Атмосфера угрозы после 11 сентября
Американцы часто говорят: «После 11 сентября все изменилось», что должно означать: возникновение новой опаснейшей угрозы требует от нас совершенно новых политических реакций. В какой-то степени это, безусловно, верно, и о степени этой верности можно судить по тому факту, что благодаря усилиям администрации Буша большинство американцев поддерживали идею двух войн на Ближнем Востоке на протяжении восемнадцати месяцев после атак на башни-близнецы ВТЦ и на Пентагон. Впрочем, необходимо быть точным в оценках того, как и насколько изменилась сущность угрозы, так как эти оценки отразятся на оценках рисков, на которые Соединенные Штаты будут вправе пойти в ответ.
События 11 сентября изменили восприятие угрозы в США, поскольку они свели воедино две угрозы — радикального исламизма и ОМП. В сочетании они представляются намного более смертоносными, чем взятые по отдельности. Обе эти угрозы долгое время служат предметами заботы американской внешней политики: первая — по меньшей мере со времен революции 1979 г. в Иране, а вторая — с самого начала ядерной эры. Каждая из угроз сама по себе представляет серьезную проблему для внешней политики США, комбинация их впервые стала сигналом надвигающейся возможности прямых, неудержимых ядерных или биологических ударов по Соединенным Штатам.
Возможность того, что относительно малочисленная и слабая неправительственная организация окажется в состоянии нанести катастрофический урон, — это абсолютно новое явление в области международных отношений и источник беспрецедентной напряженности для сил национальной безопасности. В более ранние исторические периоды источники возможного серьезного ущерба для общества находились в компетенции государств: знание теории международных отношений строилось на аксиоме, что только государства являются значимыми субъектами мировой политики. Если оказывается возможным, что катастрофические разрушения может принести субъект, с государством не связанный, значит, многие концепции, определявшие содержание политики безопасности на протяжении двух последних столетий, — баланс сил, сдерживание, устрашение и т. п. — теряют силу. В особенности теория сдерживания основывается на теории развертывания какого бы то ни было ОМП, имеющего «обратный адрес», а эта теория предполагает наличие угрозы ответного удара.
Оказывается же, что вопрос состоит в том, насколько вероятно, что в руках исламских террористов могут оказаться средства нанесения ядерных ударов, вирусы оспы или еще какое-нибудь средство массового уничтожения людей, и будут ли они использованы на территории США. Увы, не существует методологии, которая позволила бы нам определить степень такой опасности. До 11 сентября такие эксперты по терроризму, как Пол Пиллар, утверждали, что тревоги по поводу массового кровавого террора раздуты и только мешают нам сосредоточиться на других, менее драматических угрозах, которые, однако, более близки к осуществлению. Грэм Эллисон, противореча сам себе, говорил, что ядерная атака со стороны террористов и «неизбежна», и «отвратима». Понятно, что оба утверждения не могут быть истинными одновременно. Но у нас имеется надежная методология расчета уровня существующих рисков. После ударов 11 сентября между восприятием вопроса о риске между американцами и европейцами пролегла пропасть. Многие американцы убеждены, что такой чудовищный террор вероятен, а 11 сентября — это только стартовая линия в гонке насилия, преодолев которую, террористы будут набирать скорость. Европейцы же часто уравнивают события 11 сентября с испытанными ими на себе ударами таких организаций, как Ирландская Республиканская Армия (ИРА) или сепаратистская баскская группировка ЭТА. Атаки 11 сентября, согласно этой точке зрения, — это не более чем единичный, хотя и феноменально успешный, удар в ряду актов, которые обычно сводятся к взрывам автомобилей или отдельных убийств (41).
Мы не можем сбрасывать со счетов возможность массовых атак террористов на Соединенные Штаты. И все-таки есть причина думать, что после атак 11 сентября вероятность террористических атак пошла вниз. Причина эта всего лишь в том, что до этого дня как мощнейшие силы безопасности, которыми располагают США, так и разведывательные и полицейские службы других стран не рассматривали данный вопрос как приоритетный. После 11 сентября ситуация изменилась. Хотя нам понадобилось несколько месяцев на то, чтобы вывести эту гигантскую флотилию на новый курс, но эта операция дала нам колоссальные ресурсы, чтобы противостоять этой проблеме.
Насколько будут эффективны эти ресурсы, зависит от того, насколько велика политическая угроза. Если значительная часть примерно миллиардного мусульманского населения мира будет готова влиться в ряды террористов-смертников и выступить против Соединенных Штатов, тогда даже этим силам безопасности будет сложно остановить волну. С другой стороны, если число по-настоящему потенциально опасных террористов относительно невелико, справиться с проблемой, вероятно, будет можно. Следовательно, оценка угрозы стране зависит от оценки уровня возможностей радикальных исламистов.
