символам интерпретацию, соответствующую христианской теологии, например:

«О Теологической интерпретации, которую можно придать этим иероглифам, по мнению автора:

«Я поместил на этом Церковном Кладбище Склеп, который как раз над четвертой Аркой, посреди Кладбища; и напротив одной из Колонн этого Склепа я пожелал нарисовать углем и полностью закрасить человека в черном, который прямо смотрит на эти иероглифы, а над ним написано по-французски: "Я вижу чудо, коим я изумлен". Все это, как и три пластины из Железа и позолоченной Меди, к Востоку, Западу и Югу от Арки, на которой эти Иероглифы, посреди Кладбища, представляет святые Страсти и Воскресение Сына Божия; этого не следует трактовать иначе, чем в обычном Теологическом смысле, кроме того, что этот Черный человек может, помимо этого, изображает собою изумление видеть дивные дела Божии в трансмутации Металлов, которые изображены этими Иероглифами, на которые он столь внимательно смотрит, подобно тому, как /изумительно/ видеть погребенными столько тел, которые восстанут вновь из своих гробов в день Страшного Суда...» (цит. по: [11, p. 287].

Попытки Петруса Бонуса и Николая Фламеля приспособить религиозный слой алхимии к христианству, перетолковывая по-новому алхимическую символику, пытаясь внедрить в мифологию алхимии элементы христианской мифологии, принадлежат эпохе, когда алхимия уже имела широкую популярность в Европе, но репутация ее еще не была опорочена лавиной малограмотных шарлатанов.

Усилия в этом направлении прилагались и позже: в 1415 г. в Германии появилась книга «Buch der heiligen Dreifaltigkeit», автор которой (аноним) решился провести параллель между Иисусом Христом и Философским камнем. В 1450 г. Козимо Медичи учредил платоновскую Флорентинскую академию и заказал Марсилио Фичино перевод на латынь «Герметического корпуса», включая «Изумрудную скрижаль» Гермеса Трисмегиста. Это была уже эпоха (самая ранняя) европейского книгопечатания, поэтому законченный в 1471 г. перевод получил широкую известность и произвел сильное впечатление на Европу. Образ Гермеса, или Меркурия, триединого божества древнего мира, напоминал христианского триединого Бога. Это вполне соответствовало модному тогда мнению, что «истинная» религия, т. е. христианство, была известна в древности. Гермес, легендарный основатель алхимии, превратился в богословский символ. В 1488 г. фигура Гермеса Трисмегиста была включена в мозаику Сиенского собора. Герметическую символику самого разнообразного содержания использовали при декоративном оформлении ряда французских церквей. Множество теологов ринулось разрабатывать философию алхимии. Большинство из них не имело представления о лабораторной практике, но встречались и знающие экспериментаторы, например, настоятель монастыря св. Иакова Иоганн Тритемий из Шпангейма (1461–1516), учитель Парацельса. Этому мистическому течению близок был и сам Парацельс, когда говорил: Философский камень – это Христос природы, а Христос – философский камень духа. Поскольку Меркурий – промежуточное звено между Солнцем и Луной, то он – ... Христос в мире материи, так же как Христос – посредник между Богом и миром, духовный Меркурий универсума (цит. по: [6, p. 181].

Еще дальше по этому пути пошел Николай Мельхиор Себень, придворный астролог Владислава II. Он отважился даже представить Великое Деяние в форме мессы:

Introitus. Господь наш, источник добра, вдохновитель священного искусства, от кого все блага приходят верующим в тебя, помилуй нас.

Christe. Христос, Святой, благословенный камень искусства, который ради спасения мира возжег свет науки для обращения неверных, помилуй нас... (цит. по: [14])

(но такое благочестие не спасло автора: он был обезглавлен в 1531 г. в Праге при Фердинанде I).

Многие алхимики не только в философских рассуждениях, но и в лабораторной практике пытались «охристианить» свое любимое учение. Разумеется, простой народ не отличал «христианских алхимиков» от «натуральных магов», но первые прилагали большие усилия, чтобы буквально откреститься от вторых. На этот счет существует множество любопытных и весьма доказательных иконографических документов. Часто в ходе опытов прибегали к музыке почти что литургической, и это имело целью изгнание «демонических духов». Так, на гравюре Пауля ван дер Доорта, служивший иллюстрацией к трактату «Amphitheatrum Sapientiae Aeternae» (XVI в.), алхимик, возложив руки на крест перед чем-то вроде алтаря, призывает Господа, как священник во время мессы, между тем дым от ладана возносится к небу. Многочисленные музыкальные инструменты, расположенные на столе, предназначались буквально развеять «духи меланхолии и зла», что уточняет надпись. Даже в XVII в. гравюра, которая иллюстрировала один из двенадцати ключей Василия Валентина, касавшегося разложения и возрождения материи, представляет собой алхимическое толкование евангельской метафоры: «Зерно не умирает» (Иоанн, XII, 24).

Интересно, что официальная церковь некоторое время смотрела сквозь пальцы на все эти притязания. Однако реакция верующих христиан на претензии алхимиков присвоить Христа была безусловно отрицательной. Мы имеем грандиозное свидетельство одного из величайших гениев Северного Возрождения: все творчество Иеронима Босха (1450–1516) проникнуто гневным осуждением этих неуместных попыток [14].

Но не власти, не религия, и тем более не искусство, положили конец алхимии. Алхимия никогда не была институцианализирована, поэтому с ней нельзя было покончить декретально. «Полупризнанная, как ересь», она познала и тюрьму, и суму, и плаху, но оставалась свободной, – а это главное и необходимое условие творчества. Искусство высмеивало, но и защищало алхимию, пока сражение шло на его территории.

Набухающий мистикой философский слой препятствовал прогрессу теории, но развивавшийся химический анализ доказывал на практике множественность «первоэлементов» и упорно опровергал любые попытки их взаимных превращений. В XVI в. лучшие химики-практики то жаловались на неудовлетворительность теории (Бирингуччо, Палисси и др.), то, на словах провозглашая верность традиции, фактически ежедневно опровергали ее своими открытиями (Ван-Гельмонт, Либавий и др.).

Наконец, в XVII в. механистическая философия отвергла религиозную мистику и оттеснила божественный промысел за порог лаборатории. Роберт Бойль (1627–1691) дал новую концепцию химических качеств как результата взаимодействия кинематико-геометрических свойств корпускул с перцептивным аппаратом человека. А «последний гвоздь» забил Антуан Лоран Лавуазье (1743–1794), доказав невозможность превращения «первоэлементов» друг в друга химическими методами и сделав математику инструментом химика (см. [15]). После Бойля и Лавуазье началась новая химия, о которой Пьер Макер (XVIII в.) сказал: «С алхимией химия, слава Богу, не имеет ничего общего, кроме имени. Но ей это так же неприятно, как умной и рассудительной, но малоизвестной дочери носить имя матери, прославившейся своими причудами и нелепостями» [15].

Но, добавим мы, умная и рассудительная дочь не должна и отрекаться от старушки-матери, пусть даже знаменитой более всего своими чудачествами.

* *

*

II. Алхимические символы Иеронима Босха

(1450–1516)*

В 1978 г. в Брюсселе вышла книга французского исследователя Жака Шайи «Иероним Босх и его символы» [16]. Искусствоведы встретили этот труд с большим интересом, однако он безусловно заслуживает внимания и историков науки, особенно тех из них, кого интересует история алхимии, ибо Босх в монографии Шайи выступает как пристрастный свидетель одного из этапов развития алхимического искусства. Более того, важный смысловой слой произведений Босха может быть понят, по мысли Шайи, только при внимательном изучении алхимической символики его картин.

Босх, высоко ценимый своими современниками в XV–XVI вв, почти не привлекал к себе внимания в XVIII и XIX столетиях, и «ключи» к его творчеству были утеряны. По общему мнению искусствоведов, начало серьезному изучению Босха было положено 1889 г. работой Жюсти [17], который толковал творчество художника как «вариации на тему Зла». XX в. проявил к Босху куда больший интерес, количество публикаций исчисляется сотнями. Говоря о своих предшественниках, Шайи особо выделяет труды Толная [18], Фридлендера [19], Бакса [20], Бальдаса [21], Бранд-Филипа [22], Каттлера [23], Миримонда [24].

В том, что Босх говорит символами, притом символами преимущественно многозначными, не сомневался никто. Но смысл изображения совершенно менялся в зависимости от того, какой именно язык мог быть приписан автору. В эпоху Босха таких языков существовало немало, поэтому число возможных интерпретаций было очень велико. Так, изображение рыбы, в зависимости от контекста, могло означать Христа, знак зодиака, Луну, месяц февраль, воду, флегматический темперамент, быть атрибутом любострастия или знаком зодиака, служить символом поста, а также намекать на некоторые голландские пословицы («Большая рыба поедает маленькую», «Каждая селедка на своем хвосте висит» и т. п.). Легко понять трудности, с которыми сталкивается каждая попытка интерпретации. По словам Г. И. Фомина, Босх «в качестве "переводчика-полиглота", владеющего многими языками человеческого сознания, действительно представляет собой явление в высшей степени индивидуальное и уникальное» [25, с. 126].

Некоторые из предложенных исследователями трактовок были связаны с алхимией. Алхимическое объяснение многочисленных символов Босха предложил в 1946 г. Комбе [26], подход которого в 1966 г. развил ван Леннеп [27], полагавший, правда, что Мастер из Хертогенбоса был адептом герметической философии или, по крайней мере, художником герметического братства. Но по мнению Шайи, впервые высказанному им в [28], – Босх, хотя и весьма сведущий в алхимическом искусстве, был его непримиримым врагом, считая ересью и даже кощунством интерпретацию эпизодов Евангелия в духе их соответствий определенным этапам Великого Алхимического Деяния, т. е. этапам получения философского камня.

Другой важной для художника особенностью алхимической литературы стало широкое использование ею сексуальной символики, унаследованной от древних земледельческих религий. Это обстоятельство дало Босху повод обвинить алхимиков в любострастии, одном из семи смертных грехов.

Возможно, считает Шайи, даже антиклерикальный элемент в творчестве художника преимущественно был обусловлен излишней терпимостью, которую проявляла в тот момент христианская церковь к алхимической доктрине.

Книга Шайи состоит из двух частей. Первая – «От обозначающего к обозначаемому» – представляет собою своего рода каталог символов, обнаруженных автором в произведениях Босха. Вторая, значительно превосходящая первую по объему и прекрасно иллюстрированная, содержит подробное описание картин голландского мастера с расшифровкой их смысла на основе оригинального подхода автора.

В предисловии Шайи так объясняет историю и суть своего замысла:

«Автор этого эссе – не историк искусств. Он музыковед, который, будучи заинтригованным некоторыми особенностями картин Иеронима Босха, касающимися его специальности, вбил себе однажды в голову разобраться в их смысле... По крайней мере, сознавая пределы своей компетенции, он [автор] отказался от каких бы то ни было собственных суждений в области, по- прежнему им [историкам искусства – Ред.] принадлежащей, ограничив себя во всем, что касается вопросов датировки, техники живописи, аутентичности графики и т. п., ссылками на мнения специалистов, даже если их разногласия – порой глубокие – не могли время от времени его слегка не беспокоить».

В настоящем обзоре мы остановимся главным образом на первой части книги Шайи. К сожалению, наши возможности воспроизвести иллюстративный материал минимальны, хотя это и усилило бы убедительность аргументации2.

Наиболее яркой иллюстрацией алхимической символики служит один из самых знаменитых триптихов Босха «Искушение Святого Антония» (Лиссабон). Название «Искушение» в нашем тексте относится именно к этой картине, если не оговорено иное. Так же вместо полного названия «Сады земных наслаждений» иногда применяется просто: «Наслаждения». Далее, Босх всегда использовал внешнюю сторону ставней своих триптихов-складней для изображения, служащего смысловым прологом к самому триптиху. Слово «пролог» мы везде употребляем именно в этом смысле.

В первой, вводной главе – «Понять Иеронима Босха» – Шайи знакомит читателя с биографией своего героя и с краткой предысторией трактовки его произведений.

«Босх... – вовсе не фамилия, а название его родного города: Хертогенбос (по-голландски: "Герцогский лес"), сокращенно Босх (Лес). Притом настоящая его фамилия – Ван Акен – вовсе не доказывает, что его предки жили в Аахене; по крайней мере в обозримом прошлом Ван Акены жили в Хертогенбосе. С 1395 года его дед уже был там художником, а также и его отец Антоний и два его дяди. Родился Иероним Босх около 1450 года, женился до 1480 и практически не выезжал из родного города, кроме путешествия в Антверпен для учебы. После его смерти в августе 1516 года имя его упоминалось с уважением, он для всех был pictor insignis. Картины его стоили очень дорого, и великие мира сего очень ими интересовались.

О жизни художника нам известно мало. Он принадлежал к братству прихода церкви св. Иоанна, или Братству Богоматери, куда вступил в 1486 или 1487 году и в котором пребывал до самой своей смерти... Это братство, как и многие ему подобные, было главным образом благотворительным, но также служило своего рода клубом, местом обсуждения новых веяний и интеллектуального общения. Братство участвовало в местных праздниках, которые часто сопровождались шествиями, причем декорации делались по усмотрению художника. Эмблемой Братства был лебедь и его члены периодически устраивали банкеты, именуемые "Лебедиными трапезами", на которых подавали жаркое из лебедя, в то время считавшееся изысканным блюдом. В 1488 году такой банкет возглавил Босх, а в 1498–1499 он подарил лебедя для трапезы. В год вступления Босха братство насчитывало 353 члена, что свидетельствует о его величине.

