Коротко, несколькими штрихами, наметим картину изменений в еще одной из системообразующих общностей – офицерстве. Можно сказать, что эта группа представляет всю «растянутую во времени» огромную общность «военных» нескольких поколений и даже память об ушедших поколениях. О важности этой общности для воспроизводства и сохранения страны и народа говорить не приходится. Именно поэтому информационно-психологическая «обработка» этой общности в ходе перестройки и реформы очень красноречива.
Приведем, вместо подробного описания, обширную выдержку из работы О.А. Кармадонова:
«Драматична дискурсивно-символическая трансформация социально-профессиональной группы «военные». Триада – «героизм», «крепкие духом», «защищают», частота упоминания (7%) и объем внимания (10%) – не повторялись после референтного 1984 года. В 1985 году оба показателя падают до 2%, в 1987 – до 1%. Последующие всплески частоты упоминания в 1988 (6%), 1993 (6%), 1996 (7%) были связаны, прежде всего, с военными конфликтами в «горячих точках» - от Афганистана до чеченских кампаний.
Характерны символические ряды данного периода. В 1990 году позитивная оценочная тональность сообщений «АиФ» о военных уменьшается до 50% (88% в 1989 г.). Нет речи о героизме советского воина. Всё сводится к символам «дедовщина», «недовольные», «конфликтуют» (конфликты с начальством, массовая департизация). Доминирующая символическая триада 1991 года - «развал», «ненужные», «уходят». В 1992 году «развал» дополняется символами «жадные» и «воруют». Общая негативная тональность символических рядов сохраняется до 1999 года - второй чеченской кампании, которая именовалась «контртеррористической операцией», получив в обществе большую поддержку, нежели предыдущая «чеченская война». Соответственно доминируют символы - «Кавказ», «отважные», «воюют». После завершения той или иной «операции» внимание к группе военных стабильно ослабевало.
На 2008 год и частота упоминания и объем внимания не превысили 4%, а среди доминирующих когнитивных символов выделилась «реформа». Кроме военных действий поднималась тема неуставных отношений, характерная и для 2000-х годов. Возникает впечатление, что армия России либо сражается, либо «зверствует» в казарме» [85].
Таким образом, военных задвинули в «социальную полутень», резко снизив уровень «общественного признания», выражаемого идеологизированными СМИ господствующего меньшинства. Во время перестройки серию тяжелых ударов нанесли по армии, обвинив «советскую военщину» в «преступном» подавлении массовых беспорядков и вспышек насилия на периферии СССР. Как сказано в одном обзоре, «военнослужащие объявлялись чуть ли не главными виновниками негативных событий, их социальных последствий. Так было в Нагорном Карабахе, Прибалтике, Тбилиси, Баку, Приднестровье, в Москве в августе 91-го в октябре 93-го» [111]. Была проведена целая кампания по подрыву авторитета и самосознания армии и правоохранительных органов СССР.
Важной вехой стали события в Тбилиси 9 апреля 1989 года, их последующее расследование комиссией депутатов Верховного Совета СССР под председательством А.А. Собчака и обсуждение его доклада на I Съезде народных депутатов. Была сформулирована целая концепция преступных приказов и преступных действий военнослужащих, которые выполняют эти приказы (подробнее см. лекцию 7 первого семестра). В результате такой психологической обработки армия как важнейший политический институт стала аполитичной: «По данным опросов, на 1 августа 1993 года только 3% российских офицеров считали себя приверженцами какой-либо из существующих партий».
Армия стала «безопасной» для нового режима, но одновременно утратила и волю защитника Отечества. Начался отток из армии офицеров – признак распада профессиональной общности. Вот масштабы этого процесса на исходе перестройки:
«В 1990 году количество рапортов на увольнение возросло по сравнению с началом 80-х годов более чем в 30 раз, В основном их подавали молодые офицеры; около 70% — в возрасте до 25 лет. Симптоматично, что желание уволиться изъявляли в большинстве своем дисциплинированные, прилежные, инициативные офицеры. Почти 90% из них окончили военные училища на «хорошо» и «отлично»… Если в 1982 году 70% опрошенных накануне призыва считали, что это почетный долг и высоко оценивали престиж военной службы, особенно службы офицера, то 10 лет спустя так считали только 20%... Нравственное обоснование, идеологическое «подкрепление» для выполнения военного долга резко ослаблено (чтобы не сказать — исчезло)» [112].
