Угроза вторжения Ч2

Автор: Маркеев О.Г.
Бригада Категория: Маркеев Олег Георгиевич
Просмотров: 774

Продолжение. Главы 12 - 27.  "Зание обязывает к действию,лишь действие порождает истинное знание"..Действовать и побеждать.Отступать, чтобы напасть. Ждать,готовя удар.Жить сквозь смерть..Вот то малое, что может,и единственное , что желает делать истинный воин. Он не солдат-раб приказа и командира. Он сражается ,потому что не мыслит себе иной жизни. Он не знает и не хочет иного пути,кроме Пути Воина...

 


Глава двенадцатая

   ЗАЧЕМ НУЖНЫ ДРУЗЬЯ

   Случайности исключены

   Они познакомились еще в те годы, когда Столетов был районным прокурором, курирующим деятельность территориальных органов КГБ. Белов бегал к нему с постановлениями на арест и прочей ерундой, требующей визы прокуратуры. Как правило, Столетов особо не артачился, хотя многие дела были шиты белыми нитками.

   Порой вдвоем до глубокого вечера колдовали над делами, в которых нарушений процессуальных норм было не меньше, чем грамматических ошибок. Время было лихое – конец семидесятых, вовсю шла война с диссидентурой и прочими пособниками вражеских разведок, а количество, как известно, никогда не дружит с качеством.

   Если бы не консультации Столетова, половину дел завернул бы даже безотказный в таких случаях советский суд.

   Потом Столетов круто пошел в гору и превратился в «важняка» – следователя Прокуратуры СССР по особо важным делам. Но они еще долго дружили семьями, пока судьба не развела: Белова – в тупики и переходы Московского управления, а Столетова – на вольные хлеба частно практикующего юрисконсульта.

   У Белова впервые за день стало тепло на душе, когда он увидел ссутулившегося на ветру Столетова. С возрастом начинаешь ценить не перемены, а постоянство. Стоило сказать «на старом месте» – и можно было быть уверенным, что Столетов будет именно здесь минута в минуту.

   Столетов заметил «жигуленок» Белова, первым ворвавшийся с набережной на круто уходящую вверх улочку. Подошел к обочине.

   Подрезав весь поток и едва притормозив, Белов распахнул дверцу:

   – Прыгай!

   Столетов нырнул в салон, тяжело плюхнулся в кресло. Белов протянул руку:

   – Пламенный привет Прокуратуре Союза от славного КГБ СССР!

   – Иди ты на фиг, Игорь! – Столетов захлопнул дверь «жигуленка». – Я – чистый.

   – И за мной – никого.

   – Но ты, от греха подальше, развернись на Таганке и поныряй по проходным, ладно?

   Белов цепким взглядом осмотрел проехавшие вперед машины, посмотрел в зеркальце заднего вида:

   – За мной, тьфу-тьфу, в последнее время хвостов не наблюдается. А за тобой должны быть?

   – Черт его знает! – Столетов тяжело вздохнул.

   – Разумно. А ты какой-то дерганый стал, Валера. Плохо в мире капитала?

   – Личные неприятности. Иначе бы не позвал.

   – Блин! – Белов еле увернулся от прижимавшегося к ним черным лакированным боком «мерседеса». – Дать бы ему в бочару, так потом не откупишься!

   – А ты дай. Легче станет. – Столетов закурил.

   – Сознательность не позволяет. К рынку идем.

   – Проходными дворами. Что у тебя стряслось? Учти, если надо, у меня есть где посидеть. Выкушаем по стаканчику. Ты как?

   – Нельзя мне. Язва... – Столетов выбросил недокуренную сигарету в окно.

   Белов резко вывернул руль, «жигуленок», подпрыгнув на колдобине, нырнул в переулок.

   – Приехали. – Белов остановил машину. – Давай, Валерка, колись.

   Столетов покрутил в руках пачку «Мальборо», вздохнул и бросил ее на сиденье.

   – Крупные неприятности с Настей. По моей вине. – Он, морщась, растер висок, как человек, измученный мигренью.

   – Давай дальше. Страдать потом будешь.

   – Она попросила опознать одного человека. Глупая девчонка, играет в независимую журналистку. А я, старый дурак, распушил хвост... Короче, тем человечком оказался Кротов. Помнишь дело по цеху в Краснодаре?

   – Погоди. – Белов на секунду задумался. – Кротов Савелий Игнатович, кличка – Крот. Его же...

   – Его пришили, Игорь. Не делай круглые глаза, я знаю, что говорю.

   Планировали показательное дело, а потом неожиданно дали отбой. Крота, как основного фигуранта, устранили за ненадобностью. Я по своему архиву прошелся.

   Масса интересных фактиков обнаружилась. Не прост был Крот.

   – Где Настя взяла фотографию?

   – Молодец, сразу быка за рога! – Столетов опять достал пачку сигарет.Сама снимала. Две недели назад. Курить будешь?

   – Нет. Кто еще знает о снимках?

   – Она, фотограф, я и опознаватель. Плюс ты.

   – Я снимка еще не видел. Кротова в живых не видел.

   – Опером родился, опером и помрешь, – вяло усмехнулся Столетов. – Снимок я тебе дам, Игорек. Но сначала ты мне пообещай...

   – Нем, как могила!

   – Не то. Пообещай, что до моего приезда ты возьмешь под опеку Настю.

   – Заметано. Надолго уезжаешь?

   – В Новосибирске прокуратура шьет дело одному клиенту. Бригада адвокатов срочно затребовала меня. Я тут подвизался в одной адвокатской конторе консультантом.

   – Помогаешь разваливать дела?

   – Помогаю сажать по закону. Хотя сам бы с удовольствием кончал наших клиентов без суда и следствия. – Он зло чиркнул зажигалкой.

   – А не ехать нельзя? Закосить под больного, не мне учить.

   – Нет. Это даст деньги. Достаточные, чтобы вытянуть Настю из западни.

   – Насчет денег понятно. – Белов протер тряпкой запотевшие стекла. – А почему сразу «западня»?

   – В восемьдесят девятом Кротова должны были перевести в спецбокс Матросской тишины. В так называемую «тюрьму ЦК партии». Уровень понял? Но не довезли. И не спрашивай, откуда мне это стало известно.

   – Вот тебе раз! – Белов развернулся к Столетову. – Еще что знаешь?

   – Не надо, Игорь. Я же не случайно тебе позвонил. И без тебя бы нашлись охранники для моей пигалицы. Или, думаешь, у меня мало знакомых сыскарей и оперов? Только свистни, пол-Петровки с Лубянкой сбегутся. А мои, прокурорские, бывшие и действующие, вообще – строем и с табельным оружием! – Столетов грустно усмехнулся. – Давай не будем играть в «я знаю, что ты знаешь, что я знаю».

   – И что я должен, по-твоему, знать?

