Второй по величине, после рабочего класса, общностью, унаследованной РФ от советского общества, было крестьянство. Оно считалось классом, хотя признаков «классовости» в нем было еще меньше, чем в «рабочем классе». Но это уже несущественно. Иногда уточнялось: колхозное крестьянство, то есть, общность, сформировавшаяся в конкретной социальной форме колхоза, возникшей в СССР 30-х годов. После войны за 30 лет было произведено постепенное укрупнение колхозов, и они из небольших кооперативов жителей одной деревни превратились в многопрофильные крупные предприятия с высокой концентрацией кадров специалистов и техники.
Строго говоря, в «крестьянство» включались и работники совхозов, которые по своим социальным и культурным признакам в 80-е годы уже мало отличались от колхозников. И те, и другие жили в сельской местности (в селах и деревнях) и трудились на крупных сельскохозяйственных предприятиях. В 1989 году в СССР действовало 23,5 тыс. государственных предприятий (совхозов) и 27,9 тыс. кооперативных предприятий (колхозов). В совхозах работало 11 млн. и в колхозах 11,8 млн. человек. Примерно половина этой общности жила и трудилась в РСФСР[5].
Судьба этой общности после 1991 года, в принципе, схожа с судьбой рабочего класса, хотя во многих отношениях тяжелее. В 2008 году член Совета Федерации РФ С. Лисовский сказал: «Мы за 15 лет уничтожили работоспособное население на селе». Надо же вдуматься в эти слова! Уничтожили…
Начнем с удара, который был нанесен по общности крестьян «в дискурсивно-символическом аспекте». О.А. Кармадонов пишет:
«В худшей [чем рабочие] ситуации оказались крестьяне. В 1984 году группа занимала в медийном дискурсе «АиФ» 11 и 13% по объему и частоте упоминания соответственно. После повышения обеих распределений до 16 и 14% соответственно в 1989 году, что было связано с надеждами на развитие фермерских хозяйств и спорами о приватизации земли, показатели не поднимались выше 4% (2001 г.), а в 2008 году составили менее 0,3% по обоим критериям.
Доминирующая триада 1984 года - «труженики», «успешные», «работают», в 2003 году приобрела вид «селяне», «нищие», «деградируют», в последующие годы меняясь мало. Крестьяне, как и рабочие, вытеснены в социальную тень и характеризуются негативными символическими образами…
Учитывая доли общественного внимания, достающиеся сегодня тем или иным социально-профессиональным группам, можно выделить группы «абсолютной социальной тени» – это рабочие и крестьяне; группы «социальной полутени», включающие врачей, учителей, военных; группы «социального света», вобравшие в себя, прежде всего, чиновников и бизнесменов» [85].
При этом отметим важный, даже фундаментальный факт. Подавляющее большинство населения до сих пор именно в рабочих и крестьянах видит общности, которые могут вытащить Россию из кризиса. Здесь – принципиальный разрыв между представлениями населения и политической системы, мнение которой и выражают СМИ. Такое расхождение по стратегическому вопросу создает большие риски.
М.К. Горшков делает такой вывод из большого исследования (2010 года):
«И в самосознании населения, и в реальности в современной России имеются социальные группы, способные выступать субъектами модернизации, но весьма отличающиеся друг от друга. Принимая в расчет оценки массового сознания, можно сделать вывод, что основными силами, способными обеспечить прогрессивное развитие России, выступают рабочие и крестьяне (83 и 73% опрошенных соответственно). И это позиция консенсусная для всех социально-профессиональных, возрастных и т.д. групп…
Если говорить о степени социальной близости и наличии конфликтных отношений между отдельными группами,.. то один социальный полюс российского общества образован сегодня рабочими и крестьянами, тогда как второй - предпринимателями и руководителями…
Можно констатировать, что «модернисты» на две трети - представители так называемого среднего класса, в то время как традиционалисты - это в основном «социальные низы», состоящие почти полностью из рабочих и пенсионеров. В то же время, как это ни парадоксально, именно последние в восприятии населения являются одновременно главной движущей силой прогрессивного развития нашей страны» [90].
Какие изменения претерпела общность крестьян в постсоветский период? Первый результат реформы – разрушение системы сельскохозяйственных предприятий, унаследованных от СССР. Начиная с 1992 года сельскохозяйственные предприятия России были демонтированы как системы – они утратили около половины производственных ресурсов, многие были разделены. Треть полностью лишилась своего потенциала как сельхозпредприятия. В сопоставимых ценах физический объем продукции сельского хозяйства предприятий РФ составил в 1999 году 37% от уровня 1990 года.