В часовне церкви св. Иоанна, приходу которой принадлежало Братство, Босх был торжественно похоронен 9 августа 1516 года.» [16, с. 10].

Шайи анализирует разноречивые предположения историков искусств о возможной связи Босха с современными ему религиозными сектами и отношением художника к мистическим учениям. Одно из таких учений восходит к мистику и теологу Яну ван Рейсбруку (по прозвищу «Удивительный») (1294–1381), ученик которого Геерт Грот основал в Хертогенбосе «Братство общей жизни», представлявшее реформаторское движение «Нового благочестия», весьма суровое в отношении каких бы то ни было проявлений ереси. Братство создало сеть учебных заведений, в том числе школу в Хертогенбосе, где во времена молодости Босха провел более двух несчастливых лет юный Эразм Роттердамский. «Братство общей жизни» располагало богатой библиотекой, там имелись труды бл. Августина, св. Амвросия, Фомы Аквинского и др. Возможно здесь Босх и познакомился с сочинениями Рейсбрука, влияние которых на творчество художника несомненно, вплоть до прямых цитат.

Сочинения Рейсбрука изобилуют символами грехов, то и дело встречающимися у Босха. Комбе доказал, что так называемое «малое» «Искушение Святого Антония» (Мадрид) вдохновлено одним из произведений этого мистического писателя, а согласно А. Бошковской [29], сюжет «Садов земных наслаждений» восходит к двум другим произведениям Рейсбрука.

Некоторые исследователи (школа Фрэнгера) связывают имя Босха с еретическими религиозно-мистическими течениями, например, с сектой адамитов. Однако сколько-нибудь веских доводов в пользу таких гипотез не найдено, и Шайи их полностью отвергает.

Здесь уместно подчеркнуть, что ни при жизни, ни после смерти Босх не считался еретиком. И это во времена самой свирепой инквизиции, когда в Голландии начиная с 1468 г. еретиков безжалостно сжигали на кострах, а в 1487 г. был, с благословения папы, издан получивший зловещую известность «Молот ведьм». Более того, сам факт покупки картин Босха мог служить доказательством правоверности! Так, в 1572 г. Дамиано де Гуа, португальский гуманист и друг Эразма Роттердамского, обвиненный инквизиторами, в доказательство своей религиозности сказал, что купил и подарил церкви картины Босха.

Католические государи высоко ценили талант художника. «Страшный суд» был заказан ему герцогом Бургундии Филиппом Красивым (1504), «Искушение» с 1507 г. находилось в коллекции Маргариты Австрийской, «Семь смертных грехов» повесил у себя в покоях король Испании Филипп II. Картины Босха не представляли непосильной загадки для образованной части его современников, хотя уже в 1563 г. испанец де Гевара считал нужным «разъяснить простому народу, что не надо видеть в этом художнике изобретателя чертей и чудовищ».

В 1605 г. библиотекарь Эскориала Фрей Иосиф Сигуэнца писал: «На мой взгляд, различие между картинами Босха и картинами всех остальных заключается в том, что остальные стремятся изобразить человека таким, каким он выглядит снаружи, в то время как один лишь Босх имел достаточно мужества изобразить человека изнутри». Шайи считает, что предложенные Сигуэнца толкования картин Босха «Воз сена» и «Сад земных наслаждений» (тогда еще не имевших этих названий) «гораздо более глубоки и дальновидны, чем у многих нынешних эрудитов» [16, с. 11].

Однако позднее спектр предлагаемых интерпретаций полотен голландского мастера заметно расширился.

«Не будем говорить, – пишет Шайи, – о бесчисленных работах, в которых бедного художника называют то психопатом, то невротиком, то садистом.... Любой человек понимает, что не существует какого-то "единого" языка символов; каждая отрасль знаний имеет свой символический язык, которым пользуется группа посвященных, совершенно не понимая символов соседа... Таким образом, нет ничего удивительного в том, что одна и та же идея по-разному выражается в разных системах мировосприятия, а также может иметь противоположное значение в разных контекстах. Ничего серьезного невозможно сделать, если не решить сразу, в какой системе символов собирается работать исследователь. Если к какой-то системе символов применить "ключ", взятый из другой системы, то можно получить совершенно противоположный смысл» [16, с. 11].

Среди символических «ключей» существовали «обычные», простые в употреблении, ибо они принадлежали языку, доступному почти всем или по крайней мере тем, кто понимал значение традиционных образов. Другие символы старательно приберегались для небольшого числа посвященных, причастных к эзотерической традиции, тайным сектам и т. д. Разумеется, если алхимия и явилась основой словаря Босха, то она отнюдь не была единственной его составляющей. Существовал словарь общеизвестных символов, которые широко применяет и Босх. Но он также пользуется и живой диаболической и тератологической фантазией своего времени. Поэтому стремление понять смысл его картин вне контекста этих традиций представляется весьма наивным. Следовательно, для изучения его творчества, нужно иметь некий, хотя бы приблизительный каталог изобразительных средств, использованных художником. Это и есть предмет обсуждения первой части книги Шайи.

Вторая глава – «Алхимические символы» – является ключевой и заслуживает более подробного изложения.

Европейские алхимики XV–XVI вв. использовали для записи и иллюстрации своих текстов огромное число знаков и символических фигур либо унаследованных от своих древних предшественников, либо заимствованных из мифологии собственной страны, либо придуманных ими самими. Невозможно представить весь перечень бесчисленных знаков и сравнений, которые обозначали, зачастую с помощью весьма приблизительных аналогий, разнообразные фазы Великого Деяния, его детали и философский смысл. Шайи включил в свой каталог только те символы, которые, согласно его анализу, широко использовал Иероним Босх.

Прежде всего это четыре элемента Аристотеля: огонь, вода, воздух, земля. Как уже упоминалось, огню (активному мужскому началу) отвечает сера, а воде (женскому пассивному началу) – ртуть. Оба эти начала соответствуют также двум благородным металлам: золоту и серебру, которые алхимики пытались получить из неблагородных металлов.

Самым несовершенным из металлов считался свинец, изображаемый в виде Сатурна на костылях, с косой или без нее. Алхимики часто изображали его с отрезанными ногами, аналогичный смысл они вкладывали в изображение изувеченных ступней Спасителя при изображении Страстей. Коса виднеется в небе в одном из эпизодов «Искушения».

Чтобы получить золото или серебро нужно было сначала создать философский камень, «камень белый» для Малого Деяния» и «камень красный» для Великого Деяния. Иногда его получали в виде порошка («порошок преобразования»), иногда – в виде жидкости («питьевого золота», или «эликсира жизни»), потому что ее пили с целью продлить свои дни.

Образ посвященного, пьющего эликсир жизни, а также ложка или кувшинчик как сосуды, собирающие этот эликсир, постоянно присутствуют среди основных тем Босха («Брак в Кане Галилейской», «Корабль дураков», «Искушение» и др.). Философский камень описан также в виде карбункула – драгоценного камня ослепительно красного цвета. На многих картинах Босха («Сады земных наслаждений», «Eссе Homo», «Поклонение волхвов» (Мадрид, Прадо) и др.) важную роль играет красный шар, значение которого до сих пор оставалось неясным. Ему можно придать сексуальный смысл, уподобив красной вишне, (см. гл. IV), но можно увидеть в нем и карбункул «камень красный». Обе интерпретации не противоречат друг другу. Ван Леннеп цитирует отрывок из «Романа о Розе», где описан «Фонтан Юности», на верху которого сверкает восхитительный рубин, «прогоняющий ночь и делающий день вечным»; это описание, кажется, создано для Алхимического сада.

Деяние алхимика могло быть совершено двумя способами: «сухим методом», технически более трудным, но зато более быстрым, и «мокрым методом» – наиболее распространенным. Символическим изображением первого способа служила ветряная мельница или жернов, второго – текущая вода или сцена купания. Ветряные мельницы и вода почти всегда соседствуют в пейзажах Босха, начиная с первого его произведения «Исцеление глупости», где крылья ветряной мельницы нарочито загораживают вход в церковь, а поток грязной воды обрушивается на откос позади шарлатана. Что касается сцен купания, то они постоянно присутствуют на картинах Босха, нередко, художник изображает сцены гибели в воде.

Процесс Деяния, всегда долгий и опасный, включал в себя и ряд процедур, количество и последовательность которых могли быть различными. Чаще всего в картинах Босха встречаются следующие операции: сублимация или испарение, изображаемые взлетом птиц или крылатых демонов, осаждение, которое символизировали спускающиеся птицы, фиксация, представлявшаяся в виде человека либо пригвожденного шпагой к дереву или к стене, либо лишенного рук и ног, но чаще всего Босх обращался к образам соединения и разложения. В отношении двух последних изобретательность художника неиссякаема. Тема соединения ассоциировалась у него с темой совокупления, очень часто в воде или в сосуде, и это изображение чаще всего встречается у Босха, потому что основано на двусмысленности чисто символического образа алхимического соединения и реального греховного смысла плотского любострастия, против которого мастер выступал постоянно.

Та же двойственность возникает у Босха, когда он изображает процедуру разложения, эффектно подчеркивая именно ее двусмысленность. Он усеивает свои пейзажи виселицами, часто изображает падаль. Некоторые из этих деталей имеют чисто алхимическое объяснение, другие можно трактовать и как справедливую кару за грехи. Алхимики изображали эту процедуру символами смерти, такими как виселицы, скелеты, вороны или гробы – отсюда вполне понятно совпадение значения этих символов с прямым восприятием этих предметов. То же будет относиться и к сценам ада.

Часто алхимическая процедура разделения на элементы для последующего соединения (фиксации) их в другом виде символически изображалось актом расчленения человеческого тела. Босх превращает это разделение в адские терзания, смысл которых, однако, отличается от ампутации ног, упомянутой выше. Сюда можно отнести отрезанную голову, часто с завязанными глазами, чтобы обозначить слепоту и заблуждения (и намекнуть на обряд посвящения – см. [16, гл. III]), что не раз встречается на картинах, изображающих ад. Тот же смысл, возможно, имеют многочисленные тела, пронзенные шпагой в шею или ногу, также наполняющие картины Босха.

Обрабатываемое вещество проходило несколько фаз, характеризующихся изменением цвета. Они часто изображались птицами соответствующего цвета или раскрашиванием человеческих фигур. (Например, на «алхимическом банкете», в центре «Искушения» изображены негритянка, белая женщина и краснокожий мужчина). Нестабильность металлов, начальная точка их диссоциации перед перегруппировкой, часто представлена существами в положении неустойчивого равновесия: акробатами, людьми или животными, висящими, как груши, вниз головой.

Главным предметом в алхимической лаборатории была, разумеется, печь, так называемый атанор. Его часто изображали в форме зубчатой башни. Одним из главных мотивов ада в «Возе сена» стало сооружение анатора демонами. Босх варьирует форму печи по своей фантазии. Иногда она напоминает цитадель, и тогда художник подчеркивает ее круглые или яйцевидные купола («Искушение»), из которых порой вырываются языки пламени или дым, иногда же анатор изображен в виде развалин, символизирующих поражение алхимии.

Об анаторе и огне напоминают также многочисленные пожары замков или деревень, усеивающие фон всех крупных произведений Босха – от «Воза сена» до «Страшного суда». Что-то вроде «бедняцкого атанора» можно увидеть в огне, у которого греется зловредный пастух из «Поклонения волхвов» (Кельн), а в «Семи смертных грехах» на него намекает потухший камин «Лености» с его недоваренным яйцом. Но огонь может иметь и другой смысл: в аллегории Покаяния это таинство соединено с благотворным пламенем, дарующим очищение, тогда как огонь алхимиков ведет к погибели. Образ вновь возникает и получает развитие в аллегории Воскрешения.

Атанор мог быть изображен и в виде корабля, поэтому на пейзажах Босха (например, на заднем плане «Искушения») мы видим горящие или гибнущие в море суда. Тот же смысл имеет перевернутый корабль на спине верблюда в «Садах земных наслаждений» и Ноев ковчег во «Всемирном потопе».

Другой способ изображения атанора, более сложный, – это изображение мертвого или дуплистого дерева, которое объясняет многие из самых удивительных сцен «Искушения».

Для алхимиков женское начало (ртуть) ассоциировалась с деревом; таким образом, изображение женщины, сокрытой в дупле дерева или печи, означает образ ртути, претерпевающей различные фазы превращения. К тому же алхимики смешивали греческие термины, обозначавшие старый дуплистый дуб и старуху – для Босха это удобный случай посмеяться над мамашей «философского дитяти», изобразив ее в таком виде, как на центральном панно «Искушения». На левой створке из ствола выглядывает молодая и привлекательная женщина, а другое дуплистое дерево (на центральном панно) уже принесло готовый плод в виде солдафона-громилы. Заметим, что алхимики любили также изображать дуплистое дерево с корнями в воде (другой женский символ), или родник, бьющий из-под корней (как это представлено на медальоне центрального портала собора Парижской Богоматери). Именно поэтому обеих женщин-деревья, старую и молодую, Босх помещает в воду; причем нечистая природа этой воды иронически подчеркнута – ее источник – моча кобылы. Что касается мертвого дерева, то смысл этого символа нетрудно разгадать, ибо и вне сферы алхимической символики оно означает «грех, который сушит и убивает душу».