   – По Кротову ты работал вместе с Кирюхой Журавлевым. Это он мне сам рассказывал, когда я ему ордер на арест Кротова подписывал. До суда его дело не доводилось даже теоретически, я тогда Кириллу так и сказал. И что дело Кротова зарубили на уровне ЦК, я это знаю точно, лишний раз говорит о том, что Кирюха был гениальный опер, но политик – никакой.

   – Журавлев давно на пенсии, ему сейчас хорошо! Книжки пишет про серые чекистские будни и трудовые подвиги диссидентов, – раздраженно произнес Белов.

   Почувствовал себя неловко за то, что попытался играть со старым другом. – А я еще служу. Мне и так начальство раз в неделю арбуз астраханский куда следует заколачивает... Думаешь, меня по головке погладят, если я старые дела ворошить начну?!

   – Настя, Игорь, – тихо сказал Столетов. – Настя – моя дочь.

   Белов сразу же осекся, отвернулся к окну и тяжело засопел.

   – Все, замяли, – Столетов первым нарушил тишину, повисшую в салоне.

   – Прости. – Белов развернулся, сев вполоборота к Столетову. – С утра на нервах... Чем я могу помочь?

   – Только ты и можешь, иначе бы не позвал. Ты – опер, знакомый с делом Кротова, и ты – мой друг, о чем я еще ни разу не пожалел. Именно в этих двух качествах ты мне и нужен.

   – Валер, чем смогу...

   – Не мое дело, какие виды КГБ имело на Кротова... Наверняка замышляли что-то серьезное, если вам именно Крот потребовался. Дело, ты прав, старое. Но сейчас можешь сказать, насколько глубоко вы копали?

   – Нет. – Белов покачал головой. – И не проси.

   – Так я и думал; – задумчиво протянул Столетов.

   – Да что тут думать! Спуливать надо, пока не поздно. – Белов шлепнул ладонью по рулю. – Увозить девку, сажать на цепь...

   – Поздно, Игорь! Мы уже засветились. Те, кто законсервировал Кротова, наверняка позаботились о системе контроля. Где-то у кого-то уже звякнул колокольчик. По следу проявившего интерес пустят собак.

   – А ты не накручиваешь?

   У Столетова екнуло сердце, Белов невольно произнес эти слова с Настиной интонацией.

   – Нет. Они вытащили Кротова из лечебницы, где он косил под шизика, вчистую. Короче, официально Кротов второй раз умер.

   – Как это?

   – Настька-дура позвонила своему бывшему мужу, он в этой психушке главврачом числится. Оказалось, через три дня после съемки Кротов умер. Опять, твою маму, инфаркт! Можно сказать, на бис...

   – Спокойно. – Белов вытащил из пачки Столетова сигарету. – Давай фактуру, дружище. Дело пахнет керосином!

   – Фактура здесь. – Столетов похлопал по нагрудному карману куртки.Настькины показания, назовем их так, и фотоснимки. Кое-что из моего архива. На Кротова и тех, с кем он крутил дела. Компромат старый, но такой, что и сейчас сработает. Подергаешь за ниточки, может, что-нибудь и накопаешь. – Он достал толстый конверт и бросил на колени Белову. – Передаю на следующих условиях.

   Первое: это не оперативный сигнал. Никаких официальных действий ты по этой информации не предпринимаешь. Не перебивай! Второе: я свожу тебя с Настей.

   Играй, но помни, что она – не агент подневольный, а моя дочь.

   – Сдурел! Меня же из органов попрут. Это же должностное преступление...

   – Дурак! Доложишь – попрут в тот же день. Если не хуже... Настька вляпалась в чужую операцию, и это бы полбеды. Но в деле Крот, понимаешь, Крот!

   – Столетов с трудом перевел дух, помял куртку на левой половине груди, продолжил уже спокойнее:

   – Мы сейчас, как слепые котята. А таких топят в ведре.

   Нужно копать дальше, другого выхода нет. Чем больше узнаем, тем дороже будет информация. Вот тогда уже можно играть. Продаваться, откупаться, шантажировать.

   Короче, выходить из дела с потерями, но живыми. А если попрут с работы, приходи ко мне. Устрою консультантом. Будешь в месяц получать годовой оклад опера.

   Согласен?

   – На такую зарплату – да. – Белов попытался улыбнуться, но увидев, каким болезненно-напряженным сделалось лицо друга, сказал без капли иронии в голосе:

   – Если доживу.

   Он взял конверт и спрятал его во внутренний карман пиджака.

   – Спасибо, Игорь, – едва слышно сказал Столетов.

   Белов опустил стекло. Стало слышно, как по мокрому асфальту шелестит мелкий дождь. Несколько капель задуло в салон. Одна капля тяжело шлепнулась на переносицу. Белов зажмурился.

   "Проклятый месяц октябрь... Все в нем на Руси наперекосяк. И не в погоде дело. Что-то происходит в нас самих, – подумал он. – Тяжко на сердце, гадостно.

   Хочется тепла и солнца. А впереди еще полгода хмари и холодов".

 


 

   Глава тринадцатая

   ЯБЛОКО ОТ ЯБЛОНИ НЕДАЛЕКО ПАДАЕТ

   Случайности исключены

   Явку на Грузинской Белов отобрал на следующий же день. Арсений, вялый с похмелья, только посопел, но ключи отдал. Как ни болела голова, а сообразил, что за все надо платить. Прокол, допущенный им в Питере, стоил дорого, а Белов даром выручать из беды не станет. Квартира была только первым взносом, это Яровой тоже понимал.

   Получив ключи, Белов целый день выметал грязь из всех углов. Заодно выяснил, что Яровой использовал помещение не только для общения с агентурой.

   Как оказалось, у шефа безопасности банка была мерзкая привычка забрасывать использованные презервативы под диван.

   «Кобелюка ленивая! – ворчал Белов, выгребая веником слипшиеся вещественные доказательства интимной жизни Ярового. – Лень было оторвать одно место от дивана и отправить резинки туда, куда их, бросают все воспитанные люди, – в форточку».

   В принципе, если не считать батареи пустых бутылок на балконе и горы немытой посуды в раковине, квартиру Яровой загадить не успел.

   В пять часов вечера Белов вымыл руки и устало плюхнулся на диван. Тишина в доме стояла невероятная, только в приоткрытую форточку доносился приглушенный рокот машин с Садового кольца. Белов вспомнил родную пятиэтажку на Речном и грустно усмехнулся. Кто-то точно сказал, что жизнь в «хрущовке» напоминает сломанный телевизор – звук есть, а изображения нет.