Уже этот шаг кардинально изменил все элементы и связи общности как системы. Прежде всего, большинство ее членов потеряли свои рабочие места, прежние источники доходов и социальный статус. За годы реформы Россия утратила 7 миллионов организованных в колхозы и совхозы квалифицированных работников сельского хозяйства. Их осталось 1,9 млн. и еще 0,3 млн. фермеров[6]. И темп сокращения этой общности не снижается.
В 1988 году в сельском хозяйстве работало 2,21 млн. «механизаторов» – трактористов, машинистов, комбайнеров и водителей автомобилей (примерно поровну в колхозах и совхозах). 70% из них работали по специальности более 5 лет, 37% - были механизаторы I класса. То есть, около четверти работников были специалистами индустриального типа, еще около 15% - доярки, операторы машинного доения. Создание и воспроизводство контингента квалифицированных организованных работников сельского хозяйства было особой функцией общества и государства. Кадры механизаторов сложились как большая профессиональная общность, особый культурный тип, со своей системой ценностей, шкалой престижа, даже мифологией, отраженной в искусстве (литературе, кино).
Работа в сельском хозяйстве стала привлекательной, отток людей из деревни замедлился и в 80-е годы почти прекратился. Росла зарплата работников, приближаясь к среднему уровню по всему народному хозяйству. Это освобождало сельских жителей от значительной части ручного труда на личном приусадебном участке. В 1990 году совокупный доход семьи колхозника в среднем складывался из таких источников: доход от колхоза – 58,6%; зарплата членов семьи – 8,5%; пенсии, стипендии, дотации и пр. – 7,3%; доход от личного подсобного хозяйства – 21,5%; другие источники – 4,1%.
Происходила диверсификации занятости в деревне. Она наполнялась работниками промышленности, образования, культуры и здравоохранения, сферы транспорта, строительства, торговли и бытовых услуг. С начала 80-х годов половина работников, живущих в селе, была занята уже не сельским хозяйством. Это увеличивало социокультурное разнообразие жизнеустройства деревни, расширяло возможности социальной мобильности.
В 1992 году сельское население, культура и жизнеустройство которого за длительное время были приспособлены друг к другу и находились в системном взаимодействии, вдруг, без подготовки, оказалось брошенным в реальность «дикого» рынка, будучи при этом лишено всех ресурсов и организации, которые необходимы для адаптации к рыночным механизмам. Способом выживания в таких условиях стал откат к натуральному хозяйству.
Реформа превратила село в огромную депрессивную зону с глубокой архаизацией хозяйства и быта – оно «отступило на подворья». Усиление подворья с его низкой технической оснащенностью – социальное бедствие и признак разрухи. Необходимость в ХХI веке зарабатывать на жизнь тяжелым трудом на клочке земли с архаическими средствами производства и колоссальным перерасходом времени – значит не только растрачивать свою жизнь, но и лишать ее общественного смысла.
Между современным индустриальным аграрным производством и архаичным подворьем – не только экономическая, но и культурная пропасть. Она травмировала массовое сознание. Три четверти сельскохозяйственных работ выполняется сейчас ручным и конно-ручным способом. На подворьях теперь находится 50% крупного рогатого скота – против 17,3% в 1991 году Прямые затраты труда на производство 1 центнера молока на подворье, содержащем одну корову, в середине 90-х годов были равны 48 человеко-часам, а в 1990 году на колхозной или совхозной ферме – 6,4 часа.
Село глубоко и застойно обеднело. Средняя зарплата работников противоречит разуму и целиком определяется безвыходностью положения трудящихся. Росстат «усредняет» бедность. По данным Института аграрной социологии, в 2007 году у 75-80% сельского населения среднедушевой доход был меньше прожиточного минимума, в том числе у 16-20% населения доход составлял менее 27% прожиточного минимума, а у 10-15% доход лежал в диапазоне 16-19% этого минимума. В работе социологов 2007 года сказано о 90-х годах:
«Почти у половины аграрного населения доход был в пределах 5–27% от величины прожиточного минимума. В 2001–2007 годы он несколько вырос, но у 4/5 все еще ниже уровня прожиточного минимума» [99].
Эта катастрофа крестьянства усугубляется той социал-дарвинистской трактовкой, которую ей дают идеологи реформы. Соответственно, в среде новых земельных собственников также произошли радикальные мировоззренческие сдвиги, вплоть до отхода от традиционных в российской культуре представлений о человеке. Фермерство, которое поначалу представлялось как система современных трудовых малых предприятий, быстро породило слой новых латифундистов, владеющих тысячами гектаров земли, включая черноземы. В своих отношениях с бывшими колхозниками и рабочими они нередко проявляют неожиданные наглость и хамство. Ликвидация колхозов и совхозов стала не только социальным бедствием, но и культурной травмой для крестьян. Совершенно неожиданно оно оказалось зависимо от небольшой прослойки людей нового (или забытого) разрушительного типа.
