2024 Статьи/видео
19.12.2024 Дороги назад нет. Выскочить из парадигмы, в которой мы жили 30 лет
Ситуация с образованием, с которой столкнулись дети, внуки, действительно очень-очень серьёзная
17.11.2024 Великое молчание Вселенной.
Почему космос остался предчувствием
03.11.2024 Закрывающаяся дверь в будущее.
Десятилетие, которое определит ближайшие 70-80 лет
12.09.2024 Перерождение, которого опасался Сталин
Советское руководство отказалось от своего варианта будущего в середине 1960-х годов
05.08.2024 Перезапуск мировой истории.
По какому шаблону создавались постсоветские элиты
11.07.2024 Фальсификация мировой истории.
На каких мифах стоит господство Запада
10.07.2024 Занавес Истории. Нас ждёт конец прогресса и триумф варварства
Приглашение к размышлению
09.06.2024 Модальный тип личности.
Кто вытащит Россию из надвигающейся бездны?
23.05.2024 Есть клановые, этноцивилизационные и – до сих пор – государственные интересы, которые трудно примирить
Когда рушится мир – а мир капитализма рушится! - спасаются хотя и не в одиночку, но и не все вместе, а стаями...
21.05.2024 Куда сталинская элита отдавала учиться своих детей?
05.04.2024 От Часа быка до Муравейника Хеллстрома.
Как антиутопии становятся реальностью
16.03.2024 Британцы неслучайно вышли из Европы
Европа же превращается в полупериферию на фоне постепенного раскулачивания, раскурочивания европейского среднего класса. Происходит исламизация, но идёт и встречный процесс – создание неонацизма. И я думаю, что в этой полупериферийной Европе элиты будут играть на противоречиях организованного в неонацистские, неоязыческие структуры европейского белого населения, с одной стороны. А с другой стороны - мусульмане. Вот вам конфликт, с помощью которого можно управлять, как когда-то управляли конфликтом правых и левых...
14.03.2024 Капитализм очень похож на жестокий картель хронохирургов
Капитализм всегда, с момента рождения, там, где он сталкивался с социумом, который по тем или иным причинам не мог быть объектом эксплуатации, его представители (индейцы Америки, аборигены Австралии) уничтожались, а на их место завозился иной человеческий материал (африканские рабы) и конструировался иной социум, иной социально-экономический уклад
28.02.2024 Социальная война верхов против среднего слоя и рабочего класса
Именно в 1980-е годы качественно изменилось отношение государства и капитала к нижнему сегменту рабочей силы
21.02.2024 Современный Запад — это денежная цивилизация.
За деньги можно убивать, но умирать за деньги никто не собирается
20.02.2024 Выигрывают те, кто ухватили козыри
20-е годы XXI века станут такими же определяющими, как те 6 лет – с 67-го по 73-й годы
14.02.2024 Логика обстоятельств сильнее логики намерений
Человеческое поведение не рационально, а интенционально
09.02.2024 Зона бандеровщины
К сожалению, в Советском Союзе эта проблема не была решена
23.01.2024 Запад и Европа – не синонимы
Запад – одна из форм европейскости, причём оказавшаяся дегенеративной, с сильной волей к культурно-демографической смерти. Европы были и есть разные...
21.01.2024 Нужен ли нам такой прогресс?
Если глобализация не соответствует нашим интересам, почему бы не подставить ей ножку
08.01.2024 Год Тёмного лося.
Условие физической победы – победа в сфере метафизики, особенно на внутреннем фронте
02.01.2024 Зловещее интеллектуальное превосходство. Как нам выжить в страшном шторме 21-го века.
Для того чтобы пройти кризис, нужна принципиально новая философия отношений с Природой, мы должны заново осмыслить, а не просто переосмыслить (unthink, а не rethink) не только геокультуру Просвещения, но также христианство со средневековой теологией вкупе и античную философию, стартовав от её отцов-основателей другим интеллектуальным путём — с учётом всех или почти всех сделанных в субъектном потоке исторического развития за последние 25 веков интеллектуальных и политических ошибок.
28.12.2023 Конец «библейского проекта». Как умрёт западная цивилизация.
В силу социальной природы капитализма и его глобального масштаба кризис этой системы становится своеобразным спусковым крючком, каскадным явлением, которые запускают кризисный механизм, далеко выходящий не просто за капиталистические, но вообще за социосистемные рамки...

В том мире, который создают хозяева игры, не нужно много образованных людей наверху. Нужна очень небольшая прослойка. Средний класс будет низведён, не будет среднего класса, будут богатые и бедные. Это то, что ещё лет 20 назад западные социологи называли «общество 20/80», то есть 20 – богатых, 80 – бедных, и никакого среднего слоя. Но я думаю, что 20/80 – это слишком щедро. Думаю, что будет 10/90 максимум.
У среднего слоя было несколько источников существования. Во-первых, это бурный промышленный рост, Вторая промышленная революция. Второе – это колониальная экспансия. А в ХХ веке - это существование Советского Союза. Когда капиталистам нужно было откупаться от своего среднего слоя, чтобы, не дай Бог, они за левые партии не проголосовали, или не стали смотреть в сторону Советского Союза. Сейчас этих задач нет.

Зачем верхушке, которая монополизировала образование и науку, люди с высоким уровнем интеллекта. Не нужно 500 млн хорошо образованных, или 100 млн, для верхушки хватит вполне 20-ти млн, которые будут манипулировать всеми остальными. Остальных можно посадить, чтобы они играли в компьютерные игры, и всё. И я думаю, что это будет выстроено как система анклавов. Будет некая репрессивная жёсткая структура, которая будет контролировать потребление еды, воды, поведения - такая как «умный город».
Чем дальше, тем больше дети будут роскошью: их воспитание, выращивание, обеспечение их психофизического здоровья, нравственного здоровья, образования, причём образования такого, чтобы они могли постоянно учиться и быть адаптивными в хорошем смысле этого слова. Общество не будет этим заниматься, только семья. Постиндустриальное общество в принципе рассчитано на другое.
Важный вопрос, сколько в этом посткапиталистическом обществе люди сумеют сохранить от прошлой эпохи. Например, советская школа очень многое сохранила из русской гимназии, даже форму. Я до 3-го класса ходил в гимнастёрке, с ремнём и в фуражке. И мечтал о том, что в 4-м классе сменю гимнастёрку на китель. И у меня будет китель! Я мечтал о кителе. Как военный, я из военной семьи. Я перехожу в 4-й класс и меняется форма. Цивильный костюм, гражданский, беретка, и всё – мечта о кителе закончилась.
Я очень сочувствую нынешним родителям, потому что та ситуация с образованием, с которой столкнулись дети, внуки, действительно очень-очень серьёзная. Это то, над чем нужно всё время размышлять. И ещё одна очень важная вещь. Нужно развивать воображение у детей. Это тоже очень важно. Чтобы ни в коем случае они не превращались в тиктокеров.
Фурсов А.И.
https://dzen.ru/a/Z2MZ9lhD12cZh8TC
https://zavtra.ru/blogs/dorogi_nazad_net_viskochit_iz_paradigmi_v_kotoroj_mi_zhili_30_let

Забота о природе, именем которой ультраглобалисты будут сокращать население - очень интересная вещь. Откуда, так сказать, взялись эти «зелёные»? Это отдельная тема. Но, тем не менее, я хочу поделиться некоей информацией. Я думаю, что мы ещё поговорим на эту тему. Дело в том, что у истоков «зелёных» в той же Германии 3 человека: Хаус Ляйтер, Манн и Шилли. Хаус Ляйтер представлял себя сиротой, ну, правда, не казанским, а берлинским, который потерял во время войны документы… Однако затем стали известны его нацистские высказывания и участие после войны в мелких правых группировках. И это автоматически означает сотрудничество с БНД, «работу под кураторством». Дело в том, что правые группировки после войны были под контролем немецкой спецслужбы и ЦРУ. И вдруг Хаус Ляйтер из правых преображается в «зелёные», Савл становится Павлом.

Второй человек, Шилли, получил известность, как адвокат террористов из Rote Armee Fraktion, которую тоже курировали спецслужбы ФРГ. Он защищал в суде Энслин, Баадера, Майнхоф. Это были такие «леваки», так сказать, террористы, которые потом вдруг дружно в тюрьме покончили самоубийством.
В 80-е годы, когда стало ясно, что время классических левых уходит, - нужна новая управляемая команда в том же поле, но другого типа, зависимая от кураторов. И вот что интересно, немецкие «зелёные», будь-то Бербок, Бек или Келли, на словах они все – пацифисты и гуманисты, но как только доходит до внешней политики, особенно «зелёной», второго поколения, они становятся ястребами. Причём, естественно, на стороне коллективного Запада и корпораций.
Многим людям, пережившим 60-70-е годы, и относящимся к вот такому, послевоенному, поколению – вот как я, а 60-70 годы были верой в безудержный научно-технический и промышленно-экономический прогресс – трудно поверить, что сроки существования индустриально-технической цивилизации ограничены. Они объективно ограничены.
Это не значит, что давосцы правы. Но они спекулируют на том, что действительно экспоненциальный рост не может быть вечным. И, в принципе, мы должны это понять для того, чтобы создать постэкспоненциальный мир таким, который бы устроил большую часть человечества, а не тех, кто собирается в Давосе и кто рекомендует человечеству умирать. Но дело в том, что далеко не всех людей из 60-х-70-х эти разговоры об ограниченном сроке существования индустриальной цивилизации удивят.

Дело в том, что в 60-е-70-е годы была очень модна тема – проблема связи с внеземными цивилизациями - Communication with Extraterrestrial Intelligence. Или проблема CETI. Семинары и конференции по этой проблеме проводились в Бюракане, у нас, в Армении. И главный вопрос, о котором спорили люди там, помимо технических проблем, заключался в следующем, мы одиноки во вселенной или нет? И двумя главными оппонентами, ну, чаще всего заочно, чем очно, были польский фантаст Станислав Лем и советский астроном Шкловский, автор, имевший огромную популярность книги «Вселенная. Жизнь. Разум». Лем считал, что мы тотально одиноки во вселенной, не только в нашей галактике, но и в мета-галактике. А Шкловский утверждал и доказывал это математически, что внеземные цивилизации должны существовать. Причём, в немалом количестве. И тогда возникал вопрос. А если это действительно так, то почему до сих пор не произошло контакта с инопланетянами. Аргументы уфологов по этому поводу, палео- и нео контакты отвергались, т.к. ни один из этих контактов не был доказан. Так вот, наиболее серьёзный аргумент, который убедил многих, был таков, «время индустриально-технической фазы в развитии любой цивилизации носит настолько ограниченный характер, что они не успевают выйти в дальний космос». Поэтому возможно, в космосе много цивилизаций, но объективно это одиночество. Контакта нет.
«Новый мировой порядок, будучи жизненно необходимым для индустриально-торгово-информационной цивилизации, несет смертельную угрозу всему миру. Как показал опыт, социалистические альтернативы внутри оной цивилизации носят временный, на 2-3 поколения, характер и вырождаются в разновидность капитализма, ибо такова ее природа, выраженная структурой ее неустранимо кризисного способа воспроизводства: производство -> обмен -> потребление -> прогресс -> падение занятости -> производство фикций -> рост долгов -> революция -> мировая война. И именно поэтому наблюдается Великое Молчание Вселенной - цивилизации не становятся космически значимыми, ибо либо погибают от потребительства, либо инкапсулируются, изменив свою природу с промышленно-торговой на биоценотическую без городов, прекращая быть цивилизациями.» az118.livejournal.com

Возможен ли выход вообще в космос на какой-то иной основе, этот вопрос остался чисто теоретическим. Выход за рамки индустриальной цивилизации – это то, что допустимо чисто теоретически. Возможно на грани такого рывка оказался Третий рейх, но война заблокировала это. Возможно, на грани такого рывка был СССР в 70-е годы, но эту попытку сорвала номенклатура. То есть такого рывка не произошло. А сейчас западная верхушка сознательно демонтирует индустриальное развитие в своих интересах. То есть время существования индустриально-технической цивилизации определяется, прежде всего, энергетикой, её энергетическим потенциалом. Так вот, нынешняя земная цивилизация овладела только 16% энергетического потенциала планеты. И согласно прогнозам, если удастся продвинуться дальше, то на очень немного, всего на несколько процентов.
Мы уже говорили о конференции 2018 года в Институте сложности Санта-Фе, которая, на мой взгляд, стала поворотным пунктом для западных элит, перехода от эволюционной, так сказать, поступи к посткапитализму, - скоростной, революционной поступи. Сейчас я затрону энергетическую часть этой конференции. Значит, энергетическая тематика была составной частью доклада Джеффа Манна и Джоэл Уэйнрайт. Доклад этот назывался «Разрушение сложных обществ 3.0. Климат, энергия, экономика и цугцванг». Манн и Уэйнрайт подчеркнули два момента. «Сегодня энергетические проблемы относятся к неразрешимым, а скорее всего, неразрешимым вопросам промышленного производственного развития капиталистической системы». Второе, «проблемы мировой энергетики заключаются не в исчерпании запасов нефти, газа и металлов, включая редкоземельные, а в неуклонном падении эффективности добычи энергии, что автоматически снижает эффективность производства».
Есть такой показатель ЭРОЭИ, EROEI (англ. energy returned on energy invested). То есть, это показатель энергетической рентабельности, сколько ты вложил энергии, чтобы получить энергию. Согласно экспертам, промышленные развитые страны прошли пик энергетической рентабельности по нефти. На рубеже 40-50 годов EROEI был 50:1 по ископаемому топливу. То есть, уголь и торф, взятые по отдельности, в начале 60-х годов 44,1. И по газу в середине 60-х годов EROEI 150:1. Расчёты показывают, что если до 2050 года не произойдёт той или иной глобальной катастрофы, то EROEI будет всего чуть большем, чем в начале XIX века. Катастрофу, связанную с EROEI, Манн и Уэйнрайт объясняют тремя группами факторов. Первое. Постоянное ухудшение условий добычи нефти и газа, не только добыча, но и геологоразведка, обвязка инфраструктуры. Всё стремительно дорожает. Если для саудовской нефти в середине 60-х годов EROEI был 120:1, то сейчас это 15:1, а для сланцевой нефти и газа – 7,5:1.
Вторая причина. Негативный эффект от увеличения в энергобалансе так называемых возобновляемых источников энергии. Это то, что «зелёные» очень любят: солнце, ветер, вода, электробатареи. В отдельных странах Запада доля вот этих ВИ (возобновляемых источников) достигла 25-27%. Дело, однако, в том, что у ВИ очень низкий EROEI, 17:1 – для ветра, литиевые батареи к электромобилям – 7:1, геотермика – 4:1 и солнечная энергия – 3:1. В связи с этим энергия эффективности падает в разы, а вместе с ней эффективность производства. Кроме того, сегодня солнышко есть, завтра нет, сегодня ветер дует в одну сторону, а завтра подул в другую, и ни в чём себе не отказывай... Третья причина, что касается ядерной энергетики, то здесь ситуация такова, EROEI энергии, выработанной в реакторах на быстрых нейронах или ториевых реакторах 75-60:1. В 80-е годы они были разработаны в СССР, но несмотря к тому же на их большую безопасность, они практически нигде не введены в эксплуатацию. На EROEI большинства ядерных реакторов с диффузным обогащением – 10:1. Но этого хватает, чтобы обеспечить потребность такой страны, как Франция.