Здесь важна терминология. Нужно различать исламских фундаменталистов, исламистов, радикальных исламистов и обыкновенных мусульман, что особенно важно после 11 сентября. Исламские фундаменталисты действуют из религиозных побуждений и стремятся к возрождению первоначальных, более чистых форм религии. Исламисты, напротив, преследуют политические цели и стремятся связать религию с политикой, и не обязательно путями, несовместимыми с демократией. Так, в Турции Исламистская партия справедливости и развития успешно участвовала в демократических выборах и способствовала вступлению страны в Европейский союз. Радикальные исламисты, или джихадисты, такие как Усама бен Ладен, для достижения своих политических целей нуждаются в насилии. В дальнейшем я буду обозначать это движение термином джихадизм.
Насколько серьезную угрозу несут Усама бен Ладен и ему подобные Западу и нашему американскому образу жизни? Иначе говоря, способны ли они подорвать основы существования политического режима в Америке? Несут ли они нам угрозу такого же масштаба, как некогда нацистская Германия Советскому Союзу? Существует мнение, что мы находимся на пороге Четвертой мировой войны, поскольку нам противостоит враг, потенциально такой же опасный и мощный, как наши противники в двух мировых войнах и «холодной войне». Пожалуй, яснее других этот взгляд изложил Чарльз Краутхаммер:
Пренебрежение требованиями радикального ислама — продукт самонадеянности секуляристов. Возможно, что радикальный ислам не настолько фанатичен и непримирим в своем антиамериканизме, антизападничестве и антимодернизме, как все, с чем мы сталкивались до сих пор. Он имеет важное преимущество: он основывается на почитаемой религии, имеющей в мире более миллиарда приверженцев. У него есть не просто рекруты, подготовленные и обученные в мечетях и медресе, намного более умелые, самостоятельные и вездесущие, чем воспитанники Гитлерюгенда или комсомола. Нет, он опирается на многовековую и глубинную традицию рвения, мессианских ожиданий и культа мученичества. Гитлер и Сталин должны были высасывать свои идеологии из пальца. Идеология Муссолини вообще была пародией. Исламский же радикализм шествует под флагом, имеющим куда более глубокие исторические корни и несокрушимую притягательность, чем такие эрзац-религиозные символы, как свастика или серп и молот, которые оказались исторически непрочными и беспочвенными (42).
Иными словами, Краутхаммер хочет сказать, что политическая опасность, грозящая нам сегодня со стороны абсолютно непримиримой и антизападной ветви ислама, имеет глубокие и разветвленные корни в мире, состоящем более чем из миллиарда мусульман.
Этот тезис спорен и в большой степени представляет собой гиперболизированную характеристику угрозы, нависшей над Соединенными Штатами в мире, который изменили события 11 сентября. Мы противостоим не исламу как религии или ее приверженцам вообще; наш враг — радикальная идеология, привлекающая незначительное число мусульман. В этой идеологии мы находим многое не только от ислама, но и от западных идеологий. Она привлекает тех же отщепенцев, которые в прежние десятилетия тянулись к коммунизму или фашизму. У нас есть серьезные основания согласиться с французскими экспертами по исламу Жилем Кепелем и Оливье Руа в том, что джихадизм как политическое движение потерпел, в сущности, крах (43). События 11 сентября и война в Ираке дали ему второе дыхание, но шансы джихадистов захватить политическую власть где-либо невелики, и многие западные аналитики переоценивают их. Террористическая угроза реальна и смертельна, но наиболее вероятно, что действия террористов сведутся к отдельным изолированным атакам в Западной Европе или в мусульманских странах, подобные взрывам в Касабланке, Мадриде, Лондоне, Аммане и на острове Бали.
Оливье Руа убедительно и с блеском доказал, что современный джихадизм нельзя описывать преимущественно с позиций культуры или религии (44). Истинная мусульманская религиозность всегда была элементом местных или национальных культурных традиций, в которых универсальная религиозная доктрина трансформируется под влиянием местных обычаев, нравов, культов святых и других факторов, поддерживаемых политической властью на местах. Не в этой форме религиозности следует искать корни нынешнего терроризма. Исламизм и его радикальная форма — джихадизм являются продуктами того, что Руа называет «вне-территориальным» исламом, где мусульмане чувствуют себя отрезанными от исконных местных традиций; проводниками этого течения нередко становятся оторванные от родных мест представители меньшинств из немусульманских стран. Здесь кроется объяснение того факта, что многие джихадисты не являются выходцами со Среднего Востока, а воспитывались в Западной Европе, подобно Мухаммаду Атта, непосредственно руководившему действиями исполнителей акций 11 сентября.
