Многие неоконсерваторы в конце 1990-х г. говорили, что Соединенные Штаты должны использовать свое военное превосходство для утверждения своей «благодетельной гегемонии». При вторжении в Ирак администрация Буша считала, что действует не изузконациональных интересов, а в интересах общественности всего мира. Убеждение администрации в ее добрых намерениях во многом объясняет ее неспособность предвидеть остро негативную реакцию в мире на эту войну.
Многие отмечали высокомерное отношение администрации Буша к международному общественному мнению и к легитимности, которую призваны гарантировать международные институты. Правда, многие представители администрации придерживаются невысокого мнения об ООН; его озвучил заместитель государственного секретаря и будущий представитель США в ООН Джон Болтон. Однако антипатия к ООН вовсе не обязательно означает неуважение к международной легитимности. Многие представители администрации Буша считали, что опыт «холодной войны», первой войны в Заливе и боевых действий на Балканах показали, что легитимность порой вознаграждается постфактум, а не при предварительном размышлении. Вследствие слабости коллективных институтов, предназначенных для принятия решений в области мировой политики, Соединенные Штаты иногда будут вынуждены вначале действовать и лишь потом заручаться одобрением мирового сообщества (64) . Это обстоятельство объясняет (хотя и не обязательно оправдывает) внешне высокомерное обращение американской администрации с ее европейскими союзниками.
Есть и еще один аргумент, который приводят многие деятели, входящие в состав администрации: Соединенные Штаты уже имели санкцию международного сообщества — а значит, и законное право — на вторжение в Ирак, поскольку оно предпринималось лишь во исполнение принятых прежде семнадцати резолюций ООН, касающихся разоружения Ирака
(65) . Безусловно, не подлежит сомнению, что Саддам Хусейн действовал в нарушение многих резолюций ООН, в особенности тогда, когда в 1999 г. выдворил из Ирака инспекторов из Специальной комиссии ООН. Как американцы с горечью узнали после войны, Ирак преступно распорядился деньгами, выделенными в рамках программы ООН «Нефть в обмен на продовольствие», и регулярно испытывал на прочность рамки заключенного после войны в Заливе соглашения о прекращении огня.
Данное заключение совершенно ясно; менее очевидно подтвержденное международной юрисдикцией право двух постоянных членов Совета Безопасности ООН, США и Великобритании настаивать на проведении в жизнь резолюций ООН. У ООН не существует исполнительного органа, уполномоченного осуществлять ее решения; в особых случаях делегирование полномочий отдельным государствам требует особого решения, принимаемого путем голосования. Во всяком случае, ООН не имеет законного права связывать себя постоянными обязательствами или мешать ее членам менять свои позиции. Верно, что Совет Безопасности ООН не голосовал за отмену какой-либо из резолюций, которые Ирак нарушил. С другой стороны, накануне войны в Ираке стало понятно, что большинство членов Совета Безопасности возражают против того, чтобы США и Великобритания действовали в одностороннем порядке. Но, как бы то ни было, администрация Буша ясно дала понять, что не чувствует себя связанной решениями Совета Безопасности; она готова избирательно подходить к международному праву и подвергаться укорам со стороны многих его субъектов.
В конечном счете международная легитимизация действий США является не юридическим, а политическим вопросом. Еще перед войной было понятно, что широкая мировая общественность была против американского вторжения. Возражало против него и большинство населения таких стран, как Великобритания, Испания и Италия, официально являвшихся союзниками Соединенных Штатов. И в конечном счете не имело бы значения, если бы США постфактум логически обосновали необходимость интервенции, например, открыв существование эффективной тайной программы создания ядерного оружия. Именно такого рода политической легитимности Соединенные Штаты добивались в ходе разрешения прошлых кризисов. Поэтому администрация была права, упрекая своих оппонентов в том, что они считали единственным основанием для легитимных акций международное право.