Наиболее перспективное направление энергетики, позволяющее как минимум отодвинуть кризис лет на 50-70, это ядерная энергетика, но именно против АЭС ведут борьбу «зелёные». Если учесть, что зелёные это креатура спецслужб Запада, то есть ультраглобалистов, то всё становится совершенно понятно. «Зелёных» не волнует, что прогрессирующее снижение EROEI работает на снижение ВВП и реальных доходов населения.
«Зелёные» вообще первая партия в Европе, которая обещает в будущем ухудшение жизни, а не улучшение. Более того, они ратуют за снижение потребления во имя фальшивого лозунга «Спасение природы от человека». А ведь, чтобы хотя бы сохранить нынешний уровень, нужно вкладывать в его поддержание всё больше средств. Получается, что существование капитализма оказывается практически невозможным не только по социально-экономическим, но и по энергетическим причинам.
В ближайшую четверть века со снижением EROEI будет постоянно снижаться ВВП, ядерная энергетика только на какое-то время замедлит этот процесс. И вот что пишут Манн и Уэйнрайт: «Несведущим людям может показаться, что ситуация в энергетике далека от критической. Поскольку даже в самом неблагоприятном случае EROEI к 2035 году едва ли будет меньше 15-10:1. Иными словами, из каждых 15-10 произведённых единиц энергии только одна единица будет затрачена на производство самой энергии». Однако, заранее возражают «несведущим» авторы доклада. «Эффективность в энергетике – это всего лишь один из факторов экономической эффективности, последнее обеспечивается также: 1) качество используемых, как предметы труда – ресурсов, отдача основных производственных фондов, уровень развития инфраструктуры. При EROEI 50:1 значительная часть энергии эффективности шла на компенсацию целого ряда высокозатратных операций, подготовку кадров, дорогостоящих инфраструктурных проектов. При EROEI 15-10:1 это практически невозможно, и сразу оголяется несколько экономических фронтов. Разумеется, в рамках социализма в том виде, в котором он принимается в теории, эти проблемы разрешимы.
«Сказка строится на архетипе. Архетипы не меняются с момента формирования современного человечества. Потому нет ничего удивительного, что сказки советского периода воспроизводят уже известное. Вопрос в том, что из известного воспроизводится и как. И тут показательно, что весь комплекс детских сказок советского периода, на мой взгляд, можно разделить на два типа — языческие и социальные. Языческая классика — это понятно. А вот социальная — это как раз Буратино, Незнайка, и я бы приплюсовал Чебурашку, Дядю Фёдора. И в них проявлен уже советский архетип отношений. Тот факт, что эти сюжеты, эти герои и этот тип отношений актуальны свидетельствует о том, что Советская идея жива и логично продолжает неисчезаемые архетипы языческие как бы перешагивая буржуазную культуру. А где цепляет, то переделывает под себя до полного идейного отличия.» kryloyashher.livejournal.com
Были бы разрешимы, если бы речь не шла о сохранении власти и привилегией мировой верхушки, которая и собирается возложить это ухудшение жизни на 90% населения. Интересно, что если Первая промышленная революция заложила фундамент индустриальной системы, но ограниченность потенциала вот этой ранней индустриальной системы заставляла капиталистов компенсировать это жестокой эксплуатацией пролетариев, что тормозило развитие системы. То Вторая промышленная революция, двигатель внутреннего сгорания и другое, резко увеличило EROEI, уголь – 75:1. И это привело к качественным изменениям самого капитализма, позволило увеличить производимый продукт и тратить часть его на увеличение благосостояния рабочих. И таким образом, замерять их, интегрировать в систему и сильно не давить.
Разумеется, значительную роль в этом минимальном, но важном для работяг, увеличении, сыграла классовая борьба, а также колониальная и полуколониальная экспансия. Однако, если бы создаваемый продукт и энергетический потенциал системы оставался на раннем индустриальном уровне Первой промышленной революции, то и увеличивать долю было не из чего. Иными словами, три ряда факторов: промышленная революция; колониальная экспансия середины XIX века; классовая борьба пролетариата – превратили капиталистический уклад из передового в господствующий, и оформили систему в капиталистическое целое. В таком виде она просуществовала 150 лет. Сегодня экспансия в пространстве невозможна. Индустриальная система в упадке, энергетический потенциал системы тоже стремительно падает, и всё это означает, что историческое пространство капитализма сжимается подобно шагреневой кожей, и одно из ярких проявлений этого – энергетика.
И лишний раз, вспоминается наш Побиск Кузнецов, который за 40 лет до конференции в Санта-Фе предсказал энергетическую иглу Кощеевой смерти капитализма. Я напомню, что в самом начале 80-х годов на основе тщательно выверенных расчётов, Побиск Кузнецов дал следующий прогноз (для Андропова): «В 93-95 годах количество используемых в мировой экономике долларов превысит граничные пределы. В результате начнётся гиперинфляция таких масштабов, в которых капсистема не сможет нормально функционировать. Банки начнут рушиться». И в аналитической записке Андропову Кузнецов написал: «К 2000 году капитализм рухнет». Прогноз не сбылся. По простой причине. Рухнул, точнее, был разрушен СССР, и за счёт разграбления соцлагеря капитализм подарил себе там 15-20 лет жизни. Но всё закончилось в 2008 году, и дальше конец идёт по нарастающей. И для того, чтобы сохранить свои власть и привилегии, мировая верхушка приступила к такой трансформации мировой системы, при которой все тяготы лягут на 90% мирового населения.

«Современная постбуржуазность будучи насквозь пропитанной тотальной иронией к высшим сверхчеловеческим ценностям, подобно желудочной кислоте разъедает подлинную культуру и оформляющую ее цивилизацию, ассимилированные продукты разложения которых становятся пищей либеральных образованных обывателей информационного общества потребления и катализаторами новой иронии. Лакмусова бумажка такой постбужуазности - отношение к традиции, государству, неприятие которых сопровождается выделением оной кислоты и ностальгией по поручику Голицыну, который уже не князь, а герой февраля 1917-го и позднесоветских анекдотов.» Олег Давыдов.
Мир экспоненты будет закончен, и наступит мир асимптоты. Но дело в том, что мир асимптоты ведь может быть разным. Он может быть возвращением к репрессивным формам раннего капитализма или предкапитализма XV-XVI веков. Он может быть кастовым. Но он может быть относительно эгалитарным. И вот это уже вопрос социальной борьбы. Вопрос того, насколько это смогут понять массы населения Запада, притом, что они конформные и не хотят резких потрясений. Я думаю, что на Западе всё больше людей понимает, что над ними занесён топор и вот-вот их отправят в самый плохой вариант асимптоты… Если переводить на язык романа Стругацких «Островная империя», это внешний круг, самый такой гадостный. И, по-видимому, люди, по крайней мере я так надеюсь, должны начать сопротивляться.
Фурсов А.И.
https://dzen.ru/a/ZfxOAkavLlys4drp

В первой половине XXI века сошлись одновременно волны кризиса разной длины. То есть это такой мегакризис – такого кризиса не было в истории. Это не значит, что нужно пугаться, поднимать руки. Во-первых, это бесполезно. Во-вторых, стыдно.
2020-е годы – это закрывающаяся дверь в будущее, последний хронокоридор, чтобы попасть в будущее. Поэтому билет в будущее – это хорошее образование, хорошее здоровье наших детей и внуков. Сейчас очень важный момент, важное десятилетие, которое определит ближайшие 70-80 лет. Здесь практически не будет мелочей. Поэтому нужно очень внимательно следить за тем, что происходит.
Когда общество находится на подъёме, это как раз лучшее время для различных проектов, и они могут осуществиться. А вот если общество переживает системный кризис и его терминальные стадии – вот то, что происходит сейчас, – то здесь очень трудно реализовывать какие-либо проекты.
Постзапад и вместе с ним мир погружаются в 4-е в своей истории Темновековье, я имею в виду европейскую историю прежде всего. Что такое Темновековье? Это период, когда старое почти, но не до конца умерло, а новое только проклёвывается, и их взаимодействие порождает уродливые футуро-архаические формы. В такой ситуации главное – не переустройство. Ты не можешь переустраивать рушащийся дом: ты будешь переустраивать, а на тебя рухнет крыша. В этой ситуации главная проектная деятельность – это создание структур, которые способны сохранить очаги цивилизации и сократить длительность Тёмных веков.

Примеры таких структур в реальности это монастыри Второго Темновековья (VI-IX века), кружки иезуитов XVI-XVII вв. – в Третье Темновековье. И в литературе это две «Академии» Азимова. Невозможно переделать весь рушащийся мир. Переделываются только островки из связей, в которых возникает сетевая структура нового общества. Новое общество возникает как сеть, как система анклавов. Это длительный, на несколько поколений процесс острой борьбы. (См. рассказ Саймака «Поколение, достигшее цели»). Поэтому нужно начинать сейчас, как говорил когда-то маршал Лиоте.
Начало требует нескольких вещей. Первое. Анализ исторической ситуации и тенденций развития современного мира. Второе. Анализ основных социальных групп современного мира, их потенциала и интересов: кто союзник, кто враг. Третье. Анализ основных закрытых структур, направляющих развитие современного мира, их проектов; то есть концентрированного выражения их интересов, целей и задач. Только на этой основе можно приступать к проектно-конструкторской деятельности, понимая, что она затрагивает чужие интересы и противоречит им, вступает с ними в борьбу.
Ещё относительно проекта. Знаете, в середине 60-х годов номенклатура советская отказалась от рывка в посткапиталистическое будущее. На языке официальной идеологии – коммунизм. Ну, мне очень нравится термин Стругацких «мир Полдня XXII века». Она отказалась и начала интегрироваться в западную систему. Они полагали, что поскольку мы – держава №2, и если Запад готов идти с нами на разрядку, то мы можем вполне интегрироваться. И они не учли только одного, что те люди, которые 400 лет контролируют мир, никого не посадят за один стол с собой. Ни русских, ни китайцев, никого абсолютно. Это эксклюзивный клуб. Но дело было сделано.
В середине 60-х годов мы начали интегрироваться в Западный мир по линии «Римского клуба», с помощью детанта так называемого, «разрядки напряжённости». Потом пришла горбачёвщина. Потом ельцинщина. И мы начали встраиваться. Причём, в качестве сырьевого придатка вот в тот самый проект, который умирал. Мы влезли в труп. И решили, что нам будет тепло там и т.д. Теперь оказывается, что у них есть некий проект. Но они всё равно в растерянности.
У нас до сих пор проекта не было. И я не думаю, что в современном мире, вообще, у кого-то есть такой стопроцентный проект. Когда меня спрашивают, а вот как же дальше? Кто победит? Я глубоко убеждён, что в будущем, вот в ближайшие 10-15-20 лет победит тот, кто упадёт последним, желательно на труп врага. Чисто стратегия игры Го. Если мы не можем предложить альтернативный проект -ну, у нас нет производственных мощностей - мы можем другое. Мы можем создать заслон вокруг тупика. Есть такой замечательный политфантастический роман «Оборона тупика». Это может решить некоторые проблемы.
Кто-то скажет, «это стратегия Византии». Но Византия 1000 лет жила во враждебном окружении. Сейчас это будет всё быстрее. Но если ты не можешь переиграть противника в наступательной игре, значит, нужно играть очень здорово в оборонительной… И создавать ему проблемы. Например, чтобы он захлебнулся энергетически. И чтобы западные обыватели, вот эти ходячие желудки, которые ни на что неконформное не способны – чтобы они начали теребить свои правительства. Это называется, как Лиддел Гарт говорил, «стратегия непрямых действий».
Фурсов А.И.
https://dzen.ru/a/ZyXF9A2TYTm_eRMD

Обычно любят твердить о том, что история не знает сослагательного наклонения. На самом деле это плохие историки не знают его. В истории всегда существует целый набор вариантов — если бы подобное было не так, то ее следовало бы считать фатумом, сверхдетерминированным мистическим процессом, где нет ни субъекта, ни свободной воли. История — это столкновение воль и конкуренция вариантов: как только один из них побеждает, остальные варианты просто сворачиваются. Но, пока победителя нет и идет борьба, история носит вероятностный характер.
Советское руководство отказалось от своего варианта будущего в середине 1960-х годов и постепенно стало интегрироваться в мировую капиталистическую систему, полагая, что если там есть ядерное оружие и нефть, то его пустят на равных за один стол с мировой верхушкой. И Запад ему в этом подыграл. Хотя в конце 1960-х — начале 1970-х США находились в тяжелейшем кризисе, советское руководство данный момент не использовало, напротив, купилось на предложенную ему Западом так называемую разрядку международной напряженности — détente. В результате Штаты получили передышку, а со второй половины 1970-х начали постепенно переходить в наступление. А ведь 1970-е — это худший период в американской истории. По глубине кризисных явлений второе место здесь занимают 1920-е годы, а третье — 1870-е.
Повторю: отказавшаяся в середине 1960-х от превращения системного антикапитализма в посткапитализм и начавшая плотно интегрироваться в мировую капсистему, советская номенклатура активировала путь перерождения, которого опасался Иосиф Сталин. Логически этот путь должен был завершиться демонтажем системы.
За счёт смерти СССР капитализм купил себе полтора десятка лет или чуть больше сытой жизни — действительно такой, ведь в последние три года президентства Билла Клинтона (второй его срок) Америка впервые за 30 лет получила профицит бюджета. Это произошло за счёт разграбления социалистического лагеря.
Однако в 2008 году кризисные явления снова требовательно заявили о себе — их временно залили деньгами, но сам кризис от этого никуда не делся, он все равно продолжается. И сейчас мировая экономика находится, по сути, на грани катастрофы. Причем, в отличие от экономического кризиса 1929–1939 годов или рецессии 1873–1896 годов, которые были разновидностью структурных кризисов, теперь капсистему ожидает кризис системный, терминальный. Капитализм свое отработал, нужно что-то новое.

Посткапиталистический строй, если будет реализован план элиты нынешнего пост-Запада, окажется ещё жёстче, как это всегда бывает, когда на смену старой, дряхлеющей системе приходит молодая и агрессивная, отстраивающаяся на волне движения низов, но за их счёт. Обратите внимание: когда начал умирать феодализм с середины XIV по середину XV века, а затем на протяжении двух столетий шёл генезис капитализма, резко упала калорийность питания населения. Историк Фернан Бродель писал, что французы и немцы XVI века с удивлением вспоминали, как много мяса ели их бабушки и дедушки. А при жизни первых стандарты потребления упали. В Европе они восстановились только к середине XIX века! Эпоха генезиса и сам ранний капитализм были просто социальным адом.
Или посмотрите на 1920–1930-е годы в СССР — на эпоху советского «системного антикапитализма». Это тоже был молодой жестокий строй. Он потом стал добреньким — в 1960–1970-е, и мы получили социализм с человеческим лицом, причем Леонида Брежнева. И действительно, такой социализм был, по крайней мере, не злым, но он проел наше будущее.
Тот общественный строй, который формируется сейчас, вряд ли окажется приятным. С другой стороны, всё станет зависеть от уровня социальной борьбы. Думаю, глобальной системы в мире не появится. Целые регионы будут просто вышвырнуты из исторического процесса. Останется несколько десятков, возможно, сотня анклавов, где по-прежнему будет чисто и светло, но где всё начнёт жестко контролироваться.
Если систему социальных рейтингов дополнить искусственным интеллектом, то мы воочию увидим образ будущего, надвинувшегося вплотную. Другое дело, что в России, скорее всего, гладко не пройдет — что-то сломается, кто-то что-то сворует, а потом всё упрется в чиновничий бардак. Хотя он на самом деле наше спасение: затрудняет нам жизнь, но и спасает от тотального контроля. Вот в Германии и, например, Великобритании это пройдет.
Процессы изменений сейчас пойдут очень быстро. В середине 1990-х годов я написал книгу «Колокола истории. Капитализм и коммунизм в ХХ веке». Я сделал там прогноз на ХХI век, но ошибся в хронологии. То, что, предполагал, произойдет после 2030 года, явилось к нам уже в 2010-х, а в 2020-х, вероятно, случится ещё много того, о чем я не писал и даже подумать не мог.
Фурсов А.И.
https://dzen.ru/a/ZuLEESPl5UPFey63

Сегодня едва ли кто-то будет спорить, что последние 30 лет, с 90-х годов прошлого века, мир явно находится в состоянии деградационной эволюции. Но началась она раньше, в 70-е годы, под покровом того рывка в будущее, что шёл в 60-70-е годы. Эту деградационную эволюцию можно считать одной из сторон терминальной фазы системного кризиса капитализма. И в то же время эта деградация – это социальная катастрофа общества модерна.
Демонтаж капитализма проводится мировой верхушкой таким образом, чтобы на его месте появилось не нечто вроде советского строя, а нечто вроде кастового строя. То есть, по сути дела, это антинародная, антинациональная, антисоциальная революция, цель которой формирование значительно более жестокого и менее эгалитарного строя, чем капитализм.
Аналогичной антинародной революцией был генезис капитализма – антифеодальная революция, ударным отрядом и главным бенефициаром которой были англичане. Они прорвались первыми в капитализм. Они же были ударным отрядом нынешней антинародной антикапиталистической революции.
Именно по британскому истеблишменту равняли истеблишмент других стран, и переформатирование их правящих групп шло по британо-американской модели. Определённой части постсоветских верхов Великобритания дорога типом отношений её верхов к низам, жестоким, презрительным как к существам низшего порядка, знающим своё место. Но этому мешает социалистическое наследие ХХ века и русское наследие последних столетий. То есть – наши культурные коды, архетипы, которые так ненавидят Чубайсы и подобные им сущности.
Пушкин ведь неслучайно заметил, что английский мужик уважает своего барина, а русский мужик – нет. Потому что власть и баре в 1762-м году («Манифест о вольности дворянства») нарушили социальный договор. Кстати, в 1991-м году власть тоже нарушила социальный договор. И, повторяю, народ этого не забудет и не простит, хотя революции и не ожидается, но есть и другие формы - элементарный саботаж.
Буржуазное государство всегда выражало интересы власть имущих. Однако в середине ХХ века под прессом со стороны рабочего класса, профсоюзного движения, факта существования СССР, вынуждено было выполнять функции всеобщего социального обеспечения. И неудивительно, что в 45-75 гг. в период того, что французы называют «славное тридцатилетие», доходы корпораций либо сокращались, либо росли медленно, а разрыв между богатыми и бедными сокращался. Однако с 80-х годов, в том числе благодаря политике тэтчеризма и рейганомики ситуация стала меняться. Расходы начали обеспечиваться госдолгом. Вот это очень важный момент — расходы стали обеспечиваться госдолгом, а потому акции стали скапливаться в руках банков, банкиров и взбесившегося финансового капитала. Приобретая автономию от производства, финансовый капитал начинал превращаться в финансиализм.
Тот факт, что прибыль теперь создавалась не в сфере производства, и даже не в сфере услуг, а печатным станком, биржей, госдолгом и деривативами, стал приговором среднему классу. Ну, а разрушение СССР поставило на этот приговор жирную печать. Именно на этом приговоре и сформировался нынешний 30-летний британский истеблишмент, который в этом, но только в этом плане, ровесник постсоветской верхушке. Он столь же циничен по отношению к низам, и они этого не скрывают. Например, миллионер, член парламента от консервативной партии Натхим Захави, в апреле 2013-го года написал в соцсети следующее. «Мы помогаем тем, кто нуждается. Но времена возмутительных чрезмерных требований, обеспечения доходов сверх того, что имеют семьи рабочих, закончились». Это мне очень напоминает заявления наших чиновников о «макарошках», о том, что можно прожить на 3,5 тысячи рублей и т. д.
Фурсов А.И.
https://dzen.ru/a/ZrCx4kVG8SbefSWE