Перестройка вызвала эрозию ценностной основы военной службы, а реформа 90-х годов углубила деградацию. С.С. Соловьев, социолог Главного управления воспитательной работы Министерства обороны РФ, пишет в 1996 г.:
«Эволюция [шкалы ценностей] происходит в первую очередь за счет уменьшения значимости патриотических и коллективистских установок. В частности, осознание своей причастности к защите Отечества, вдохновлявшее ранее многие поколения наших соотечественников и выступавшее несомненной доминантой ценностей военной службы,.. в настоящее время воспринимается скорее как громкая фраза, нежели побуждающий фактор. Как личностно значимую ценность ее сейчас отмечают около 17% курсантов, 25% офицеров и прапорщиков и 8% солдат и сержантов.
Фактически речь идет об особом преломлении в условиях армии процесса снижения значимости важнейших элементов общественной морали. Это может даже восприниматься как положительный факт, как модернизация структуры ценностей, повышение распространенности ценностей «современного» общества за счет вымывания ценностей «традиционного» (самопожертвование, следование традициям, нравственность и др.)» [113].
Несмотря на это, автор, оценивая состояние других институтов государства, считает, что «Вооруженные силы оказались сегодня едва ли не единственным элементом политической структуры страны, сохранившим устойчивость во всех звеньях». Но именно из-за этого армия вызывает сомнения в ее политической благонадежности. Тенденции изменений в шкале ценностей оказываются амбивалентными. Он пишет:
«Достаточно высокую значимость продолжают иметь … ценностные ориентации военно-корпоративного характера... Имеется в виду особый смысл, закладываемый в понятия «воинская честь и достоинство», «организованность», «воинская дисциплина», вдохновляющие до 45% кадровых военнослужащих и курсантов… Фактически речь идет о возможном формировании обособленной социально-профессиональной группы, дистанцирующейся от остальных по причине неприятия ряда ценностей «современного» общества.
Обратным отражением снижения значимости для кадровых военнослужащих военно-корпоративных ориентаций выступает меркантилизация их ожиданий от службы. Речь идет о неуклонном росте установок на решение в ходе службы материальных и житейских проблем… Общий рост прагматического отношения к службе в сознании кадровых вoeннoслужащих и курсантов во многом стал выступать доминантой их поведения. Материальный интерес должен занимать свое место в системе ценностей военнослужащих. Но не подкрепленный высоким патриотическим чувством, … он превращается в профессиональный интерес наемника.
… Немалую роль в привлечении граждан российской глубинки на контрактную службу сыграли низкие заработки на многих предприятиях промышленности и сельского хозяйства, безработица на селе, в мелких и средних городах… Серьезной проблемой надо считать увеличение количества молодых людей, отрицающих вообще какие-либо ценности военной службы. Количество разделяющих это мнение выросло с 5% в 1989 году до 17% в начале 1996 г.» [113].
Следующий удар был нанесен по экономическому и социальному статусу офицерства. Это создало обстановку, немыслимую для вооруженных сил. Социолог из Минобороны РФ С.В. Янин пишет в 1993 году:
«За крайне короткое время военнослужащие из категории сравнительно высокооплачиваемой группы населения превратились в социальную группу с низким достатком… Военнослужащим в отдельных регионах длительное время не выплачивалось (либо частично выплачивалось) денежное содержание… Сформировавшиеся потребности, привычки и потребительские стандарты обладают определенной инерционностью. Невозможность их реализации из-за недостатка средств порождает в сознании людей пессимизм и массовое раздражение…
Подобная «социальная» политика, по мнению большинства опрошенных офицеров, является одной из основных причин выбора российскими военнослужащими соседних государств в качестве места постоянного проживания и службы. В результате, осложнились родственные связи, отношения в семьях военнослужащих. В зонах вооруженных конфликтов «по разные стороны баррикад», в военном противостоянии оказались многие военнослужащие одной (славянской) национальности…
По данным исследований, неопределенность своего будущего испытывает каждый третий офицер и прапорщик, более половины курсантов военных училищ… В силу ряда названных выше причин в последние два года из армии усилился добровольный отток кадровых военнослужащих, особенно молодых офицеров.
