Лео Стросс
Ни о чем не было написано столько чепухи, сколько о Лео Строссе и войне в Ираке. Марк Лилла опубликовал объемное и содержательное исследование о том, кем же был Лео Стросс. Автор умело показал несостоятельность безответственных упреков, предъявленных Строссу Анной Нортон, Шейдиа Друри, Линдоном Ларушем и другими, в том, что Стросс отстаивал тайную антидемократическую доктрину или клеветал на некоторых общественных деятелей (11). Среди доводов за то, что нелепо полагать, будто Стросс влиял на внешнюю политику администрации Буша, был тот факт, что накануне иракской войны в администрации не было сторонников Стросса. Если вы спросите Дика Чейни, Доналда Рамсфелда или самого Буша, кто такой Лео Стросс, ответом вам будет только недоуменный взгляд.
Мысль о влиянии Стросса получила поддержку только потому, что Пол Вулфовитц, заместитель министра обороны, вкратце ознакомился с работами Стросса и Аллана Блума, который был учеником Стросса. Но Вулфовитц никогда не считал себя протеже Стросса; на его внешнеполитические принципы значительно больше повлияли другие наставники, в особенности Альберт Уолстеттер. Лео Стросс — немецкий политолог еврейского происхождения. Он учился у Эрнста Кассирера, в 1930-е годы, спасаясь от нацистов, уехал в Соединенные Штаты и преподавал в Чикагском университете, который покинул незадолго до своей смерти в 1973 г. Многие его труды можно считать откликами на работы Ницше и Хайдеггера, которые подорвали рационалистическую традицию западной мысли изнутри и оставили современный мир без глубокой философской основы для его принципов и общественных институтов. Кроме того, Стросс всю свою жизнь воевал с «теолого-политическим вопросом», который состоял в том, что божественное откровение и надполитические суждения о природе хорошей жизни нельзя изъять из политической философии так легко, как полагали деятели европейского Просвещения.
Ответом Стросса на современный релятивизм были попытки возродить домодернистский образ мышления путем внимательного изучения трудов более ранних мыслителей, в особенности чтобы оценить усилия классиков политической философии по рациональному объяснению природы и ее связи с политической жизнью. Основу его наследия составляют не доктринальные трактаты, а большие и глубокие очерки о Платоне, Фукидиде, Аль-Фараби, Маймониде, Макиавелли, Гоббсе и других философах. Стросс не оставил цельного учения, как Маркс и Ленин, и в его трудах исключительно трудно обнаружить что-либо похожее на анализ публичной политики.
Несомненно, у Стросса имелись политические взгляды: он твердо отдавал предпочтение либеральной демократии перед коммунизмом или фашизмом; он восхищался Уинстоном Черчиллем за то, что тот противостоял этим тоталитарным идеологиям; его тревожило, что кризис философии в современном мире может подорвать уверенность Запада в себе. Но он нес своим ученикам не директивы относительно публичной политики, а желание серьезно отнестись к западной философской традиции и осознать ее.
Марк Лилла утверждает, что тогда как сам Стросс был глубоким философом и стремился отказаться от политизации своих идей, его ученики второго, третьего, энного поколений восприняли его учение не как приглашение к изучению, а как катехизис. Лилла говорит, что они начали политизировать идеи Стросса и связывать их с теми или иными политическими предписаниями. В такой трансформации ключевую роль сыграли двое учеников Стросса: Гарри Джаффа из Клермона и покойный Аллан Блум. Они принадлежали к направлениям, которые Лилла называет «соузианским» и «вагнерианским»* крыльями школы Стросса. Джаффа, в большой степени основываясь на понятие естественного права, выраженного в Декларации независимости Джефферсона, связывает американскую политическую систему с классической традицией естественного права. Его ученики склонны видеть в Соединенных Штатах высшее воплощение философской традиции, восходящей к Платону и Аристотелю, привязывая тем самым философские убеждения Стросса к американскому национализму (12).
* Р. Вагнер — сенатор, инициатор принятия закона о регулировании трудовых отношений (1935), существенно расширявшего права рабочих: они получили право на заключение коллективных договоров, на забастовку и т.д.