Выходит, что цель джихадизма не в восстановлении исконных форм ислама, а в создании нового, универсального учения, которое могло бы стать основой самоидентификации в современном, глобализованном, многокультурном мире. Джихадизм — это попытка идеологизировать религию, обосновать ее применение в политических целях, представить ее в большей степени как порождение современного мира (подобно коммунизму или фашизму), нежели как восстановление традиционной религии или культуры. Историки Ладан и Ройя Бороуманд также показывают, что истоки многих тезисов радикального исламизма можно обнаружить не в исламской, а в западной традиции. Если называть политических теоретиков, которых можно считать идейными предшественниками «Аль-Каиды», то я бы выделил Хасана аль-Банну и Сейида Кутба, идеологов организации «Братья-мусульмане», Абу аль-Ала Мавдуди, основателя пакистанского движения «Джамаат-и-ислами», и аятоллу Хомейни. Тогда мы увидим оригинальную синкретическую доктрину, в которой исламские идеи сочетаются с западными, заимствованными у крайне левых и крайне правых Европы двадцатого столетия (45). Такие понятия, как «революция», «гражданское общество», «государство», эстетизация насилия, взяты не из исламской традиции, а у фашизма и марксизма-ленинизма. Цели джихадизма — столь же политические, сколь и религиозные. Следовательно, было бы ошибкой считать исламизм как подлинное и в том или ином смысле неизбежное выражение мусульманской религиозности, хотя он, безусловно, может способствовать становлению религиозной идентичности и возбуждать религиозную ярость (46).
Принимая эту очку зрения, мы приходим к выводу, что ныне происходит не что-то подобное «столкновению цивилизаций»*, а нечто близкое к тому, с чем мы гораздо более близко знакомы по опыту XX века. Наиболее опасны не благочестивые мусульмане Среднего Востока, а изолированные от своей культуры, своих корней молодые люди, живущие в Гамбурге, Лондоне или Амстердаме. Они подобно своим предшественникам — фашистам и марксистам — видят в идеологии (в данном случае — джихадизме) итог своих поисков самоиндентификации. Доказательства тому — взрывы в Мадриде 11 марта 2004 г., убийство голландского кинопродюсера Тео ван Гога, совершенное Мохаммедом Боуйери в Амстердаме 2 ноября 2004 г., и террористические акты в Лондоне 7 июля 2005 г., в которых повинны британские граждане пакистанского происхождения.
Если верно такое объяснение природы джихадистской угрозы, то его можно будет применить и к будущему.
* Термин «столкновение цивилизаций» ввел в науку С. Хантингтон.
Прежде всего крупнейшими полями битвы стали, как представляется, Западная Европа и Ближний Восток. Естественно, первой мишенью террористов останутся Соединенные Штаты, но им в отличие от европейских стран не будет грозить опасность со стороны местных жителей-мусульман. Соединенным Штатам и их союзникам предстоит продолжение жарких войн в Афганистане и Ираке. Но джихадизм — это побочный продукт модернизации и глобализации, а не традиционализма, и потому он останется проблемой для современных обществ, вовлеченных в процесс глобализации.
Более того, западная демократия не является краткосрочным решением проблемы терроризма. События 11 сентября, теракты в Мадриде, Амстердаме и Лондоне произошли в современных, демократических обществах и не вызваны недостатком демократии в странах, где родились их исполнители или откуда родом их предки. Именно в современном, демократическом обществе они почувствовали себя изгоями. Поэтому наша долгосрочная проблема будет состоять не в том, чтобы изолировать себя или каким бы то ни было образом «изолировать» Ближний Восток. Перед нами стоит гораздо более сложная проблема: успешнее интегрировать в наше общество людей, которые уже находятся на Западе, причем делать это так, чтобы не подорвать доверие и терпимость, на которых основываются демократические общества.
Необходимо также признать важность культурной почвы, на которой произрастает джихадизм. Упрощенческие теории, которые связывают проблему терроризма с религией или культурой, не просто неверны; они, похоже, еще больше осложняют ситуацию, поскольку затушевывают важные особенности, существующие в сфере глобального ислама.
Внутренним стержнем проблемы терроризма являются неудержимые фанатики, вокруг которых группируются концентрические круги их сторонников, спутников, равнодушных и сторонящихся политики людей и симпатизирующих террористам — в той или иной степени — на самом Западе. Мусульманский мир велик и разнороден; он включает в себя такие страны, как Мали (47), Сенегал, Турция, Индонезия и Малайзия, которые добились определенных успехов в деле установления демократии или в экономической модернизации. Существуют значимые свидетельства того, что многие мусульмане, в том числе и проживающие в самых традиционных мусульманских обществах, не испытывают вражды к Соединенным Штатам, модернизации, «свободе» (в понимании президента Буша) и другим аспектам западной цивилизации. По-видимому, можно сказать, что молодые иранцы, воспитывавшиеся при исламской диктатуре, предпочтут жить в более открытом, современном обществе западного типа. Исследование в арабских странах, предпринятое в рамках программы ООН по развитию (ЮНИДО), показало, что подавляющее большинство населения практически каждой арабской страны предпочло бы жить в западном государстве, если бы представилась такая возможность (48). Это означает, что эти люди не воспринимают западную культуру как абсолютно враждебную. Переход к радикализму осуществляется позднее, во втором или третьем поколении иммигрантов, не сумевших интегрироваться в западное общество.