   Чужеродные звуки врывались в его квартиру ранним утром и не затихали до позднего вечера. На заре начинала орать радиоточка у старушенции двумя этажами выше, до краха СССР Белов каждое утро, матерясь в подушку, прослушивал гимн Союза и свежую сводку новостей. С криками, шлепками и плачем выпроваживали отпрыска в детсад на третьем этаже. Потом начинала скулить, просясь на улицу, овчарка из сорок второй квартиры. Вечер начинался с кухонного грохота, перемежающегося визгливыми голосами хозяйки. И уж совсем заполночь в квартире дэзовского сантехника Коли начинало гудеть местное братство алкоголиков. Звон пустых бутылок и пьяный мордобой кончались с приездом милиции. Выслушав необходимое звуковое сопровождение погрузки пьяной компании в «мусоровоз», измученная «хрущоба» засыпала тревожным сном.

   "Может быть, из-за этого у нас с Нинкой и не сложилась жизнь? Какая к лешему жизнь, когда ни секунды нельзя побыть одному?! И может, у нас в стране все наперекосяк идет, потому что, как ни крути, в бараках живем? Откуда взяться правам человека, когда никто у нас человеком ни разу себя не чувствовал. И откуда свобода личности, если и детям моим жить в этой хрущевской коммуне?! Не обобщай! – оборвал он сам себя. – Твое – это твое. Просто ты расслабился. Уж очень тихое и уютное место. Сразу чувствуется, что до свинтуса Ярового здесь жили добрые люди. Наверняка они знали, что личность проростает в тишине и покое. А ты примерил этот чужой уют на себя и расслабился. Соберись! Во-первых, чужое счастье впрок не идет. Во-вторых, даже если переселишься сюда с Нинкой, проблемы теперь уже никуда не денутся. Как собачились, так и будем собачиться.

   И третье, сейчас придет Настя, а ты лежишь и копаешься в старых болячках. Тоже мне опер!"

   Белов заставил себя встать с уютного дивана, резкими движениями растер лицо.

   "Все, старый, работай! Настройся на победу. Девчонка хоть и умница, если верить Столетову, но в оперативных играх – полный ноль. Сыграй ее на «раз-два».

   Раз – снять информацию. Два – запудрить мозги и вывести из дела. – Белов до хруста потянулся. – А дело серьезное. За интерес к старым делам по головке не гладят. А за дело Кротова головку вообще оторвут. Столетов и сотой части не знает, и то чуть не поседел. Ты знаешь почти все. Вот и старайся. Вытаскивай из этой западни Настю, Столетова... И себя".

   В прихожей тихо запел звонок.

   Белов машинально посмотрел на часы, отметил, что Настя опоздала всего на пять минут, в наши дни это верх пунктуальности. И пошел открывать дверь.

   Настя понравилась ему с первого взгляда. Принимая у нее куртку, невольно скользнул взглядом по фигуре и от греха подальше отвел глаза.

   «Вот уж не знаешь, завидовать Столетову или нет. Дочка – красавица. С одной стороны, гордиться надо. С другой – сплошная головная боль».

   Настя сняла вязаную шапочку, забавно тряхнула головой.

   – Обувь снимать? – спросила она.

   – Ни в коем случае! Здоровье гостей мне дороже ковров.

   – А где говорить будем, на кухне?

   – Захотим кофе с сигареткой, пойдем на кухню. А пока прошу сюда. – Белов провел Настю в комнату. – Вот так я и живу.

   Она осмотрелась, примеривая обстановку к Белову, скользнула взглядом по книжным полкам и кивнула.

   – Года два в разводе, не меньше, угадала?

   – С чего взяли? – невольно обиделся Белов, вспомнив о ежевечерних семейных сценах.

   – Устоявшийся холостяцкий уют. И... – Настя наморщила носик. – Право курить, где хочется. Наверно, так и должно пахнуть логово волка-одиночки.

   – И как оно пахнет?

   – Добычей, усталостью и бессонницей.

   – Неплохо. – «Столетов прав, из девчонки будет толк. Если не сгорит раньше времени». – Садитесь, где хотите.

   Настя выбрала продавленный диван, села, поджав под себя ноги. Белов невольно посмотрел на красиво обрисовавшиеся бедра, обтянутые джинсами, и отвел взгляд.

   – Настя, только честно. Не боитесь, вот так, остаться один на один с незнакомым человеком в пустой квартире?

   – Нет. Только не обижайтесь, ладно? Вы – не страшный. Вас, наверное, следует бояться, но... не по этой части. Потом, вы папин друг. И последнее...

   Вы чем-то на него похожи. А папа всегда делил людей на своих и чужих. Пока ты не предал, пока ты свои, он за тебя любому перегрызет горло.

   – И он прав, как считаете?

   – Не знаю. – Она пожала плечами. – Какая-то психология вечной войны.

   Наверно, так очень трудно жить... Вот сейчас улетел в Новосибирск.

   Консультирует какую-то адвокатскую фирму. За большие деньги, как говорит, учит разваливать дела. Но скажите, почему у нас правовое государство начинается с освобождения очередного авторитета? А за булку хлеба можно два года сидеть под следствием, а потом еще честно отмотать весь срок?

   – Трудный вопрос.

   – Он трудный, потому что на него нет ответа.

   – А вы по каким законам хотите жить: по воровским или человеческим?

   – Естественно, по человеческим. Если они не делают из человека раба.

   – Хороший ответ. И я за человеческие. Значит, надо, не забивая голову вопросами, на которые нет ответа, делать свое дело. Поверьте, иногда это труднее всего... Несмотря ни на что, делать свое дело.

   Белов сел в кресло напротив, пристроив на подлокотнике пепельницу.

   – Настенька, я же не зря задавал вопросы...

   – А я поняла. Меня папочка разве что ночью с парашютом не выбрасывал.

   Всему учил. Даже наружку вычислять. Я с детства была обязана складывать тетрадки в строгом порядке, чтобы потом знать, копался кто-то в них или нет.

   Один раз, еще в школе... На дискотеке драка была. Ну менты нас за компанию и повязали. Так я в отделении такую лекцию по уголовно-процессуальному кодексу закатила, что меня на машине с мигалкой домой доставили. Вы, как у вас говорится, просчитывали, да? Ну, скорость реакции на вопросы, мера откровенности, психологические особенности, признаки спецподготовки...

   – Вашему папе мало голову оторвать, – проворчал Белов. – Испортил девчонку.

   – Уж да уж. Замуж не возьмут, останусь в девках, – хитро улыбнулась Настя.А папа говорил, что в государстве, где царит культ спецслужб, гражданин просто обязан владеть соответствующими знаниями и навыками. Иначе не выжить.

   – Возможно, он прав. – Белов вспомнил о своих домашних, так до сих пор и не ведающих, чем занимается на службе отец семейства. – А про меня он что сказал?

   – Что вам можно доверять. Вы один из немногих честных.

   – Спасибо на добром слове. А о том, что я давно на пенсии, сказал?

   – Да. Но папа всегда говорил, что бывшие лежат на кладбище. Пока человек органов жив – он человек органов. Что поморщились, я не права?