Проблема, связанная с коллективными акциями, в глазах многих представителей администрации Буша связывалась с ООН и европейскими странами, которые желали принимать участие в этих действиях с целью устранения опасных угроз, что требовало военной интервенции. Балканский опыт администрации Клинтона убедил многих в команде Буша, что ООН не способна справляться с серьезными угрозами безопасности. Силы, действовавшие по мандату ООН в Боснии, поддерживали режим эмбарго и претендовали на беспристрастность, но в конце концов оказались на стороне Сербии, страны, стоявшей у истоков конфликта.
Ограничения, наложенные на действия европейских миротворческих сил ООН, вылились в то, что голландские миротворцы оказались перед угрозой со стороны сербов такими же беспомощными, как и боснийцы, которых они были призваны защищать. Подобным же образом в ходе Косовского кризиса вето России вообще лишило Совет Безопасности возможности предпринимать какие-либо действия. В середине 1990-х гг. Соединенные Штаты были бы вполне довольны, если бы решение проблем взяли на себя европейцы, так как конфликты проходили в областях, находящихся на периферии национальных интересов США. Однако разрешение кризиса в Боснии и в Косово пришло только тогда, когда Соединенные Штаты выступили на авансцену и их военная мощь сыграла решающую роль. Именно США инициировали принятие Дейтонских соглашений, которые положили конец агрессии Сербии в Косово и в конечном итоге проложили путь к смене режима в Белграде.
Особенно недоверчиво смотрел на способность Европы действовать министр обороны США Доналд Рамсфелд. Неизвестно, был ли он с самого начала горячим сторонником американской интервенции на Балканах и считал ли, что Соединенные Штаты увязли в этом конфликте, так как стремление администрации Клинтона действовать через такие международные институты, как НАТО, связывало американцам руки. Генерал Уэсли Кларк, командующий Объединенными воздушными силами (ОВС) НАТО в Европе, возглавлявший интервенцию в Косово, а позднее участвовавший в президентских выборах от Демократической партии, рассказывал, как ему при встрече после выборов 2000 г. высокопоставленный член администрации Буша сказал: «Мы прочитали вашу книгу. Никто не вправе говорить нам, где мы можем или не можем бомбить» (66).
События 1990-х гг. на Балканах были лишь позднейшим проявлением феномена, который Стивен Сестанович называл «американским максимализмом» (67). Этот феномен зародился на начальной стадии «холодной войны», когда Америка преследовала цели, далеко выходящие за рамки традиционных представлений, которыми руководствовались их союзники в Европе. Нерешительность европейцев и их неспособность создавать стабильные институты, принимающие решения, вынуждали Соединенные Штаты часто вмешиваться и самостоятельно решать важнейшие вопросы, стоящие на повестке дня. Это суждение можно отнести к ситуации, сложившейся в 1980-е гг. при развертывании РСМД, когда администрация Рейгана предложила нулевой вариант, то есть полностью уничтожить эти ракеты, а также к американскому призыву к созданию «единой и свободной» Европы, прозвучавшему в 1989 г.
Манкур Ольсен в книге «Логика коллективного действия» (1965) говорит, что общественные блага часто предоставляются в одностороннем порядке государством, которое значительно сильнее других и предоставляет другим свободу действия, поскольку всерьез заинтересовано в обеспечении указанных благ (68). Не раз утверждалось, что такова была ситуация в области отношений США с их союзниками как в Европе, так и в Азии в годы «холодной войны», что и породило максималистские настроения в среде части игроков команды Буша. Администрация отошла от прежних стереотипов внешней политики США не столь далеко, как можно было предположить.
Администрация Буша и ее сторонники из среды неоконсерваторов не предвидели негативного отношения в мире, в первую очередь в Европе, к готовящейся войне.