Все, что надо ставить в атанор, следовало загрузить в сосуды, форма которых имеет большое значение в иконографии алхимиков. Реторта (круглая с длинным горлом), полые сферы, столь часто встречающиеся в «Садах земных наслаждений», гигантские раковины этого же полотна – все это содержит также намек на Эрос (грех любострастия), так как внутри этих сосудов изображаются сладострастные сцены, напоминающие о соединении элементов. Соитие в воде – частый сюжет алхимических изображений, где то и дело встречаются «населенные сосуды», подобные тем, которые можно видеть на картинах Босха.

Изображением герметически закрытого сосуда было и философское яйцо, занимающее большое место в картинах художника. Намек дается иногда скромной, неброской деталью. Например, яйцо в гнезде на стенке за спиной фокусника в «Искушении». В другом месте это изображение становится главным символом обличения, примерами могут служить и «Концерт в яйце», и тело человека-дерева с «адской» створки «Садов земных наслаждений», состоящее из скорлупы яйца, внутри которого находится бордель. Яйцо порождает курицу, а вот оно уже превратилось либо в вареное яйцо, либо даже в жаркое из курицы – символ окончания процесса трансмутации металла. Этот символ сохраняет свое алхимическое значение в «Концерте в яйце», в «Корабле дураков» (а также позднее в «Корабле дураков» Брейгеля), в «Семи смертных грехах» («Чревоугодие»).

Другие символы, к примеру, дракон, намекают на силы природы, которые алхимия должна победить. Отсюда алхимические изображения воина, повергающего чудовище, такого как в озере у подножия атанора в «Искушении».

Феникс, птица, возрождающаяся из пепла, – тоже символ алхимии. Она символизирует философский камень, появление которого сравнимо с воскрешением существа, сгоревшего в огне. Птицы, помещенные Босхом на скалах («Святой Иоанн на Патмосе»), в сцене «Брака в Кане Галилейской», или на сфере, которую держит негр в «Поклонении Волхвов» (Мадрид, Прадо) – это не пеликаны (часто встречающееся у искусствоведов толкование), но алхимические фениксы, тем более что они часто держат в кривом клюве вишню или карбункул «камень красный».

Среди самых неясных символов Босха можно назвать деревянную ложку, которая занимает большое место в его произведениях: она служит веслом на «Корабле дураков», видна в поклаже «посвященного» путника в обеих версиях: в прологе к «Возу сена» и в «Блудном сыне». Она дважды фигурирует также у дурных пастухов в «Поклонении волхвов», черт в «Семи смертных грехах» помешивает ею котел, где среди золотых монет варится скупец. Поэтому Шайи считает, что ложка для Босха, так же, как и соседствующий с ней кувшинчик – это символы, имеющие греховный смысл. Это подкрепляется присутствием среди фантастических существ, изображаемых художником, многочисленных птиц с клювами в форме ложки, чаще всего уток и других водоплавающих.

Вокруг Деяния развилась целая мифология. Химические элементы рассматривались как живые существа. От соединения мужского и женского начал (серы и ртути) получался зародыш, который развивался в течение девяти месяцев, «если не было выкидыша», в сосуде, подобном чреву матери, символизируя возвращение в Землю-мать (сравните с «возвращением в яйцо» в «Садах земных наслаждений»).

В результате этого процесса рождалось «дитя философии», часто двуполое. Михаил Майер иногда обозначал его буквой V, напоминающей тело с двумя головами, а ван Леннеп нашел знак V в «Садах земных наслаждений». В «Искушении» можно видеть, какую несчастную биографию придумал Босх этому уродливому ребенку, которого алхимики называли еще «королевское дитя» (именно принцем предстает он на картине «Пир в Кане Галилейской»).

Босх смеется над этим младенцем в «Искушении», изображая его то кретином, то калекой, а в зрелом возрасте – карликом или Антихристом, лже-Евангелие которого развертывается перед зрителем. Чтобы показать жалкий крах «философского дитяти», Босх использует образ, заимствованный у самих алхимиков, а именно образ гомункулуса, беспозвоночного выкидыша, не способного стоять на ногах (но умеющего ходить на руках), получеловека-полужабы, которого мы видим все в том же «Искушении» жадно пьющим «эликсир жизни» из философского яйца на «банкете алхимиков» (так называет Шайи этот эпизод). А в «Увенчании терновым венцом» (Мадрид, Эскориал) мы видим его среди демонов, поверженных ангелами.

Парацельс объясняет, как в пробирке можно вырастить эмбрион, похожий на человека, но прозрачный и бескостный. Скрытно питаемый потом человеческой кровью, он растет и обретает все члены человека, но остается гораздо меньше его размерами. Это «искусственное оплодотворение» в каком-то смысле совершенно подобно алхимическому Деянию. Гомункулос мог символизировать полученный в лабораторных работах «философский эмбрион», т. е. зачаток философского камня, а что касается духовного аспекта процесса Деяния, то это – рождение нового, посвященного человека, который является в результате преобразования старого, «ветхого» создания.

Враждебное отношение к алхимии постоянно присутствует в произведениях Босха. Средства выражения могли меняться от картины к картине, но суть оставалась неизменной от первых до последних работ мастера. В самой ранней из дошедших до нас картин Босха («Исцеление глупости») это просто насмешка над обманщиками и доверчивыми простаками, а в таком зрелом произведении, как «Несение креста» (Гент), осуждение проявляется более тонко, но не менее красноречиво. Оно уже выходит за рамки шутливого разоблачения шарлатанства с тем, чтобы строго осудить алхимию с позиций христианина-моралиста.

Третья глава – «Символы посвящения» – развивает, по-видимому, наиболее спорную гипотезу Шайи. Изучив символы и обряды посвящения, которыми пользовались франкмасоны и которые они закодировали 250 лет спустя после Босха, Шайи, к своему удивлению, обнаружил во многих произведениях Босха изображения все тех же масонских символов и обрядов. Насколько нам известно, до Шайи никто масонской темой в творчестве Босха не занимался.

«Посмотрим,- пишет Шайи,- как, к примеру, Робер Амбелэн описывает, согласно ритуалу 1786 года, наружность посвящаемого во время церемонии посвящения первой ступени: "С непокрытой головой, c завязанными глазами, в рубашке, руки и левая сторона груди обнажены, без подвязки, правое колено обнажено, левая нога в домашней туфле, т. е. видна только наполовину; вокруг шеи... грубая веревка". В таком виде он будет слушать приговор эксперта. Теперь извольте взглянуть на последнюю сцену справа в прологе «Искушения». Там вы найдете все эти детали без исключения и неважно, что веревка вместо того, чтобы обвивать шею, связывает руки за спиной.

Доля совпадений (9 из 9) составляет 100%. Если учесть, что сам контекст также сочетается с обычаями, о которых напоминает отмеченное выше сходство, и что этот контекст отражен во многих картинах Босха, следует признать, что художник изобразил домасонские обряды, практически идентичные тем, которые будут закодированы орденом в XVIII веке. Кроме того, контекст заставляет нас предполагать, что они занимались алхимией. Таким образом, И. Босх явился одним из первых представителей той области знаний, документов о которой практически не сохранилось, а значит, его свидетельство бесценно» [16, p. 22].

В «Искушении» Босх посвятил испытаниям посвящения четыре сцены: две – в реалистической и две – в символической манере; многочисленные намеки рассеяны и по другим его картинам. В основе масонских обрядов посвящения лежали, как известно, две главные идеи. Первая – метафизическая – это идея смерти «ветхого» человека ради последующего возрождения в новом, более совершенном состоянии; вторая состояла в испытании силы его духа в символическом «путешествии» по миру, изображаемому согласно традиции четырьмя элементами Аристотеля. Шайи считает, что эти «путешествия» унаследованы масонами от более ранней традиции, уже принятой сообществом алхимиков в эпоху Босха. Это предположение подкреплено также интерпретацией ряда изображений, сохранившихся на портале собора Парижской Богоматери.

Напомним, что у алхимиков эти четыре элемента символически изображались с помощью треугольника, главного элемента масонского символизма. Треугольник вершиной вверх означал Огонь, вершиной вниз – Воду. Перечеркнутый по середине горизонтальной линией, треугольник Огня становится Воздухом, треугольник Воды – Землей. В «Блудном сыне», так же, как и в прологе к «Возу сена», по мнению Шайи, изображено «посвятительное» путешествие (обращает на себя внимание обнаженное колено «путника» и его «ступню в домашней туфле»). «Блудный сын» приближается к изгороди, планки которой расположены нефункциональным способом, но зато образуют рисунок этих четырех знаков. Пересекаясь, они составляют шестиконечную звезду, именуемую «Соломоновой печатью», которую алхимики считали одним из главных своих символов.

Испытание Землей иллюстрирует идею, которую Василий Валентин выразил в знаменитом изречении: «Visita interiorem terrae, reсtificando invenies occultum lapidem» («Исследуя внутренность земли, следуя правильному пути, ты найдешь спрятанный камень»). Девиз, акростих которого – «VITRIOL» – обозначал серную кислоту и украшал «кабинеты для размышления», где масоны проходили испытание Землей. Среди аксессуаров, приданных путешествию в глубины Земли, находится и фонарь – его же несет, следуя за своим проводником, алхимик в эмблеме LXII из «Atalanta fugiens» Михаила Майера. Для масонов испытание Землей – это «опасное путешествие в неприятное место», испытание страхом неведомой опасности.

Рассмотрим теперь пролог «Искушения». Босая нога персонажа – признак посвящаемого. На него нападают сзади. Фонарь выпал у него из рук. Сбоку от него на земле – эмблема «occultus lapis», палочка с вишней, о которой мы еще будем говорить ниже, а также сумка, в которой он надеялся спрятать находку. Рядом, на земле, под надзором двух ворон валяются части скелета – эмблема смерти, а также одной из алхимических процедур (разложения). Шайи толкует всю сцену как испытание Землей. Только при таком объяснении становится понятным и образ человека-холма на левой створке «Искушения», прежде остававшийся неистолкованным, а также многочисленные картинки, где человек на корточках лезет в мешок, яйцо, дупло, рыбу или чудище, причем художник, пользуясь этой нелепой позой, потешается над ним.

Испытание Воздухом для масонов означает, помимо прочего, опасность плохих советов. В сцене на правой ставне в прологе «Искушения» босой «путник» слушает советы монаха. Черты лица его заострены, выражение напряженное, будто он дрожит от холода. Вооруженный человек приближается к нему сзади, чтобы скрутить его. И перья на головном уборе солдата, и короткие волосы бедняги как бы встали дыбом от ветра. Современный Босху художник-копиист из Брюсселя акцентировал эту деталь, удлинив волосы, почти превратив их в дьявольские рожки. Не приходится сомневаться, полагает Шайи, ни в том, что речь идет об испытании Воздухом, следующим за испытанием Землей, ни в том, что на левой створке внутри триптиха именно этому испытанию подвергнут св. Антоний, поднятый в воздух демонами.

Испытание Водой и Огнем наиболее вразумительны и используют самые привычные для алхимиков средства. Огонь и Вода – это также мужчина и женщина, равно как Сера и Ртуть, Золото и Серебро, Солнце и Луна и т. д. Пожары и купание (или утопление) являются двумя постоянными темами Босха и приобретают у него самые разнообразные формы. Помимо этого пожар напоминает об атаноре, а купание – о жидкой ртути, где готовится среда для Деяния. У Босха нет ни одной картины, где эти сцены не бросались бы в глаза.

Из всех атрибутов обряда посвящения на Босха наибольшее впечатление произвело обнаженное колено. В хронологическом каталоге [19] это колено впервые появляется в «Семи смертных грехах» («Чревоугодие») и повторяется 17 раз. Здесь можно усмотреть намек на необходимость ползать на коленях, дабы изучить внутренность земли. Это иллюстрирует и гравюра Стефана Михельспрахера (1615 г.), на которой человек с завязанными глазами на коленях продвигается на ощупь, причем дорогу, по которой он должен следовать к цели, ему показывает заяц, символ алхимии и любострастия. Другое объяснение может состоять в том, что символическое обнажение части тела означает переход от одной жизни к другой – как переход от зимы к лету – через «смерть-посвящение». Тема обнаженного колена помогает понять один из самых неясных символов Босха: это нога персонажа, обнаженная или обутая в подобие туфли, как в «Искушении», иногда перевязанная или пронзенная шпагой, или раненная. Шайи считает, что Босх придает этой ране определенно греховный смысл.

С идеей раны может быть связан и кинжал, нередко висящий на поясе персонажа. Это чисто символический атрибут многочисленных «посвящаемых» (например, путника в прологе «Воза сена» и в «Блудном сыне»). Кинжал не упоминается в масонских обрядах XVIII в., но ранее он мог означать, например, опасности путешествия, перед которыми страннику следует вооружиться.