   – Как сказать... – Белов старательно раскурил сигарету. – Настя, вы барышня упрямая, по губам видно. Я задам вопрос. Постарайтесь ответить на него без возрастного максимализма и врожденного упрямства, договорились?

   – Это будет одностороннее разоружение. Времена душки Горби уже прошли.

   Предлагаю договор ОСВ-2.

   – Это как? – «Сбивать у противника настрой на вопрос – это тоже папина школа. Приедет, я ему вставлю!»

   – Я отказываюсь от юношеского максимализма, а вы не брюзжите, как ветеран партии, и не давите жизненным опытом. Он у каждого свой. Соответственно, критерием оценки быть не может. Договорились? – В темных глазах заиграли бесенята.

   – На обе лопатки! – Белов с улыбкой поднял вверх руки. – Договорились, договорились... Ну и смена растет, на ходу подметки режет! Черт с тобой, обойдемся без разминки... Тогда давай фактуру. Кто, что, при каких обстоятельствах, оценки, предварительные версии. Потом будем думать.

   – Вот так – сразу?

   – А что тянуть? Дело есть дело.

   Настя достала из сумочки сигареты, закурив, внимательно посмотрела на Белова, задержала взгляд на пальцах, сцепленных на колене.

   – Характер мужчины – его пальцы. У вас хорошие – сильные и нервные. Как у папы. В таких мужчинах есть азарт. У меня был контакт с одним бывшим конторским. Хотела с этим делом пойти к нему. Но потом передумала. Вспомнила, он пожал на прощание руку, а пальцы были такие... Все еще сильные, но уже неживые. Понимаете? Физическая сила осталась, гвоздь в стенку забьет. А чего-то, – азарта, жизни в них уже не было. Недавно узнала, свалил за границу.

   Был человек да весь вышел, – вздохнула Настя.

   – А как узнала?

   – Соседи. Это же круче любой контрразведки! А потом через подругу в Шереметьеве проверила. Она в службе пассажирских перевозок работает. Со всем семейством свалил в Грецию.

   – Что погрустнела? Свалил человек, радоваться надо. – Белов в душе сам обрадовался, лишней конкуренции в этом деле не хотел. Столетову обещал прикрыть Настю, а какие гарантии, если под ногами будет крутиться опер, осоловевший от пенсионного безделья.

   – Не люблю, когда люди ломаются.

   – Ай, не устраивай трагедии. Заработал валюты, раз в жизни решил отдохнуть!

   – Кто? Журавлев? Для таких, как он, валюту не печатают. Он и денег-то больших ни разу в жизни не видел. Я у него дома была, благородная нищета...

   Даже стыдно за наш КГБ, ей-богу! Выперли мужика на пенсию с голым задом. «Герой разведки и отличный семьянин». – Настя спустила ноги с дивана, придвинулась к Белову. – А знаете, я его на острове видела. Там, где Кротова откопала. Сделал вид, что не знакомы. Конспиратор! А после этого, не прошло и недели, свалил в Грецию. Каково? Не стыкуется, как говорит мой папочка.

   «А Кирюха Журавлев каким боком в это дело влез? Тихо, не подавай виду!»

   – Вот что, Настенька. – Он встал. – Пойдем-ка мы на кухню, сварим кофейку.

   Разговор у нас, похоже, будет не простой.

   – Вы знали Журавлева или мне показалось? – мимоходом спросила Настя, легко встав с дивана.

   – Не знал, но слышал. – У Белова рефлекторно сжался живот, как у боксера, чудом среагировавшего на удар. – «Ну, Столетов! Только вернись, я тебе устрою».Мир спецслужб тесен. Как в деревне, все о всех все знают, даже если не знакомы лично.

   Старые дела

 //-- Москва, май 1984 года --// 

   Захват – дело нервное. С утра, когда решилось – будем брать – все в отделе ходили дерганые. Журавлев кожей ощущал нервные токи, исходящие от перевозбужденных мужиков. Отупевшие от бумажной работы, привыкшие работать исключительно из-под палки, перед каждым захватом они до неузнаваемости менялись. Исчезала ленивая медлительность движений и мутная поволока в глазах.

   В эти часы отдел напоминал сборище проснувшихся спозаранку охотников, предвкушающих хорошую травлю.

   В этот раз травили банду, подставлявшую валютных проституток осоловевшим от ночных прелестей столицы иностранцам. Девочки везли клиентов на квартиры, где их, расслабленных после быстрой любви, брали теплыми. Неизвестно сколько еще потрошили бы охочих до воспетой классиками красоты и сердобольности русских баб, но вышел прокол. Очередной клиент, японский бизнесмен, не ко времени вспомнил о самурайской чести. Прикрывая срам рукой, он стал демонстрировать ввалившимся в любовное гнездышко искусство древнего окинавского боя без оружия.

   И нарвался на пулю.

   Государство, из интересов взаимовыгодных деловых отношений сквозь пальцы смотревшее на мелкие грешки бизнесменов и по мелочи кормившихся вокруг них криминальных людишек, такого хамства, естественно, стерпеть не могло. Где-то на Старой площади топнули ножкой, эхом тренькнул телефон в высоком кабинете на Лубянке, пошел тревожный перезвон с этажа на этаж, пока не докатился до отдела Журавлева. Как приказывали, в недельный срок банду обложили. Осталось только взять.

   Из машины, которая вела такси с путаной и ее клиентом от самого «Метрополя», передали: «Принимайте».

   – Готов. – Журавлев трясущейся рукой еле попал трубкой на рычаги.

   – Мандраж? – поддел всегда спокойный Белов.

   – Ага! И ничего сделать не могу. – Журавлев достал сигарету, зная, что все равно прикурить не успеет. – Игорек, берешь на себя таксиста. Эта сука должна знать, где их хаза.

   – А девка?

   – Вряд ли. В доле, конечно, но ни фига не знает. Ее дело клеить иностранца и везти в квартирку. Прямого выхода на банду у нее нет.

   – Не прав ты, Кирюха, – покачал головой Белов.

   – Насчет чего?

   – Насчет девки. Знает она, где банда сидит.

   – С чего взял?

   – Голая психология, – пожал плечами Белов, – Уверен, ребятки пользуют ее во все дыхательные и пихательные отверстия. На халяву. По выходным и праздникам.

   Или просто от скуки. А где они жируются? На хазе. Туда ее и высвистывают. Для них же западло к какой-то шкуре через всю Москву пилить. Разумно?

   – Разумно...

   – Вот и коли девку. Устрой ей «момент истины».

   – Они! – Журавлев вцепился в ручку дверцы. – Давай свет!

   Вспыхнули фары, осветив узкий переулок. К такси, прижатому выскочившей из подворотни «Волгой», со всех сторон бросились черные тени.

   Таксист уже лежал, прижатый к мокрому асфальту. Подбежавший первым Белов для знакомства резко пнул его в бок.