С другой стороны, Блум гораздо более пессимистически смотрел на дезинтегрирующие последствия «кризиса современности», который, как он видел, имел место в политической и общественной жизни Америки. Его бестселлер «Закат американского мышления» (1987) блестяще и прямо связал Rectoratsrede Хайдеггера с современным кризисом американских университетов, равно как и с вопросами секса, наркомании, популярной музыки и другими тенденциями в культуре современного общества (13). Эта книга задевала за живое и определяла реально существовавшую проблему. Культурный релятивизм — убеждение в том, что разум неспособен подняться над культурным горизонтом, который люди наследуют — укрепился в современных интеллектуальных построениях. Он получил легализацию на высоком уровне благодаря таким серьезным мыслителям, как Ницше и Хайдеггер, прошел через периоды таких интеллектуальных увлечений, как постмодернизм и деконструктивизм, и вошел в практику через культурную антропологию и другие современные научные дисциплины. Идеи, о которых идет речь, пали на плодородную почву эгалитаризма американской политической культуры, представители которой возражали против критики их выбора «образа жизни». Не вызывает вопросов тот факт, что релятивизм этого рода был одним из предварительных условий того, что многим руководителям университетов 41
и академических институтов не удалось отстоять свои идеалы перед лицом студенческих волнений 1960-х гг. Блума больше интересовали философские концепции и либеральное образование, а не политика. Он открыто отрицал, что является консерватором какого бы то ни было типа.
Как уже было сказано, такие предтечи неоконсервативного движения, как Дэниэл Белл и Натан Глейзер, в 1960-е гг. также встали на сторону консерваторов в их борьбе против «новых левых» и радикальных студентов. Позднее Блум признавал, что в то время они не смогли сформулировать более глубокого понимания источников слабости современной либеральной демократии. Такие политические мыслители, как Исаия Берлин и Карл Поппер, часто призывавшие к поддержке построения либерального, демократического общества, даже не приближались к уровню философской изощренности, достигнутому Строссом. Так что, наверное, неудивительно, что люди, испытавшие влияние Стросса, Джаффы или Блума, в 1980-е гг. начали дрейф в сторону неоконсервативных кругов.
Существует определенная идея, которая ассоциируется со Строссом и его последователями: идея «власти», применимая к внешней политике администрации Буша. Идея о центральном положении власти в политической жизни восходит не к Строссу, а к трудам Платона и Аристотеля, которые много рассуждали о природе аристократической, монархической и демократической власти и ее влиянии на характер управляемого 42
ею народа. И Платон, и Аристотель на власть смотрели не в современном духе. Для них власть была не системой официальных институтов, а образом жизни, при которой официальные политические институты и неформальные обычаи постоянно дополняют друг друга. Демократический режим порождает особый тип гражданина: в книге 8 «Государства» Платона* представлена данная Сократом широко известная характеристика «демократического человека»:
Изо дня в день такой человек живет, угождая первому налетевшему на него желанию: то он пьянствует под звуки флейт, то вдруг пьет одну только воду, то увлекается телесными упражнениями; а бывает, что нападает на него лень, и тогда ему ни до чего нет охоты. Порой он проводит время в занятиях, кажущихся философскими. Часто занимают его общественные дела: внезапно он вскакивает и говорит и делает что придется. Увлекается он людьми военными — туда его и несет, а если дельцами, то тогда в эту сторону. В его жизни нет порядка, в ней не царит необходимость; приятной, вольной и блаженной называет он эту жизнь и как таковой все время ею и пользуется (14)**.
Из всех политических мыслителей Нового времени ближе всех к этому античному пониманию власти подошел Алексис де Токвиль. Обратившись к системе власти в США в
книге «О демократии в Америке», он начал с анализа ее официальных институтов: Конституции, федерализма, а также сущности законов различных штатов.
* В отечественной литературе этот фундаментальный труд Платона также широко известен под названием «Республика».