Наверное, не случайно во всех картинах, где присутствует возможный намек на посвящение, кандидат одет в платье, которое легко снять, чтобы обнажить грудь, и которое потому можно счесть ритуальным. Другой момент, типичный для всякого посвящения в тайное общество – обет молчания. Посвященный никогда не должен рассказывать, что он увидит или узнает в ордене. Этот обет изображался печатью на устах. Такая печать видна на устах Евы внизу центрального панно «Наслаждений».

Итак, Шайи считает, что Босха можно считать одним из наиболее ранних свидетелей предыстории масонской традиции, документы которой редки, если не вовсе утрачены.

Здесь возникает резонный вопрос: поскольку указанные обряды были тайными, недоступными для непосвященных, не означает ли это, что Босх сам был «посвященным» или, быть может, раскаявшимся посвященным? Ответа нет. Несомненно, однако, что Босх хорошо знал и алхимические символы, и протомасонские обряды, а также то, что он их объединял или, точнее, сближал в своем порицании. Следующая глава монографии Шайи объясняет причину этого порицания.

Четвертая глава называется «Символы грехов», но посвящена практически только одному из смертных грехов.

Когда дело доходит до образов грехов, воображение Босха, за единственным исключением, заметно тускнеет. Так, гнев он изображает бранящимися людьми, чревоугодие – толстяками, погруженными в обжорство, и т. д. Иногда, как, скажем, в «Семи смертных грехах», художник обращается к соответствующим евангельским притчам. Скупость, доныне не истолкованную, очевидно представляет скаредный приказчик.

«Исключением, в силу контраста – гигантским, является Любострастие, причем диспропорция – так, по крайней мере, можно предположить – происходит от того, что все грехи, смертные или нет, кажется, неизменно привлекают внимание Босха своей связью с его главным врагом. "Вся алхимия, – писал Гастон Башляр, – была пронизана бесконечной сексуальной мечтой". Обвинять ее в постоянном блуде было для Босха легкой задачей. Как уже отмечалось выше, один из этапов Деяния, – "соединение", – изображался совокуплением, иногда в сосуде или в воде. Для Босха эта похотливая сценка постоянно ассоциировалась с грехом любострастия, для изображения которого он пользовался, – скорее, заметим, неистово, чем справедливо, – беспутными, но чисто символическими картинками алхимиков, чтобы неявно обвинять алхимию, отождествляя ее с самим грехом любострастия. В этом пункте, в противоположность другим грехам, воображение его было неистощимо» [16, p. 28].

Постоянная, и очевидно, сознательная, двусмысленность проявляется уже в выборе основного символа. Ключевым изображением является нечто вроде круглой ягоды, чаще всего, хотя и не всегда, красной. Ее ищут, ею размахивают, ее домогаются (часто с открытым ртом, откинув голову характерным жестом), она же иной раз венчает голову персонажа, как кокарда, или ее несут, подвесив на шест, словно знамя. Шайи назвал ее вишней, так как она чаще всего имеет именно такую форму, но иногда могут возникнуть ассоциации и с карбункулом «камня красного». В последнем случае можно усмотреть намек на алхимию, тогда вишня символизирует грех любострастия.

Любострастие, соединенное с алхимией, становится навязчивой идеей Босха, благодаря чему его творчество может служить своего рода каталогом бесчисленных воплощений этого греха. Во-первых, это, разумеется, всевозможные разработки универсальной темы острия и круга. Символические конструкции, которые возвышаются в верхней части «Наслаждений», содержат неисчислимые ее вариации, так же, как разнообразные предметы у персонажей ада. Эрос часто символизировался острием, пронзающим шар. Причем у Босха роль острия могут играть любые острые предметы: клюв голенастой птицы, хвост собаки, шипы, колючки и т. п. На него же намекают усеянные шипами воротники палачей, ошейники собак.

Одной из распространенных вариаций этого символа, ассоциирующейся также и с иссушением грешной души, является сухая ветка, или ветка терновника. У Босха она то присоединена к строению или к растению, то ею размахивает какой-нибудь персонаж, то она заменяет рог единорога или небрежно волочится по земле. Далее мы увидим, что аналогичный смысл у Босха имеют и многие музыкальные инструменты, например, волынка.

Сюда же присоединяются намеки, содержание которых отдает казармой, но Босх этого не стыдится. Форма реторты, которую встречаешь у него то и дело, в том числе в декоративной архитектуре его символических монументов («Наслаждения»), должно быть, особенно ему нравилась, поскольку напоминала разом о двух его врагах: любострастии и алхимии. Почти нет надобности разъяснять смысл сосиски, которую волынщик предлагает монахине в «Возе сена», горящего шандала или языка колокола, который создает в аду «Наслаждений» сцену, достаточно выразительную благодаря позе звонаря. Не нуждаются в комментариях и ставшие классическими изображения лука и стрелы. У Босха их часто несут демоны или какие-нибудь недостойные персонажи.

Среди женской эротической символики встречаются разные варианты крга. Наряду с целым кругом Босх использует полукруг или полумесяц. Вполне очевидно, что последний не имеет ничего общего с символикой ислама, совершенно не занимающего Босха, а потому нельзя принять его объяснение как «ересь», что, тем не менее, часто встречается у других комментаторов. Напротив, тут следует вспомнить, что в астрологии, как и в алхимии, Луна – преимущественно женский символ, а колпак в форме полумесяца – явный знак проституток. Кроме того, простонародное воображение легко превращает рожок месяца в рога, украшающие лоб обманутого мужа.

Другой символ женского эроса, шар, много раз встречается на центральном панно «Наслаждений»: огромная центральная конструкция – идеальный шар, рядом – еще один, пронзенный шипами, далее плавучая сфера c виноградными гроздьями, прозрачная сфера с парочкой влюбленных внутри. Преимущественно, однако, шар принимает форму вишни, уже упомянутой выше в связи с алхимическими символами.

Вишня обычно толкуется как награда христианам за содеянное добро; но у Босха она всегда служит символом любострастия. Именно вишни – некоторые попарно – украшают накрытый стол любострастия в «Семи смертных грехах». Земляника и яблоко имеют тот же смысл, но с иным оттенком: яблоко рассматривается как запретный райский плод, напоминая о самой идее греха, в то время как земляника напоминает о кратковременности наслаждений, а вишня – об идее удовольствия как таковой. Брат Сигуэнца, библиотекарь Эскориала, еще в 1604 г. смотрел на все это правильнее, чем современные эрудиты, утверждая, что «Сад земных наслаждений», в те времена еще так не называвшийся, представляет любострастие и что земляника, madrono, – один из его основных элементов.

Пятая глава – «Бестиарий эроса» – начинается ссылкой на единственный в своем роде словарь, составленный Тервараном, ценный, но неполный (и только в исключительных случаях ссылающийся на Босха), в котором в период с 1450 до 1600 г. к слову «любострастие» приведено пятнадцать различных атрибутов, десять из которых – животные. Там же могли бы фигурировать еще по крайней мере пять, не перечисленных в этой рубрике. Все, кроме одного, т. е. четырнадцать из пятнадцати принадлежат обычному лексикону Босха и, кроме того, объединены в «Саду земных наслаждений», а именно в центральном «круге желаний», который потому предстает истинным каталогом зоологии любострастия.

Пятая глава сводит воедино всех представителей фауны, которые в разных произведениях Босха встречаются в роли символов любострастия. Источником, наряду со словарем Терварана, служит сама Библия. В двух параллельных отрывках (Второзаконие, гл. XIV и Левит, гл. XI) Моисей действительно тщательным образом составляет код элементов нечистоты, которыми отмечены животные, запретные для еды, и эти критерии вскоре перешли из предписаний закона в символику нечистоты, а затем преимущественно в символику нечистоты любострастия.

Что касается млекопитающих, Моисей устанавливает основной критерий: все животные, жующие жвачку, нечисты, если у них не раздвоены копыта, и притом нет на копыте глубокого разреза; все животные с раздвоенным копытом и разрезом на копыте нечисты, если они не жвачные. Также нечисты верблюд, заяц и кролик, которые жуют, но не имеют раздвоенного копыта, и свинья, у которой копыто раздвоено, но она не жует. Босх намекнул на этот критерий, поместив ногу с раздвоенным копытом в кувшинчик на греховном пиршестве демонов в «Искушении», ее же несет за пазухой путник, совершающий «посвятительное» странствие в «Блудном сыне».

Затем Моисей перечисляет нечистых птиц: хищные птицы (орел, коршун, гриф и др.), ночные птицы (сова, филин, неясыть), голенастые (аист, цапля), а также ворон и все «крылатые пресмыкающиеся». Эта последняя категория отвечает и древнееврейской концепции, считавшей чудовищами всех гибридов («помеси ненавистны»).

Почти все эти животные обнаруживаются у Босха, в частности, в «круге любострастия» центрального панно «Наслаждений», которое представляет собой, как уже сказано выше, своего рода каталог. Среди них свинья, репутация которой по сей день достаточно красноречива, чтобы обойтись без пояснений. За нею следуют кабан (дикая свинья) и дикобраз (колючая свинья), который – благодаря своим колючкам – иногда трактуется как символ военной доблести и королевской власти, но у Босха в таком смысле не встречается.

В другом месте Библии (Иеремия, 5:8) как символ любострастия упомянута лошадь. У Босха она встречается и в обычном значении, и в символическом. Использует он также и череп лошади, красноречиво соединяющий идею лошади (любострастия) и черепа (смерти). Затем следует осел, наиболее распространенный символ лени и невежества, но связанный и с изображением любострастия. Олень, символ сексуального пыла, так же как единорог, символ любострастия (см. выше), одновременно являются и алхимическими символами: битва оленя с единорогом – тема очень часто трактуемая в XV в. как изображение символического сражения между мужественной серой (олень) и женственной ртутью (единорог). Оба толкования не противоречат друг другу и могут прекрасно совмещаться.

Обезьяна, репутация которой в этом смысле не нуждается в комментариях, если она изображена верхом на слоне (символе целомудрия), означает любострастие, одержавшее победу над целомудрием.

Что до медведя, то причиной такой его атрибутации, по Терварану, служит следующее: «Медведь тянется за медом (грех любострастия), пока не свалится в яму (гибель и осуждение)». Для алхимиков медведь означает материал нестабильный, грубый или плохо поддающийся обработке, а смерть его необходима для высвобождения летучего спирта.

Кроме этих животных у Босха в роли символа любострастия встречаются лисица, петух, козел и бык.

Отметим еще ящерицу, известный символ лености, сообщницы любострастия; павлина, символизирующего весну и особенно месяц май, пору роста сексуальной активности, и собаку, друга человека и символ верности, которая может, однако, поддавшись своим инстинктам (именно это означает шар, нанизанный ей на хвост), сделаться одним из «псов пожирающих», которыми Иеремия (15:3) грозил Израилю и в которых Босх охотно превращает наших верных четвероногих друзей.

Среди прочих животных – символов любострастия почетное место отведено рыбе. Что для Босха именно она служила особо важной эмблемой этого греха, становится очевидным из того применения, которое он ей дал. Здесь традиция не была столь общепринятой. Хорошо известно, что знаменитой Рыбе древних христиан, эмблеме Христа, здесь делать нечего. Терваран не приводит ни одного примера использования рыбы как символа любострастия, но такое использование фигурирует в первой статье «Словаря символов» Шевалье и Гербрандта, а Жак Реботьер сообщает, что оно постоянно присутствует в астрологической традиции. Летучая рыба, часто встречающаяся у Босха, вдвойне «нечиста», поскольку символ ее вида соединен с проклятием, которое Библия посылает всем гибридам.

Змей, искуситель Евы, встречается на удивление редко, хотя и вовсе не забыт. Именно он в аду «Наслаждений» привязывает грешных музыкантов к их инструментам, а также свешивается с ветки в одной из копий «Концерта в яйце».

Все эти упоминания о пороке, длинный список которых может быть продолжен, Босх как истый моралист редко не соединяет с упоминанием о добродетели, и здесь воображение его неиссякаемо.

В живом, кишащем знакомыми символами, мире Иеронима Босха предпринятая им попытка инвентаризации не может претендовать на исчерпывающую картину. Шестая глава книги Шайи «Несколько других символов» напоминает о тех, кто не попал ни в одну из предыдущих категорий.

Начнем с дополнения к «бестиарию». Действительно, Эрос – основной хозяин зловредного зверинца Босха, но все же не единственный. Смерть также владеет устрашающим зоопарком. Там прежде всего обнаруживается сова – грозный представитель потустороннего мира, страж, который все видит, все слышит, изобличая зло, приносимое алхимией. Шайи полагает, что именно это выражает знаменитый берлинский рисунок, на котором изображена сова, гнездящаяся на дуплистом древе алхимии, посреди поля, усеянного глазами и ушами.

Лисица обмана в произведениях Босха изредка также пристраивается в дуплистом дереве.

Не следует путать круглоголовую сову и филина ушастого, который, в свою очередь, внесен в библейский список «нечистых». Для Босха филин, кажется, воплощает исключительно дьявола, Князя тьмы.