   Отчаянно отбивающуюся и орущую благим матом девицу еще не успели вытащить из машины. Журавлев оттолкнул пытавшегося ухватить ее за руки сотрудника, запустил пальцы в растрепавшуюся гриву и резко дернул. Девица с криком полетала на асфальт.

   Журавлев намотал волосы, больно режущие пальцы, на руку и поволок ее к строительному вагончику, наполовину перегородившему проезд. Девица изо всех сил упиралась руками, пытаясь не упасть лицом на скользкий от грязи асфальт. Кто-то сзади пнул ее в отставленный острый зад, и она, врезавшись головой в спущенное колесо вагончика, охнула и затихла.

   Журавлев присел над ней, развернув бледное, в потеках поплывшей туши лицо к свету.

   – Где Медведь с ребятами, говори! Адрес, сука!!

   Девица набрала полные легкие воздуха и заорала так, что, наверное, слышно было на весь Арбат:

   – Ре-е-е-жут!!!

   Журавлев влепил ей пощечину, ее голова гулко стукнулась о колесо.

   – Я тебя сейчас, блядь, удавлю! Говори адрес! В окнах над ними вспыхнул свет. Такой вариант они учитывали. Чтобы не заставлять проснувшихся граждан демонстрировать лучшие качества советского человека и не теребить по пустякам милицию, на «Волге» включили синюю мигалку. Тут даже дурак догадается – это не бандиты балуют, это геройствуют родные органы.

   Журавлев заглянул в расширенные от страха зрачки девицы – Ну, сука, прощайся с жизнью, – прошипел Журавлев, пристроил ее голову под колесо вагончика и выбил кирпич. Сердце обмерло, когда вагончик дернулся.

   Слава богу, другие кирпичи, подпиравшие колеса, выдержали. Такой раж начальство никогда бы не оценило, влепили бы срок, как миленькому.

   Сработали. Девка забилась в его руках так, что треснули кружева, прикрывавшие плечи и грудь.

   – Мамочка, мамочка, – запричитала она. – Не убивайте!

   – Адрес!

   – Пятнадцатая Парковая улица, дом семь. Третий этаж. Дверь налево.

   Черная... Мама!!!

   Журавлев рывком поднял ее с земли, швырнул на руки стоявшего за спиной сотрудника:

   – В управление. Коли до упора!

   – Иностранец права качает.

   – Дай в морду и вези в гостиницу. Все! Побежал к машине. Белов, уже успевший сплавить операм таксиста, вытирал испачканные пальцы остро пахнувшей маслом ветошью.

   – Есть адрес! – выдохнул Журавлев, рухнув на сиденье. – На Парковую.

   – Поздравляю. – Белов перебросил тряпку на заднее сиденье, где гомонили еще не отошедшие от захвата мужики. – Эй, руки и морды протрите. У чекиста должны быть чистые руки, в школе не учили? – Он подмигнул Журавлеву. – Цыпка так орала, что я уж подумал, что ты ей ненароком вдул. Так сказать, в азарте боя.

   – Да иди ты! – беззлобно огрызнулся Журавлев.

   – Не иди, а едем! – сказал Белов, заводя мотор. – Так, оглоеды, вы мне там жопами бутылки не подавите. Нам боевые потери в отделе не нужны. Пораните рабочий орган, выгонят из отдела. Пойдете в «наружку» работать. Там сидеть не надо, там, братцы, ногами работают!

   – Какие бутылки? – Журавлева бросило к Белову, когда тот резко вырулил из переулка.

   – У таксера конфисковал. Будет чем отметить, когда всех повяжем, – успел он шепнуть, на секунду прижавшись к уху Журавлева.

   – Серьезно?

   – Ага! Что смотришь? Где мы потом в три часа ночи водку возьмем, а? Опять же у таксеров. Логично? По-моему, все справедливо.

   Они посмотрели друг на друга и рассмеялись. Сзади, даже не разобравшись, в чем дело, ответили дружным гоготом.

   Случайности исключены «И что мы тогда веселились? Помню, целый месяц героями себя чувствовали, подумал Белов. – Банду свинтили без единного выстрела! А чем им стрелять-то было? Один „ТТ“ на всех, да ржавый револьвер. Нет, золотые времена были, только сейчас это понимаешь».

 //-- * * * --// 

   Белов долго возился с электрокофеваркой. Надеялся, что Насте не бросится в глаза, что на этой кухне он новичок.. Она устроилась на угловом диване, курила, отвернувшись к окну, остро пахнущую ментолом сигарету.

   – Так, осталось только вспомнить, куда поставил сахарницу.

   – Наверно, она. – Настя постучала пальцем по блюдцу, на котором сиротливо лежали пять кубиков сахара. Стоявшее рядом на столе такое же блюдце, но с отколотым боком, судя по слою пепла, служило пепельницей.

   – Вы уж, Настя, извините... – Белов почему-то смутился.

   – Бросьте, вы же у себя дома. – Настя стряхнула пепел в блюдце. – Это вы должны меня извинить.

   – За что? – Белов щелкнул тумблером на боку кофеварки и сел на расшатанный табурет.

   – Я вам настроение испортила. Встретили хорошо, не по-жлобски. Разговор начали крепко, сразу чувствуется лубянская выучка. А стоило о Журавлеве упомянуть, как вы сжались изнутри. И здесь, – Настя провела пальцем по уголку губ, – сразу тяжестью налилось. Вы его действительно не знали?

   Белов этого удара не ожидал. Пришлось долго возиться с сигаретой, пока не пришел в себя.

   «Если это столетовские уроки, я ему башку оторву! А если врожденные способности... Да, далеко девочка пойдет! Надо срочно менять тему. Меня-то учить не надо, вторым вопросом будет: что, кроме дружбы с ее папочкой, заставило меня включиться в ее изыскания. А твой личный интерес в деле Крота есть. И от нее его не скрыть. Соберись!»

   – Просто вспомнилось. – Белов стал разливать кофе по чашкам. – Назвали фамилию, Журавлев был опер известный. Вот и пошли ассоциации. Невольно вспомнились кое-какие старые дела.

   – Нет ни архивных, ни закрытых дел. Старые дела преследуют нас всю жизнь.

   А после нашей смерти лягут на плечи наших детей. И, не дай бог, внуков. – Настя не спускала взгляда с Белова. – А это и есть карма. Чужие и свои «старые дела».

   У вас, у папы, у того же Журавлева не один том сдан в архив. А там чьи-то надежды, слезы, любовь... Сброшюрованы, подшиты и под литерой «сов. секретно» сданы на вечное хранение. Когда заводили эти дела, вряд ли о нас, своих детях, думали. А мы живем, как на минном поле. Куда ни ступи – «старое дело».

   – М-да. Может, вы и правы. – Белов затушил сигарету. – Но Кротов, Журавлев да и я, старый пень, – все это старые дела. А вы уже успели свои завести, так?

   Вот и показывайте, с чем пришли.