Администрация совершила тактическую ошибку, не сумев предугадать, что президент Франции Жак Ширак и министр внешних сношений Доминик де Вильпен перейдут дорогу Колину Пауэллу, отказавшись поддержать вторую резолюцию Совета Безопасности ООН по поводу войны. 15 февраля 2003 г., за месяц до начала войны, в Европе прошли массовые антивоенные демонстрации, в том числе и в Лондоне, Мадриде и Риме, столицах государств, примкнувших к «коалиции желающих», созданной администрацией Буша. Никогда прежде Европа не была столь едина в решении одного вопроса. Бывший министр финансов Франции Доминик Стросс-Кан назвал эти демонстрации «рождением европейской нации» (69). Есть множество оснований думать, что в отличие от прежних межатлантических разногласий раскол, вызванный войной в Ираке, носит характер тектонического сдвига и его последствия будет непросто преодолеть в будущем.
Причины того, что война в Ираке вызвала такую волну антиамериканских настроений, сложны и будут подробно рассмотрены далее. Но существует обоснование возникновения названных противоречий, приведенное в доктрине «Национального интереса» о превентивной войне: молчаливое признание американской исключительности. Понятно, что доктрина превентивной войны не из тех, что легко воспринимаются международным сообществом. Многие страны опасаются проявлений террора и не склонны к вторжениям с целью предотвращения действий или смещения режимов, которые, как предполагается, укрывают террористов. К этой категории стран относятся Россия, Китай и Индия, но если бы какая-либо из этих стран объявила общую стратегию упредительных действий или превентивной войны средством борьбы с терроризмом, Соединенные Штаты первыми выступили бы против этого. Тот факт, что США в меморандуме о стратегии национальной безопасности присваивают себе право, в котором отказывают другим странам, основан на не высказанном прямо предположении, что Соединенные Штаты отличаются от других стран, и можно верить, что они используют свою военную мощь справедливо и разумно, на что другие государства неспособны.
Такой образ мыслей американцев о самих себе имеет долгую историю. Она восходит еще к прощальному посланию Джорджа Вашингтона и к представлению о том, что американская республика была рождена в непорочности и может быть опорочена, если станет участвовать в военно-политических играх, которые приняты в Европе.
То, что не было прямо высказано в политических заявлениях официальных лиц из администрации Буша, было откровенно сформулировано аналитиками неоконсервативного направления в годы, предшествовавшие войне в Ираке. Одно из самых ранних заявлений о том, что Америка обязана взять на себя роль державы-гегемона, дабы обеспечить мировой порядок и безопасность, принадлежит Чарльзу Краутхаммеру, который в конце «холодной войны» сказал, что для Соединенных Штатов наступил период «однополюсного мира» и нет державы, способной бросить вызов американской гегемонии. В другой работе Краутхаммер писал, что Соединенные Штаты не стремятся подобно другим великим державам к созданию империи, а должны стать «стражем мировой системы» (70).
Уильям Кристол и Роберт Каган, рассуждая об американской внешней политике конца 1990-х гг. в своей книге «Современные опасности», высказались в пользу благодетельной гегемонии, при которой Соединенные Штаты используют свою мощь для создания благоприятного, мирного и демократического миропорядка. Авторы уделили особое внимание вопросу о том, породит ли эта гегемония протесты и сопротивление, и пришли к отрицательному ответу, подчеркивая исключительную добродетельность Америки: «Но нежелание других государств примкнуть к Соединенным Штатам также имеет отношение к тому факту, что они не преследуют узконациональные, эгоистические цели. Их интерес состоит в утверждении благоприятной международной атмосферы. Иными словами, именно потому, что американская внешняя политика насыщена такой высокой моралью, какой не находят у себя другие страны, им нет смысла бояться ее силы, которая при других обстоятельствах показалась бы устрашающей» (курсив мой. — Авт.) (71). Трудно воспринимать эти строки без иронии, зная, как отреагировали в мире на войну в Ираке. Недостаточно того, что сами американцы верят в свои благие намерения; в этом должны убедиться и за пределами США.