Все рассуждения о прогрессе, который наблюдается в эпоху капитализма, на самом деле подтверждаются только на примере 15–25 процентов мирового населения ядра и его анклавов на периферии. 75–85 процентов населения исключены из этого прогресса, что представляет собой имманентную черту капиталистической системы как игры с нулевой суммой: прогресс меньшинства осуществляется за счёт большинства и в ущерб ему. Таким образом, универсальный (для всех) прогресс при капитализме является мифом. Прогресс капитализма — это прогресс для меньшинства, представляемый как материальный и духовный прогресс для всех или для большинства. В зависимости от конкретного периода истории мировой экономики это меньшинство может составлять от 15 до 25 процентов.
Все системы основаны на иерархии и привилегиях. Свои иерархии и привилегии буржуазия ядра объявила лучшими и попыталась обосновать это научно и идеологически с помощью понятия «прогресс». Научная истинность играет в этом, по существу, идеологическом обосновании огромную, если не решающую роль, поскольку в соответствии с обеими положительными прогрессистскими идеологиями наука работает с объективными, то есть находящимися вне поля социальных интересов, истинами. На самом деле это не так. Наряду с рациональным познанием объективной истины наука и научная культура выполняют социальную функцию. Наука, в том числе наука об обществе, есть функциональный элемент капиталистической системы, она работает на её укрепление, на рационализацию и теоретическое обоснование господства привилегированных групп. Кому-то такой язык и такие формулировки покажутся марксистскими, левыми. Но это не марксизм, а реальность. Не согласны? Попробуйте оспорить. А пока — в завершение этого сюжета — цитата из Валлерстайна.
Научная культура «представляла собой нечто большее, чем простая рационализация. Она была формой социализации различных элементов, выступавших в качестве кадров всех необходимых капитализму институциональных структур. В качестве общего и единого языка кадров, но не трудящихся, она стала также средством классового сплочения высшего слоя, ограничивая перспективы или степень бунтовщической деятельности со стороны кадров, которые могли бы поддаться этому соблазну. Более того, это был гибкий механизм воспроизводства указанных кадров. Научная культура поставила себя на службу концепции, известной сегодня как «меритократия», а раньше — как «la» carriиre ouverte aux talents». Эта культура создала структуру, внутри которой индивидуальная мобильность была возможной, но так, чтобы не представляла угрозу для иерархического распределения рабочей силы. Напротив, меритократия усилила иерархию. Наконец, меритократия как процесс (operation) и научная культура как идеология создали завесу, мешающую постижению реального функционирования исторического капитализма».
Миф об универсальном прогрессе, связанном с капитализмом, о прогрессивном, революционном переходе от феодализма к капитализму, о развитии производства как предпосылке этого перехода, о буржуазных революциях как его средстве суть именно такие завесы, будь то в марксистской или либеральной формах. (В данном случае они во многом схожи, поскольку, к сожалению, Маркс некритически заимствовал у либерализма идеи эволюционного развития и буржуазной революции, встроив в свою теорию идейно-теоретического «троянского коня».) Рассмотрим этот миф подробнее, тем более, что многие его элементы используются сегодня для обоснования прогрессивности «прекрасного нового мира» глобализации.
***
Вначале несколько слов о марксовой (и марксистской) схеме прогрессивного перехода от феодализма к капитализму, от одной формации к другой. Согласно Марксу этот переход происходил тогда, когда производственные отношения перерастали старые производительные силы и требовали для своего нормального функционирования адекватных им новых производственных отношений, новой социально-экономической формации. Революция и была средством установления этого соответствия. Если бы Маркс был прав, то уровень развития производительных сил раннего капитализма должен был превосходить соответствующий уровень позднего феодализма, а уровень развития производительных сил раннего феодализма — соответствующий уровень позднего рабовладения. В исторической реальности дело обстоит прямо противоположным образом.
Раннефеодальное общество демонстрирует очевидный упадок по сравнению с позднеантичным в плане развития производительных сил, торговли. Уровень сельского хозяйства II века Новой эры был достигнут лишь спустя почти тысячу лет. То же самое — с поздним феодализмом и ранним капитализмом. Уровень сельского хозяйства XII–XIII веков, как показал Э. Леруа Ладюри, был восстановлен лишь на рубеже XVII–XVIII веков. Производительность первых мануфактур была ниже, чем у цехового ремесла. Не обострением системообразующего противоречия (у Маркса — между производительными силами и производственными отношениями) следует объяснять кризис и конец систем, а, напротив, выработанностью, затуханием такого противоречия.
Как правило, появляющиеся принципиально новые формы — социальные, биологические, технические или научно-теоретические — сначала уступают, и порой весьма серьёзно, существующим. Первые автомобили уступали в скорости лошадям, первые мануфактуры — цехам, а предки людей — многим представителям животного мира. Однако в принципе конструкции автомобиля, в его идее был заключён такой потенциал развития, которого не было у лошади. Это и есть потенциал прогрессивного развития системы. Однако вначале он существует лишь как принцип конструкции, а не как вещество или уже установившаяся система. В вещественном и системном плане новая форма — это регресс. Причём, как правило, вынужденный, не от хорошей жизни, реакция на кризис.
Как заметил ещё в 1970 году А. Гуревич, причины перехода к феодализму в Западной Европе лежат не в качественных сдвигах в области производства, а в кризисе социального строя варваров, обусловленном столкновением с римским социальным строем. Феодализм стал одной из попыток, причём успешной, вырваться из социального ада. «Можно ли выйти из ада? Иногда да, но никогда в одиночку, никогда без того, чтобы принять жёсткую зависимость от другого человека. Необходимо присоединиться к той или иной общественной организации… или создать таковую — с её собственными законами, создать как по сути контробщество», — писал Ф. Бродель. (Речь шла о том, как в XV–XVIII веках спасались из социального ада, из точки бифуркации кризиса позднего феодализма, из постфеодализма группы и индивиды.) Действительно, в той ветви макроисторического развития — европейской, субъектной, где происходила постоянная смена одной системы другой (социосистемная трансгрессия) в форме великой социальной революции, новое общество или его прообраз, будь то предполис, раннехристианская община, братство по оружию или ранняя мануфактура, являлось регрессивным по такому показателю, как развитие материальных производительных сил. Прогрессивными были рекомбинация элементов социальной структуры и возникновение нового исторического субъекта, нового типа человека и его организации, создававшего новую систему. Именно так — от субъекта к системе, а не наоборот: непосредственной филиации одной системы из другой не бывает.
Таким образом, любой системный сдвиг включает регресс (в большей степени) и прогресс (в меньшей степени). Прогресс и регресс суть различные аспекты трансгресса. Запомним этот термин, который нейтрально фиксирует факт системного сдвига, его, как сказал бы Гегель, «чистое бытие». Именно трансгресс обычно пытаются выдать за прогресс и тем самым доказать, что смена одного социального порядка на другой есть законный и оправданный переход на более высокую ступень развития и что от неё выигрывает большинство. На самом деле от изменения социального порядка выигрывает лишь определённое меньшинство.

Классический пример подобной операции — интерпретация возникновения капитализма. На ней следует остановиться подробнее, поскольку именно здесь сокрыты если не все, то многие секреты и тайны капитализма, в том числе и секрет его «кощеевой смерти». Итак, какую картинку эпохи XV–XVII веков рисовали с середины XIX века марксисты и либералы?
Жили-были злые сеньоры, ленивые монахи, угнетённые крестьяне и предприимчивые бюргеры — купцы и ремесленники. Жили они в мрачном средневековом обществе с натуральной экономикой, господством церкви, в почти полном невежестве. Но вот на их счастье какая-то продвинутая часть бюргеров (будущая буржуазия) поднялась на борьбу против существующего строя и католической церкви. Сначала она возродила Античность, затем — раннее христианство. В ходе буржуазных революций она, иногда в союзе с монархией, а часто даже в борьбе с ней, одержала верх над феодалами и создала капитализм — строй намного более прогрессивный, чем феодализм.
Здесь почти все неправда и фальсификация. Феодальное общество, разумеется, не было идеальным. Однако оно вовсе не было обществом застойным. Исследования последних 30–40 лет, посвящённые Средневековью, опровергают трактовку феодального общества как периода торжества натурального сектора и представляют совсем иную картину эпохи, чем та, к которой приучили нас учебники. Наиболее сжато эту альтернативную картину воспроизводит в своих работах Валлерстайн.
В начале XIV века Западная Европа достигла экономического плато в своём развитии. «Чёрная смерть» ещё более усугубила ситуацию, усилив сделочную позицию крестьянина и горожанина по отношению к сеньору. Попытка сеньоров повернуть эту тенденцию вспять привела к антифеодальной революции 1380–1382 годов, которую марксисты и либералы, признающие лишь буржуазные и социалистические революции, разделили на три различных восстания — Уота Тайлера, «белых колпаков» и «чомпи». В это же время стал очевиден кризис католической церкви.
В результате перед сеньорами замаячила мрачная перспектива такого социума, где им было бы уготовано положение членов многочисленного феодального (постфеодального) аграрного среднего класса, живущего в условиях нарастающей политической децентрализации. Иными словами, им грозила утрата привилегированного положения. И тут сработал классовый «зоосоциальный» инстинкт, объективно потребовавший демонтажа феодализма «сверху» раньше, чем его «демонтируют» (сметут) «снизу».
Плавно и незаметно для самих участников социальные сражения за призы позднего феодализма — кабошьены, бургундцы и корона во Франции, «алая» и «белая» розы в Англии — превратились в борьбу за выход из феодализма. Уже в середине XV века мы видим два конкурирующих варианта-потока демонтажа феодализма — «снизу» и «сверху». Иногда, впрочем, на какое-то время они ситуационно смешивались (классический пример — так называемая Крестьянская война в Германии начала XVI века, менее очевидный — религиозные войны во Франции второй половины XVI века). Главным агентом варианта «сверху» были «новые монархии» типа монархий Людовика XI во Франции и Генриха VII в. Англии.
В конце XV века открывают Америку, начинает формироваться мировой рынок, складывается новое международное разделение труда. Происходит военная революция, которая вместе с «новомонархической» центральной властью и заокеанским богатством резко меняет сделочную позицию в пользу экс-сеньоров. Многие из них теперь связаны посредством торговцев с мировым рынком и могут усиливать эксплуатацию. Побочным продуктом (сначала — рецессивной мутацией) всех этих процессов стал генезис капитализма. К середине XVII века великая социальная революция, невиданная социальная драма 1453–1648 годов, которую до сих пор сводят лишь к генезису капитализма, завершилась. Её финальные аккорды — Тридцатилетняя война, английская революция (трагедия) и фронда во Франции (фарс).
Очевидным результатом революции стало формирование исторического субъекта, который позднее создал капиталистическую систему, а именно — «барочной монархии», мифологизированной историками XIX века как абсолютистской. Менее очевидным, но с точки зрения общеисторической стратегии главным результатом стало сохранение в середине XVII века у власти и «у привилегий», пусть и в обновлённой форме, большинства тех же самых групп и даже семей, которые обладали властью в середине XV века. Второй тур капиталистической истории (1648–1789 и 1848 годы) заключался в демонтаже постфеодального, но ещё не капиталистического Старого Порядка частью аристократии, буржуазии и низов. В середине XIX века оба тура — весьма различные по содержанию и целям — были представлены как единый процесс прогрессивного перехода от феодализма к капитализму (в результате почивший в бозе на Западе в XV веке феодализм «продлился» до XVIII века), как «буржуазные революции», которых на самом деле нигде никогда как таковых не было.
Ещё одной важной подменой стало выведение новоевропейской республиканско-демократической традиции из Античности — Греции и Рима, тогда как Средневековье было объявлено эпохой господства монархии и иерархии. На самом деле, как показывают исследования Х. Даалдера, Б. Даунинга и др., именно средневековый Запад, прежде всего его города, демонстрируют по сути такой уровень демократии, республиканизма и конституционализма, который был неизвестен в Античности. В чём же дело?
Все очень просто. Античные полисы были главным образом олигархическими структурами, за демократией и монархией часто скрывалась всё та же олигархия. Не случайно, как утверждают исследователи, например Р. Спринборг, западный средневековый город вовсе не был наследником античного полиса. (В своём классическом варианте он встал на ноги в результате коммунальной революции XI–XII веков, которая явилась ответом части общества на сеньориальную революцию IX–X веков.) К последнему типологически намного ближе мусульманский город. Средневековый город, воздух которого делал человека свободным, был зачастую более демократичным, чем полис. Провозглашение именно последнего (и Античности) образцом демократии позволяло обосновать необходимость борьбы против реально существовавшей альтернативной формы организации средневекового общества — несеньориальной — как косной, недемократической.
Формирующимся постфеодальным олигархиям XVI–XVII веков античный олигархический строй был ближе средневекового. В этом плане миф об «Античности», созданный Возрождением, во-первых, носил не столько культурный, сколько социально-политический характер, а во-вторых, выполнял в социальной борьбе XV–XVII веков ту функцию, которую с конца XVIII века стал выполнять миф о прогрессе. Эти два мифа связаны друг с другом и выступают как последовательные стадии в борьбе за создание нового неэгалитарного привилегированного общества и отсечение от общественного пирога значительных сегментов населения позднесредневекового социума, которым «моральная экономика» феодализма гарантировала определённые права, в том числе и право на выживание. Капитализм заменил моралэкономию политэкономией, прочертил прямую (и фальшивую) линию к Античности (прямо как идеологи конца советской эпохи — линию от перестройки к «оттепели», минуя брежневизм, из которого эта перестройка выросла, и к НЭПу). Кстати, и петровские реформы, и НЭП, и перестройка объективно выполняли для соответствующих доминирующих групп в России и СССР ту же роль, что и капитализм в Западной Европе XVI–XVIII веков: сохранение привилегий максимально большей части верхушки, отсечение от общественного пирога расширившейся середины общества и перераспределение части «демократического богатства» путём превращения её в «богатство олигархическое». Естественно, всё это происходило под лозунгами прогресса, который должен был скрыть регресс в отношении положения огромных слоёв и представить его как издержки прогресса, а не как его следствие и источник одновременно. Ту же функцию на современном Западе выполняет неолиберальная глобализация.
***
Подведём итоги. Прогресс — частная форма изменения, развития. Суть этой формы — качественное изменение, сопровождающееся увеличением информационно-энергетического потенциала агента прогресса и, как следствие, усилением конкурентоспособности, захватом новых ареалов и дифференциацией. Прогресс всегда осуществляется за счёт и в ущерб кому-то как внутри системы, так и вне её, и обусловлен необходимостью выживания в острокризисной ситуации. В этом плане следует говорить не о прогрессе, а о единстве прогресса и регресса, а ещё точнее — о трансгрессе.
Если от абстрактных рассуждений переходить к конкретно-историческому развитию, то здесь необходимость применения понятия «трансгресс» вместо «прогресс» ещё более очевидна. Переход от старой системы к новой, особенно в последние полтысячи лет (в западной истории: феодализм — капитализм; в русской истории: московское самодержавие — петербургское, петербургское самодержавие — коммунизм, коммунизм — посткоммунизм), осуществляется главным образом как операция сохранения привилегий доминирующих групп, подразумевающая резкое ухудшение положения основной массы населения, усиление их эксплуатации и ужесточение социального контроля. Иногда такая попытка проваливается. Происходит революция, и к власти приходит новая доминирующая группа, которая тут же наделяет себя ещё большими привилегиями и выступает более жёстким социальным эксплуататором и контролёром, чем прежние хозяева. При этом от прежнего общественного пирога отсекаются не только старые господа, но и трудящиеся. Интерпретируется всё это как прогресс.
Специфика нынешнего этапа развития — глобального позднего капитализма — заключается в том, что идеология и понятие прогресса не могут больше выполнять функцию идейного гаранта сохранения и увеличения привилегий. Селективный и исключающий характер прогресса глобализации очевиден — из-под «прогресса» меньшинства всё сильнее торчат «уши» регресса большинства. Не удивительно, что демонтаж капитализма начинается с демократических институтов (см. доклад, написанный в 1975 году под руководством C. Хантингтона по заказу Трёхсторонней комиссии), геокультуры Просвещения (свобода без равенства), универсалистско-прогрессистских идеологий (торжество «правого радикализма»), европейских христианских демократических ценностей (мультикультурализм, атаки на христианскую церковь и так далее) — со всего того, что ограничивает капитал и в этом ограничивающем с ним негативном единстве-симбиозе и конституирует капитализм как особую историческую систему. В такой ситуации реакционный прогрессизм может стать мощным оружием низов и среднего класса, над которыми, похоже, готовы сомкнуться волны истории, против нынешних верхов. А наиболее радикальной левой стратегией может стать консервативное противостояние «правому радикализму» и неоконсерватизму.
Эпоха заканчивается и в ситуации «вывихнутого века» — «the» time is out of joint» возможны самые невероятные идейно-политические комбинации и конструкции. На то оно и историческое Зазеркалье. Впереди — новый трансгресс, и нужно внимательно следить за игрой властных «напёрсточников» во всём мире, ибо «кто предупреждён, тот вооружён».
Фурсов А.И.
https://dzen.ru/a/Zo-apiQVnTcMMnvX