Вот рассуждения бывшего председателя колхоза кубанской станицы, директора холдинга, в который превращен колхоз:
«На всех землях нашего АО (все земли составляют примерно 12800 га) в конце концов останется только несколько хозяев. У каждого такого хозяина будет примерно полторы тысячи га земли в частной собственности. Государство и местные чиновники должны обеспечить нам возникновение, сохранность и неприкосновенность нашего порядка, чтобы какие–нибудь … не затеяли все по–своему»… Конечно, то, что мы делаем – скупаем у них пай кубанского чернозема в 4,5 гектара за две ($70) и даже за три тысячи рублей ($100), нечестно. Это мы за бесценок скупаем. Но ведь они не понимают… Порядок нам нужен – наш порядок» [100].
Резкое ослабление или ликвидация сельскохозяйственных предприятий с их общинным и патерналистским укладом, и одновременный «уход» государства из деревни с превращением советской власти в местное самоуправление привели к разрушению прежнего сельского общества и каналов его коммуникации с внешней средой – страной и миром. Сворачивается сеть приближенных к селу медицинских учреждений, сокращается число и протяженность автобусных маршрутов, резко сократилось строительство объектов инфраструктуры в сельской местности. Происходит деградация сельских поселений России, в которых проживает 38 млн. человек, в недалеком прошлом объединенных в сложную социокультурную систему. Вот выдержка из социологического обзора:
«Если вся предшествовавшая история развития России представляла собой более–менее последовательную цепь вовлечения во всеединство общественного бытия всех сословий и социальных слоев самой далекой крестьянской глубинки, то сегодня наметилась обратная тенденция социальной дезинтеграции страны, особо рельефно проявляющаяся именно в деревне. Это выражается не только в том, что в ее социокультурном пространстве все больше становится вытесняемых из системы общественных связей маргинальных и люмпенизированных людей, но и в резком снижении социально-культурных контактов и связей между «нормальными» гражданами.
Нетрудно заметить, насколько обеднели социокультурные связи почти 10 млн. чел., проживающих в сельской глубинке: количество контактов сократилось в целом более чем в 2,6 раза в том числе внутри деревенских в 2,3 и с внешним по отношению к внутри деревенскому социокультурным пространством почти в 4,2 раза. Распадаются даже родственные (за счет более чем трехкратного снижения контактов с проживающими в иных поселениях, районах и регионах, преимущественно родителей с детьми) и ослабевают досуговые связи с миром за околицей. Существенно, в 8 раз, в том числе внутри деревни по общественным делам в 34 раза и за пределами ее в 48 раз уменьшилось количество контактов с органами и работниками местного управления. Еще в большей степени, почти в 9 раз, сокращение коснулось производственных контактов, при этом количество совещательных связей уменьшилось в 21,6 раза.
Все это характеризует отстраненность масс от проблем местного самоуправления и растущее отчуждение их от управления и организации труда. Соответственно, растет и равнодушие людей к эффективности производства и культурно–общественной жизни за околицей, слабеет осознание себя созидателем общего блага, членом общества, гражданином страны.
Рассмотренные и оставшиеся за рамками рассмотрения сдвиги в социокультурном пространстве современной российской деревни обретают необратимый системно–структурный характер. Это грозит ей в перспективе не просто деформациями культурного, социального, экономического развития, но социально–цивилизационной деградацией и сходом с арены исторического бытия. А без деревни не выжить (даже без усилий по ее развалу извне) и России, поскольку оставшиеся без социального контроля со стороны постоянно проживающего населения одичавшие сельские просторы создадут смертельные угрозы и для ее городов» [101].
Кратко надо сказать о фермерстве – не как о новом социальном явлении (это особая тема), а в связи с дезинтеграцией общности крестьян.
Фермерские хозяйства, в основном, являются семейными. По сути дела, речь идет о трудовых крестьянских хозяйствах почти без наемного труда. Фермеры выделились из общности крестьян и заняли особую социокультурную нишу. Но фермерством занялась верхушка российской деревни, отечественная сельская элита, самый образованный состав сельского населения России. Они и были активной группой, представлявшей российское крестьянство на общественной арене. 34,2 тыс. фермеров имеют высшее профессиональное образование. Это агрономы, инженеры, зоотехники. Еще 4,8 тыс. имеют незаконченное высшее образование, а 46,6 тыс. (32%) – среднее специальное. Изъятие из профессиональной общности крестьян такого числа опытных и высокообразованных специалистов и превращение их в мелких хозяев на клочке земли – колоссальный удар по социальной структуре деревне. Крестьяне лишились представительства и языка. Это наша национальная беда, которую мы не поняли и к которой остались равнодушны.
Общество этого как будто не замечает и сегодня. Сама эта нечувствительность — угроза для России.