   Настя вышла в прихожую, пискнула змейка на сумке. Белов воспользовался паузой и беззвучно выматерился.

   «Со Столетова ящик коньяка! Сплавил своего „вождя краснокожих“, а я отдувайся».

   – Вот. – Настя положила перед ним толстую тетрадку, забралась на диван и пододвинула к себе чашку.

   – И что здесь?

   – Схема транспортировки наркотиков из Чуйской долины в Москву. – Настя отхлебнула кофе и недовольно поморщилась. – С кофейком у нас проблемы.

   «Это у меня сплошные проблемы, – подумал Белов, листая страницы. – Глупая девчонка, в самую круговерть попала! Такие совпадения никогда не бывают случайными. Если фактики сами собой вяжутся в цепь, можно давать голову на отсечение – ты нарвался на чужую операцию. А если, отдав всю жизнь секретному ремеслу, осознаешь, что мир есть продукт чьих-то удачных и проваленных операций, заговоров и контригры, то вполне разумно предположить, что случайности в нашей жизни практически исключены. Для них просто не остается места».

 //-- * * * --// 

   Через два часа, отправив Настю домой, он вернулся на Лубянку, вызвал Рожухина и, плотно прикрыв за ним двери кабинета, сказал:

   – С этой минуты ты забываешь, что такое свободное время. Не делай круглых глаз, Дмитрий, так надо. Об этом деле будут знать только двое: ты и я.

   Еще через час он подъехал к банку Ярового. Позвонил, вызвав условленной фразой на встречу. Яровой с минуту изучал фотографию Журавлева, поочередно закрывая пальцем лоб, середину лица и подбородок. Так делает любой профессионал, боясь проколоться на похожести лиц. Наконец кивнул: «Он, сука».

   На следующее утро Дмитрий через знакомых молодых оперов в Шереметьеве добыл ксерокопию контрольного талона, заполняемого пассажиром перед паспортным контролем. Белов с первого же взгляда понял – писал не Журавлев. Его каракули за годы совместной работы он изучил хорошо. Это был первый прокол, допущенный теми, на кого теперь работает Журавлев.

   «Вот и славно! Нормальные люди, ошибаются, как все. По таким можно работать», – с облегчением вздохнул Белов.

   – Так, Дмитрий, ты с родителями живешь? – спросил он.

   – Один, вы же знаете. – Дмитрий насторожился. Белов, как правило, в личную жизнь подчиненных не лез. На семейном фронте у него самого шли затянувшиеся позиционные бои, так что своих проблем хватало.

   – Не дело это. Как старший товарищ, обязан о тебе позаботиться. Хочешь, с одной милой барышней познакомлю?

   – Спасибо, не надо.

   – Надо, Дима, надо. – Белов тяжело посмотрел на притихшего Дмитрия. – Ей, мне и еще одному человеку. И отвечать ты за нее будешь головой. Потому что она очень хороший человек, который по глупости влез в дело, которое могут потянуть только такие мужики, как мы с тобой.

   – Понятно, – обреченно вздохнул Дмитрий.

   – Дурак ты, мимо своего счастья пройти можешь! Слушай меня, салага, если тебя такая баба полюбит – будешь на седьмом небе. Можешь мне верить. – Белов вспомнил, что пора возвращаться домой, где ждет очередной концерт, и так же, как Дмитрий, вздохнул. – Уж я-то знаю.

   Сов. секретно т. Подседерцеву

   Бригадой наружного наблюдения зафиксирован контакт объекта «Бим» с гр.

   Столетовой А. В. Встреча состоялась по известному Вам адресу, проходящему под обозначением «Тбилиси». Слуховой контроль не проводился. Фотоматериалы направлены в Ваш адрес по принадлежности.

   Ст. оперуполномоченный Дрыкин

 


 

   Глава четырнадцатая

   ПЛОДЫ ПРОСВЕЩЕНИЯ

   Неприкасаемые

   Если бы в парижском Институте мер и весов задумали поместить эталон компьютерщика, они бы за любые деньги отловили, заспиртовали и закрыли в стеклянный саркофаг Костика. Чем думал Гаврилов, включая в операцию этого уникума, никто не знал. С первого же дня его появления на даче все невольно притихли, словно в доме, где живет тихо помешанный.

   Костик спал до обеда, к столу появлялся взъерошенный, с помятым бледным лицом. От сидения перед монитором и регулярных ночных бдений под его глазами залегли пепельно-синие круги. Джинсы на нем болтались, а клетчатая рубашка, сшитая на среднестатистического ковбоя, болталась на нем, как на пугале. Среди ночи из его комнаты доносились стоны удовольствия и тяжкое сопение, прерываемое какой-то абракадаброй из интернационального компьютерного жаргона, – Костик общался по «Интернету» с такими же чокнутыми. «С братьями по разуму», – как, не моргнув глазом, ответил он Кротову.

   Кротов, травмированный вынужденным общением с Костиком (всю неделю Журавлев с Максимовым просидели в Москве), пришел к выводу об окончательной и бесповоротной деградации преступной части человечества.

   – Вы поймите. – Он по-птичьи завертел шеей, переводя взгляд с Максимова на Журавлева и обратно. – Содержание должно определять форму. Робин Гуд был вором и налетчиком. Но он был лучшим стрелком в Англии. Аль Капоне был банальным гангстером, но какая стать! Чекист Кузнецов был киллером на государственной службе, но, черт возьми, это же был красавец-мужчина! А вы, Костик? У вас криминальный склад ума. Подчеркну, ума незаурядного. Вы нарушаете статьи кодекса с легкостью Гулливера, перешагивающего через заборчики, выстроенные для лилипутов. Вчера вы ради забавы влезли в сеть Пентагона. Сегодня, я тому свидетель, копались в счетах «Пари Банка». Вы, юноша, за один день, – да какое, за час! – можете хапнуть столько, сколько не снилось Чингисхану! Но разве можно сравнить хромого воителя Вселенной с вами? Не обижайтесь, здесь нет ничего личного... Меня волнует, куда же мы катимся. К чему приведут эти крайности: или груда мышц без намека на интеллект, или худосочный потрошитель банковских счетов?

   Костик помешал чай, поднял бесцветные глаза на Кротова, облизнул перепачканные вареньем губы и ответил:

   – К технократическому обществу. Физическая сила вытеснятся мощью интеллекта. Чингисхану пришлось пылить через всю Азию, чтобы что-то там доказать себе и другим. А один хакер может спровоцировать банковский кризис, что равняется концу света. И не надо дожидаться Второго Пришествия, достаточно написать соответствующую программку и запустить ее в их сети. Кстати, сидя здесь, я нарушаю законы Америки и Европы, но не родной страны. Претензий ко мне милиция не должна иметь. А выдать американцам – хлопотно... К тому же, и так все серьезные системщики ломанули из страны по израильской визе. Зачем же поощрять дальнейшую утечку мозгов?