Приглашение к размышлению
Прогресс — это проблема, при рассуждении о которой вспоминаешь Сократа с его «я знаю, что я ничего не знаю», Лютера с тезисом о болезнетворности истины, Декарта с императивом терминологической определённости, Маркса, призывавшего во всём сомневаться, и Любищева, заметившего, что прошлое науки — это не кладбище, а собрание недостроенных архитектурных ансамблей.
К вопросу о прогрессе можно подойти с разных сторон, при анализе этого явления — выбрать различные проблемы. Мой набор проблем таков: поворот от прогрессизма, произошедший в 1980–1990-е годы; прогресс как феномен (и проблема), по поводу которого конституировались великие идеологии Модерна и который обусловил само возникновение этой идеологии; соотношение прогресса с христианской «стрелой времени»; критерии (общественные) прогресса в развитии живой природы; принципы и возможности сравнения различных обществ и исторических систем по «шкале прогресса»; степень прогрессивности капитализма как системы в целом, а не только его отдельно взятого «ядра». И, наконец, марксистско-либеральная схема прогрессивного перехода (буржуазной революции) от феодализма к капитализму — этот своеобразный «момент истины» и «царь доказательств» тезиса об универсальном прогрессе в истории. Эти проблемы представляются мне логически тесно связанными друг с другом, вытекающими одна из другой и формирующими интегральное целое.
Настоящая статья — приглашение к размышлению, к тому, чтобы прогуляться по «недостроенным ансамблям» и попытаться «расшифровать смыслы» (Фуко), выступив при необходимости археологом знания, чтобы понять, имеем ли мы дело с истиной, заблуждением или сознательной социально-концептуальной (психо-исторической) фальсификацией под названием «прогресс», и если последнее верно, то — cui bono? Ограниченный объём не позволяет пройти по всем следам, но постараемся, по крайней мере, наметить возможные пути поиска и расследования.
***
Прогресс — одно из центральных, кодовых слов ХХ века и Модерна (1789–1991 годы) в целом. Этим словом клялись революционеры и реформаторы, под знаменем прогресса крушили империи, реформировали экономики и уничтожали целые классы («Мы снимаем людей слоями», — гордо заявлял Каганович). Прогрессом как идеологической дубинкой размахивали марксисты и либералы, националисты и интернационалисты.
В 1945–1975 годах, которые французы называют «les trentes glorieuses» и которые совпали с «повышательной волной» кондратьевского цикла и беспрецедентным периодом экономического роста в современной (modern) истории, казалось, что чаемый прогресс, его царство вот-вот прии’дет. Мир в целом и все его «миры» — Первый, Второй и даже Третий — были на подъёме. Перед глазами людей мелькали «чудеса»: японское, итальянское, немецкое, бразильское (репетицией и прологом последнего можно считать три победы футбольной сборной этой страны в 1958, 1962 и 1970 годы). Не подкачал и СССР, восстановивший экономику за пять лет (вместо прогнозировавшихся на Западе 20–25 лет), удививший мир водородной бомбой, атомоходом «Ленин», спутником, Гагариным и решением жилищной проблемы с помощью не осмеянных лишь ленивым «хрущёвок».
Про США и говорить нечего. Это общество изобилия («Affluent society» — название книги Дж. Гэлбрейта 1958 года) неслось в будущее под песни Фрэнка Синатры, Элвиса Пресли и «Let the good times roll» («Пусть мчатся славные времена») саксофониста Луи Джордана.
Мировая наука и техника демонстрировали фантастические достижения: ядерная и космическая техника, кибернетика и теория информации, расшифровка структуры ДНК, трансплантация наиболее важных органов, вычислительная техника, прошедшая в своём развитии путь от компьютера Экерта и Маучли 1946 году до первого персонального компьютера «Altair 8800» и лазерного принтера IBM в 1975 году. Революционно (прогрессивно!) менялся быт: микроволновки, транзисторы, видеомагнитофоны, ксерокс, кварцевые часы, штрих-код и многое другое. Казалось, ещё чуть-чуть, и если не «здесь-и-сейчас», то «за ближайшим поворотом» осуществится великая мечта человечества о всемирном — «одном на всех, мы за ценой не постоим» — прогрессе. Один из бестселлеров эпохи, принадлежащий перу Ж. Фурастье, так и назывался: «Grande espoir du XX siecle». Однако «grande espoir» не осуществилась.

Первые «знаки на стене» появились в 1968 году. Это были мировые студенческие волнения. Затем последовал отказ США от бреттонвудских соглашений и девальвация доллара, а вслед за этим — нефтяной кризис, мировая инфляция, быстро обернувшаяся стагфляцией. В 1979 году произошла хомейнистская революция, приведшая к власти в Иране исламских фундаменталистов. В том же году фундаменталисты, но уже рыночные, пришли к власти в Великобритании, на следующий год — в США. В 1982–1983 годы разразился долговой кризис. В 1986 году обвалилась нью-йоркская биржа, 19 октября 1987 года рухнул Уолл-стрит (индекс Доу-Джонса упал на 508 пунктов — рекордное падение за один день). В 1989 году по Восточной Европе прокатились антикоммунистические революции, а в 1991 году рухнул «исторический коммунизм» и распался СССР, то есть провалился марксистский прогрессистский проект Модерна. Противники коммунизма и СССР поспешно объявили это победой либерализма — полной и окончательной (и в этом смысле «концом истории»). На самом деле это был двойной подлог — как по линии «конца истории», так и по линии либерализма. (Думаю, правы те, кто считает, что так называемый «неолиберализм» имеет минимальное отношение к либерализму. На самом деле это неоконсерватизм, «правый радикализм», отрицающий реальный либерализм и его ценности.)
ХХ век завершился крушением обоих прогрессистских проектов Модерна — марксистского и либерального, обеих форм универсалистской геокультуры Просвещения, по которому (я согласен с Дж. Грэем) впору справлять поминки. Впрочем, поминки по Просвещению справляются уже с конца 1970-х годов. Словно по принципу «язычник, страдающий от язв христианства» ими стала иранская революция — первая революция ХХ века в «третьем мире», состоявшаяся под религиозными, антипросвещенческими лозунгами. Затем уже пришёл «неолиберализм», с его свободой без равенства и братства, — стратегия ограничения прогресса 15–20 процентов мирового населения и отсечения от этого прогресса «остального» человечества.
Крушение СССР и то, что произошло с Российской Федерацией в 1990-х годах, стало наглядной иллюстрацией отсечения и «конца прогресса», по крайней мере, всемирного, универсального. Ну а селективный, партикуляристский прогресс — это уже не прогресс. Не случайно в эти годы одна за другой появлялись книги с названиями «The end of progress», «La fin de l’avenir». Они хорошо вписывались в общую антипрогрессистскую атмосферу, установившуюся уже в 1980-е годы. Как-то незаметно научную фантастику вытеснил жанр фэнтэзи. В самой научной фантастике собственно научный, просвещенческо-рациональный элемент уменьшился, а фэнтэзийный, то есть по сути сказочный, усилился. Достаточно взглянуть на эволюцию Пола Андерсона, Гарри Гаррисона и многих других авторов, начинавших в 1950–1960-е годы в качестве классических научных фантастов.
Фэнтэзи — это не просто ненаучная фантастика. Если science fiction — это будущее в будущем, «будущее-как-будущее», то фэнтэзи — это прошлое в будущем и как будущее. Это сказочная версия мира Средневековья и древности, населённая драконами, гоблинами, эльфами, гномами, ликантропами, опрокинутая в будущее и дополненная сверхсовременной техникой. Но суть дела не меняется от того, что местом действия фэнтэзи может быть и космос, в котором летают фотонные звездолёты и совершаются «прыжки» через гиперпространство и параллельные миры. Остаётся главное — сказочно-мистический ход происходящих событий. И именно в пользу такого жанра склонилась чаша весов в 1980-х годах. Отсюда — фантастический рост популярности «Властелина колец» Дж. Толкина, «поттеромания», широкое распространение ролевых игр (прежде всего в США) типа «Подземелий и Драконов» («Dungeons and Dragons») и различных «Quests», мистических триллеров Ст. Кинга, Д. Кунца и других.

В последней четверти ХХ века наблюдались иррационализация и религиозная синкретизация в том числе светских и марксистских идейных систем, движений. Так, перуанская «Сендеро луминосо» («Светлый путь») — марксистская организация с маоистским уклоном, созданная университетским профессором А. Гусманом, в какой-то момент начала «модифицироваться» с помощью индейского милленаризма. Лидер организации стал рассматриваться в качестве реинкарнации последнего Великого Инки, убитого испанцами в 1572 году. Исследователи также отмечают использование мифов об Ангкоре «красными кхмерами». Можно привести и другие примеры, но и этих вполне достаточно для иллюстрации общей тенденции.
Итак, похоже, что Занавес Истории опускается не только над ХХ веком, но и над веком или даже эпохой прогресса, если понимать под ней эпоху надежд на всемирный, универсальный прогресс для всех. Складывается впечатление, что и хозяевам современного рынка этот «пряник» больше не нужен, им достаточно «кнута» рынка.
***
Слово «прогресс» — в смысле направленного в лучшую сторону развития — используется в западноевропейских языках с начала XVII века. При этом упор делался в основном на умственный прогресс. Ясно, что сама идея прогресса как лучшего будущего в качестве необходимого, хотя и недостаточного условия требует линейного времени, возможна только в нём, а не в циклическом. Китайцы и индийцы воспринимали ход событий циклически (классика — китайская «И-цзин»), как вечное изменение, причём цикл «разматывался» в сторону ухудшения, лучшие времена, «золотой век» — позади. Первыми, у кого появилась вера в лучшее будущее, были древние евреи, однако они не связывали это будущее с нравственным совершенствованием. Такой шаг сделали христиане. На первый взгляд, они переместили «золотой век» в будущее. На самом деле проведённая ими хронооперация была сложнее.
В западной цивилизации как творении христианского и христианизирующего исторического субъекта всегда существовали элементы, которые, в зависимости от угла зрения, могли трактоваться как качественно более древний и качественно более современный. Такая спецификация определялась наличием и взаимодействием античного и христианского (христианско-германского) начал. В христианской мысли первым носителем современности оказывается сам Иисус Христос. Жизнь Иисуса была принята в качестве даты вытеснения одновременно в священной и светской истории и Античности с её политикой и философией, и «старого божьего промысла» — иудейских законов и Ветхого Завета.
Разделение античной древности и христианской современности стало важным элементом средневековой культуры. «Современное» в данной ситуации выступало как царство Божьей благодати и воли, а древнее — как царство закона и философии. Ни в одной из цивилизаций прошлое и настоящее (настоящее-будущее) не противопоставляются друг другу столь дихотомически, как в европейской цивилизации. Напряжение между элементами этой дихотомии, усиливающееся их противоречием как светского и религиозного, и породило в рамках христианской схемы мира понятие настоящего. В этом понятии динамика благодати, как заметил Дж. Покок, в принципе может быть продолжена в будущее, что и было при определённых условиях реализовано в идее прогресса. Поскольку такое продолжение принципиально возможно, «современный» и «древний» элементы могут поменяться местами. Так и произошло в XV–XVI веках, когда было изобретено «Средневековье» как прошлое с целью дистанцировать от него настоящее в качестве светского, нерелигиозного. В этом смысле европейское Настоящее — это прежде всего Антипрошлое, среди характеристик которого главная является негативно-функциональной. В принципе и в него можно поместить будущее, а его самого перенести в это будущее, слить с ним. Инструментальный, оперативный, функциональный характер настоящего в европейской цивилизации (даже в Средневековье настоящее было функцией Будущего и Вечности) и хронотрадиции позволяет заявлять в качестве него практически любое состояние, измерение времени. Настоящим может стать будущее или типологически прошлое. Прошлым — настоящее. И так уже бывало.

