В области политического и экономического развития потенциально сталкиваются два важнейших принципа неоконсерватизма. С одной стороны, неоконсерваторы справедливо полагают, что важен внутренний характер режима: либеральные демократии уважают основные права своих граждан и менее агрессивны во внешних сношениях, нежели диктатуры. Поэтому необходимо освобождать народы от тираний и внедрять в мире демократию, проникая в иностранные государства и формируя их базисные институты. Этот тезис составляет резкий контраст с реалистической внешней политикой, при которой уважается суверенитет и соблюдается индифферентное отношение к внутренней ситуации в других государствах.
С другой стороны, представители противоположной ветви неоконсервативной мысли склонны подчеркивать опасность чрезмерной амбициозности в области социальной инженерии. Корни этого подхода лежат в давнем антисталинизме группы Городского колледжа, наследниками которого стали авторы «Общественного интереса», критики американских социальных программ за их непредусмотренные последствия, пагубные для изначально поставленных целей. Как было указано ранее, красной нитью через объемистые труды Джеймса К. Уилсона о преступлениях проходит мысль о том, что невозможно снизить уровень преступности при помощи попыток разрешить такие глубинные проблемы, как бедность или расизм; эффективная политика должна сосредоточить свое внимание на краткосрочных мерах, направленных на излечение симптомов, а не на коренных причинах болезни. Этот принцип, перенесенный в сферу внешней политики, означает осторожность в отношении политических преобразований на Ближнем Востоке путем, допустим, внедрения там демократии (80).
Ни администрация Буша, ни ее сторонники из неоконсервативного лагеря не представили адекватных разъяснений того, как должны быть распутаны создавшиеся перед войной в Ираке клубки проблем. Администрация серьезно недооценила стоимость реконструкции Ирака и приведения страны к демократическим преобразованиям, хотя она и отказывается это признавать. В ходе внутренней предвоенной подготовки аналитики Пентагона подсчитали, что численность вовлеченных в военные действия войск можно снизить с первоначальных 150 000 человек до 60 000 в течение шести месяцев после окончания активных боев. Накануне войны в интервью, данном Тиму Руссерту, вице-президент Чейни говорил: «Не думаю, что было бы корректно предполагать, что нам понадобится несколько сотен тысяч военных после прекращения военных операций, уже по окончании конфликта... Я в самом деле верю, что нас встретят как освободителей» (81). Президент Буш вряд ли поднялся бы на борт авианосца с лозунгом «Миссия окончена», если бы знал, что почти 150 000 американских солдат будут по-прежнему участвовать в подавлении внутренних волнений в Ираке два года спустя после войны.
Для сторонников войны характерно считать, что общества, освобожденные от власти диктаторов, обращаются к демократии вырожденного типа. В своем выступлении в Американском институте предпринимательства, состоявшемся накануне войны, президент сказал: «Мировые культуры могут быть в большой степени различными. И все же в глубине своего сердца человек во всех областях Земли желает одних и тех же благих вещей. В желании оградить себя от жестокости и насилия все люди едины. В желании позаботиться о наших детях и обеспечить им лучшую жизнь все мы едины. Вот фундаментальные причины, по которым свобода и демократия всегда и повсюду будут привлекательнее призывов к ненависти и террористической тактике». Можно говорить, что существует всеобщее стремление людей быть свободными от тирании и жить в условиях процветающей либеральной демократии. Возникает лишь проблема времени. Одно дело — сказать, что есть широкая многовековая тенденция к распространению либеральной демократии (что я сам в прошлом горячо доказывал), и совсем другое — утверждать, что демократия и процветание могут возникнуть в определенный момент в конкретном обществе (82). Здесь есть несколько имеющих критическое значение переменных, так называемых институтов, которые должны установиться, прежде чем общество сможет перейти от неопределенной жажды свободы к нормально функционирующей, прочной демократической политической системе с современной экономикой. И если исследование вопроса о переходе к демократии и политическом развитии чему-то учит нас, то именно тому, что становление институтов происходит очень трудно.
В 1990-х гг. мы стали свидетелями колоссальной активизации споров об институциональном развитии. Сегодня у нас есть большое количество трудов, основанных на теоретических и практических представлениях о демократических преобразованиях, и еще больше литературы, посвященной институтам и экономическому развитию. Но наиболее видные неоконсерваторы, выступавшие в поддержку войны, по большей части оставались в стороне от этих дискуссий, и нужно хорошо потрудиться, чтобы найти достаточно материалов о конкретных механизмах, примененных Соединенными Штатами для внедрения демократических институтов или обеспечения экономического развития. Так, в книге Кристола и Кагана «Настоящие угрозы» обсуждаются инструменты, применяемые для распространения демократии в мире. Первым и главным таким инструментом является способность создать военную силу, поддерживаемую союзниками, и основанную на использовании противоракетной обороны (ПРО) (83). У нас нет ни единого намека на то, какие политические инструменты должны сыграть решающую роль при осуществлении политических преобразований: Государственный департамент, Агентство США по международному развитию или такие многонациональные организации, как МВФ или Мировой банк. В годы президентства Клинтона «Уикли стандард» предпочитал обсуждать рост расходов на оборону, а не разрабатывать новые подходы к послевоенной реконструкции, экономическому развитию, поддержке гражданского общества, широкой демократии и т.п. Эти неоконсерваторы, по всей видимости, исходили из предположения о том, что после того, как Соединенные Штаты выполнят тяжелую работу по насильственной смене режима, новые институты каким-то образом сами укрепят себя.
Историю представлений о развитии после Второй мировой войны и процесса деколонизации омрачают неудачные попытки создания подходящей концепции развития и отсутствие инструментов, при помощи которых иностранные инвесторы могли бы влиять на результаты развития. Было бы полезно с самого начала провести границу между экономическим и политическим развитием, так как теоретики, обращавшиеся к этим взаимодополняющим аспектам модернизации, пошли несколько разными путями, хотя — приблизительно к 1990-м гг. — их пути вновь слились, что оказало любопытное влияние на будущую политику.