** Платон. Избранное. - М.: ACT, 2004. - С. 313. - Пер. А.Н. Егунова.
Но наиболее проницательными оказались приведенные в книге Токвиля наблюдения и замечания относительно традиций, обычаев и общественных нравов американцев. Токвиль писал об их склонности к свободным ассоциациям, морализированию, о природе их религиозности, их непомерной гордости своими демократическими институтами. Токвиль, выходец из французской аристократии, не так желчно отзывался о влиянии демократии на человеческий характер, как Сократ. Но он подобно Сократу полагал, что влияние режима на характер является ключевым моментом для понимания природы власти. Токвиль говорил, что власть в Америке базируется на идее равенства, что определяет характер политических институтов, но также и поведение, и убеждения граждан. В свою очередь, эти неформальные характеристики — социологический и антропологический уровни политической жизни — поддерживают официальные политические институты и вообще делают возможными их существование. Таким образом, режим — в его широком понимании — есть ключ к постижению сущности политической жизни.
Стросс и многие его ученики в своих сочинениях затрагивают тему роли политики в формировании власти. В работе «Естественное право и история» (1953) Стросс критикует английского философа Эдмунда Берка, видного деятеля партии вигов, за его тезис о том, что хороший политический порядок, как правило, основывается на исторически сложившихся совокупностях традиций, обычаев, ценностей и нравов. Подобно Платону и Аристотелю Стросс полагал, что дискуссии о конце обычной жизни не могут быть исключены из политической жизни, чем грешат современные либеральные проекты. Более того (отбросим терминологию школы Стросса), официальные политические институты играют решающую роль в формировании неофициальных культурных норм и обычаев. Между последователями Стросса сейчас идут широкие дискуссии об «основаниях» режима, причем обычно привлекаются такие исторические примеры, как Солон, Ликург или отцы-основатели Америки. Что касается последних, как представляется, все последователи Стросса, как соузианцы, так и вагнерианцы, считают, что на формирование американского характера решающее влияние оказали те политические институты, которые американцы избрали для себя в период между 1776 и 1789 гг. В свою очередь, эти институты не были простым процессом ратификации описанного Берком процесса становления неписаных законов. Иногда они использовали информацию, содержавшуюся в публичных дискуссиях, например, в документах партии федералистов. В конце концов эти дискуссии поднялись на уровень настоящей философской рефлексии (15). Это воззрение на центральную роль политики разделял и Токвиль; он считал, что идея гражданского равенства, плоть от плоти американских политических институтов, может служить объяснением позднейших обычаев и нравов американцев.
Итак, Стросс не был врагом ни политики, ни государства. Он, как и Аристотель, считал, что человек — существо политическое по своей природе и достигает расцвета только благодаря своему участию в жизни города. Именно поэтому «строссианское» крыло неоконсерватизма всегда конфликтует с консерваторами либертарианского* направления. Либертарианское понимание свободы носит только негативный характер: свобода от власти правительства. Адам Вулфсон говорил: «Либертарианство встает на защиту всех мыслимых свобод, за исключением свободы самоуправления... Согласно взглядам неоконсерваторов, подлинная дорога к рабству пролегает через усилия либертарианских и неоконсервативных элит проводить антидемократическую политику, причем исключительно во имя свободы. Но такой подход предполагает лишь узкое, частное понимание свободы. А в результате ослабевает живой, активный интерес к общественным делам. Позволено все, кроме сказанного публично» (16). Таким образом, последователи Стросса и вообще неоконсерваторы в более широком понимании этого слова в провозглашаемой ими тактике смыкаются с традиционными консерваторами и либертарианцами в таких вопросах, как реформы, направленные на достижение благосостояния, но видят проблему в совершенно ином свете.
* Либертарианство — течение, опирающееся на доктрину о свободе воли и предоставлении широких гражданских прав.
Они обращают особое внимание на развращающее влияние благосостояния на поведение бедных и принципиально не возражают против вмешательства государства.
Администрация Буша поставила «смену режимов» в центр своей внешней политики и, применив военную силу, добилась перемены режимов в Афганистане и Ираке. Исходит ли такая политика из понимания центрального места власти, предлагаемого Строссом и его последователями? Отчасти да, отчасти нет; этот процесс иллюстрирует крайнюю трудность воплощения философских идей в реальной политике.