Как писал Дж. Покок, мыслители Возрождения задолго до Гиббона связали «триумф варварства» с «религией» и начали считать себя «современными» в том смысле и по той же причине, что подражали древним или даже превосходили их. Гуманисты, таким образом, произвели инверсию: если для ранних христиан их эпоха была «современной» в силу её особой религиозности по отношению к античной древности, то гуманисты возрождение светской Античности представили как возникновение современности, противостоящей варварскому прошлому и господству религии. В результате Средневековье приобрело вид мрачного «слаборазвитого» прошлого. Мы до сих пор, к сожалению, смотрим на этот динамичнейший отрезок истории как на статичный заинтересованным в психо-исторической фальсификации Ренессансо-просвещенческим взглядом. При этом забывается, что деятели Реформации могли использовать ту же дихотомию и определять «антикизированное» христианство (или христианизированную Античность) как прошлое. Собственно, Мартин Лютер и отсек это прошлое своими тезисами как социальной бритвой Оккама, не предполагая, что ввергает христианский субъект, Европу и мир в самое большое, жестокое и захватывающее социальное приключение — капитализм с его мировой, планетарной экспансией.
Прошлое в западной (христианской) традиции — это тот старый мир, от которого часто необходимо отречься, чтобы бежать в будущее — то ли к вынесенной за рамки социума Вечности, то ли к внесённому в настоящее виртуальному будущему. Таково характерное для западного человека отношение к прошлому, ограничивающее возможности манипуляций со временем, «игры» с ним и в него. Но и здесь у европейского субъекта есть контригра, есть ходы. И они тоже обусловлены логикой истории и содержанием западной цивилизации. Благодаря обладанию линейным трёхмерным (прошлое — настоящее — будущее) временем, европеец любой трюк со временем, любой поворот может объявить торжеством современности как настоящего. Какой бы хроноисторический напёрсток не был поднят, европейская система всегда может подложить шарик «современности», настоящего именно под него, объявив остальное архаикой, отсталой традицией. В основе этого хроноисторического «напёрсточничества» лежит тот факт, что линейное время не только носит сегментарно-футуристический характер, не только неоднородно, но и этически определено и определённо, причём неравномерно. Только на такой основе и могла возникнуть идея прогресса.
В течение длительного времени — от блаженного Августина до XVII–XVIII веков — христианская идея совершенствования, поступательного развития нравственности и ума, духа и знаний не претерпевала качественных изменений. Более того, в XVI — первой половине XVIII века Возрождение и Старый Порядок как кластеры нескольких альтернативных вариантов постфеодального развития (одним из них был капитализм, который во второй половине XVIII века уничтожил или подмял под себя всё остальные, превратив их в свои функции) способствовали возрождению циклических идей, особенно в Италии (Макиавелли, Вико). Однако линия «вертикального совершенствования», которую с XVII века всё чаще называли прогрессом, набирала силу. Решающей стала вторая половина XVIII века. Тюрго, Кондорсэ, Гиббон, Гердер, Кант и многие другие заговорили о совершенстве не только духовном, но и социальном; Кант вообще связывал одно с другим в единое целое.
Великая французская революция перевела вопрос о неизбежности изменения, развития вообще и прогресса в частности в практическую сферу: революция совершалась от имени прогресса и «объясняла» всем (я согласен в этом с И. Валлерстайном), что социальные и политические изменения нормальны и неизбежны. Не случайно в 1811 году появляется термодинамика, которая стала первой наукой о сложном. Она ввела понятие необратимых процессов, зависящих от направления времени («стрела времени»).
Необратимые общественные и политические процессы конца XVIII — начала XIX века, которые их сторонники называли прогрессивными, прогрессом, представляли собой политическую и интеллектуальную проблему, требующую реагирования. Вставал вопрос, как относиться к так называемым «прогрессивным» изменениям?
Три великие идеологии Модерна — консерватизм, либерализм, марксизм (и идеология как тримодальный феномен) возникли и оформились в XIX веке как три различных ответа-реакции на изменение, ставшее неизбежной реальностью благодаря Великой французской революции. Таких ответов могло быть только три:
Отрицательный: негативное отношение к «прогрессивным изменениям» — консерватизм, то есть стратегия на торможение.
Положительный, акцентирующий эволюционный, постепенный характер изменений — либерализм.
Положительный, акцентирующий революционный, скачкообразный характер изменений — марксизм.
Таким образом, именно необратимые изменения, ставшие реальностью лишь в конце XVIII века (Вольтер, например, о таком и не мыслил), лишили религию возможности выполнять роль средства идейной артикуляции социальных войн, как это было в XVI — первой половине XVIII века. Эти изменения поставили на повестку дня необходимость создания принципиально иной идейной формы организации и артикуляции социальных интересов и политической борьбы — по поводу неизбежного, необратимого будущего, причём реализуемого здесь, а не за пределами земного мира, и средств достижения/обеспечения этого будущего.
***
Казалось бы, внешне идея прогресса представляет собой всего лишь светскую, десакрализованную версию христианской «хронолинейки». Так, например, считал Макс Вебер и не только он. На самом деле ситуация сложнее. Идея прогресса произвела серьёзные изменения в христианской «хронолинейке», перестроила её.
Мы привыкли интерпретировать идею прогресса как футуристическую, как идею, имеющую отношение исключительно к будущему. В значительной степени это психологическая ошибка или, по меньшей мере, историко-культурный самообман. По-настоящему, так сказать качественно, футуристическим, устремлённым только в будущее было христианство. Футуристическим было Средневековье, которое стремилось к Будущему и в «будущее-само-по-себе». В Будущем должно было произойти второе пришествие Христа, завершавшее Время, ломавшее христианскую «линейку» и отпиравшее Врата Вечности. Будущее — это то, после чего приходит Вечность, вслед за чем она начинается. И только потому Будущее — ценность. Оно ценно своей связью с Вечностью, тем, что оно является мостом в Нее.
Идея прогресса, выдвинутая в ядре капитализма в определённый период его истории, — это не просто секуляризованная версия христианской «линейки», но нечто более хитрое, сложное и многомерное. Она возникла как результат существенного смещения — временного и ценностного.
Идея прогресса означает помещение в будущее, распространение на него модифицированного, улучшенного настоящего — настоящего современного (modern) Запада, то есть современного настоящего. Прогресс — это презентизация будущего, это будущее как улучшенное, «жюльвернизированное» настоящее, а не некое Будущее, качественно несравнимое с настоящим. Модернизация мира есть по сути его презентизация в будущем «а ля Запад». С этой точки зрения, Будущее — это уже всего лишь будущее (мира), построенное по типу Настоящего (доминирующих групп Европы); это — функциональное продолжение настоящего. Прогресс — это настоящее-в-будущем, настоящее, продлённое в будущее и слитое с ним. Прогресс — это по сути уничтожение Будущего как особого качества, превращение его в настоящее, низведение Будущего до будущего. Это разрушение моста из Времени в Вечность. Прогресс — это историческая и метафизическая диверсия, взрыв единственного моста в Вечность, уничтожение Великой Христианской Мечты. Но не только. Прогресс — это и Вечность во Времени, Вечность, перенесённая во время посредством вечности настоящего-в-будущем.
В упрощенческой интерпретации идеи прогресса — лишь как секуляризации христианских представлений о Будущем — упускается из виду и девальвация Будущего, и поворот от него к Настоящему (в Прошлое), которые имманентны идее прогресса, встроены в неё, и разрыв связи между Будущим и Вечностью, Временем и Вечностью, и подмена будущим (в виде усовершенствованного настоящего) Вечности, то есть Временем — Вечности, а следовательно, полное вынесение Вечности за пределы социального времени. Идея прогресса — это прощание Запада с Вечностью и начало пути из Будущего-будущего в Настоящее-будущее, а затем — и в прошлое-как-настоящее.
Выдвинув в XIX веке идею прогресса, капитализм по сути впервые в истории христианства и западной цивилизации перенаправил время из будущего в настоящее, иными словами, перевёл стрелки назад, по направлению в прошлое и создал настоящее-в-будущем. Было ли это нарушением логики развития европейской цивилизации, христианского исторического субъекта? И да, и нет. Да — при поверхностном взгляде. Нет — при более глубоком. Античность как «дозападное бытие Запада» демонстрировала наличие как циклического, так и линейного времени; последнее, однако, не было значимым. В раннем христианстве поздней Античности и христианстве Средневековья акцентировалось линейное время, обращённое в Будущее. Капитализм, сохранив «линейку», «стрелу времени», презентизировал, «онастоящил» её.
Линейное время не есть синоним времени футуристического, то есть обращённого в будущее: всякое футуристическое время есть линейное, но не всякое линейное время есть футуристическое. Физически, исторически объекты, системы, отношения развиваются из прошлого в будущее. Однако культурно-историческое, социокультурное направление развития, направление исторического, а не «физического» («физикалистского») времени зависит от историко-культурной интерпретации его нахождения в момент старта, в момент социокультурного «Большого взрыва».
«Большим взрывом» христиан (ства) было рождение Христа. Единственным настоящим, положительно окрашенным ценностно, было Будущее, приближавшее к Божественному, к Вечному; будущее как Будущее, а не как хронотара, куда можно загрузить подновленное настоящее. Настоящее — это вообще миг, главное — Вечность, а Будущее — порог к нему. Будущее качественно отличалось от настоящего тем, что исчерпывало Время, уничтожало его, позволяло выйти за его пределы — в Вечность. Два пришествия Христа, то есть по сути он сам, замыкали Время, сворачивали христианскую «линейку» в «рулон», с которым Христос, как Терминатор Времени, отправлялся в Вечность. Будущее подводило итог историческому времени и в то же время оказывалось Истинным Началом пути в Вечность. И концом Времени. Главное в Будущем то, что это конец Времени, конец Царства Кесаря и начало царства Божия, «Начало Вечности». Причём конец этот — не «рай на земле», как в идее прогресса, а катастрофа, конец света, гибель мира по «сценарию» Иоанна Богослова и Страшный Суд. Так сказать, сквозь тернии к звёздам, сквозь терновый венец — к святости. В этом смысле Будущее не является носителем положительных субстанциональных характеристик, таковые — отрицательны. Положительные характеристики Будущего — функциональны, поскольку приближают Царство Божие. В прогрессе будущее как усовершенствованное настоящее самоценно. Эта хрономанипуляция XIX века по-своему не менее значима, чем переход от античной хроносистемы к христианской.
В XIX веке идея прогресса как типа общественного развития довольно быстро развивалась, приобретала различные формы. Так, гегелевская философия истории стала философией истории прогрессивных форм и стадий развития духа. Маркс заменил «духовные стадии» материальными — социально-экономическими формациями, которые советский (сталинский) марксизм выстроил в пятичленку «первобытное общество — рабовладение — феодализм — капитализм — коммунизм», с обязательным прохождением почти всеми народами почти всех стадий. Исследователи, изучавшие хозяйство, выстраивали схему «дикость — варварство — цивилизация». Либеральные историки создавали свои теории: в ХХ веке это была схема «племенное общество — традиционное общество — современное общество».
В начале ХХ века окончательно оформились два универсалистско-прогрессистских проекта — либеральный и коммунистический, а в конце века они оба рухнули. Терминатором обоих выступил «неолиберализм» («правый радикализм»), точнее, те социальные силы, орудиями которых он был. Они обрушили как на СССР, так и на западные «welfare state», рабочий и средний классы «Франкенштейна глобализации», глобального рынка капиталов, мира свободы без равенства, похоронившего идею универсального прогресса, а вместе с ним и феномен идеологии. Ведь последняя возникла как реакция на всемирный инклюзивный прогресс. Селективный эксклюзивный «прогресс для избранных» потребует иной, чем идеология и христианская религия, формы самовыражения и самообоснования. Какой? Об этом можно только гадать. Скорее всего, это будет та или иная форма (нео) язычества, фиксирующая коллективизм, партикуляризм (исключение), иерархию и отрицающая «свободу, равенство, братство» и демократические институты и ценности. Но это отдельная тема. Вернёмся к прогрессу.
Что же получается? Выходит, двести лет люди жили фикцией, которую к тому же распространили на историю общества и живую природу, выстроив целую иерархию? Нельзя сказать, что сторонники теорий прогресса, не говоря уже о критиках, не видели в них серьёзных проблем и уязвимых мест. Даже представители официальной марксистской науки делали немало оговорок. Так, в пятитомной советской «Философской энциклопедии», в статье «Прогресс», подчёркивается, что прогресс тесно связан с регрессом (цитата из Энгельса); что универсальных критериев прогресса не существует, в каждой области свои критерии; что (ссылка на Маркса) к прогрессу следует подходить не абстрактно, а конкретно-исторически, со скачками как вперёд, так и назад; что критерий общественного прогресса следует искать в материальной основе общества, в (ссылка на Ленина) развитии производительных сил — в совершенствовании средств и организации труда, в контроле над стихийными силами природы.
В западной (либеральной) науке в качестве критериев прогресса выдвигались накопление знаний, рационализация жизни различных сфер общества, индустриализация, урбанизация. Пиком «наивного прогрессизма» стала середина XIX века. Уже в конце XIX века социальная и интеллектуальная атмосфера изменилась. (Достаточно сравнить четыре «главных» романа Жюля Верна, написанные им в середине 1870-х годов, с четырьмя «главными» романами Герберта Уэллса, написанными в середине 1890-х годов.) В последней четверти XIX — начале ХХ века идея прогресса начинает подвергаться критике. Теннис в Германии, Леонтьев и Данилевский в России, Сорель во Франции — вот лишь несколько имён критиков. Позднее, во второй половине мировой смуты 1871–1945 годов, им на смену придут Шпенглер, Сорокин, Эвола, Тойнби и др. Однако, как только наступило «славное тридцатилетие», критики прогресса и неоциклисты стали объектом снисходительных улыбок со стороны капиталистической и социалистической буржуазий, комбинировавших «принцип Кандида» с «принципом Сидония Аполлинария» и не желавших знать, что даже среднесрочный экономический рост, не говоря о долгосрочной истории, носит циклический характер.
Колокол тревоги зазвонил в конце 1960-х годов — в докладах Римскому клубу и рекомендациях «нулевого роста». (Здесь я оставляю в стороне вопрос о том, в какой степени эти доклады носили действительно научный характер, а в какой были началом большой политической игры, интеллектуальной артподготовки деятельности Трёхсторонней комиссии и ряда других организаций, которые резко активизировались после фактического поражения США в 1975 году в классической фазе «Холодной войны».) Ну а о том, что произошло в 1980–1990-е годы с «реальным» прогрессом и идеей прогресса, мы уже знаем.
Фурсов А.И.
https://zavtra.ru/blogs/zanaves_istorii_nas_zhdyot_konetc_progressa_i_triumf_varvarstva

Я не хочу обидеть корпорацию политологов, но когда меня называют политологом, как бы это помягче сказать, это почти близко к оскорблению, потому что политология вообще и политология у нас особенно – это вещь очень специфическая. У нас политология – это в основном удел бывших филологов, географов, специалистов по научному коммунизму. Среди политологов есть очень толковые люди, но они тем более толковые аналитики, чем менее они политологи. Как известно, из ничего не бывает ничего.
Я никогда не забуду, как лет 15 назад в РГГУ приезжал один известный политолог, иезуит, который выступил с лекцией, и вот наша вся эта московская политологическая шпана бросилась к нему с вопросом: каких современных политологов нужно прочесть, чтобы стать политологом? Он, усмехнувшись, посмотрел и сказал: "Чтобы быть политологом, нужно знать три вещи: античную философию, средневековую теологию и новую европейскую философию. Всё остальное уже не имеет значения". Они погрустили.
Потом, когда мы с ним уже у меня в кабинете сидели, он сказал, что, к сожалению, и на Западе нынешние политологи тоже не соответствуют этим качествам. Если говорить серьёзно, то политология из общественных, из социальных дисциплин – это дисциплина с самым ограниченным потенциалом. Дело в том, что реальная власть – это тайная власть. Политология в том виде, в каком она сформировалась в ХХ веке, изучает пену, поверхность, то, что дозволено хозяевами истории, как говорил Дизраэли, называя этот слой, то есть изучает, как проголосовали, каково политическое поведение. Известно ведь, что важно не то, как проголосовали, а то, как посчитали, а вот политология этим не занимается, поэтому, пожалуйста, не надо меня называть политологом.
Не только мы, но и мировая система тоже переживает смутные времена, переломные. Капитализм, действительно, дышит на ладан. Об этом говорит, например, Аттали. И, действительно, эта система уходит. И не потому, что она ломается так, как предсказывал Маркс. Она ломается по-другому, она просто отработала своё. И на её месте те люди, которые её демонтируют, пытаются возвести что-то другое, но процесс этот постоянно выходит из-под контроля. И в этом как раз и страх, и прелесть истории. То есть мы живём в матрёшечно-кризисное время, то есть наш кризис внутри европейского кризиса, а европейский внутри мирового. И поскольку эти кризисы не всегда совпадают по фазам, то это создаёт совершенно запутанную и сложную ситуацию.
Первое. Когда мы говорим о Ротшильдах и Рокфеллерах – это условные понятия, потому что за Ротшильдами стоит определённый кластер, и за Рокфеллерами тоже стоит определённый кластер. Да, весь ХХ век шла борьба между этими кластерами и Рокфеллеры, действительно, грубо говоря, выиграли у Ротшильдов две мировые войны, потому что Рокфеллеры играли на обеих площадках, а Ротшильды почти только на одной и в этом отношении всё верно. Но не стоит преувеличивать степень противостояния этих группировок. Начать с того, что Рокфеллеры это реальная экономика, а Ротшильды это финансы, т.е. есть налицо зона несовпадения интересов. И хотя Рокфеллеры после создания Федеральной резервной системы очень активно укрепляли там свои позиции, тем не менее ситуация не так проста.
Нужно учесть одну вещь: между членами первых 20 кланов, которые реально относятся к тому слою, которых Дизраэли назвал хозяевами истории, между ними что-то вроде водяного перемирия: никогда противника не добивают до конца. Добивают выскочек из второй сотни, таких как Кеннеди, например, чью семью наказывали в течение трёх поколений за то, что выскочил так высоко и как не положено. Он продемонстрировал, что будет играть по своим правилам и закончилось это для него очень и очень плачевно, а чтобы ни у кого не было соблазна, то его семью во втором и третьем поколении тоже наказывали.
Советский Союз очень внимательно относился к точке зрения и Рокфеллеров, и Ротшильдов. Кроме того, с конца 60-х гг. именно Рокфеллерам удалось и их структурам, наподобие Римского клуба, Трёхсторонней комиссии, - им удалось увлечь советскую элиту по такому второстепенному вопросу как экология. Но Рокфеллеры очень активно действовали по закреплению позиции определённого сегмента советской элиты в части, в качестве элемента мировой системы. Рокфеллеры здесь поработали активно. По крайней мере, они были на виду. Почему-то, мне кажется, что то же самое делали Ротшильды, только значительно более скрыто. Мы никогда не узнаем всей правды. Кстати, Громыко как-то сказал, что если бы мир узнал всю правду о международных отношениях, он бы взорвался. Естественно, я думаю, что постоянно шли контакты по разным линиям между советским правительством и Рокфеллерами, между советским правительством и Ротшильдами.
Советское руководство далеко не всегда готово было к лобовому столкновению и с Рокфеллерами, и с Ротшильдами, предпочитая с ними договариваться. То же самое Рокфеллеры и Ротшильды. Договариваться об элементарных вещах. Цена на алмазы, например. Лучше договориться. Мир устроен вот таким образом. Тогда Советский Союз был субъектом, с которым договаривались. А в 95-м году Клинтон, выступая в октябре 95-го года перед начальниками комитетов штабов, сказал, что «мы позволим России быть, но мы не позволим ей быть великой державой». И этому принципу США следовали. Кто мог бы в 85-м году предположить, что через 10 лет американский президент сможет говорить о России, правопреемнице Советского Союза, такие вещи. Но 10 лет — и ситуация изменилась.
Во второй половине 40-х годов, уже после окончания Второй мировой войны, на Западе возникла новая хищная фракция буржуазии: корпоратократия. В отличие от государственного монополистического капитала, который готов был сосуществовать с Советским Союзом, эта корпоратократия носила глобальный характер и проникала везде. После того, как Советский Союз резко увеличил торговлю нефтью в конце 50-х годов, у нас в стране возник слой номенклатуры, а также связанной с ней ГБ и теневого капитала, который был ориентирован на интеграцию в мировой рынок. То есть это был советский сегмент корпоратократии. И это было связано не только с нефтью, а с более широким процессом интеграции в мировую систему. Важные вехи, 56-й год - провозглашение Хрущёвым доктрины сосуществования государств с разным строем, 61-й год – новая программа КПСС. Именно вот этот слой вступил в союз с западным капиталом и обрушил Советский Союз. Нефть играла очень важную вещь, но не только нефть, а также классовый интерес.
Поскольку мир един, то можно сказать так, как говорил герой фильма "Служили два товарища": пусть белые гады не радуются, мы помрём сегодня, а они помрут завтра. В кризис окунутся все: и США, и Европа, и Китай. Как это ни парадоксально, я вижу в этом колоссальный шанс для России. Дело в том что, как показывает история, Россия выскакивает из исторических ловушек во времена европейских и мировых кризисов.
После Смуты начала XVII века нас можно было брать голыми руками. Когда Михаил Романов стал царём, а юридически царём был Владислав, то Владиславу не хватило 1-2 тысяч человек, чтобы выкинуть его из Кремля. Тем не менее, поскольку Европа была занята Тридцатилетней войной с 1618 по 1648 год, ей было не до нас. А когда Европа очухалась, мы уже были настолько сильны, что, по крайней мере, могли бить поляков. То же самое после петровских реформ, которые были квазисмутой и которые разрушили страну – нас тоже можно было брать голыми руками. Но Европа воевала за испанское наследство, за австрийское наследство, а когда она закончила эти войны, Россия, получив пространство для вдоха, уже настолько набрала сил, что могла бить Фридриха II. Впервые наши казаки проехали по Берлину во время Семилетней войны, и город приходил около года в себя. Т.е. "едут-едут по Берлину наши казаки" – это Семилетняя война.
После гражданской войны Россию можно было брать голыми руками, потому что как сказал Фрунзе, нужно распустить этот сброд, Красную Армию, и антоновское восстание подавляли уже интербригады, а не красноармейцы, и не только потому что русские не хотели убивать русских – это лирика. В Европе было 500 тыс. белогвардейцев готовых воевать, но Европе было не до нас: в Европе грызлись американцы, англичане против немцев, англичане против американцев, Ротшильды против Рокфеллеров. И вот в условиях этого кризиса был сделан рывок - команда Сталина вытащила страну. Т.е. у России есть хороший опыт выскакивать из исторических ловушек в условиях кризиса. Но для того, чтобы выскочить из кризиса нужно две вещи: воля и разум. Воля – это для того, чтобы порвать противника как грелку, и разум, чтобы знать, как это сделать. Т.е. нужно, чтобы у тебя была реальная картина мира, чтобы ты контролировал информпотоки современные, тогда это необходимое условие для победы.
Если в обществе есть 7-8% того, что социологи называют модальный тип личности, они вытаскивают за собой всё остальное. У нас нет этих 8%. Злая ирония истории заключается в том, что модальный тип личности вырабатывается только в условиях кризиса, кризис его закаляет. Т.е. в этом отношении кризис может сработать и со знаком плюс, и со знаком минус, только к этому нужно быть готовым.
Из мирового кризиса западная верхушка планирует выходить путём дележа русского пирога, русских ресурсов и, самое главное, русского пространства. Дело в том, что в условиях надвигающейся геоклиматической катастрофы, Россия, т.е. Северная Евразия. Наш кусок земли, безусловно, является лакомым куском для очень-очень многих. Гражданка Олбрайт это уже сказала, что слишком много территории у русских.
Кстати, наша пятая колона, которая подпевает Западу, тоже говорит, что зачем нам территория к востоку от Урала, давайте ее отдадим – мировое сообщество пусть подымет ее, мы не можем. Мировое сообщество – это транснационаональные корпорации, это те, кто уже угробил и загадил половину мира. Теперь они будут продлевать свое существование на нашей территории. Есть ещё одна вещь. Дело в том, что по подсчётам демографов, критическая масса населения, которая способна удержать нашу территорию – это 70 млн человек. Поэтому, когда Тэтчер, Мейджор и другие говорили, что достаточно 30 млн, достаточно 50 млн, достаточно 15 млн, – они прекрасно знают, что это означает, что эта территория будет кем-то ещё заселена. Речь уже идёт не только о наших ресурсах, но о нашей территории, и вот это серьёзная вещь.
У тебя должен быть реальный информпоток, который ты должен контролировать. Мы живем в эпоху сетевых вoйн. Одна важная специфика этой эпохи заключается в том, что под контроль ставиться информационная сфера. Вся информационная сфера ставится под контроль – это информационный шум, у тебя нет реальной картины мира. Часто нам в детективах показывают такую ситуацию: грабители грабят банк, а охранники сидят, смотрят на телеэкраны, там движется кто-то или нет. Там щелчок и начинают крутить пленку, где в коридоре всё в порядке и там пусто, а на самом деле там уже всё вынесли.
И вот то, что происходит в современном мире: в США, в Западной Европе работает огромное количество центров, которые создают ложные информпотоки, искусственную реальность. Мы видели это на примере арабской весны, когда специалисты по блогосфере из различных центров типа Беркмановского центра Гарвардского университета. Они, по сути, создали виртуальную реальность, которая играли значительно более важную роль, чем реальная реальность. Т.е. всё зависит от того, ты выбираешь синюю таблетку или красную таблетку, выскакиваешь из матрицы или нет. Врaг матрица. Сейчас противником является не какое-то отдельное государство, нет отдельного государства США, а есть некая наднациональная структура, которая далеко не едина, но в конечных целях которой ни России, ни Европе, ни Америке, ни Китаю никакого места не отведено. Китайцы представляют очень большую опасность для вот этих всех людей, значительно большую опасность, чем арабы или индийцы. Так как Китай – это альтернативное человечество, иероглифический язык. Кроме того, вся история Китая это постоянные крестьянские восстания.
Например, китайцы создают анклавы во всем мире. Это типичные ходы в игре, которая вошла в обиход как игра го японская, на самом деле это китайская игра вэй ци. Это когда захватывается пространство вот таким образом. Одно дело — есть Китай, Тайвань, а есть ещё кусочки в Африке, в Латинской Америке сейчас землю скупают не только китайцы, но и Рокфеллеры начали скупать землю в Чили и Уругвае, потому что там природная зона очень похожая на Европу. И что такое Чили и Уругвай? Там в основном белое население.
Дело в том, что, к сожалению, с середины 50-х гг. мы перестали всерьёз изучать капитализм. С середины 50-х гг. мы начали просто переводить сначала западных коммунистов, потом западных левых, и докатились до интеллектуальных ничтожеств вроде Фукуямы, Поппера, Хайека, вот до этой помойки.
Я вижу по нынешней молодёжи, которым сейчас 20-25 лет: несмотря на 30 лет пропаганды чернухи какой плохой был Советский Союз, какой плохой был Сталин, - количество патриотически настроенной молодёжи стремительно растёт. Я это вижу по интернету, я это вижу просто по студентам. Т.е. можно как угодно заниматься пропагандой, но против повседневной социальной классовой реальности не попрёшь. Если каждый день сталкиваешься с социальной несправедливостью, то пропаганда, которую ведут силы, олицетворяющие социальную несправедливость, будет контрпродуктивной.
Нынешняя молодёжь - да, к сожалению, я смотрю, что ребята там пишут в интернете, упала грамотность, да, они бывают порой резкими, не хватает образования, потому что школа такая, - но я вижу жажду знаний и я вижу интерес к важнейшим вопросам повседневности. Дело в том, что молодёжь на своей шкуре чувствует, что у неё нет социальных лифтов, что их постоянно обманывают, даже если они не понимают, как и в чём обманывают, они понимают, что обманывают. И есть стремление изменить эту ситуацию. Я повторяю, для того, чтобы изменить ситуацию, не нужно 100%, не нужно 50% – 8-10% нужно. Вот, скажем, кризис, который начался в России в 1914 г. и закончился с окончанием гражданской вoйны, как это ни парадоксально, воспитал людей, которые могут принимать решения. Вот смотрите, человек до 14 г. жил у себя в деревне или там в небольшом городе, или даже в Питере, 14 г. – вoйна, люди попадают на фронт и попадают в совершенно нестандартные ситуации. Затем гражданская вoйна – ещё более сложная ситуация. И эти люди выходят, те, кто выжил из вот этого восьмилетия, совершенно другими. Это модальный тип личности. Вот они потом и создавали в 30-е гг. промышленность, а в первой половине 40-х ломали хребет Вермахту.
Фурсов А.И.
https://zavtra.ru/blogs/modal_nij_tip_lichnosti