По официальным данным, некомплект офицеров в низовых звеньях во многих воинских частях достиг 50—60%, И процесс этот не приостанавливается. В результате возник и постепенно углубляется разрыв в смене поколений офицерского состава. Наметилась тенденция к его «старению». Ситуация усугубляется за счет сокращения числа желающих поступать в военные училища среди гражданской молодежи…
В этой связи серьезной проблемой для общества становится проблема борьбы с уклонениями молодежи от призыва на воинскую службу. Так, например, осенью 1992 года из каждых 100 подлежащих призыву молодых людей в армию было призвано в среднем 20—22 человека. Многие из призывников просто не явились на призывные пункты…
В процессе демилитаризации общества устранены многие ценные элементы системы подготовки молодежи к армейской службе. Во многих вузах были закрыты военные кафедры. Из школьных программ исключена начальная военная подготовка. По существу разрушена система героико-патриотического воспитания молодежи… Если в 1989 году свыше 60% призывников приходили в войска с определенной воинской специальностью, полученной через организации ДОСААФ, то в 1992 г, их число уменьшилось в два раза… В воинские коллективы вливается все больше молодых людей, усвоивших нормы преступного мира. Своим привычкам они стремятся следовать и в армии, что не может не сказываться на нравственно-психологическом климате...
Опросы показывают, что в обществе происходят глубинные процессы переоценки нравственных ценностей воинской службы, особенно среди гражданской молодежи. Воинская служба перестает быть символом мужества, доблести и славы, осознанной необходимостью для каждого гражданина.
Общественное мнение все более терпимо относится к фактам уклонений от исполнения конституционного долга. Предпринимаются попытки оправдать какими-то политическими мотивами либо «неимоверными» трудностями армейского быта такие образцы поведения, которые во все времена и у всех народов считались недостойными; трусость, дезертирство, предательство и т.д.
Негативное воздействие на общественное сознание оказывает деятельность некоторых средств массовой информации. Предпринимаемые попытки нападок на военную историю, передергивание фактов, очернительство подрывают авторитет Вооруженных сил в глазах народа. В результате размываются ценности армейской службы. Лишь каждый пятый из числа опрошенных призывников считает ее делом государственной важности…
Падение общей культуры, пренебрежительное отношение к нормам общественного поведения, правилам воинского этикета серьезно осложнили нравственно-психологический климат в воинских коллективах. Как итог, в войсках увеличилось количество случаев аморального поведения: бесчинств по отношению к местному населению, хулиганств и драк, хищений личного и государственного имущества. Возросла преступность среди всех категорий военнослужащих. В процессе реформирования Вооруженных сил практически оказалась разрушенной система нравственного стимулирования воинского труда» [111].
Как видим, ряд авторов обращают внимание на деградацию системы социальных норм, скреплявшую общность офицеров и вообще военных. Это соотносится не только с изменениями в самой армии, но и с созданным в стране общим хаосом в отношениях собственности в ходе приватизации. Н.Ф. Наумова и В.С. Сычева пишут:
«Социально-правовая незащищенность всех категорий военнослужащих в сочетании с правовой неопределенностью имущественных отношений в обществе ведут к резкому росту хищений, к формированию кланово-коррумпированной прослойки в офицерской среде» [112].
Возникновение «кланово-коррумпированной прослойки в офицерской среде», которая организует и покрывает хищения военного имущества (вплоть до оружия, включая боевую технику) – это свидетельство распада армии.
Наконец, тяжелую культурную травму оказала программа радикального разрушения «культурного генотипа» советской армии. К этому радикализму побуждали опасения реформаторов, видевших в армии оплот советского консерватизма – опасения, не имевшие никаких оснований, поскольку офицерство СССР давно уже стало одним из отрядов интеллигенции, носителя демократических и либеральных идей. Была скоропалительно принята концепция к отказу от воинской повинности и набора солдат и матросов по призыву – с поэтапным переходом к контрактной армии. Это была имитационная концепция, которая не учитывала ни пространственных, ни экономических, ни культурных условий России, тем более кризисной России 90-х годов. Эта иллюзорная концепция удивляет своей непроработанностью, даже если не говорить о ее фундаментальных несоответствиях. Реализация этой программы стала буксовать, в течение двадцати лет разлагая армию своей как будто нарочитой неадекватностью. Н.Ф. Наумова и В.С. Сычева пишут:
«Идет формирование утопического и, следовательно, психологически тупикового имиджа профессиональной армии как идеального антипода существующей» [112].
Важные признаки дезинтеграции общности военных под воздействием изменений в социокультурной матрицы, на которой она была собрана и воспроизводилась в течение многих поколений, отмечает В.И. Чупров:
«Игнорирование моральных стимулов чревато скорым разложением создаваемой профессиональной армии. Анализ мотивационной структуры показал, что у призывников получает распространение психология «наемника». Значительная их доля намерена заключить контракт на прохождение службы вне России, в том числе в армиях других государств (13,5%), в объединенных Вооруженных силах СНГ (5,6%), в казачьих формированиях (2,1%). Характерно, что свыше 50% желали бы участвовать в военных действиях и готовы служить в любых условиях, только бы больше платили» [114].