Вестник несчастья ворон, который так числится в черном списке книги Левит, играет иную роль в книге Бытия (8:7), где сказано, что он предшествовал голубке как вестник окончания Потопа, но не преуспел в этой миссии. В этом смысле он часто встречается у Босха и влечет за собой множество черных птиц, более или менее фантастического вида. Их зловещий облик часто усиливается выдуманными подробностями, например, длинным стилизованным хвостом. К черным птицам часто присоединяются белые, а иногда красные. Бесспорно, здесь мы имеем дело с тремя цветами алхимического Деяния, но они могут напоминать и о том, что символически белое и черное в сочетании – это женские цвета, противопоставленные красному цвету мужества.

После возвещения несчастья следует возвещение смерти. Жаба с древнеегипетских времен – ее традиционный вестник, а в XV в. к ней охотно присоединяли червей как атрибут трупов. Босх часто помещает жаб и червей вблизи любострастных грешников, призванных дьяволами к ответу, предпочитая украшать ими их прекрасные тела, чтобы продемонстрировать никчемность плоти и печальную участь ее ожидающую.

Другой атрибут смерти – все иссохшее. Здесь алхимические образы дают богатый материал для выбора: сухое дерево, которое олицетворяет смерть как философское понятие, чему незабываемой иллюстрацией служит знаменитый человек-дерево в аду «Наслаждений». Пустые панцири мертвых животных участвуют в том же изображении. Тот же смысл, одновременно с намеками на «алхимическое яйцо», могут иметь пустые яичные скорлупки, в которые Босху заблагорассудилось поместить своих персонажей: яйцо обещает жизнь, опустевшее яйцо – символ уничтожения этого обещания из-за греха, одержавшего победу. В то же время яйцо в равновесии, которое удерживают в неустойчивом положении акробаты или нищие, означает нестабильность хрупких объектов, будь то земные блага или греховные наслаждения, так же, как шаткость искусства, которое их символизирует.

Вспомним, что в алхимической символике лестница изображает поиск знаний. Она фигурирует почти на всех картинах Босха. Обратим внимание на то, что в «Возе сена» к стогу прислонена лестница, несколько далее она опрокинута наземь, сопровождая в падении того, кто чересчур вознесся. Сюда можно добавить книгу, Евангелие или колдовскую книгу, – как случится, – которая означает учение, подобно тому, как лестница означает искание. Очки же символизируют ложное знание.

Растительное царство также дает множество символов. Если сухое дерево представляет смерть, то зеленое дерево воплощает жизнь. Однако Босх придает этому трюизму весьма специфический облик, к которому часто возвращается – обманчиво-зеленое дерево без корней, часто грубо присоединенное к опоре, неспособной его питать, а потому лживо выдаваемое за живое. Такова, например, мачта «Корабля дураков».

Таким же образом лживость атанора часто изображается в виде крыши или навеса из соломы или веток, нередко обветшалой и подпертой чем попало. Разумеется, было общепринято подчеркивать бедность яслей старой соломенной крышей, но Босх идет много дальше. И в первом его юношеском «Поклонении волхвов» (Кельн), и в зрелых работах речь идет не просто о ветхой нищете, но об умышленной ее имитации: вместо настоящей крыши – шаткая подделка, кое-как укрепленная на сомнительной подпорке вроде собачьего хвоста.

Упомянута Шайи и символика пейзажей, особенно гор и равнин, фантастичные формы которых – иногда нечто среднее между естественной местностью и искусственным сооружением.

Ложь – особая тема. Босх постоянно обвиняет в ней своего врага – алхимию. Еще один аксессуар лжи, который появился уже в первом произведении Босха и обрел особый смысл, – это перевернутая воронка, часто превращаемая в шутовской головной убор. «Фокусник» добавляет еще один вариант – шапокляк шарлатана, знак профессионального обманщика. Персонаж в шапокляке встречается на сохранившихся картинах Босха четыре раза. Другой шарлатан-зубодер занимает центральное место в нижнем ярусе «Воза сена».

С идеей обмана соединяется идея суетной тщеты и ложных исканий, чьим образом служит сено, которым нагружен воз на одноименной картине и которое находится под ногами пастуха-алхимика в «Поклонении волхвов» (Кельн). Возможно, что этот символ и сам по себе имел алхимический смысл.

Кроме лживости и тщеславия, Босх попрекает своего врага инфантилизмом его доктрины. В этом ему весьма помогает алхимическая тема «дитя философии»: кроме черт урода, кретина или безрукого ребенка-инвалида с яйцевидным туловищем, инфантилизм символизируется детской игрушкой, вроде вертушки с двумя лопастями, прикрепленной к концу палки, которую уродец, сделавшись безобразным взрослым, сохранит в виде каталки на колесиках, а «дитя» будет окарикатурено, как в «Искушении».

Уныние, являющееся одной из тем Босха, связано через астрологию с темой меланхолии, часто трактуемой художниками, особенно Дюрером и Кранахом, в знаменитых полотнах, которые ван Леннеп также отнес к сфере алхимии. Образ Сатурна связывает тему меланхолии с алхимией. Этот бог (или планета – как угодно) играет важную роль в алхимической легенде, но также, – поскольку он пожирал своих детей, – олицетворяет и процедуры растворения, гниения и брожения, или фазу nigredo. Несомненно, именно поэтому позади св. Антония в воздухе видна летящая коса Сатурна, на которой удерживает равновесие уродец с яйцевидным телом, причем из зада его исходит дым, намекая на внутреннее горение.

Шайи, однако, считает, что роль астрологии в творчестве Босха эпизодична, и он, вопреки мнению многих других авторов, не нашел ни одного примера, когда ее можно было бы назвать определяющей.

Седьмая глава носит название «Демоны и чудеса». Неистощимое воображение Босха в области демонологии более всего поражало последующие поколения. Однако его безудержная фантазия в своем полете отталкивается от нескольких вполне определенных типов, которые выявлены в книге Шайи.

Чаще всего, по мнению французского исследователя, Босх использует следующие три типа: гибриды (полулюди-полуживотные или помесь разных животных, скажем, грифон – помесь орла и льва); грилли (люди или животные без туловища, от которых остались голова и конечности, обычно задние) и деформации людей или животных, часто превращающие какую-то часть их тел в символический предмет (демон с хоботом из «Воза сена», человек-холм в «Искушении» или человек-дерево в аду «Наслаждений»).

Кроме того, Босх изобретает множество фантастических животных, некоторые из которых, как, например, «сирены» любострастия или фаллическая черепаха из «Искушения», кажется, имеют вполне определенный смысл.

Но какова бы ни была мощь воображения художника, Босх остается наследником давней традиции. Демонология и тератология существуют во всех цивилизациях, и средневековье не было исключением, особенно после романского периода, который, как известно, был весьма плодовит в этой области.

В соответствии с традиционными поверьями, восходящими к классической античности и сохранявшимися в XV и XVI вв., рождение животных-уродов предвещало крупные события, иногда благоприятные, но чаще пагубные. Мы уже отмечали, что Библия с особым ужасом говорит о животных, в которых смешиваются разнородные черты, а это нередко встречается у монстров Босха (летающие рыбы, млекопитающие с птичьей головой и т. д.). Так грифон, помесь льва, орла и других животных, вдвойне отвратителен. Во-первых, как гибрид, во-вторых, как алхимический символ.

Грилли – это тип уродцев, которых Босх прославил, но не выдумал: известные с античности, они вновь появляются в средневековом искусстве с 1220 г. Босх бесконечно увеличил их число: некоторые из них – карикатурные человечки, вроде причащающегося грилля в центре «Искушения», другие – животные, например, собака без туловища (голова и задние лапы), блуждающая в зарослях «Наслаждений», большинство же – гибриды, часто гротескные или отталкивающего вида.

Адская фауна, которой ошеломляет Босх, также порождена традицией, обновленной безудержным воображением великого художника. Шайи сопоставляет чудище с носом в виде музыкального инструмента, встречающееся в одном дижонском требнике с почти такими же изображениями в «Возе сена» и в «Страшном суде» (Вена); он упоминает также дракона на колесах XIV в., который предшествует рыбе на колесах из «испытания Землей» в «Искушении». Античные прототипы есть и у летучих рыб «Искушения», и у персонажа, несущего рыбу под мышкой. Босх, должно быть, знал античные геммы и монеты по публикациям XV в.

Демонов Босха можно было бы классифицировать по типам и разобраться, имеет ли каждый из них некий определенный смысл. Есть, например, демон-кот, тощий и черномазый, вопящий во всю обтрепанную усатую пасть и, кажется, приставленный наблюдать за казнью, есть демон-крыса, верный обычной для этого животного роли коварного наушника, крылатый демон по-видимому, намекает на алхимию, а крылья означают летучие свойства ртути и т. д.

«Ящеры» занимают особое место в демонологии Босха, особенно когда он обращается к теме любострастия. У одного из ящеров ножки кузнечика, но чаще они имеют обычное удлиненное тельце, а их пытливая повадка напоминает о нескромности «соглядатая», тогда как форма длинного тонкого хвоста варьируется, вплоть до превращения в складку или шлейф платья «адепта алхимии».

Тот же хвост иногда принимает геометрическую («Святой Иоанн на Патмосе») или фаллическую форму («Воз сена», дьявол с носом-дудкой). Некоторые детали также имеют особый смысл, например, клюв-ложка некоторых птиц, канареек или аистов, причем сходство с деревянной ложкой (см.: гл. V) может намекать и на алхимию, и на любострастие, так же, как и распущенный веером птичий хвост.

Яйцевидное тело, приданное некоторым монстрам, животным, или даже людям (персонаж на летучей рыбе в «Искушении»), очевидно, напоминает об алхимии так же, как очки – о ложном знании. Вообще тип внешности персонажей тоже играет особую роль. Например, щекастый толстяк олицетворяет грех («Старый Грех», традиционный персонаж комедии-моралите). Он предстает то в виде грилля, то в образе особы из борделя (с полумесяцем), то в толпе мучителей Христа.

Декор играет заметную роль в фантастической символике в соответствии с традицией, теорию которой можно найти у Николая Кузанского и Марсилия Фичино, и которой Балтрушайтис счел возможным приписать древнекитайское происхождение. И декор, и пейзаж, и демонология используются Босхом, чтобы стереть границы между естественным и искусственным, между минеральным и растительным, между разными зверями (вспомним его зловещие гибриды), между расами и средами обитания (рыбы в воздухе).

Необходимо подчеркнуть, что демоны Босха никогда не отступают от своих зловещих целей. Одна из величайших трудностей интерпретации алхимической иконографии кроется в том, что для алхимиков адские символы часто лишены «отрицательного» значения, которым они наделены в обычной иконографии. Даже «спуск в ад» для них – это символ исследования внутренности Земли, возврат в чрево матери в преддверии новой жизни, один из этапов духовного пути, а следовательно, этот акт не несет в себе никакого зловещего смысла. У Босха же в каждой из инфернальных сцен ясно проступает желание выделить и усилить негативное значение символа с помощью демонологической или карикатурной подробности, исключающей какую-либо смягчающую интерпретацию. Разумеется, если б художник уважительно относился к алхимии, он ни в коем случае не стал бы умышленно окарикатуривать ее символы.

Восьмая глава «Босх и музыка» напоминает, что Шайи – музыковед, и отправной точкой его исследования явилась именно эта тема.

Кроме музыки религиозной и музыки светской, различали еще музыку благодетельную и музыку развращающую. Традиция эта очень древняя, она поддержана и авторитетом Платона, и установлениями Вселенских Соборов. Тут Босх просто следует современной ему доктрине.

Тема музыки появилась у Босха уже в «Семи смертных грехах», где она обнаруживается дважды – в раю музыка приветствует вступление избранных, а в описании грехов она присутствует как атрибут любострастия. Инструменты или различны (флажолет у любострастия, псалтериум – в раю), или одинаковы (и там, и здесь арфа). Таким образом, одни инструменты специфичны, другие амбивалентны, и значение имеет лишь то, как их применяют. Например, арфа и лютня амбивалентны и появляются как в хоре ангелов, так и у демонов. псалтериум, кажется, исключительно добродетелен. Рылейка, волынка, флажолет, тамбурин, дудка, ударные инструменты, сопровождающие пляски мирян, считались по природе своей злостными. Но верхом зловредности у Босха стала валторна. Ее раструб часто направлен на солнце, иногда две валторны вставлены одна в другую, вызывая в памяти всю органологию. Следует признать, что причины неприязни Босха к тому или иному инструменту не всегда лежат в сфере музыки.

Так, рылейка, которой благодаря снобам предстояло в XVII в. проникнуть в аристократические салоны, в XV в. еще оставалась аксессуаром малопочтенных исполнителей. На ней часто играли слепые нищие, поэтому именно слепец поднимает огромную рылейку в аду «Наслаждений».

Изображение волынки, как показал Миримонд, уже из-за ее формы содержало двусмысленный намек. Толкование, которое придал ей ввиду этого Босх, несомненно усиливалось внешним сходством с алхимической ретортой. Вероятно, этим объясняется неуместное, на первый взгляд, появление в некоторых вариантах «Рождества» и в «Поклонениях волхвов» то нищего-рылейщика, то зловредного пастуха-волынщика, частенько скалящего зубы, подглядывая из-за занавески, из-за угла дома или сквозь дыру в крыше хижины или хлева. Столь же охотно Босх использует флажолет и тамбурин. Форма обоих также вносит дополнительную двусмысленность, потому любой из них может оказаться в руках порочного пастуха в «Поклонении волхвов» (коллекция Клейнберга-Джонсона). Иной раз Босх переходит границы дозволенного, изображая флажолет, воткнутым в зад любострастника.