А это далеко от реалий мирового правительства.
Когда рушится мир – а мир капитализма рушится! - спасаются хотя и не в одиночку, но и не все вместе, а стаями. Нас ждет борьба «стай» – самых разных. И старых, совсем древних, и относительно молодых. Закрытые общества, раз возникнув, как правило, не исчезают, они трансформируются, будь то жреческие организации древнего Ближнего Востока, Триады, тамплиеры, масоны, иллюминаты, англосаксонские клубы, Коминтерн, Четвертый рейх и многие другие.
Вещество (люди), энергия (деньги) и информация (идеи), объединившись, приобретают надчеловеческие, надсоциальные качества и начинают существовать сами по себе, тщательно оберегая себя, свои границы и убеждая окружающий мир в том, что они как организации не существуют.
Другое дело, что со временем они трансформируются, принимают новые формы («змея» сбрасывает старую кожу и кусает собственный хвост), вступают в причудливые отношения друг с другом и фасадными структурами. Но наступает день, когда в условиях кризиса близится решающая схватка за Будущее, и закрытые структуры выходят на поверхность и (или) дают знать о себе. Думаю, именно с этим связан резко увеличившийся объем печатной продукции о тайных обществах. Будущее наступает, и в нем победит тот, кто ухватит козыри.
Фурсов А.И.
https://dzen.ru/b/ZkzygiIPWzvnOE_f

Куда сталинская элита отдавала учиться своих детей? Это либо военные академии, военные училища, либо всё, что связано с промышленностью. Следующее поколение детей, хрущёвское/брежневское, уже шло либо в МГИМО, либо в Академию Внешторга. То есть если сталинская элита ориентировала своих детей на интересы общества, на его защиту, на его техносферу, то следующая, хрущёвская/брежневская, ориентировалась на Запад.
Коминтерн, который якобы распустили в 1943 г. (с 1936 г. Сталин вел дело к этому и к установлению контроля над активами этой левоглобалистской организации) – не русский проект. Вообще нужно сказать, что в «проект СССР» с самого начала было встроено немало инородных элементов, реализовывавших интересы различных держав и структур (прежде всего закрытых). Как показала история, Сталину удалось лишь на время придавить эту искусственность, однако после его смерти она постепенно регенерировалась. Вкупе с интересами переродившейся советской номенклатуры этот фактор сыграл большую роль в ликвидации проекта, а точнее совокупности проектов (так и не ставшей системой) СССР.
В декабре нас ждет печальный юбилей. 35-летие «исторической» встречи Буша и Горбачева на Мальте. Формально она стала концом «холодной войны». Фактически же Горбачёв и его команда позорно сдали там Западу СССР и весь соцлагерь. Вскоре свершилась величайшая геополитическая катастрофа ХХ века – рухнул Советский Союз.
Рекомендую работы Александра Шевякина «Как убили СССР», Александра Островского «Глупость или измена? Расследование гибели СССР» о Сталине и перестройке и Владимира Павленко Мифы «устойчивого развития» о Римском клубе. Все три автора великолепны.

Фурсов А.И.
https://dzen.ru/b/Zky5-yIPWzvn5acs

Илл. и нек. абзацы текста (выдержки). 07.04.2016 Иван Ефремов «Час быка». логован_cont_ws
Установка мировых верхов на биологическую фиксацию социальных различий вплоть до продолжительности жизни и выведение различных специализированно-служебных видов человека напоминает картины из романа Герберта Уэллса «Машина времени», где социум делится на два социобиологических вида – элоев и морлоков, и из романа Ивана Ефремова «Час быка», где на планете Торманс живут люди двух категорий – «джи» («долго живущие») и «кжи» («коротко живущие»), а также из не очень известного у нас романа Фрэнка Герберта (по крайней мере, по сравнению с его циклом «Дюна») «Муравейник Хеллстрома» (Hellstrom's Hive, 1973).
Сюжет таков. Некая спецслужба (в романе она названа «Контора») заинтересовалась некой Фермой, которая принадлежала энтомологу Нильсу Хеллсторму. В район Фермы отправлена группа агентов, которая обнаруживает, что Ферма – это социальный эксперимент. Проводится он давно, со времён, чуть ли не колонизации Америки, и заключается в выведении специализированных функциональных видов (или пород) человека по модели муравейника. Со временем к этому «проекту 40» подключились многие неслабые умы человечества. Основную массу жителей Муравейника составляют работники. Они не умеют (не могут) говорить, подчиняются инстинктам, управляются феромонами. Своих и чужих жители Муравейника определяют по феромонам; если у кого-то феромоновых клеток нет, то такие уничтожаются. Так автоматически уничтожаются как не-люди те, кто случайно попадают на территорию Муравейника. В нём есть группа специально выращенных интеллектуалов, их задача – работать мозгом, но физически они инвалиды - не могут ходить, их носят специально обученные помощники с пониженным до минимума уровнем интеллекта.
Верхушка живёт долго, питается не только растительной, но и животной пищей (массовка – только растительной, которую обеспечивают гидропонные фермы), прекрасно выглядит. Хеллсторму много лет, но на вид ему не больше тридцати. Фрэнси Калотерми, родившей восемь детей, 58 лет, однако больше двадцати ей не дашь. Но долго живут только те, кто важны для Муравейника. Обычные – 30–40 лет, и – в Котёл. Иногда работникам разрешают выйти недалеко за пределы Муравейника в поисках мяса – от зверушек до людей. У Муравейника – «крыша»: шериф местного городка для подстраховки, но и некоторые сенаторы. За несколько сотен лет выстроена Система. По сути Герберт изобразил появление нового социобиологического вида человеконасекомых (или насекомочеловек), биологически людей, но социально - насекомых, которые постепенно втягиваются во внутривидовую борьбу дарвиновского типа с человеком.
По прогнозам Института McKinsey, к 2030 г. от 400 млн. до 800 млн. человек, главным образом в ядре капсистемы, потеряют работу. Это приведет к резкому падению доходов — у «синих воротничков» на 26–56 %. Если главной жертвой автоматизации станут прежде всего «синие воротнички», то основной удар роботизации придется несколько выше — по «интеллектуальной» части среднего слоя: по инженерам, бухгалтерам, операторам станков и механизмов. Результатом станет: а) резкое ухудшение положения, обеднение определенных сегментов среднего слоя и рабочего класса, часть представителей которых, безусловно, пополнит ряды прекариата (класс социально неустроенных людей, не имеющих полной гарантированной занятости); б) обеднение уже бедных до нищеты; в) появление уже не просто слоя, а, как подчеркивается в докладе МВФ, касты безработных.
Мы переживаем трансформацию мировой системы, при которой все тяготы лягут на 90% мирового населения. Мир экспоненты будет закончен, и наступит мир асимптоты. Но дело в том, что мир асимптоты ведь может быть разным. Он может быть возвращением к репрессивным формам раннего капитализма или предкапитализма XV-XVI веков. Он может быть кастовым. Но он может быть относительно эгалитарным. И вот это уже вопрос социальной борьбы. Вопрос того, насколько это смогут понять массы населения.

Фурсов А.И.
https://dzen.ru/a/Zg7gjpvNpARPJ3Rh

Британцы неслучайно вышли из Европы. Они хотят быть либо частью англосферы, либо создать свою макрозону. Европа же превращается в полупериферию на фоне постепенного раскулачивания, раскурочивания европейского среднего класса. Происходит исламизация, но идёт и встречный процесс – создание неонацизма. И я думаю, что в этой полупериферийной Европе элиты будут играть на противоречиях организованного в неонацистские, неоязыческие структуры европейского белого населения, с одной стороны. А с другой стороны - мусульмане. Вот вам конфликт, с помощью которого можно управлять, как когда-то управляли конфликтом правых и левых. Только теперь это будут конфликты мусульман и неонацистов.
В связи с этим вся эта полупериферийная часть Европы может разделиться на анклавы. Вот здесь будет Мюнхенский халифат. А здесь будет Нюрнбергский рейх небольшой. И их можно стравливать друг с другом. Их можно бросать на Россию или на решение каких-то других проблем. То есть мир как будто погружается в XV-XVI века. Я давно говорю, что, капиталистический мир, когда он поедет в прошлое, он приедет в длинный XVI век. Длинный XVI век ещё можно назвать эпохой Ренессанса в Европе.
Начало длинного XVI века – это 1453-й год, взятие Константинополя турками и завершение Столетней войны. Конец - 1648-й год, Вестфальский мир, а также символическая казнь Карла I. Я об этом пишу лет 15-20... И вдруг мне присылают недавно новую настольную игру. Причём сделана уже русская версия. Называется «Pax Renaissance» («Мир Ренессанса»). Игра построена таким образом. Играющему говорят: «Вернись в эпоху XV-XVI века. Ты думаешь, этим миром управляли короли и престолы? Ничего подобного! Этот мир создавали банкиры, которые ставили королей, реально правили миром, обеспечивали географические открытия. Короли – это вторично. Главное, капитализм и Ренессанс создавали банкиры!» Мы сейчас возвращаемся в длинный XVI век, а через игру человеку говорят, что это не мир государств, это мир банков и наднациональных структур.
Фурсов А.И.
https://dzen.ru/b/ZfUk8k9sOwf6t5ao
Капитализм очень похож на жестокий картель хронохирургов из цикла романов В. Головачёва, которые в своей Игре отрезают от метагалактического Ствола жизни целые ветви-миры, ветви-цивилизации, разрушая их до атомов.
И ведь капитализм всегда, с момента рождения делал это: там, где он сталкивался с социумом, который по тем или иным причинам не мог быть объектом эксплуатации, его представители (индейцы Америки, аборигены Австралии) уничтожались, а на их место завозился иной человеческий материал (африканские рабы) и конструировался иной социум, иной социально-экономический указ. Если Китай, по замечанию П.В. Чернова есть этнопоглощающая система, то капитализм – это социопоглощающая система, лишающая целые цивилизации права на существования, окончательно решающая их вопрос или, как минимум, права на их самостоятельное, самобытное существование. Лишающая всегда, когда для этого есть силы и возможности.
Фурсов А.И.
https://dzen.ru/b/ZfMzu414XmYiRwNT