Мысль о том, что в прошлом Соединенные Штаты действовали, руководствуясь либеральными побуждениями, внушает заметное доверие. После Второй мировой войны Германия и Япония стали демократическими государствами, союзниками США; в 1940-х гг. при поддержке американского правительства появились Бреттон-Вудсские соглашения и ООН; США оказывали помощь Западной Европе, приводя в жизнь план Маршалла, а также «угнетенным нациям» Восточной Европы в годы «холодной войны», то есть приносили общественное благо международному сообществу, хотя эти действия также соответствовали стратегическим интересам Америки. Соединенные Штаты могли бы избрать политику изоляционизма, за что ратовали многие американцы во второй половине 1940-х гг., и оказывать меньшую помощь своим союзникам в тот период.
Однако ко времени начала войны в Ираке одобрение или, во всяком случае, приятие благодетельной гегемонии Америки было скорее надеждой, чем реальностью. Прежде чем другие страны согласятся с лидерством США, они должны будут убедиться не только в том, что Америка желает добра, но и в том, что она будет использовать свою мощь разумно и успешно добиваться поставленных перед собой целей. Корни открыто негативного отношения, которое возникло после войны, кроются в политике, проводившейся еще до прихода к власти администрации Буша.
Круг вопросов, затрагиваемых в документе о стратегии национальной безопасности Соединенных Штатов, не сводится только к концепции упредительных действий или к тезису о том, что Соединенные Штаты вправе иногда действовать при помощи «коалиций желающих». Проблема еще и в том, что в стратегии не сформулированы критерии того, когда Соединенные Штаты могут начинать превентивную войну. Вскоре после публикации документа о СНБ советник президента США по национальной безопасности Кондолиза Раис заявила, что «этот подход должен рассматриваться с большой осторожностью. Число ситуаций, когда он может быть оправдан, всегда будет невелико. Он не дает зеленый свет Соединенным Штатам или любой другой стране для действий, прежде чем будут использованы другие средства, включая дипломатию. Превентивные силовые акции не должны предварять длинную серию миротворческих усилий. Угроза может быть чрезвычайно грозной. При этом риск, связанный с выжиданием, может создавать гораздо больше риска, связанного с действиями» (72).
Этот тезис мог бы вписаться в концепцию СНБ, причем сопровождаться более определенно сформулированными критериями ситуаций, когда превентивные акции могут быть предприняты на законной основе. О них нужно было постоянно напоминать, когда администрация готовила действия, направленные против Ирака. А произошло так, что было сделано гораздо более туманное заявление, предполагающее более широкий простор для превентивных действий. В 2002 г. президент Буш в своем выступлении заявил о существовании «оси зла», которую составляют Ирак, Иран и Северная Корея. Потому было только естественно, что зарубежные наблюдатели сопоставили эту речь с новой доктриной упреждающих действий и заключили, что в планы администрации входят три превентивные войны.
Можно представить несколько объяснений того, что столь опытная команда допустила столь элементарные просчеты. Первое: обращение не к той аудитории. Многие жесткие слова, исходившие от представителей администрации Буша, адресовались самим враждебным странам, а также тем, кто был склонен их поддерживать. Известный тезис Буша, выдвинутый им после событий 11 сентября, — «или с нами, или против нас» в войне с терроризмом, несомненно, был адресован таким странам, как Пакистан или Йемен, которые в свое время давали приют террористам. Затем им предстояло решать, сотрудничать ли с Соединенными Штатами в борьбе против боевиков «Аль-Каиды». Проблема была в том, что в Европе эта фраза была воспринята как вызов: принимать или отвергать предложения администрации Буша, которые европейцам, естественно, не по нраву. Увы, администрация приложила недостаточно усилий, чтобы прояснить данный вопрос аудитории, которой он был адресован.