   – Вы социально опасный тип, молодой человек. Причем в глобальном масштабе, – проворчал Кротов.

   – А вы динозавр, – не моргнув, глазом, отбрил Костик.

   Максимов захохотал, Журавлев только хмыкнул и с повышенным вниманием стал изучать бутерброд.

   – Как вам это нравится? – Кротов развел руками. – Теперь видите, в каких условиях приходится работать.

   – И что наработали? – спросил Журавлев.

   – Накопили кое-что по банку. – Кротов налил себе кофе. Потянул острым носом. – Ох, какой запах!

   – Кое-что?

   – Почти все. – Кротов быстро указал глазами на Костика, мол, не при детях.

   – Потом поговорим подробнее. Но у нас небольшая проблема. Костик, будь любезен, поясни.

   Костик оторвал взгляд от чашки.

   – А? Проблема... – Он попытался пригладить торчащие в разные стороны волосы, но безуспешно. – Ерунда, конечно. Я от нечего делать анализировал их документооборот. Секретариат ведет переписку с филиалами, они у них по всей России. Да... Есть филиал в Грозном. Так там даже учета писем не ведут. А ответы приходят, в секретариате их фиксируют. Разве так бывает?

   – Ты залез в сеть филиала? – насторожился Журавлев.

   – Естественно, – кивнул Костик. – Но там только операции по счетам. Деньги проводят, а писем не пишут. Разве так бывает?

   – Савелий Игнатович? – Журавлев повернулся к Кротову.

   – Это еще не все. – Тот довольно улыбнулся, как человек, рассказавший анекдот, от которого присутствующие чуть не лопнули от смеха. – Расскажи им о командировочных.

   – А? Это вообще ерунда на постном масле. Выписали командировочные на троих. Летели с ревизией этого филиала в Грозном. А через неделю по статье «прочие расходы» оплатили фирме «Ритуал» похороны. Трех человек. Я потом покопался в ведомостях на зарплату. В следующем месяце эти трое уже не числились.

   – Та-ак. – Журавлев отодвинул тарелку. – Что скажешь, Савелий Игнатович?

   – Мое мнение? – Кротов прищурившись посмотрел в окно. Холодный дождь хлестал с самого утра, мокрые ветки деревьев, казалось, были покрыты черным лаком. – Нет никакого филиала. И не могло быть! С помощью Костика я просмотрел их документацию. Филиал с правом юридического лица. То есть – сам себе хозяин.

   Обороты серьезные. География вкладчиков не стыкуется с местоположением банка.

   Тут они, конечно, прокололись. И обороты весьма солидные. Не думаю, что в Грозном столько налички, сколько проходит через них. Вывод – липа чистой воды.

   – Но они же работают... Где же они сидят? – спросил Журавлев.

   – Не знаю. – Кротов пожал плечами. – Только в Грозном их нет. Нет там таких специалистов. А по почерку могу сказать – работают финансисты высокого уровня.

   Журавлев достал маленький блокнотик и ручку: привычка – вторая натура, любой серьезный разговор надо фиксировать. Быстро сделал несколько пометок, потом спросил:

   – Это можно организовать? Скажем так, как бы вы это сделали?

   – Очень просто. Один раз даже сделали завод. Получили деньги на строительство, материалы. Сдали в эксплуатацию, наняли тысячи три работяг, пошла продукция. Замечу, все на бумаге. Засыпались по глупости. Перевыполнили план. Нежданно приехала комиссия вручать переходящее красное знамя. А вместо завода – тупиковая ветка, пакгауз с остатками сырья и сторож. Конфуз был, доложу я вам!

   – Ас банком?

   – А какая разница? – пожал плечами Кротов. – Дал на лапу председателю, дал на лапу в Регистрационной палате или где там полагается. Что еще? А!

   Обязательно посадил бы в банке-учредителе своего человека, чтобы следил и вовремя отзвонил. Нанял людишек, снял помещение. Вот и все. Для конспирации разбил бы документооборот на отдельные блоки. К сводным документам допускал бы ограниченный круг лиц. Слушайте, Журавлев, а давайте откроем свой банк? Пока мы тут чаи гоняем, все без нас разворуют. Придется остаток дней посвятить честному труду, а мне, по правде говоря, не хочется. – Кротов весело подмигнул внимательно следившему за происходящим за столом Максимову. – Вас, Максим, возьму замом по особо щекотливым делам.

   – Спасибо на добром слове, – с улыбкой ответил тот.

   – Хватит веселиться, – оборвал их Журавлев. – Как их можно вычислить?

   – Ума не приложу. – Кротов отхлебнул остывший кофе. – К нашему другу из Питера... – он с намеком посмотрел на Журавлева. Тот кивнул, давая понять, что при Костике, не участвовавшем в операции против Ярового, эту фамилию, действительно, называть не стоит. – Я думаю, идти к нему нецелесообразно.

   Перебор. Может сломаться. Гаврилов от такой новости полезет на стенку. Онначальник. А начальнику нельзя докладывать о проблеме, не имея в кармане ее решения, как считаете?

   – Согласен, – кивнул Журавлев. – Так где их искать? Я же не могу зарядить оперов заглядывать в каждый московский офис. Глупо, и людей не хватит. Нужна наводка.

   – Молодой человек, – ласково окликнул Кротов сидевшего с отсутствующим видом Костика. – Мы можем использовать ваши пиратские возможности? Вы же у нас корсар «Интернета», вольный разбойник компьютерного пространства и что там еще...

   – Не пират, а хакер. Большая разница. – Костик принялся накладывать в чашку варенье. Когда дошло до половины, подумал и добавил еще две ложки. Потом залил до краев чаем и стал с трудом размешивать. В любую секунду бордовая вязкая жижа могла хлынуть через край на белую скатерть. – Мозгу нужны витамины, – прокомментировал он.

   – Костик, тебе задали вопрос, – не выдержал Журавлев.

   – А? Не так все просто. Нужно думать. – Он наклонился над чашкой, вытянул губы трубочкой и со свистом втянул в себя жижу.

   – И сколько будешь думать? – По обреченности в голосе Кротова было ясно: вопрос он задал для Журавлева, сам-то уже ответ знал.

   – Недели две, может, больше. Как пойдет, – ответил Костик, не поднимая головы.

   Максимов со вздохом встал, обошел стол и положил руку на сутулую спину Костика с остро, по-птичьи выпирающими лопатками. Подмигнул следившим за ним Журавлеву и Кротову. Достал из-за пояса пистолет и осторожно положил рядом с чашкой Костика.

   – Костя, – тихо сказал Максимов. – Ты решаешь эту задачку за день, а я научу тебя стрелять.

   Костик перевел недоуменный взгляд с Максимова на элегантно-хищный «Зауэр».

   Вороненая сталь на снежно-белой скатерти, черно-белая графика смерти.