Нужно думать, что определенные политические проблемы действительно могут быть разрешены лишь путем смены режима. Иными словами, режим составляет и отражает широкий спектр сторон общественной жизни; хотя Сократ и не затрагивал тему внешней политики, трудно вообразить, что в его глазах природа власти не влияет на направленную вовне активность общества. Эта идея неявно содержится в современных теориях международных отношений о «демократическом мире»: национальные государства — не черные ящики или бильярдные шары, равнодушно оспаривающие власть, как считают реалисты. Внешняя политика отражает ценности стоящих за нею обществ. Власть, несправедливая к своим гражданам, вероятно, будет вести себя так же и по отношению к иностранцам. Таким образом, усилия по смене тиранических или тоталитарных режимов путем внешних поощрений и санкций неизменно будут менее эффективными, нежели перестройка коренной природы этих режимов. Польша, Венгрия и Чехословакия были коммунистическими государствами и до 1989 г. входили в Организацию Варшавского договора*. Угроза, которую они несли Западной Европе, была устранена благодаря не договорам о контроле над вооружениями (типа договора об ограничении обычных вооружений в Европе), а преображению этих стран в либеральные демократии.
Дальше — больше: смена режимов в Афганистане и Ираке стала лучшей гарантией устранения угрозы, которую несли Соединенным Штатам, равно как и соседним странам, талибы или Саддам Хусейн. Идея Стросса о центральном месте политики предполагает также, что успешная смена режима в долгосрочном плане благодетельно повлияет на обычаи и нравы общества. Тирания Саддама Хусейна принесла в иракское общество пассивность и фатализм (не будем здесь говорить о жестокостях и насилии), тогда как можно думать, что демократический Ирак будет способствовать расширению личной независимости граждан.
Но правильное понимание строссова толкования режима власти может также поднять красные флаги над усилиями Америки по смене режимов. В таком понимании режим не сводится только к официальным институтам и властным структурам; они формируют лежащие в их основе социальные структуры и сами формируются ими.
* Действие Варшавского договора 1955 г. было прекращено 1 июля 1991 г.
Составляющими режима являются также религия, родственные отношения, исторический опыт, то есть неписаные законы, управляющие поведением людей. Классическая политическая философия предполагает, что новые режимы могут стать источниками нового образа жизни; но она не утверждает, что последний может установиться легко. В частности, Платон подчеркивает, что необходимо что-то вроде гражданской религии, чтобы убедить людей в том, что существующий «здесь и сейчас» политический порядок основывается на всеобщем миропорядке. Эту мысль высказывает Сократ в книге 10 «Государства» Платона, в мифе об Эре; она же является предметом пространного рассуждения о религии в «Законах». Если выделять центральную тему, в которой Стросс не соглашается с современной концепцией Просвещения, то можно сказать: это тезис о том, что одного разума достаточно для установления стабильного политического порядка, а внерациональные представления об откровении можно устранить из политики.
Таким образом, основание нового политического порядка — дело трудное, и трудное вдвойне для тех людей, кто устанавливает законы для народа и в то же время не погружен в его обычаи, нравы и традиции. История свидетельствует, что немногие управляющие американскими заокеанскими территориями (возмож-49
но, исключением можно считать Дугласа Макартура*) уделяли большое внимание этому аспекту своей работы (17). Чаще всего они переносили американский опыт на чужие земли и не замечали институтов, возникавших на почве обычаев и традиций местного населения. Строесоны не верят в универсальность опыта Америки. Ни Стросс, ни античные политические мыслители не считали, что демократия является неизбежностью после падения диктатур.
Токвиль говорил, что демократию ждет триумфальное шествие и она есть всеобщее будущее (18). Но существует большая разница между утверждением Токвиля о широком, многовековом движении к демократии и его убеждением в том, что стабильная демократия может быть учреждена в данном месте в названное время. Токвиль много усилий направил на разъяснение причин того, что демократия в Соединенных Штатах функционируетуспешнее, нежели в его родной Франции. Он исходил из наличия в США того, что сегодня называют «поддерживающими структурами». Получается, что, согласно учению Стросса, значимость режима состоит и в том, что смена режима необходима для изменений в социальном поведении, но осуществить ее исключительно трудно.
* Макартур Дуглас (1880—1964) — с 1945 г. командующий американскими оккупационными войсками в Японии, в 1950— 1951 гг. — командующий операциями американских и южнокорейских сил в ходе войны в Корее. В 1948 г. добивался выдвижения своей кандидатуры на пост президента США от Республиканской партии. 50