Вторая причина неудачи этой разъяснительной работы заключается в том, что внутри самой администрации все еще не было достигнуто согласие относительно условий, при которых доктрина СНБ может быть приведена в действие. Это отсутствие согласия не позволяло кому-либо внятно сформулировать эти условия. Кое-кому в министерстве обороны, возможно, в самом деле хотелось оставить открытой дверь для множества превентивных войн. А потому эти люди не желали признавать какие-либо формы публичной дипломатии, которые ограничили бы Соединенным Штатам свободу действий.
Наконец, Колин Пауэлл не считал речи и принципиальные заявления центральным компонентом своей деятельности на посту государственного секретаря. Он говорил своим ближайшим помощникам, что масштабные идеи и абстрактные доктрины — не его конек. Не раз отмечалось, что Пауэлл меньше выступал и разъезжал по миру, чем его предшественники. В критический период между первым и вторым голосованиями Совета Безопасности ООН по резолюциям, призванным санкционировать войну, госсекретарь обычно оставался в Вашингтоне. Справедливости ради скажу, что Пауэлл мог чувствовать себя не вправе выступать с такими высказываниями, которые позволили бы союзникам США справиться со страхами по поводу того, что Соединенные Штаты откроют бесконечную серию превентивных войн.
Американские элиты потерпели фиаско в понимании того, что стоит за волной антиамериканских настроений (того, что Уолтер Рассел Мид назвал «сгущающимися тучами»), поднявшейся в период после окончания «холодной войны» до начала войны в Ираке (73). Американцы постепенно привыкли к антипатиям, возникшим в годы «холодной войны», и потому было несложно списать со счетов новый всплеск антиамериканизма (давно им известного) со стороны левых, настроенных враждебно по отношению к мощи США и к их целям.
Но в это время уже зарождалось кое-что новое. Крайняя враждебность на Ближнем Востоке и в мусульманском мире после 11 сентября достигла небывалого уровня. В странах, традиционно являвшихся друзьями США, доброжелательное отношение к ним выразили: 5% в Иордании, 21% в Пакистане, 27% в Марокко и 30% в Турции (74). В более мягкой форме недовольство проявили ближайшие друзья и союзники Америки, страны, население которых, по мнению американцев, разделяло их ценности и больше кого-либо выиграло от противостояния Соединенных Штатов нацистской Германии и бывшему Советскому Союзу. Более того, в Западной Европе наиболее жесткая критика исходила не от левых, от которых ее можно было ожидать в первую очередь, но от центристов и правых, поддерживавших влияние Америки в эпоху «холодной войны».
Объяснением этого феномена отчасти служит начавшийся в 1980-х гг. дрейф в сторону системы, которую Мид называет «милленальным капитализмом». До консервативных революций Рейгана и Тэтчер все индустриальные страны построили у себя процветающие и щедрые государства, обладающие громкой репутацией и широко использующие государственное регулирование рыночной конкуренции. Эта система быстрыми шагами двигалась к кризису дерегулирования и падению роста производства в конце 1970-х гг. Соединенные Штаты проложили путь к изменению этой тенденции, частично за счет своего послевоенного благосостояния. Американские рынки всегда регулировались меньше, чем европейские, и разница стала еще более заметной в последние два десятилетия XX века, когда правительство США отказалось от контроля над авиалиниями, телекоммуникациями, электроэнергетикой и другими службами. Эти шаги стимулировали волну технологических инноваций и рост производства, который принято связывать бумом 1990-х гг. в области информационных технологий.
Американцы по праву гордятся такими своими изобретениями, как транзистор, интегральные схемы, персональный компьютер и Интернет. У многих людей есть ощущение, что все это могло появиться только в условиях свободной капиталистической конкуренции с минимальным вмешательством государства в частное предпринимательство. Это есть типично американская форма технолибертарианства, когда традиционное для этой страны умаление роли государства трансформируется в систему современных высоких технологий, символами которой можно считать Джона Перри Барлоу и Фонд электронных границ, в создании которого этот человек участвовал (75).