Арфа, как было сказано, находится и у ангелов, и у демонов. Она в алхимических сценах призвана исцелить меланхолию адепта. Это изображение должно было казаться Босху особенно показательным по причине двойной роли сексуальных символов на эмблемах «королевского искусства».

Лютня также постоянно возникает в аллегориях Босха, что связано скорее с двусмысленностью ее формы, чем с каким–либо музыкальным толкованием. Часто репродуцируемый рисунок из музея Альбертина особо красноречив в этом отношении: на нем изображен персонаж, который бьет лютней по заду человека без штанов, залезшего в корзину (намек на испытание Землей).

К дудке Иероним Босх относится с особым презрением, поэтому его демоны предпочитают именно этот инструмент. У демона, символизирующего в «Возе сена» влечение ко злу, нос превратился в дудку, то же произошло и с другим чудищем в центре «Искушения». Три демона играют на дудках во «Всемирном потопе».

Миримонд [4] показал, что в эпоху Раннего Возрождения понятия «музыка – любовь – смерть» часто образовывали триединство. Не избежал этого и Босх. Любовь, однако, с его точки зрения, обычно ограничивается грешным любострастием, пособницей которого становится музыка, а порою и азартные игры под музыку. Поэтому в аду «Наслаждений» появляются карты и игральные кости. Смерть души часто символизирует жаба – и тогда душа обычно идет в адское пламя. Но и здесь Босх не расстается с образами алхимии, поэтому в его аду душе грозит утопление в воде – женственной и меркуриальной (кара любострастникам в «Семи смертных грехах»). Здесь, разумеется, очень далеко до «смерти от любви», столь желанной вагнеровской Изольде.

На многих картинах Босха фигурируют не только музыкальные инструменты, но и партитуры с различимыми знаками, но все это – лишь стилизации, лишенные какого-либо музыкального смысла.

То же касается книг и рукописей. За исключением единственного слова, разборчиво написанного в послании с псевдо-Благовещением в «Искушении», надписи изображены либо точками (псевдо-Евангелие в той же картине), либо темными линиями (грамота, которую держит свинья-монахиня в «Наслаждениях»).

Музыка естественно объединяется с танцем и тогда ее пагубное воздействие усиливается. На протяжении всего средневековья танец в кругу, или хоровод, осуждался церковными соборами, моралистами и проповедниками как особо любимый дьяволом, о чем писал современник Босха проповедник Мишель Мено (1440–1518). Хоровод – «дьявольское движение», но круг этот, наблюдаемый из центра, еще и развертывается справа налево. Потому «зловещ», т. е. проклят, и «круг желаний» (в «Наслаждениях») – хоровод всадников на центральном панно возле круглого бассейна, где купаются нагие женщины. В представлениях современной астрономии Земля вращается вокруг Солнца «справа налево», т. е. это движение «зловеще». Но Босх не знал системы Коперника. Для него, как и для всех его современников, Солнце совершало свой видимый путь слева направо. Вращение в противоположную сторону казалось нарушением миропорядка, следовательно злодеянием. Это очень древняя примета, в которую верили еще в Древнем Риме и которая закрепилась в современном языке, в противопоставлении «правого» пути благодетельной правоты пути «левому», всегда сомнительному.

Добавим, что музыка и независимо от этих символов была далеко не чужда алхимии. Музыкальные инструменты часто присутствовали в мастерской адепта. Они были предназначены излечивать от избытка «меланхолии» сатурнианского происхождения, которая периодически посещала алхимика за работой, они же помогали скоротать длинные бессонные часы ожидания результатов Деяния.

Шайи, однако, не считает, что Босх придавал своим музыкальным инструментам такой смысл. Только «Концерт в яйце», кажется, прямо связывает музыку с алхимией, но этот концерт на деле не слишком музыкален: инструменты имеют здесь лишь символический смысл, зависящий от их формы и положения. Крайне неразумно поступил бы музыковед, вздумай он, опираясь на подобные документы, изучать состав оркестров XV в.

Название девятой главы «Босх – еретик?» могло бы удивить, учитывая сказанное в преамбуле и в первой главе. Однако некоторые исследователи до сих пор поддерживают оспариваемый Шайи тезис. Разберем этот вопрос детальнее.

Нельзя не обратить внимания на то, что большинство сцен инициации совмещено с ортодоксальными по наружности религиозными изображениями, чаще всего со сценами Страстей. Это не случайное совпадение и не совмещение независимых сюжетов. Две идеи были слиты в сознании художника, и именно этот синтез, как полагает Шайи, составляет наиболее глубокий смысловой слой и наиболее фундаментальный сюжет картин мастера. Вот что пишет об этом сам Шайи:

«Чтобы это понять, следует знать, что алхимики возвели сцены Святого Писания, и особенно Евангелия (главным образом это касается Страстей и Распятия), в ранг символов Деяния, осмысляя обработку металла как страдания Христа, а выход философского камня – как исход из склепа. Изображение Христа, часто перемежающееся с языческими символами, нередко встречается в произведениях алхимиков...

Коль скоро речь не шла об изображениях, предназначенных превозносить Деяние, сравнивая его с жизнью Христа, хмурая ортодоксальность могла воздерживаться от комментариев, а не возмущаться. Иное начиналось, если дерзко опрокидывались ценности, и Евангелие могло оказаться просто изображением Деяния. Нельзя быть уверенным, что этого никогда не происходило. В двух знаменитых книгах Фулканелли показал, что изображения таинственных Деяний алхимиков из "обиталищ философов" не были сосредоточены исключительно в частных особняках <...>, но обнаруживаются также в самых прекрасных храмах. Гиды, на всех языках "толкуя" туристам фасад собора Парижской Богоматери, непременно останавливаются перед центральным порталом, но я никогда не видел, чтобы хоть один из них указал на необычный медальон, дерзко помещенный в самом центре среднего простенка, – столь же заметный на уровне глаз как "пропавшее письмо" из рассказа Эдгара По, – и на котором евангельский сюжет использован просто как ширма для Искусства Философов».

В трактате, приписываемом знаменитому врачу Арнольду из Виллановы (1240–1311) об изготовлении философского камня говорится чуть ли не теми же словами, что о страстях Господних: «Сын Человеческий должен подняться с земли на небо и взойти на крест атанора». Тот же Камень должен быть «замкнут в резервуаре, как Христос в склепе». У Босха находим бесчисленные намеки на эту доктрину. Наиболее впечатляют эпизоды «Искушения», где мы видим человека, имитирующего позу распятого, то прислоненным к стене, то засунутым внутрь чудища, символически изображающего атанор. Затем сфера распадается и оттуда триумфально выходит уродец – тощий и зеленый, он подвешен в ивовой корзине и вопя потрясает саблей в окружении чудовищных символов греха. Аналогичными сценами пестрят «Наслаждения».

Венгерский алхимик Мельхиор Себень пошел еще дальше и полностью уподобил алхимическое Деяние мессе.

«Этим, возможно, объясняется восприятие многочисленных изображений, из-за которых Босх прослыл "еретиком", хотя он никогда не цитирует ереси – если отнести к их числу и алхимию, – без того, чтобы безжалостно бичевать их бичом полемиста» [16, p. 53–54].

Ясно, почему сцены инициации так часто связаны со сценами Страстей, наполняя их необычными деталями. Возьмем в качестве примера пролог «Искушения». На левой створке изображен арест Христа отрядом, над которым виднеется по сути алхимический символ – вишня, представляющая «камень красный». На переднем плане адепт в одной туфле, с обнаженным коленом, опустился на одно колено, и с видом скорее требовательным, нежели почтительным, разинул рот в ожидании «эликсира», причем Христос, падая на землю, не удостаивает его взглядом. Противопоставлена этому правая створка – мучители держат в руках символы алхимии, но Христос, поднимаясь после своего падения, нежно смотрит на коленопреклоненную св. Веронику со знаменитым покрывалом в руках. Вероника – истинный свидетель Страстей, противопоставленный свидетелям ложным. Эта тема тонко повторена в поздних работах художника, а именно в «Несении креста» (Гент), где покрывало св. Вероники по оси, – в центре которой Христос, – противостоит алхимическому искушению, олицетворенному безобразным и фанатичным монахом, увещающим одного из разбойников.

Понятно, что в таком случае пародийный характер не придает сценам смысла святотатства. Одна из наиболее часто встречающихся тем – это «ложное распятие», алхимическая пародия на распятие Христа, где «посвященный» имитирует позу распятого, часто непристойным образом.

Босх никогда не упускает случая в таких пародиях высказать свое осуждение виновным. Возьмем в качестве примера длинный эпизод центрального панно «Искушения», составляющий, по мнению Шайи, «испытание водой». Здесь видим свиноголового «священника», ноги его в луже, образовавшейся из мочи кобылы, зад которой имеет форму кувшина; «священник» читает «Евангелие» на импровизированном алтаре, который – не что иное, как просто грязная земля, а перед ним фокусник в красной мантии, с отрезанной ногой, с шапокляком на голове, указывающим на его профессию, прислонился к деревянной стенке, копируя позу Христа, противостоящего ему за спиной св. Антония. Все эти детали – кроме тех, разумеется, в которых читается отношение Босха к происходящему – имеют, как мы помним, алхимическое происхождение. Притом смехотворному священнику, дыры в облачении которого позволяют разглядеть окровавленные голые бока и полую внутренность тела, помогают два демона, один из которых, – с длинным клювом цапли, – держит на голове гнездо с яйцом; другое яйцо помещено на стенку позади фокусника. Шайи полагает, что здесь представлено «Евангелие от Алхимии». Позорящий вид, в котором оно тут представлено, безошибочно дает нам понять отношение к нему художника.

Вооружась этим ключом, нетрудно расшифровать странные сцены вокруг, которые – за единственным исключением – расположены по течению символической воды, полученной в результате алхимической процедуры. Сцены эти представляют собой гротескную пародию на житие Христа в восьми эпизодах. Главный герой – отвратительный карлик, атрибуты которого, такие как сухое дерево и яйцо на голове, явно указывают на «дитя философии». То самое «королевское дитя», которое – облаченное в роскошный наряд – противостояло Христу на свадьбе в Кане («Брак в Кане Галилейской»), чтобы предложить жениху свой напиток вместо сотворенного евангельским чудом вина.

Такова, по мнению Шайи, природа бесчисленных сцен, наполняющих творчество Босха, и ошибочно толкуемых некоторыми авторами как ересь.

Однако «ересь» не обязательно синоним слову «секта». Босх был безусловно верным христианином, ярым защитником своей веры. Но была ли его доктрина вполне безупречна? Инквизиция, питавшая к нему уважение (см. гл. I), нахмурилась, если бы судьи несколько углубились в пролог «Наслаждений», где художник, вкратце описывая историю распространения зла на земле, привел его пред очи Бога Отца и избрал для надписи стих из Псалма 32: «Ipse dixit et facta sunt, ipse mandavit, et creata sunt».

Очевидно, это горькое толкование, живо затрагивающее одну из самых трудных теологических проблем (ответственность Бога за существование зла), было бы сочтено по меньшей мере авантюристическим. Но отсюда до причисления к еретикам еще очень далеко.

Трудно в отсутствии документов решить, в какой мере процедура инициации, которую нам сообщает художник, была (как он, по-видимому, себе представлял) связана с алхимией. Можно, однако, предположить, что либо такого рода инициацию, напоминающую масонский обряд, практиковали алхимики из окружения Босха, либо сведения, которыми художник располагал, давали ему основания для подобных сближений.

Но каким бы образом Босх ни познакомился с тайными обрядами, которые он затем разгласил, несомненно, он их презирал. Мог ли он узнать эти обряды, не будучи сам посвященным? Эта гипотеза, делающая его ренегатом в глазах старых друзей, находит при желании подтверждение у Бакса [20], по мнению которого, изображение мирянина, идущего рядом со св. Антонием (на правой створке «Искушения») – это автопортрет художника. В самом деле, этот мирянин, который, кажется, ведет группу за собой, в то время как монахи проявляют нерешительность, выставляет напоказ обнаженное колено, обличающее его как «посвященного».

Некоторые исследователи находили портретное сходство с автором у кудрявого персонажа на заднем плане «Увенчания терновым венцом» (Мадрид, Эскориал). Стоя среди мучителей Христа, он один выставил голое колено – идентификация на этот раз просто неслыханная.

Но ни одно из этих «доказательств» не является действительно убедительным, и скорее можно допустить, что причиной осведомленности Босха стала нескромность некоторых «посвященных», которые, вопреки всем обетам, бывали подчас чересчур откровенны и болтливы. Впрочем, свидетельство Босха не становится от этого менее ценным для историка.

То же относится и к алхимии. Как «доказательство» своего тезиса, делающего Босха ее адептом, ван Леннеп выдвигает то, что алхимические символы у Босха применяются не только в описании грехов. «Его Рай, как и его адские сцены, – пишет он, – обнаруживает эмблемы герметизма, что создает впечатление, будто художник прошел весь путь алхимика – от брожения до озарения».