Важно видеть различия между технологическим и политическим аспектами угрозы, поскольку они в очень большой степени влияют на то, что гражданам представляется разумной реакцией на нее и на риски, на которые общество готово из-за нее пойти. Если мы противостоим сравнительно небольшой группе фанатиков, за которой стоит более широкая группа сочувствующих, то конфликт, по-видимому, принимает форму войны против мятежников во всем мире. А это означает, что исключительно силовой ответ на вызов террористов неадекватен, поскольку войны против мятежников всегда имеют под собой глубинную политическую подоплеку, и исход их зависит от способности завоевать сердца и умы широких слоев населения в самом начале.
Опросы общественного мнения показывают, что широкие слои мусульман не относятся отрицательно к Соединенным Штатам или Западу как к таковым; они просто не одобряют американскую внешнюю политику. Они считают, что США стоят на стороне Израиля в его противостоянии с палестинцами и в то же время поддерживают диктаторов арабского мира — президента Египта Мубарака или королевский дом Саудовской Аравии. Это мнение неприятно многим американцам, в особенности неоконсерваторам. Такие аналитики, как Барри Рубин и Макс Бут, говорят: когда арабы говорят о своем долге перед палестинцами, они лукавят. Их критика в адрес Израиля или американской поддержки Израиля является проявлением недовольства недемократическими политическими системами, которые они не имеют возможности критиковать прямо (49).
Можно согласиться, что правительства арабских стран цинично используют палестинский вопрос в качестве средства утверждения собственной легитимности и отвлечения внимания от их собственных провалов. Верно и то, что усилия американцев по установлению мира на Ближнем Востоке не оказали влияния на «Аль-Каиду» и джихадистов, которые спланировали акты 11 сентября, несмотря на то что в полном объеме действовал договор, заключенный в Осло в период президентства Клинтона. Однако бурные проявления недовольства Соединенными Штатами в арабском мире по поводу проблемы Палестины облегчают действия террористов, которые находят сочувствующих, информаторов и желающих пополнить их ряды. (Это не означает, что Соединенным Штатам следует прекратить поддержку Израиля, дабы погасить недовольство арабов; просто им нужно сознавать, что такая поддержка требует затрат.) Когда арабы говорят, что они симпатизируют Соединенным Штатам, но им не нравится американская внешняя политика, лучше подходить к их словам с осторожностью и некоторым уважением, чем утверждать, что их слова не соответствуют их мыслям и что ими пора заняться психиатрам.
Возможно, в долгосрочном плане нынешние исламисты закладывают фундамент для модернизации и трансформации ислама как религиозной практики. Оливье Руа проводит ряд параллелей между исламизмом и ранним периодом протестантской Реформации. Как исламисты, так и протестанты первых поколений вырывали религию из политико-культурной системы, в которой ей традиционно отводилось место, и взывали к созданию более чистой и универсальной религиозной модели. Как те, так и другие считали религию предметом личного убеждения. Это стало фундаментом современного индивидуализма, в рамках которого религиозная принадлежность является результатом выбора образа жизни, а не определяется социальной принадлежностью. На Западе многие сетуют на то, что у мусульман не появился свой Мартин Лютер. Но при этом они забывают, что Лютер не был сторонником плюрализма и либерализма; напротив, его деятельность открыла ворота волне фанатизма, крайняя форма которого возникла в Женеве при Жане Кальвине. Только разрушив связи между традиционной религией и государственной властью и выведя последнюю в построенную на плюралистических принципах политическую сферу, протестантизм заложил основы для современной политики светского государства и отделения церкви от государства. В Европе этот процесс занял несколько столетий. Нам остается только надеяться, что в наше время, более динамичное, он пройдет быстрее.
В том, что касается природы террористической угрозы, перед нами все еще множество неизвестных: количество решительно настроенных джихадистов, источники пополнения их рядов, круги их потенциальных сторонников, кнуты и пряники, которыми придется отделять потенциальных сторонников от непримиримых бойцов. Администрация Буша сочла более уместным применение кнута, а не пряника, и провозгласила, что существует тесная связь между джихадистами и старыми арабскими националистами типа Саддама Хусейна. Аргументы в пользу такого заключения имели широкое хождение как до, так и после войны в Ираке.