Представление о том, что развитие американской индустрии информационных технологий обязано своим успехом невмешательству государства, верно лишь отчасти. Большинство крупнейших достижений Америки конца XX века стимулировались и финансировались правительством (76). Но есть правда и в техно-либертарианском представлении о том, что американцы должны быть убеждены в том, что установившееся в их стране сочетание рыночных норм и правил государственного регулирования представляет собой предвестие грядущей волны. А Европа, напротив, должна считаться сверхрегулируемой, ретроградной и антирыночной.
Волна вновь стимулированной рыночной конкуренции, поднявшаяся в 1990-е гг., ныне обсуждается с точки зрения «глобализации» и рассматривается в большинстве стран мира как отражение сочетания притягательности, опасений, зависти, страха и негодования. Конечно, существуют такие страны, как Южная Корея, Тайвань и Китай, которые пользуются преимуществами глобализации и открывают свои экспортные рынки ради экономического роста. Но другие индустриальные демократические государства удовлетворены уровнем своего благосостояния и часто видят в стремлениях Америки к либерализации рынков всего мира не попытки внедрения реформ, обусловленные добрыми намерениями, а усилия Америки отправить остальной мир «на дно».
Основной импульс движения к американизации глобальной экономики исходит из частного сектора и из устремлений недавно возникших в США компаний-конкурентов и финансовых институтов. Однако политика американского правительства была также направлена на серьезную поддержку экономической либерализации, и в каком-то смысле она порождала реакцию, которую зачастую оставалась незамеченной Вашингтоном. Так называемый «Вашингтонский консенсус» представлял собой комплекс мер по экономической либерализации, нередко применявшихся для использования ссуд на структурное регулирование. Ссуды предоставлялись такими международными финансовыми организациями, как Международный валютный фонд (МВФ) и Международный банк реконструкции и развития (МБРР) (77). Если бы такого рода экономическая либерализация, проводимая Соединенными Штатами, принесла положительные результаты, возможно, в мире мы сейчас наблюдали бы большее принятие данной формы благодетельной гегемонии. Но даже такие страны, как Аргентина, которые считали, что следуют американским советам, в конце 1990-х гг. пережили серьезный экономический кризис. В результате в Латинской Америке «неолиберализм» был широко дискредитирован, и к власти пришло новое поколение лидеров левого направления (78).
В первой половине 1990-х гг. администрация Клинтона активно способствовала либерализация рынков капитала в таких странах, как Таиланд и Южная Корея. Проводники этой политики, в частности, министр финансов Роберт Рубин и его заместитель, а позднее преемник Ларри Саммерс, видели в ней благое дело, которое пойдет на пользу данным странам. С другой стороны, в Азии многие с подозрением относились к мотивам США, усматривая в их действиях стремление открыть прежде закрытые рынки капитала в интересах Уолл-стрит, где отнюдь не случайно у Рубина было много связей.
Когда разразился азиатский кризис 1997—1998 гг., те же страны серьезно пострадали от волны банкротств, вызванных либерализацией рынков капитала. Большинство наблюдателей ныне согласны с тем, что либерализация была проведена преждевременно, до формирования регулирующих механизмов, которые сделали бы национальные экономики более устойчивыми перед капризами международного рынка капитала. Более того, первым побуждением МВФ было использовать в качестве лекарства финансовые санкции против тех стран, которые в определенных случаях нуждались бы в увеличении социальных расходов. Однако Соединенные Штаты хотя и несли ответственность за создание по меньшей мере некоторых из тех условий, которые привели к кризису, они не пришли на помощь Таиланду и использовали свое влияние на такие международные организации, как МВФ, чтобы активизировать либерализацию рынков капитала, в то время как страны, о которых шла речь, были экономически беспомощны. Не приходится удивляться, что в Корее и сегодня говорят о «кризисе МВФ», а не о кризисе политики и институтов самой страны.