Именно в 1980-е годы качественно изменилось отношение государства и капитала к нижнему сегменту рабочей силы — процесс социальной войны богатых против бедных, точнее, верхов против среднего слоя и рабочего классов. Двумя сторонами этого процесса являются неолиберальная контрреволюция, призванная повернуть вспять тенденции социально-экономического развития 1945–1975 гг., и глобализация.
Одним из главных экономических постулатов неолибералов от экономики и глобалистов и в то же время их оружием в борьбе с классами, слоями и группами нижней половины общества является так называемая «гибкость рынка труда». В реальности эта «гибкость» означает тенденцию к избавлению от постоянных работников (этот процесс добрался даже до консервативной Японии, где имеет место постепенная отмена пожизненного найма — стержня административно-экономической жизни Японии) и не просто к снижению уровня дохода трудящихся, а к его дестабилизации, включающей, помимо прочего, демонтаж многих профессий. Для прекария профессиональная карьера невозможна по определению: он остается «по ту сторону» мира профессий, который, впрочем, сжимается.
Фурсов А.И.
https://dzen.ru/b/Zd8uKyZZkTKXSN9Z

Дело в том, что современный Запад — это денежная цивилизация. За деньги можно убивать, но умирать за деньги никто не собирается. И это очень серьезная проблема, — людям не за что умирать. Отсюда появилось и словечко "толерантность", которое означает, на самом деле, цивилизационное пораженчество. Если ты готов терпеть все, что угодно, то рано или поздно тебя заставят терпеть. По сути Запада уже нет, есть постЗапад. Причем первые удары европейская цивилизация получила в середине XIX века, уже в его конце Макс Нордау зафиксировал ее упадок, а вскоре появился Шпенглер со своим «Закатом Европы». Так что европейская цивилизация стала первой жертвой капитализма.
Нас ждёт Америка – та самая, о которой «Наутилус Помпилиус» когда-то пропел незабываемое «Гуд бай, Америка, о, где я не буду никогда». «Не буду никогда», потому что той Америки, которую рисовало себе советское воображение, вообще никогда не было, а реально существовавшая в 1980-90-е годы Америка исчезла безвозвратно. Побывав в Америке в 2007 г. – после пятнадцатилетнего перерыва, - я чётко ощутил и осознал, что попал в другую страну, чем та, куда приезжал в 1993 г. (и тем более в 1990-м). Впрочем, и РФ 2007 г. – это совсем другой мир, чем РФ-1993. Тем интереснее взглянуть на метаморфозы и попытаться понять их причины. Черчилль не ошибался, говоря, как важно и интересно всё, что происходит в мире. Особенно если этот мир ковыляет последние дюймы перед финишной чертой и на наших глазах трещит, как пустой орех, а зловещие щелкунчики так и норовят разгрызть его до конца. Смотришь на них – и вспоминается фраза Лёвы Задова в блестящем исполнении актёра В. Белокурова из трёхсерийного фильма «Хождение по мукам»: «Спрячь зубы – вирву!». Одна из задач обеспечения государственной психоисторической безопасности – это вовремя рвать зубы волчарам, упреждая их классический ответ на вопрос, почему у них такие большие зубы.
Фурсов А.И.
https://dzen.ru/b/ZdYhZ9roaF5PNUD7

20-е годы XXI века станут такими же определяющими, как те 6 лет – с 67-го по 73-й годы
Когда-то французский историк Бродель сказал, «в истории карты пересдают не так часто, но всё же сдают». Но я добавлю: «Выигрывают те, кто ухватили козыри». Вот 1967-1973-е годы – это раздача карт истории. И, по-видимому, такая же раздача предстоит сейчас. Нужно сказать, что советская верхушка с 67-го по 73-й годы эту раздачу карт прошляпила. Она не просто не смогла ухватить козыри. Но она сдала и те козыри, которые у неё были… Она обменяла, грубо говоря, золото на стеклянные бусы, которые ей дал Запад.
Самое поразительное, что в конце 60-х, начале 70-х годов Запад находился в аховой ситуации, что и нашло отражение в том, что в 68-м году был создан «Римский клуб». В 73-м году была создана Трёхсторонняя комиссия. Почему трёхсторонняя? США, Западная Европа, Япония. Западная Европа и Япония, как два костыля, которые должны были поддержать Соединённые штаты и дать им возможность выскочить из той исторической ловушки, в которую они попали.
И в результате сформировалась та самая глубинная власть, которая стала всё больше влияния оказывать на развитие США. А самое главное, к середине 70-х годов в верхушке мирового капиталистического класса верхние позиции заняли корпоратократия и финансисты, промышленный капитал был отодвинут. А сами, например, США к середине 70-х превратились из преимущественно государства в преимущественно кластер ТНК. И вот этот кластер и развернул наступление на Советский Союз.
Изменения, которые произошли в эти 6 лет, определили всю ту эпоху, которая закончилась между 2020-м и 2022-м годами. Сейчас мы вступаем в новую эпоху и, по-видимому, все 20-е годы XXI века станут такими же определяющими, как те 6 лет – с 67-го по 73-й годы.
Фурсов А.И.
https://zavtra.ru/blogs/viigrivayut_te_kto_uhvatili_koziri

Очень важно строить некие идеологии, рационализировать выход из тупика, но у интеллектуалов — будь то религиозная эпоха или современная эпоха — есть склонность излишне рационализировать человеческое поведение и разные ситуации. Человеческое поведение не рационально, а интенционально. И, к сожалению, социальные кризисы разрешаются совсем не так, как люди планируют.
Я только один пример приведу. В Третьяковской галерее висит картина Василия Перова "Никита Пустосвят. Спор о вере", спор Никиты Пустосвята с иерархами православной церкви в конце XVII века. Никита Пустосвят выиграл спор, ему отрубили голову.
Но через 11 лет пришёл мальчик с кошачьими усами, который врезал и старообрядцам, и церкви, и снял все их споры, и провел абсолютно непопулярные реформы, причем без всякой идеологической рационализации. И таким образом разрешился кризис. Кризисы очень часто разрешаются не так, когда сидят люди и что-то придумывают, а по логике обстоятельств. Как говорил товарищ Сталин, есть логика намерений и есть логика обстоятельств. И логика обстоятельств сильнее логики намерений.
Фурсов А.И.
https://zavtra.ru/blogs/logika_obstoyatel_stv_sil_nee_logiki_namerenij

К сожалению, в Советском Союзе эта проблема не была решена
Если мы вернёмся в прошлое на несколько десятилетий, то вспомним, что Сталин присоединил Западную Украину к Советском Союзу. Я считаю, что перед войной это было абсолютно правильным решением. А вот после войны нужно было вернуть её полякам. Потому что нельзя глотать то, что не можешь переварить. Это католический регион. Это бывшая Галиция, где была зона бандеровщины.
Посмотрите, что произошло через десять лет после окончания Великой Отечественной войны. Хрущев в 1955 году дал амнистию и простил всех, кто прислуживал фашистам. И 10 тыс. бывших бандеровцев вернулись в Украину из лагерей. В это же время на Украину вернулись 100 тыс. украинцев из Канады, которые приехали с деньгами. То есть приехало огромное количество людей, которое ненавидело не только Советский Союз, но и Россию. Как только они вернулись, украинские националисты приняли решение прекратить вооруженную борьбу против советской власти. В течение десяти лет, по сути, шла гражданская война на западе Украины и зверствовали бандеровцы. Они решили прекратить эту борьбу и добиваться в течение жизни одного поколения прихода к власти их и членов их семей в государственных организациях, чтобы постепенно взять их под контроль. В результате уже в 1960-е годы на Украине бушевал национализм. Поэтому почва там была подготовлена.
Это видно даже по футболу. В 1968 году в Киеве состоялось совещание футбольных функционеров, где было решено, что украинские команды сыграют договорные матчи. Только одна команда не согласилась. Это был донецкий "Шахтер", потому что у местной партийной организации были сложные отношения с киевской. Все эти расколы, которые мы наблюдаем, тянутся из прошлого. К сожалению, в Советском Союзе эта проблема не была решена.
Фурсов А.И.
https://zavtra.ru/blogs/zona_banderovshini

Запад и Европа – не синонимы. Запад – одна из форм европейскости, причём оказавшаяся дегенеративной, с сильной волей к культурно-демографической смерти. Европы были и есть разные. Запад – ядро капиталистической системы, оказавшееся разрушительным и даже враждебным по отношению к европейской цивилизации, России и русским и даже к белой расе. А есть русская православная Европа. Мы – русские европейцы, и именно европейскости, права на неё стремятся лишить нас определённые силы и на Западе, и дома.
Нам нужна русская история (или историология) как особая дисциплина – системная теория и история русского мира, русского уклада (русских способа производства и формации), русского миростроя – дисциплина со своими методологией, понятийным аппаратом, субдисциплинами… Пушкин заметил, что русская история нуждается в особой формуле, то есть, выражаясь современным языком, в особой теории, адекватной природе изучаемого объекта, а не навязывающей ей методы и понятия, как это делают марксисты и либералы.
В марксистской версии русской истории мы имеем искусственную диахронную «нарезку» некой целостности на формационные «куски» (феодализм, капитализм), что уничтожает эту целостность, по сути, навязывая ей такую терминологию, которая неадекватна изучаемому предмету. В либеральной версии мы имеем искусственное синхронное расчленение реальности на некие сферы в соответствии с базовыми объектами (рынок, политика, гражданское общество), которых в этой реальности либо нет вовсе, либо они играют маргинальную роль, но которые являются базовыми в иной, буржуазной реальности, порождая экономику, социологию и политологию в качестве средств их познания.
«Экономизация», «социологизация» и «политологизация» изучения русской (включая советскую и постсоветскую) истории приводит в изучении России к не менее, а может, и более плачевным результатам, чем формационный подход официального марксизма. В целом мы до сих пор не ушли от западоцентричных схем прочтения русской истории. Мы действительно не знаем русскую жизнь и воспринимаем её посредством сетки понятий не вполне ей адекватных: политика, государство (в смысле state), нация, класс.
Одной из главных задач центральной русской власти и одним из её фундаментальных правил было ограничение экономических аппетитов господствующих групп, эксплуатации ими населения – не потому что власть любила народ, она его не любила, в лучшем случае относясь к нему с холодным равнодушием. А потому что отчуждение продукта сверх некой типичной для местных условий хозяйственно-исторической нормы, нарушая «моральную экономику», вело к социальной поляризации, напряжению, восстанию, революции, олигархизации, крушению власти и распаду страны.
За всю её историю было только два серьёзных случая, когда власть срывалась и начинала эксплуатировать народ. Первый раз при Александре II – с 1860-х годов, что привело к смуте 1861–1933 гг. (убийство двух царей, две городские революции, две крестьянские и две гражданские войны – красных и белых в 1918–1921 гг. и «комиссаров» и крестьян в 1929–1933 гг.). Второй раз – с конца 1980-х.
Фурсов А.И.
https://dzen.ru/b/Za-tqf_tl0gLZtJN

Говорить, что у России нет особого пути, что все народы стремятся в одну точку. Это большое заблуждение. Причём очень опасное, а с точки зрения «искусства борьбы за жизнь» на мировой арене – пораженческое, капитулянтское. Вся геокультурная игра Запада, и англосаксов в частности, в последние 250 лет заключалась в том, чтобы уникальное развитие одной цивилизации представить универсальной моделью, к которой должны стремиться все остальные. Но универсального исторического пути развития нет. Стремление подогнать несколько системно-исторических вариантов развития под один, провозглашённый универсальным, главным и прогрессивным, есть не что иное, как идейно-культурное отражение стремления западной буржуазии установить политико-экономический контроль над миром; «культурная гегемония» отражала политико-экономическую гегемонию и была средством её установления.
Нам не хватает адекватного знания о современном мире, о мировой (а с рубежа 1970–1980-х годов – о глобальной) системе, в которую она плотно включилась в «длинные пятидесятые» XIX в. (1848–1867 гг.). Мы чересчур сконцентрированы на своих проблемах, часто рассматриваем нашу историю в отрыве от того, что происходило в Евразии, в мире. В результате упускаем из виду важнейшие мировые изменения – и проигрываем.
Да, Россия часто бежит впереди других обществ. Но бывает и наоборот. И сегодня, по крайней мере в одном из аспектов развития РФ, ситуация обстоит именно таким образом. Сейчас впервые за весьма длительный период русской истории у русских есть возможность построить нацию-государство на основе характерных для русского народа принципов и ценностей, прежде всего – социальной справедливости.
В мире эпоха наций-государств уходит в прошлое. Туда их заталкивает глобализация, которой адекватен иной тип государственности. Я называю его корпорацией-государством – это нация-государство, начинающее вести себя как корпорация, то есть на основе исключительно рыночно-экономической рациональности, отбрасывая общенациональные и социальные функции и обязанности или стремясь свести их к минимуму.
В 90-е возникла противоречивая ситуация: когда основная масса населения страны объективно была готова к строительству нации-государства на руинах коммунистического центроверха, экс-коммунистическая верхушка вкупе с криминалитетом и иностранным капиталом начала строить корпорацию-государство, поскольку именно последнее адекватно «глобальному финансовому Франкенштейну» – глобальной экономике, которая не просто криминальна, а в которой грань между криминальной и легальной сферами стёрта.
«Ослабление», «уход» нации-государства подают как неизбежность, как элемент глобализации, отождествляемой с прогрессом. Но нужен ли русским и другим народам России такой прогресс? Нация-государство, построенное на исторических традициях, важнее. Если глобализация не соответствует нашим интересам, почему бы не подставить ей ножку, не поработать над этим вместе с теми, кого она обрекает на ничтоизацию, – а таких в мире 80%. Но такая работа требует адекватного знания о мире и о нашем месте и положении в нём, об уязвимых точках мира, о том, где его «кощеева игла».
Фурсов А.И.
https://zavtra.ru/blogs/nuzhen_li_russkim_i_drugim_narodam_rossii_takoj_progress

Вот и проскочил 2023 год. Прежде всего хочется отметить, что стало меняться наше общество, медленно, но меняться. Иллюзии исчезли даже у многих самых наивных, тех, кого обманывали и кто обманываться был рад – ещё бы не исчезнуть, когда на кон поставлен не только кошелёк, но и жизнь. Ситуация предъявила жестокий выбор: или бейся или – прямым ходом в предбанник небытия.
Победа – это не всегда фронтальная атака (хотя хотелось бы, конечно, именно так – сходу, на плечах отступающего противника), нередко это просто активное противодействие в духе стояния на реке Угре, которым Иван III окончательно сломил волю Орды. У нас нынче тоже стояние: на фронте, который намного более протяжён, чем Угра, и который не только физический, но также ментальный, когнитивный, метафизический. Условие физической победы – победа в сфере метафизики, особенно на внутреннем фронте. И если здесь не «перебрать людишек» (Иван Грозный), но не хирургически, а финансово-информационными методами, то на фронте будет без перемен.
Культура – это поле боя. Её недооценка в качестве такового дорого обошлась Советскому Союзу, не следует повторять ошибок. И власть следует оценивать не только по её успехам и неудачам на поле боя, в экономике, но и по её политике в сфере культуры, по тому, как она защищает духовное пространство и информационную сферу от антирусской грязи и лжи. Пока что, повторю, рано победно бить в барабаны.
Особо хочу поздравить наших воинов. Сегодня они делают самое важное дело не только конкретно для нашей страны, но в целом и для исторической России. Поздравляю их с наступающим Новым годом и желаю победить и вернуться живыми домой. Ну а тем, кто в тылу, желаю, во-первых, крепости духа и беспощадной непримиримости к внешнему и особенно к внутреннему врагу. Во-вторых, радостей в повседневной жизни, которая продолжает своё течение – во многом благодаря тем, кто бьётся на фронте.
Описывая в «Войне и мире» реалии, которые в 1808–1809 гг. сотрясали Европу и Россию – новая война Наполеона с Австрией, эрфуртская встреча Александра и Наполеона, тревожащие планы корсиканца, – Лев Толстой писал: «Жизнь между тем, настоящая жизнь людей с своими существенными интересами здоровья, болезни, труда, отдыха, с своими интересами мысли, науки, поэзии, музыки, любви, дружбы, ненависти, страстей шла, как и всегда, независимо и вне политической близости или вражды с Наполеоном Бонапарте и вне всех возможных преобразований».
Радости, успехов и удач не только в большой («широка страна моя родная»), но и в малой повседневной жизни – вопреки всему – я желаю нам всем в Новом году. И никакой это не год Дракона – мы что, китайцы? У нас свой календарь, свой славянский 16-летний цикл. Правда, в нём Новый год начинается не 1 января, а 20 марта, ну да ничего: будем считать, что в Новом году до 20 марта мы провожаем год Огнегривого коня, а 20 марта встречаем год Тёмного соха (лося). И будем верить, что эти наши звери затопчут врага и поднимут его на рога как на вилы – при нашем активном участии! Мы не оплошаем.
Фурсов А.И.
https://zavtra.ru/blogs/mi_ne_oploshaem

Кризис, в который вполз позднекапиталистический мир (для нас, подобно язычникам, страдающим от язв христианства, этот позднекапиталистический кризис начался крушением советского антикапитализма), носит объективный и естественный характер. Реальная задача — пройти его с минимальными потерями и как можно быстрее, не дав ему растянуться на тысячелетия, а сократив до полутора-двух веков.
Вспоминается азимовская «Академия» («Foundation»), где согласно математику Селдону, крушения галактической империи в силу его объективного характер, невозможно было избежать, но можно было сократить кризисные «тёмные века» с тридцати тысяч лет до одной. Конечно, фантастика — это фантастика, а реальность — это реальность, но в нашей жизни они тесно переплетаются — и чем дальше, тем больше.
Достаточное условие выхода из кризиса — властная воля принципиально новой мировой (для начала — хотя бы страновой, но с мировым, а не провинциально местечковым замахом) элиты, «заточенной» именно под коллективное прохождение кризиса. Кто-то скажет: появление такой элиты — фантастика. А появление сталинской элиты в 1930-е годы как единственного средства суверенного выживания России и русских в мире хищников ХХ в. — это не фантастика?
Однако помимо достаточного условия — воли — есть необходимое — разум, знание. Нам нужно принципиально новое по содержанию и по-новому организованное знание о современном мире как целом и как о совокупности элементов (включая Россию). Нам нужно знание о верхах и о низах современного мира, о криминальной по сути глобальной экономике, о формах манипуляции историческим процессом и о многом другом. Современная западная наука об обществе, убогая триада «экономика — социология — политическая наука», отражающая реалии уходящего мира и не способная не только объяснить, но даже адекватно описать переломный мир — это такой же импотент, каким был советский истмат, а возможно и хуже. Я уже не говорю о том, что нейтрального знания нет, что нынешняя наука об обществе (как СМИ, кино и т.д.) отражает интересы корпоратократии.