Но Шайи доказывает, что несколько картин, к которым может относиться это утверждение, разрабатывают особую тему, а именно тему «атанора истины». У алхимиков заимствуется их собственное изобретение, чтобы применить его в пользу истинной религии и возместить отнятое у нее узурпаторами. Финал великого «Искушения св. Антония», где Христос, – дабы восстановить Истину, – вступает во владение атанором, прежде обреченным на мерзости, очень значителен с этой точки зрения.

Все гипотезы, собранные в этой главе, подтверждают, быть может, единственный факт – постоянство и непреклонность христианской веры, глашатаем которой неизменно остается Босх, вопреки нападкам ереси, и особенно Алхимии.

Выше уже упоминалось о защитительной речи Дамиано де Гуа перед Святой Инквизицией. Если б репутация Босха не была безупречна, имя его наверняка было бы хорошо известно суровым и нетерпимым инквизиторам, и де Гуа не стал бы упоминать его.

В том же ходе рассуждений плохо объяснялась бы благосклонность, которой наш художник пользовался у сурового и нетерпимого Филиппа II, который в 1570 г. купил шесть его картин сразу (в том числе «Воз сена»), еще девять приобрел для Эскориала в 1574 г, а «Семь смертных грехов» повесил у себя в комнате.

Поэтому смело можно утверждать, что и через 50 лет после смерти Босха он был свободен от подозрений и уважаем теми, чья профессия была искать и преследовать малейшие следы ереси, и кто располагал для этого всеми средствами и самым устрашающим аппаратом. Можно ли допустить, что тут он их обманул?

Глава десятая «Босх – антиклерикал?» является логическим продолжением предыдущей. Босх не был еретиком, но как же примирить неизбывную правоверность, которую он демонстрирует, с безусловным фрондерством, а часто с нескрываемой враждебностью в его отношении к служителям церкви?

Это антиклерикальное настроение чересчур постоянно, чтобы им можно было пренебречь, и присутствует, начиная с первых его произведений. Даже если нельзя быть уверенным, что «доктор», высмеянный в «Исцелении глупости», – монах, а его помощница – монахиня, если о двух персонажах «Фокусника» еще можно спорить, то никакие сомнения недопустимы относительно «Концерта в яйце», «Корабля дураков», «Воза сена» и многих других произведений, где священники и монахи либо высмеяны, либо помещены среди врагов Христа.

Но едкие насмешки Босха – все имеют точную цель: обвинить клир в предосудительном потворстве алхимической ереси. Было ли это обвинение справедливо? Известно что, среди алхимиков были и клирики: Мельхиор Сабундский, Арнольд из Виллановы и некоторые другие были священниками. Встречались ли они в окружении художника? Ответить нам должны бы историки, но даже если не достает документов, молчание не означает отрицания, так как обвинение, выдвинутое Босхом, очевидно. Монахи не только то и дело обнаруживаются в толпе откровенных врагов Христа, вербуемых под знамена алхимиков, но и участвуют в церемонии «посвящения», связанной с Алхимией: например, в обоих «Увенчаниях терновым венцом» (Вена и Гент). Обвинение касается и просто вопросов морали: у голого человека, который в «аду музыкантов» («Наслаждения») колеблется, входить или нет в бордель, выбрита тонзура, а поощряющий его советчик носит монашеское облачение, из под которого торчит дьявольский хвост. Кто же он в действительности?

Шайи обращается к самому раннему свидетельству о домасонских сообществах: приговору № 37 от 18 июня 1326 г., вынесенному трибуналом Авиньона, текст которого приписывал участникам «несправедливости, умерщвления и покражи». В нем сообщается, что церковь и служители церкви «считались этими братствами, разумеется, за врагов», затем что между собой они себя называли «братьями, приорами или аббатами вышеупомянутого общества». Монахи, высмеянные Босхом в сценах инициации, не были ли они лже-приорами и лже-аббатами таких обществ? Едва ли есть основания утверждать это, а тем более вмешивать в подобные обвинения почтенное братство Богоматери, к которому принадлежал наш художник.

«И все же, – говорит Шайи, – кажется, к этому нас призывает Босх. Братство, как мы уже сказали в главе I, эмблемой имело лебедя. "Лебяжьи трапезы" праздновались ежегодно; художник возглавил ее в 1488 году, а в 1498–1499 преподнес для нее лебедя. Можно усмотреть здесь намек на застолье из "Пира в Кане Галилейской", где двое слуг несут на стол: один лебедя, другой – кабанью голову. В контексте этого полотна речь, кажется, идет еще об одной символической дилемме, предлагаемой жениху: выбрать между чудом Христа и чудом "королевского дитяти" алхимиков, то есть между правдой и обманом (что Босх непрестанно определяет как грех). Кабан символизирует грех, лебедь своей белизной должен изображать "правильный выбор", что было бы данью уважения к правоверности братства.

В другой раз, в эпизоде святого Бавона, составляющем пролог "Страшного Суда" (Вена), лебедь появляется как вывеска трактира на пейзаже заднего плана. Бочонок, стоящий перед домом, придает аллегории специфический оттенок. На пороге персонаж, которого приветливо встречает хозяин. Ничто в картине не указывает на неодобрение.

Во второй версии "посвятительного путешествия" ("Блудный сын") все переменилось. Вновь перед нами трактир со знаком лебедя, но на этот раз изуродованный поломанными ставнями и дырявой крышей. Во дворе толкутся свиньи – знак обвинения. Более того, Босх подчеркнул свое презрение, поместив прямо под знаком лебедя мужчину, который мочится. И вся сцена вставлена в сюжет полотна, по сути посвященного инициации. Оскорбление не является случайным эпизодом, поскольку Босх к нему возвращается еще более грубо в "Искушении Святого Антония" (так называемый "Святой Антоний в хижине", копии которого с утраченного оригинала хранятся в Амстердаме и Мадриде (Прадо)). Здесь трактир лебедя явно превратился в бордель: на пороге стоит обнаженная соблазнительница, ноги ее в воде – намек на алхимию – а симметрично знаку лебедя, в благодатной тени, мужчина без штанов, а под ним огромная куча фекалий, нарисованная с издевательской тщательностью. Новая атака обнаруживается в "Поклонении волхвов" (Мадрид, Прадо): войско Зла скачет за "посвященным" в рубашке по равнине, где единственным приютом для них может стать опять-таки трактир с лебедем.

Эти три произведения принято относить к одному периоду. Что же тогда произошло? Представляется, что в этот период, хотя не датированный, но определенно поздний, братство проявило какую-то слабость, которую Босх хотел строго осудить. Ссора, вероятно, была временной, ибо 9 августа 1516 года именно в часовне братства состоялись похороны того, кто в регистре сообщества назван по этому поводу pictor insignis» [16, p. 62–63].

Правда, у Босха священнослужители не всегда ренегаты. Есть и такие, что остаются верны своему призванию. Он отдает им должное, например, в «Искушении св. Антония» (Валансьен), где изображена тщетная попытка войск дьявола штурмовать монастырь, приор и братия которого ведут жизнь, достойную верующих. Тут Босх воздает им по заслугам, не скрывая, что Искушение стоит у ворот.

Безусловно, нападки художника на церковников не могли пройти не замеченными его современниками, но и самые ригористы из них, кажется, не считали его чересчур суровым. Свидетельству Дамиано де Гуа перед инквизицией, преимущественно доминиканской, ничуть не мешало присутствие в «Несении креста» (Гент) карикатуры на доминиканца. В «Возе сена», купленном Филиппом II, жирный монах сидит за столом, отложив четки, чтобы пропустить кружечку; тут же мы видим папу, императора и короля, поспешающими за тщетой земной в виде сена. Не были ли они тоже традиционными фигурами карнавалов, популярных в те времена? Не так ли трактовал их король Испании, да и сами инквизиторы?

Фактически антиклерикализм Босха вполне соответствует средневековому менталитету. Это антиклерикализм не атеиста, но сверхправоверного. Он требует от священников добродетелей, которые они проповедуют, и возмущен отсутствием таковых. Поборник цельности религии, он еще менее склонен прощать официальных представителей защищаемой им веры, если те на деле оказались ее противниками.

Столкнувшись с алхимической ересью и падением нравов, вину за которое он возложил на своих противников, Босх, подобно братьям «Общей жизни», которых он, вероятно, посещал, выступил страстным защитником высоких ценностей церкви. И тут он не боялся оскорблять самих священнослужителей, если считал, что они предают свою миссию.

Не сближает ли его и это с нашим временем?

Одиннадцатая глава «Заключение. Великие темы Босха» подводит итог анализу. Вывод Шайи таков:

«При всем разнообразии средств выражения творчество Босха, – если его символика разъяснена, – предстает перед нами органически единой. Все или почти все его картины служат иллюстрацией единственной темы: защита веры от посягательств на нее. Среди главнейших противников находятся алхимики, которым Босх не может простить их желания использовать для своих целей Евангелие. Это становится навязчивой идеей художника, лейтмотивом его творчества: нет ни одной более менее значительной его работы, где эта мысль не высказывалась бы, даже если сюжет не связан с этой темой. Часто кажется, что картина рассказывает зрителю какую-нибудь незначительную историю, совсем простую; если кто-то посмотрит внимательнее, то сразу же заметит присутствие непонятных деталей, не нужных для рассказа – почти всегда эти детали находятся в русле тех идей, о которых мы сказали» [16, p. 65].

В ранних картинах интонация художника скорее ироническая, чем гневная: алхимия видится художнику как глупость одних и жульничество других («Исцеление глупости», «Корабль дураков»), где она представлена карикатурно, сатирически («Концерт в яйце»). Адские терзания грешников в ранних произведениях буквально повторяют Тундгаловы видения.

Для зрелого Босха зло становится явлением, несущим приговор самому себе: в аду «Наслаждений» каждый грех обнажен в своей порочной сущности, лишен ложной привлекательности. Если в «Семи смертных грехах» наказание греха выглядело несколько наивно: заставить гурмана есть жаб и т. п., – то теперь довольно и того, что Христос отводит глаза от грешника, безуспешно ловящего его взгляд (а мы знаем, какое громадное значение у Босха имеет направление взгляда).

Сатира – не насмешка, а обвинение, и средства обвинения достигают космических масштабов: четыре элемента Аристотеля используются все чаще. Алхимики, считает художник, посягают на Евангелие, они пытаются использовать его в своих целях и превращают в скверную пародию («Искушение»).

Так появляется тема двойственности, или противостояния, которая будет играть большую роль в творчестве художника. Она уже присутствует в «Браке в Кане Галилейской», где жених выбирает между чудом Христа и чудом «философского дитяти», пытающегося противостоять Христу. В прологе «Искушения» два симметричных персонажа на первом плане просят доказательств, что они были свидетелями страстей Господних: первый – это алхимик, но Христос падает, не глядя на него; другой – св. Вероника, «подлинный свидетель», и Христос, вставая, нежно смотрит ей в лицо.

К этой теме иногда присоединяется тема мудрствования (философствования) или искушения дурным советом. Советчик, иногда окарикатуренный, склоняется к выбранной жертве и, сосредоточенно глядя на нее, а иногда взяв за руку или положив руку ей на плечо, пытается убедить в правильности своей доктрины. В последних картинах Босха эта идея развита до предела, потому что самого Спасителя пытаются уговорить – явно намекая на то, что алхимики пытались использовать даже св. Таинства для своего учения. Христос никогда им не отвечает: как Богоматерь на пиру в Кане, он смотрит вдаль с отсутствующим видом или закрывает глаза, чтобы вовсе не видеть святотатцев.

От этой темы мы приходим к теме ритуала, которая является кульминацией последних картин («Увенчание терновым венцом», «Несение креста»): снимая с Христа одежду, мучители делают традиционный жест «физического приготовления» кандидата в их ряды. Так они пытаются сделать Спасителя одним из «своих». Обнаженное колено одного из мучителей является ключом к пониманию этого сюжета, в то же время другой мучитель пытается обнажить грудь Спасителя. Или лаская Христа, злодеи пытаются его «присвоить», – но он никогда не удостаивает их взглядом.

Существует другой способ преобразования душ – это настоящая религиозность. Существует атанор истины (тема двух атаноров, или двух «Алхимий»), куда души входят грешными, а выходят очистившимися: это покаяние. Два восхитительных диптиха логически непонятные при обычном толковании, становятся понятнее в русле этой темы; это настоящая апология, патетическим завершением которой является «Искушение», призывающее отказаться от химической печи в руинах, заменить ее Христом, единственным источником правильной доктрины; именно став на сторону Христа и повторяя жест Спасителя, св. Антоний, поколебленный было лживыми соблазнами, предстает в апофеозе центрального панно победителем этого искушения.

Вероятно именно на этих картинах основывался ван Леннеп, когда защищал свою гипотезу, будто Босх являлся адептом алхимии; он считал доказательством этой точки зрения то, что алхимические символы присутствуют в сценах блаженства. Это означает, что он совершенно не видит, как по-разному трактуются эти символы. Это вовсе не корабль алхимии входит в Царство Божие, а неф избранных, т. е. грешников, что стали праведниками, пройдя через печь покаяния, украшенную огненным крестом и очень отличающуюся от грязных развалин алхимических атаноров, выстроенных, как предупреждает нас «Воз сена», самими демонами.

К теме двойственности присоединяется, дополняя и мотивируя ее тема конфронтации двух параллельных и противоречащих друг другу образов; первый – это Христос и ангелы, второй – демоны с алхимическими сценами убийства, огня, пыток, наказаний за грехи.