В политической сфере американская гегемония имела ряд непредвиденных последствий. «Холодная война» заставила Соединенные Штаты обратить свое внимание на те области мира, которые при иных обстоятельствах не представляли бы для них большого экономического или политического интереса. Это внимание нередко проявлялось в форме военной помощи или интервенции, что влекло за собой проблемы в тех или иных странах. Но после окончания «холодной войны» США часто чувствовали, что могут свободно полностью отстраниться от этих государств (79). Классический пример — Афганистан, который вновь стал головной болью для Вашингтона после акций 11 сентября. Отсутствие конкуренции со стороны Советского Союза предоставило Соединенным Штатам возможности поддерживать демократические движения в таких странах, как Филиппины и Чили, где раньше они были опорой для авторитарных правителей. Теперь США готовы под иным углом посмотреть на такие страны, как Руанда и Либерия, где творятся чудовищные вещи.
Представление о том, что лидерство Америки времен «холодной войны» может трансформироваться в позицию благодетельной гегемонии по отношению к остальному миру, содержит в себе ряд структурных изъянов и противоречий и потому не может служить долговременным фундаментом, на котором должна строиться американская внешняя политика.
Во-первых, благодетельная гегемония держится на вере в исключительность Америки, на тезисе, который большинство неамериканцев не находит достоверным. В то, что Соединенные Штаты действуют на мировой арене бескорыстно, верят немногие, поскольку это не так и не может быть так, если американские руководители выполняют свои обязанности по отношению к американскому народу. Соединенные Штаты могут быть щедрыми, обеспечивая мировое общественное благо; они бывали особенно щедрыми, когда их идеалы и собственные интересы совпадали. Но Соединенные Штаты — великая держава, и у них есть интересы, не связанные с всеобщим благом во всем мире. Американские президенты должны защищать экономические интересы своих избирателей, часто довольно узкие. Они должны заботиться о безопасности своих энергоресурсов. Они обязаны учитывать запросы различных этнических общин США. Наконец, им требуется сотрудничество с различными государствами — вне зависимости от того, как эти государства обращаются со своими гражданами. Существует множество мировых общественных благ, от миротворчества в Африке до предотвращения загрязнения окружающей среды, и обеспечение всех этих благ чересчур обременительно для Соединенных Штатов.
Вторая проблема благодетельной гегемонии состоит в том, что она предполагает исключительно высокий уровень компетентности власти державы-гегемона. Многие критики администрации Буша в Европе и на Ближнем Востоке до начала войны в Ираке не ставили под сомнение вопрос об этой войне, основанной на абстрактных нормативах (то есть войны, не санкционированной второй резолюцией Совета Безопасности ООН). Их больше интересовало, сознает ли по-настоящему администрация, что требуется для политических преобразований на Ближнем Востоке, которых она добивается. В этом отношении они оказались весьма прозорливы.
И последняя проблема, связанная с благодетельной гегемонией, лежит в области американской внутренней политики. Существуют строгие границы области внимания американцев к внешней политике и их желания финансировать проекты вмешательства в зарубежные дела, когда отсутствует перспектива прямых плюсов для интересов США. События 11 сентября во многих отношениях переменили ситуацию и обеспечили общественную поддержку двух войн на Ближнем Востоке и существенного увеличения расходов на оборону. Однако прочность этой поддержки остается сомнительной: хотя многие американцы готовы пойти на все необходимое для успешного осуществления проекта преобразования Ирака, послевоенная ситуация не способствовала росту общественной поддержки крупных капиталовложений. Еще более глубокая проблема состоит в том, что американцы, по сути, не являются империалистами в глубине души. Даже благодетельная гегемония порой вынуждена быть безжалостной, и она должна оставаться стабильной силой, которую не так просто достичь нации, если она небезосновательно удовлетворена своей жизнью и существующими общественными отношениями.