Дезинтеграция общностей – от народа до конкретных профессиональных сообществ, предопределила глубину и продолжительность кризиса, создала ощущение его неизбывности и безвыходности. Отсюда и слабость государства, и отсутствие политики – нет для нее дееспособных субъектов. Кажется исчезло само социальное пространство. П. Бурдье писал, что социальное пространство это «ансамбль невидимых связей, тех самых, что формируют пространство позиций, внешних по отношению друг к другу, определенных одни через другие, по их близости, соседству или по дистанции между ними, а также по относительной позиции…». Но эти «невидимые связи» разорваны, а общественные позиции, «определенные одни через другие», стерты и смешаны. Даже Москва, островок благополучия и «политический котел» России представляет собой хаотическое смешение установок. В.М. Соколов пишет (2003 г.):
«Результаты общемосковского исследования… На вопрос: «Каких политических взглядов Вы придерживаетесь?» получены следующие ответы: либерально-демократических - 14%; социал-демократических - 14; коммунистических — 14; национально-патриотических — 9; 49% затруднились ответить» [115].
В целом, целенаправленных действий по восстановлению связности прежних больших общностей в общероссийском масштабе пока что не предпринималось ни государством, ни мало-мальски организованными оппозиционными силами. Попытка власти превратить какие-то «поднятые» реформой социокультурные группы в системообразующее ядро «нового» народа успехом не увенчалась. Эту функцию не смогли взять на себя «новые русские» (буржуазия «из пробирки»), видимо, ядром общества и социальной базой власти не сможет стать и средний класс. Сама доктрина сборки этой гибридной общности еще остается очень сырой, разработка идеологии среднего класса ведется вяло. Попытка взять за основу этой идеологии классический либерализм была ошибкой, философия либерализма, выросшая из Просвещения, давно неадекватна нынешней реальности. Идея гибридизации остатков либерализма с Православием и Самодержавием также успеха не имела.
«Инсценировка» создания новых общностей путем имитации стиля оставшихся в прошлом сословных групп (типа дворян или казаков) идет с переменным успехом, но не может заменить структуру здорового общества, которая должна обладать динамичностью и разнообразием. Спонтанная консолидация асоциальных или антисоциальных общностей типа кришнаитов, фанатов или гопников – особая тема, чреватая рисками.
Анализ проблемы дезинтеграции социокультурных общностей, составление их изменчивой «карты», поиск альтернатив их сборки и укрепления – важнейшая задача кризисного обществоведения и условие восстановления способности к предвидению и нейтрализации угроз.
[1] Б.И. Максимов сообщает: «Обращаюсь в Петербургкомстат за справкой о заработной плате, условиях труда, занятости рабочих. Отвечают: показатель «рабочие» изначально не закладывается в исходные данные, собираемые с мест. Поэтому «ничем помочь не можем». Даже за деньги» [89].
[2] В другой статье того же автора поясняется: «Если учесть среднее время поиска работы («нахождения в состоянии безработного»), замещение одних групп безработных другими, то получится, что прошли через статус незанятого с 1992 г. по 1998 г. примерно по 10 млн. каждый год и всего более 60 млн. человек; из них рабочие составляли около 67%, т. е. более 40 млн. человек» [89].
[3] Н.Е. Тихонова пишет о «полярном слое» – тех, кто живет в нищете: «Особенно велик здесь удельный вес неквалифицированных рабочих, почти каждый пятый из которых живет в условиях нищеты (в среднем по массиву - лишь каждый двадцатый россиянин), и еще 25,9% - на уровне “просто бедности”» [94].
[4] Статус кадровых рабочих изменился уже в первый год реформы вследствие практической ликвидации Советов трудовых коллективов, делегатами которых были представители актива рабочих.
[5] Подростки, пенсионеры, жители, не занятые в сфере сельского хозяйства, но возделывающие свои приусадебные участки (таких – около трети сельского населения), в состав социально-профессиональной общности крестьян нами не включаются. Так было принято и в советской статистике.
[6] Конечно, акционерные предприятия не обходятся только списочным составом работников, а нанимают людей по теневым контрактам, поденщиками и пр. Но эти люди собираются уже в совсем другую социокультурную общность.
[7] Высшее образование сейчас ежегодно поставляет на рынок труда уже около 800 тыс. таких суррогатных интеллигентов – при численности выпускников вузов по физико-математическим и естественнонаучным специальностям около 25 тыс.