Так, несчастный посвященный, раздетый во время проклятых путешествий в глубины Земли, будет встречен Христом, который вернет ему одежды с помощью ангела (пролог к «Всемирному потопу»); ложному очищению, обещанному шарлатанами, пародирующими распятие Спасителя, будет противопоставлено настоящее очищение, ведущее к Вечной жизни. Поэтому, несмотря на все ужасы, творчество Босха остается посланием надежды.

В заключение перед нами встает важный вопрос. Быть может, Босх преувеличивал значение алхимии из личных соображений, о которых мы ничего не знаем? Возможно. Но создается впечатление, что под влиянием алхимических образов он – сознательно или нет – сделал из нее символ и знак гораздо более общих понятий, противостояние которым занимало умы людей его эпохи , да и вообще всех времен.

Через образы алхимии, взятые в качестве иллюстраций, Босх рассказывает нам о вечном конфликте Добра и Зла, Спасения и Проклятия. Понятно тогда, почему король Испании повесил его картины в своих покоях, чтобы заставить себя размышлять о смысле жизни, и что свидетельством о правоверии и нравственности могла служить покупка его картины для церкви.

«Таково, – заключает Шайи, – как нам кажется, значение творчества, глубоко единого в своих источниках. Даже когда Босх пишет картины на заказ, например, Жития святых, он не может отказаться от преследующей его идеи: на его полотнах всегда есть детали, связывающие сюжет картины с основной его темой. Ни одна деталь не бесполезна, не написана "просто так", бессмысленно, "вне сюжета". Толкование фрагментарное так же бесполезно, как частичное "объяснение", не связанное с диалектическим контекстом целого. Сказать, что такая-то сцена имеет такой-то сюжет, не интересуясь тем, что она привносит в общую тему – так же бесплодно, как анализировать аккорд в партитуре, не объясняя, как он семантически вписывается в контекст. Чтобы чего-то стоить, объяснение, подобное этому, должно ВСЕ проанализировать, потому что достаточно одной детали или одного взгляда, чтобы изменить значение целой сцены или всей картины» [16, p. 72].

* *

*

Нельзя не заметить, что в живописи Босха совершенно не встречается алхимик-златоделатель, традиционный объект насмешек на все времена, включая эпоху творчества нашего художника. Достаточно вспомнить «Корабль дураков» Себастьяна Бранта, вдохновивший Босха на одноименную картину.

Обойдена вниманием и другая фигура: хотя у Босха обнаруживаются намеки на пресловутый «эликсир долголетия», но его врачи-шарлатаны дерут у пациента зубы («Воз сена»), прямо дырявят череп («Исцеление глупости»), но эликсиром не потчуют. А ведь эликсиры уже использовались в Европе, на глазах Босха вливаясь в фармакопею. В 1515 г. звание врача получил Филипп Ауреол Теофраст Бомбаст фон Гогенгейм (Парацельс), «отец иатрохимии». Но объектом гневной сатиры мастера стала не экспериментальная, а так сказать, «философская» алхимия, ее религиозно-мистическая компонента.

Напомним читателю, что алхимия, зародившаяся на Востоке – и по всей вероятности, независимо в различных центрах, разбросанных от Китая до Египта, – не была наукой в европейском смысле этого слова, т. е. орудием рационального познания материального мира, – но учением, в котором человек и природа не были разделены, дух не был противопоставлен материи, а Бог – Дьяволу. «Восточная пришелица» не знала проблемы отчуждения, явно или неявно мучившей Европу с момента усвоения идей христианства. Материя для адептов алхимии была одухотворена во всех своих проявлениях, поэтому обращаться с заклинанием можно было и к животному, и к растению; родиться, жить, страдать, умереть и воскреснуть мог и Бог, и камень; лечить от болезней и несовершенств можно было и человека, и металл. Мы говорим о «восточном», а не национальном характере алхимии, так как несмотря на огромные различия между великими цивилизациями, например, Индии, Китая и Египта, такая цельность мировоззрения была приемлема для них. И алхимия могла оставаться гармоничной, включив в себя идеи, родившиеся в столь разных концах света. Духовный религиозно-мистический элемент был неотделим от материального так же, как метод рационального познания был безусловно слит с божественным откровением, или интуитивным методом познания.

Попав в христианскую Европу, алхимия не могла не стать «андеграундом». Чтобы выжить, ей необходимо было спасти свою цельность как всеобъемлющего учения, охватывающего принципы религиозные, метафизические, моральные и научные в согласованном единстве. Мы знаем, сколь беспомощным был лепет о «белой магии» и т. п. – христианство было безжалостно к язычеству. Другой, тоже безуспешной, попыткой спасения было попробовать заменить этот самый языческий религиозно-мистический элемент элементом христианским. Свидетелем этого периода борьбы алхимии за выживание и оказался Иероним Босх.

В XV в. алхимия пережила настоящее возрождение благодаря латинскому переводу «Corpus Hermeticum», заказанному Козимо Медичи Марсилию Фичино; работа эта была закончена к 1463 г. Несомненно, что необразованный народ путал «стеклодувов» с «колдунами», но адепты очень заботились отмежеваться от последних. На этот счет существует множество доказательных иконографических документов. То, что в ходе опытов прибегали к музыке почти что литургической, имело целью изгнание «демонических духов», а адептов алхимии часто изображали на молитве. Именно такой попыткой соединить алхимию с христианством и тем спасти ее цельность объясняются рассуждения Арнольда из Виллановы и Мельхиора Сабундского о сходстве судьбы философского камня с судьбой Иисуса Христа, цитируемые Шайи. Уже в XVII â. гравюра, иллюстрирующая один из двенадцати ключей Василия Валентина, касающийся разложения и возрождения материи, представляет собой алхимическое толкование евангельской метафоры: «Зерно не умирает» (Иоанн, XII, 24). Эта метафора была несомненно унаследована христианством от культа «Озириса прорастающего».

Любопытно, что католическая церковь проявляла до времени относительную терпимость. Когда в 1484 г. папа Иннокентий VIII издал знаменитую буллу против колдунов и еретиков, алхимия там не была упомянута. Но – и Шайи убедительно доказал это – последовательный христианин, каким был Иероним Босх, не мог не увидеть в подобных попытках святотатства и гневно осудил их языком своей гениальной живописи, оставив нам бесценное свидетельство трудной борьбы, окончившейся гибелью алхимии и вычленением из нее рационального элемента, развившегося в европейскую науку, химию.

Мы знаем, что некоторое время спустя тот же путь расчленения на дух и материю прошла другая «восточная пришелица», астрология. Христианская Церковь запретила звездам предопределять людские судьбы (именно за составление гороскопов впервые был привлечен к ответу инквизицией Галилео Галилей). Львы и Козероги космоса сделались мертвы вслед за «львами» и «единорогами» алхимиков. «Паскаль, который в 1654 г. обмолвится, наконец, об ужасе вечного молчания бесконечных пространств, даст лишь адекватную формулу новой души, ужаленной этим ужасом еще с XV столетия...» [30, с. 156].

Примечания

1. К сожалению, он же повсеместно использовался как эквивалент товаров, поэтому алхимиков то и дело смешивали с шарлатанами и фальшивомонетчиками, мечтавшими лишь об обогащении. Но это вдвойне несправедливо: золотые монеты подделывали и в тех краях, где никто не слыхал об алхимии, фальшивомонетчики существуют и ныне, когда алхимия ушла в далекое прошлое, между тем история становления алхимии дает множество примеров бескорыстной жажды знаний и героически самоотверженного труда гениев, принадлежавших разным странам и эпохам.

2. Заметим также, что Шайи счел необходимым назвать ряд картин Босха, авторские наименования которых неизвестны, но для удобства читателя мы везде используем названия, обычно принятые в русской литературе.

Список литературы

1. Newman W. B., Principe L. M. Alchemy vs. Chemistry: the etymological origins of a historiographic mistake // Early Sci. Med.??, 1998. V. 3. P. 32–65.

2. Рабинович В. Л. Алхимия как феномен средневековой культуры. М.: Наука, 1979. 388 c.

3. Sheppard H. J. Origin or origins // Ambix. 1970. V. 17. Pt. 1. P. 69–84.

4. Viano C. Aristote et l`alchimie grecque: la transmutation et le modele aristotelicien entre theorie et pratique // Revue d`Histoire des Sciences. T. 49. No 2–3 (1996). P. 189–213.

5. Sheppard H. J. Colour symbolism in the alchemical opus // Scientia. Sixieme serie. 58eme Annee. Novembre 1964. P. 1–5.

6. Sheppard H. J. A Survey of Alchemical and Hermetic symbolism // Ambix. 1960. V. VIII. No 1. P. 35–41.

7. Sheppard H. J. Ouroboros and the unity of matter in Alchemy: a study in origins // Ambix. 1962. V. X. No 2. P. 83–96.

8. Vickers B. Analogy versus identity: The rejection of occult symbolism, 1580–1680 // Occult and scientific mentalities in the Renaissance / [Ed. by Brian Vickers]. Cambridge : Cambridge U. P., 1984. P. 132–185.

9. Pereira M. Alchemy and the use of vernacular Languages in the Late Middle Ages // Speculum. 1999. April. P. 336–356.

10. Partington J. R. A History of Chemistry. In 4 vols. V. 2. London: Macmillan & Co LTD, 1961. 795 p.

11. Nasr S. H. Science and Civilization in Islam. Cambridge (Mass.): Harvard U. P., 1968. 384 p.

12. P[orier] D. Norton, Th. // The Dictionary of National Biography / Ed. by L. Stephen & S. Lee. In 22 vols. V. 14. Oxford: Oxford U. P., 1922. 1367 p.

13. Kibre P. Petrus Bonus (Bonus Lombardus) // Dictionary of Scientific Biography / Editor in Chief Ch. C. Gillispie. In 16 vols. V. 10. New York: Ch. Scribner’s Sons. 622 p.

14. Internet: http://www.levity.com/alchemy/mass.html (Cibenensis Melchior. An Alchemical Mass // Theatrum Chemicum. 1602. V. 3)

15. Дмитриев И. С. Научная революция в химии XVIII века: концептуальная структура и смысл // Вестник истории естествознания и техники. 1994. N 3. С. 24–54.

16. Chailley J. Jerome Bosch et ses symboles. Essai de decriptage // Academie Royale de Belgique. Memoires de la classe des Beaux-Arts Collections in-4–2 serie. V. XV. Bruxelles, 1978. 313 p.

17. Justi C. Die Werke des H. Bosch in Spanien // Jahrbuch der preussischen Kunstsammlungen. Berlin, 1889.

18. ТолнайШ. де. Босх. М.: Ulysses international publishers, 1992.

19. Friedlander M. J., Cinotti Mia. Tout l'oeuvre peint de Jerome Bosch. Paris: Flammarion, 1967. 120 p.

20. Bax D. Hieronymus Bosch: his picture-writing deciphered Rotterdam: A. Balkema. New York: Montclair, 1979. 416 p.

21. Baldass L. Hieronymus Bosch. Wien; Munchen: A. Schroll, 1959. 251 S.

22. Philip L. B. Bosch Hieronymus. New York: H. N. Abrams, 1980. 40 p.

23. Cuttler Ch. D. Northern painting: from Pucelle to Bruegel, 14th, 15th, 16th centuries. New York: Holt, Rinehart and Winston, 1968. 500 p.

24. Mirimonde A. P. Le symbolisme musical chez Jerome Bosch // Gazette des beaux-arts. 1971. Janvier. P. 19–50.

25. ФоминГ. И. ИеронимБосх. М.: Искусство, 1992.

26. Combe J. Jerome Bosch. Paris: P. Tisne; New York: Universe Books, 1957. 103 p.

27. Lennep J. van. Art et Alchimie Paris. Bruxelles: Editions Meddens, 1966. 127 p.

28. Chailley J. Recuil, 1974–1975. P. 131–145.

29. Boszkowska A. Tryumf Luny i Wenus: Pasja H. Boscha. Krakov, 1980. 233 p.

30. Свасьян К. А. Становление европейской науки. Ереван, 1990.

Источник: http://referat.niv.ru/view/referat-art/111/110023.htm

 


 01.01.1981 Загадки Иеронима Босха. Николас Баум

 

Режиссер: BBC Автор фильма Николас Баум путешествует по Голландии, Испании и Португалии в поисках ключа к пониманию мистически-завораживающих картин предшественника сюрреализма - средневекового художника Иеронима Босха (Hieronymus Bosch) (около 1450—1516). Современники обвиняли его в ереси, алхимии, колдовстве и применении галлюциногенов, вызывающих адские видения. И поныне Мир Босха загадочен и полон тайн.

Босх - нидерландский художник 15 века, настоящее имя которого Иеронимус Ван Акен. Это имя всегда было окружено ореолом тайны и загадочности, слишком мало достоверных данных о жизни художника, слишком необычно и своеобразно его творчество. Для сегодняшнего зрителя восприятие картин Босха осложнено незнанием средневековой символики.

Сочетание вещей и предметов, кажущиеся нам нелепыми или случайными, для современников мастера имели вполне конкретное значение. Ради выявления внутреннего смысла происходящего Босх прибегает к языку инозысканий. Ни одно из его произведений не было датировано.