Выход из кризиса предполагает создание нового знания, принципиально новых дисциплин (или эпистемологических программ), с новыми методологиями и новыми предметами исследования. Нам предстоит в короткий срок (время не ждёт) разработать адекватную теорию капитализма как частный случай теории социальных систем, методологически построенной на отрицании прежде всего наследия буржуазного XIX в. — триады «экономика — социология — политическая наука»; это тот путь критики политической экономии, которым двинулся Маркс в работе над «Капиталом» и который он так и не прошёл до конца, а марксисты, за редчайшими и не делающими погоды исключениями, вообще с него свернули.
На основе этой теории нам предстоит переосмыслить многое в вопросе о соотношении субъекта и системы, «проектно-сознательного» и «естественного» в истории, прежде всего — в её переломные эпохи, когда проект и решения небольшой группы «весят» не меньше, чем массовый порыв. Нам предстоит ревизия всей геокультуры Просвещения и многих христианских идей, особенно всего того, что касается биологии, «природной природы» человека в различных её измерениях, о связи её с социальностью. Для этого надо будет всерьёз покопаться и в античной философии. Разумеется, всё это легче сказать, чем сделать, но другого выхода нет.
Именно создание нового знания, формирование «зловещего интеллектуального превосходства» (К. Поланьи) над противником и есть передовая линия фронта в борьбе за выход из кризиса максимального числа людей в минимальные сроки, за более эгалитарный и справедливый мир, нежели капиталистический или какое-либо новое издание неорабовладения или неофеодализма в виде глобофашистского кастового строя, освящённого неоиудаизмом (синтез, а то и просто смесь протестантизма, иудаизма и масонских идей) или оккультизмом.
И, естественно, за сохранение России и русскости в постпереломном мире, поскольку, похоже, главным театром военных действий (экономическая, социальная и информационная войны) опять может стать Россия. Только на этот раз не надо таскать каштаны из огня для чужого дяди. Надо очень чётко осознавать свои интересы в переломную эпоху и биться за них как за свою историческую правду. В этом случае всё произойдёт так, как говорил крупнейший деятель нашей истории ХХ в.: «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами».
Фурсов А.И.
https://dzen.ru/a/ZYwHj0HWu2wkBwc_

В силу социальной природы капитализма и его глобального масштаба кризис этой системы становится своеобразным спусковым крючком, каскадным явлением, которые запускают кризисный механизм, далеко выходящий не просто за капиталистические, но вообще за социосистемные рамки. О кризисе общества Модерна, прогрессистских идеологий марксизма и либерализма и связанных с ними форм организации науки и образования — всей геокультуры Просвещения написано уже достаточно, равно как и о кризисе европейской цивилизации.
В последнем случае необходимо подчеркнуть, что капитализм, особенно после того, как европейская мир-система в «длинные пятидесятые» XIX в., т.е. в 1848–1867 гг. (аккурат между европейскими революциями 1848 г. и реставрацией Мэйдзи в Японии, между «Манифестом Коммунистической партии» и первым томом «Капитала»), превратилась в мировую систему с «атлантическим Западом» в качестве ядра, начал разрушать не только неевропейские цивилизации, но и европейскую, добившись всего за несколько десятилетий значительных результатов.
Более того, капитализм максимально обострил все дремавшие до его появления противоречия этой цивилизации — как внутренние, так и с другими цивилизациями. И хотя «Столкновение цивилизаций» Хантингтона — это типичный «концептуальный вирус», главная задача которого отвлечь внимание от реальных противоречий, у кризиса капитализма есть мощный цивилизационный аспект, причём тройной: кризис европейской цивилизации; кризис неевропейских цивилизаций, обусловленный воздействием на них капитализма, прежде всего его структур повседневности и массовой культуры; кризис земной — из-за глобального характера капитализма — цивилизации в целом.
В кризисе европейской цивилизации, помимо заката высокой культуры и изменения самого европейского человеческого материала в ХХ в., необходимо отметить прежде всего кризис христианства. Последнее почти мертво. Протестантизм, подменив Бога Книгой, почти превратился в неоиудаизм. У христианства нет иммунитета ни к иудаизму, ни к либерализму.
Своё квинтэссенциальное выражение комбинация кризисов капитализма, европейской цивилизации (а в ней — христианства) находит в кризисе (или завершении) «библейского проекта». Любая социальная система это система иерархии и контроля, т.е. решение простой проблемы: как держать в узде маленького человека и каким образом для решения этой задачи контролировать поведение верхов и их отношения с низами.
В течение почти двух тысячелетий христианство как форма социально-церковной организации, использовав протестно-эмансипаторский проект Христа и одновременно приглушив его (идейно — с помощью Ветхого Завета, организационно — с помощью церкви) и трансформировав в библейский, обеспечивало идейно-религиозные основания иерархии и контроля сначала в Средиземноморье, а затем в Европе (с Россией — в Евразии) и Америке; тесно связанная с христианством ещё одна авраамическая религия — ислам — она выполнила функцию библейского проекта для более отсталых зон региона.
Библейский проект начал давать сбои довольно рано — начиная с откола Рима (католицизма) от православия в политических целях; ну а частичная национализация и частичная иудаизация христианства в мутации протестантизма означали начало глубокого кризиса. В последние два столетия роль реализации библейского проекта вообще пришлось взять на себя светским идеологиям прогрессистского типа — либерализму и коммунизму, причём коммунизм оказался таким же системным ограничением марксова проекта, как библейский — христианского со всеми вытекающими отсюда последствиями.
Системный кризис капитализма совпал с кризисом светских версий библейского проекта и с исчерпанием этого проекта в целом. То, что работало в поздней античности (т.е. вплоть до «империи» Карла Великого), в Средневековье, всё хуже — во времена Старого Порядка, перестало работать в Новое время. На повестке дня — создание нового контрольно-организующего проекта, только с его помощью — при прочих равных условиях — можно будет вправить «вывихнутый век», преодолеть кризис. Двойной вопрос в том, кто предложит такой проект — верхи или низы и, грубо говоря, кто «переспит» с ним, т.е. поставит на службу своим интересам.
Уже сейчас видны попытки подобного проектирования — менее сознательные и в большей степени религиозные у низов, более сознательные и в большей степени светские у верхов. Радикальный ислам в мусульманском мире и пятидесятничество в Латинской Америке, приобретающее черты если не отдельной от христианства религии, то чего-то похожего — вот очередная «утопия», если пользоваться термином К. Мангейма. Со стороны верхов это проект американских неоконов («глобофашизм»), призванный углубить и законсервировать навечно социально-экономическую поляризацию позднекапиталистического общества («20:80») и перенести эту по сути кастеизированную форму в посткапиталистический мир.

Весьма символично, что многие неоконы — это бывшие леваки, а некоторые просто троцкисты, прошедшие «правую» школу Лео Штрауса и начитавшиеся Платона. Надо помнить, что из трёх проектов, порождённых субъектной ветвью исторического (античность — феодализм — капитализм) процесса, — два были протестно-эмансипаторскими — Христа и Маркса, а один, самый первый, Платона — консервативным, а в чём-то даже реставрационно-реакционным. Впрочем, оба эмансипаторских проекта были довольно быстро присвоены определёнными социальными силами и организациями и стали использоваться совсем в иных целях, чем те, что на которые ориентирвались их «генеральные конструкторы»; тем не менее, эмансипаторский потенциал в них сохранился, и это противоречие стало центральным и для библейского и для коммунистического проектов.
Кастово-аристократический проект Платона был реакцией на кризис и упадок полисного строя, крушение (а отчасти сознательный демонтаж) полисной демократии. Реакция Платона — остановить, подморозить социальные изменения с помощью жёсткой консервации социальной структуры, его иерархизации. Проект Платона в целом не реализовался, античный мир выходил из кризиса на основе римского проекта (модификация древнеегипетского — в конечном счёте попытка не удалась) и проекта Христа (превращённого в библейский — классическая нейтрализующая трансформация протестно-эмансипаторского проекта в контрольно-иерархический, попытка удалась); однако некоторые элементы платоновского проекта в снятом виде присутствуют как в библейском, так и в коммунистическом.
Платоновский проект, многое из него сейчас явно «в масть» занятой в мировом масштабе пересортировкой-выбраковкой человечества в условиях кризиса/демонтажа буржуазной демократии, а также политики и государственности позднекапиталистической «железной пяте», корпоратократии и её наднациональным структурам и клубам, неудачно именуемым то «мировой закулисой», то «мировым правительством». Именно корпоратократия довела до логического конца «библейский проект», глобализировав его (трагифарсовый финал проекта — американская авантюра в Ираке, на Ближнем Востоке; проект финиширует там, откуда стартовал) и превратив американскую республику в «неоимперию» (Чалмерз Джонсон).
Однако, выводя капитализм на финишную прямую, глобализация оказывается пирровой победой корпоратократии — по-видимому, исторически последней, «гипербуржуазной» фракцией буржуазии. Глобализация оказывается пирровой победой корпоратократии — молодой и наиболее хищной фракции буржуазии, которая встала на ноги благодаря последней мировой войне, впервые показала зубы, свергнув правительство Моссадыка в Иране в 1953 г., посадила в 1981 г. в Белый Дом своего первого президента — Рейгана, а в 1991 г. нанесла поражение СССР, «пообещав» включить в свой состав, по крайней мере, часть номенклатуры, а другой выдать «бочку варенья да корзину печенья». Однако триумф корпоратократии («гипербуржуазии» — Д. Дюкло) будет недолгим, скорее всего, она ненадолго переживёт класс, соками которого питается — средний.

Корпоратократия «заточена» под внешнюю экспансию, под глобальный экстенсив; глобализация была одновременно её социальной «заточкой», орудием и целью. Теперь цель достигнута, и вопрос стоит так: годится ли корпоратократия как слой для перевода социально-экономических стрелок с внешнего контура на внутренний, с эксплуатации-экономического уничтожения Юга на внутри сверенную эксплуатацию, где, кстати, ей противостоят всё те же выходцы с Юга, только в отличие от белого социального атомизированного населения, организованные в общины и кланы и способные ответить на давление власти и, в свою очередь, давить как на власть, так и на белое население. Или же она будет всячески тормозить этот процесс? Ответ на этот вопрос или, по крайней мере, намёки на него мы получим, наблюдая прежде всего борьбу за власть в американской верхушке. И, разумеется, необходимо учитывать воздействие на этот процесс того, что Ч. Джонсон назвал «отдачей» («blowback») — т.е. реакции мира на полувековое давление на него со стороны США (ср. с ситуацией Римской империи после Траяна).
Вообще, при всей поверхностности исторических аналогий, можно заметить, что нынешняя ситуация Запада (Севера) как неоимперии (причём, и в том смысле, который вкладывают в этот термин, с одной стороны, Т. Хардт и А. Негри, с другой — Ч. Джонсон, Ж.-К. Рюфэн, Э. Тодд и др.) чем-то напоминает Римскую империю: внутренняя социальная и культурно-психологическая варваризация вкупе с экономическим упадком и внешним давлением варваров, которых сами же прикармливали в течение нескольких столетий (как писал по совсем другому поводу Н. Коржавин, «они… давали сами нюхать мясо тем псам, что позже рвали их» — но это же во многом ситуация Севера и Юга в последние десятилетия со всеми играми в мультикультурализмы и прочие культур-мультурализмы и политкорректности, ну а уж по части отношений «северных» спецслужб и «южных» исламских фундаменталистов с террористическим уклоном, так это просто стопроцентное попадание, так сказать,«ступай, отравленная сталь, по назначенью»). Схема А. Тойнби-младшего, согласно которой цивилизации гибнут в результате суммарного давления «внутреннего пролетариата» и «внешнего пролетариата» весьма близка к реализации на Западе (Севере), у хозяев, да и у населения которого, похоже, нет никакой долгосрочной стратегии для борьбы с этой угрозой.
В книге «Империя и новые варвары: Разрыв “Север — Юг”» (Париж, 1991) Ж.-К. Рюфэн рассматривает три стратегии (и, соответственно, три варианта будущего) Севера по отношению к Югу: 1) «стратегия Клебера» — попытка вестернизировать Юг — провал; 2) «стратегия Унгерна» — попытка неких сил на Севере поднять Юг против Севера и вернуть таким образом Север к традиции — до сих пор не реализовывалась, стратегия вполне химерична, т.к. в случае её реализации первое, что будет уничтожено — это остатки европейской традиции, а на её месте возникнет нечто вроде «Мечети Парижской богоматери»; 3) «стратегия Марка Аврелия» — проведение «лимеса», черты, отсекающей Юг от Севера; это уже невозможно, Юг уже на Севере, большой процент населения мегаполисов Севера составят выходцы с Юга — nous voila!
Впрочем, между нынешней ситуацией Запада (Севера) и Римской империей есть одно существенное различие: жители Римской империи и варвары принадлежали главным образом к одной и той же расе — белой. «Империя» и «варвары» на современном Западе принадлежат к различным расам. Кризис системы, которая обусловила демографический кризис в Третьем мире и массовую миграцию с Юга на Север, меняющую не только этно-религиозный, но и расовый состав населения Евросоюза и США, оборачивается кризисом не только европейской цивилизации, но и белой расы. А это значит, что у социальных битв эпохи Великого Перелома окажутся весьма значительными не только цивилизационные и религиозные аспекты, но и расовый, чего никогда не было в прежние мегакризисы.

Сытый, пожилой, социально атомизированный буржуазный, квазихристианский отполиткультуренный и отмультикультуренный разными способами и в разных позициях белый человек Западной Европы и Северной Америки, с одной стороны, и голодный, молодой, агрессивный, антибуржуазный, с ярко выраженными коллективными ценностями человек небелый, тёмный (часто не только в прямом, но и в переносном смысле) — вот реальное «светлое» будущее Запада. Это уже не просто «закат Европы», а закат Европы в лунку Истории без шансов выкарабкаться. Если к этому учесть, что «западники» разучились работать — утрачена трудовая этика и сражаться — утрачены боевые навыки, то перспектива выглядит ещё более мрачной.
«У наших зажравшихся европейских братьев, — пишет С.Хелемендик в весёлой и одновременно страшноватой (специфика русской смеховой культуры) книге «Мы… их» (Братислава, 2003 г.) – нет инструментов для того, чтобы выгнать албанских пришельцев. А вот у албанцев инструментов достаточно — героин, белое мясо, рэкет. […] наши упитанные браться зажрались. Им кажется недостойным носить тарелки в ресторанах и водить трамваи. А нашим чёрно-жёлтым братьям мыть тарелки в Вене или Мюнхене кажется занятием благородным. Вот и всё, вот и обещанный закат Европы». И — вывод-кода: «Наши упитанные европейские братья уже всё утратили! Это заключение я повторял много раз, куля по главному франкфуртскому бульвару под названием “Цайл”. Они уже закончили своё существование в истории, их уже нет». Грубовато, но точно.
В наших размышлениях о кризисе, об эпохе перелома мы последовательно спустились с уровня социальной системы до уровня расы. Но и это ещё не дно Кладезя Бездны, которая может отверзнуться с кризисом капсистемы. Последний вполне может поставить на повестку дня вопрос о роде Homo. Поскольку кризис будет протекать в условиях борьбы растущего населения за уменьшающиеся ресурсы (в том числе продовольствие и воду), в его условиях встанет вопрос о сокращении численности населения — вопрос если не биосоциальный, то социобиологический. Homo уже проходил это во время верхнепалеолитического кризиса и «прошёл» (с огромными потерями) за 15–20 тыс. лет. Тогда, однако, кризис носил суммарно-локальный, а не глобальный характер — не было единого планетарного человечества. К тому же земля не была напичкана атомными станциями, предприятиями с вредным производством, ядерным, биологическим, химическим и иным оружием.
Впрочем, как показывает пример хуту и тутси региональный геноцид вполне можно устроить с помощью обычного оружия, вооружив АКМ-ами 12-14-летних детей.
Фурсов А.И.
https://dzen.ru/a/ZYv_3DnG4kyLtyQp