   «Глазки-то загорелись, не спрячешь! – с удовольствием отметил Максимов.Пацан, я же знаю: как только появляется оружие, люди меняются. В лучшую или худшую сторону – это уже детали. Но они становятся другими. И уже никогда не станут прежними. Тот, кто хоть раз ощутил в ладони теплую тяжесть оружия, отравлен им навсегда».

   – А подаришь? – У Костика даже порозовели щеки.

   – Раскатал губу! Но пока мы здесь, будешь лупить, пока не оглохнешь.

   – Согласен. Сегодня можно?

   – А решение?

   Костик облизнул фиолетовые от черники губы и улыбнулся:

   – Допустим, меня только что озарило.

   – И?! – подал голос Журавлев.

   Костик повернулся к нему, положив пальцы с обкусанными ногтями на рукоятку пистолета. Пальцы, отметил Максимов, чуть дрогнули.

   – Филиал связан с банком по факс-модему. Сигнал идет по цепи с небольшой задержкой. Если помните курс физики, из-за сопротивления проводника. Скорость сигнала нам известна – это скорость света. Засекаем время задержки, делим на скорость – в итоге имеем расстояние.

   – А дальше? – Журавлев успевал делать пометки в блокноте.

   – Все. – Костик облизнул палец и начертил им круг на скатерти. – Получаем окружность с центром в Москве. Где-то внутри будет сидеть адресат.

   – Что нам это даст? Как я понял, радиус окружности может быть любой.

   Может, они в Америке сидят; – Журавлев досадливо поморщился. – Тоже мне Эдисон...

   – Во всяком случае, убедимся, что они не в Грозном, – вступился за Костика Кротов. – Согласитесь, слетать в Грозный и вернуться «грузом двести» никому из здесь сидящих не улыбается.

   – Ладно. – Журавлев захлопнул блокнот. – Костик, иди к себе, составь список оборудования. Ты в этом дока. Но без фантазий. Как говорят цари, проси, что хочешь, но думай, что говоришь. Максим, мы едем в город, собирайся.

   Кротов проводил взглядом сутулую спину Костика, дождался, пока он поднимется вверх по лестнице, и сказал:

   – Максим, в вас пропали Макаренко, Сухомлинский и доктор Спок вместе взятые. Я бился с ним всю неделю... Кстати, меня тоже посетило озарение. Но это отдельный разговор, касающийся нас троих. Вернетесь – поговорим. Желательно, несмотря на погоду, на свежем воздухе.

   Инга бесшумно вошла в столовую, оглядела стол, сделала вид, что не заметила «Зауэр», все еще лежащий возле чашки Костика.

   – Что-нибудь еще? – Она одними глазами улыбнулась Максимову.

   – Спасибо, Инга. Все было очень вкусно. Но нам пора. – Максимов сунул пистолет за пояс.

   Выйдя на крыльцо и закурив в ожидании Журавлева сигарету, он для себя отметил, что в отношениях Инги и Кротова произошел какой-то слом. Насторожила едва заметная натянутость в ее голосе. Да и Кротов вместо того, чтобы рассыпаться в любезностях, неожиданно промолчал, уткнув нос в высокий воротник свитера.

   Стас прошлепал по мокрой траве от гаража к сторожке, спрятавшейся в углу лужайки за дикими зарослями бузины. За ним следом протрусил огромный кавказец.

   Пса прозвали Конвоем за дурацкую привычку сопровождать каждого, кто ходил по дачному – участку. Он никогда не лаял, только по-стариковски ворчал и скалил огромные желтые клыки, если конвоируемый шел, по его мнению, слишком быстро.

   Максимов свистнул, Конвой остановился, подумал немного и враскачку пошлепал толстыми лапами к крыльцу.

   – Ну что, псина? – Максимов погладил Конвоя по мокрой морде. – Все за порядком следишь? Ты, кстати, не знаешь, какая кошка между Кротовым и нашей хозяйкой пробежала?

   Пес наклонил голову, прислушиваясь к его голосу, потом вздохнул и ткнулся холодным носом в ладонь Максимова.

   Сзади скрипнула дверь. Инга подошла, встала, чуть коснувшись коленом сидевшего на корточках Максимова.

   – А вы с ним похожи.

   – С Конвоем?

   – Да. Оба какие-то диковатые. Глаза одинаковые. Зелено-золотистые. Умные и холодные. Будто все понимаете, а говорить не хотите. И конвоируете всех.

   – Слышишь, псина, какой поклеп на нас наводят? Пес оторвался от его ладони и с шумом втянул черным блестящим носом воздух.

   – Унюхал, злодей! – Инга наклонилась и сунула Максимову в руки пакет.Пирожки. Вчера пекла. Пожуете. На обед же не вернетесь?

   – Не знаю. – Максимов достал один пирожок, продавил хрустящую золотистую корочку. – На, Конвой. Не гамбургер, не отравишься.

   Пес осторожно взял пирожок, укоризненно посмотрел на Ингу – могла бы и сама догадаться – и побежал за дом.

   – Хм, молодец! – Максимов выпрямился. – Видишь, побежал прятать. У него тут таких заначек – на год хватит. А все потому, что не хочет зависеть от хозяйской щедрости.

   – А ты? – Инга зябко передернула плечами. Максимов свободной рукой запахнул воротник ее кофточки.

   – Иди в дом, Инга: простынешь.

   Когти Орла

   Печоре

   Получены коды МИКБ. С настоящего момента возможны любые трансакции на счетах банка. Риск обнаружения минимальный.

   Анализирую трансакции по линии корреспондентских связей банка. По некоторым признакам можно предположить, что основные средства в адрес известного Вам лица поступают через банк Либико (Великобритания) – дочернее подразделение финансовой группы «Либманн и К°», Фреедом Банк (Мальта) – учредители: частные лица и концерн «ВЕК», банк «Лотус» (Швеция) – дочерняя фирма корпорации «Потоцкий и партнеры» (Швейцария). Мною получены пароли на вход в сеть данных банков. Ввиду значительного объема работы, прошу провести декодировку и расшифровку паролей с использованием Ваших возможностей.

   В ближайшее время планируется установить местонахождение информационного центра, обрабатывающего финансовую отчетность грозненского «филиала» МИКБ.

   Бруно

   Неприкасаемые

   Журавлев, прихлебывая остывший чай, что-то быстро писал в блокноте. Кротов обошел стол, приоткрыл дверь на веранду, прислушался к голосам Максимова и Инги и осторожно, стараясь не выдать себя скрипом, закрыл дверь.

   – Кирилл Алексеевич, вы никогда не задавались вопросом, почему Гаврилов смотрит на вас сверху вниз? – спросил он, встав за спиной Журавлева.

   – Разве? Вот уж не обращал внимания. – Тот по привычке перевернул блокнот обложкой вверх и только после этого повернулся к Кротову.

   – Боитесь признать, хотя и заметили, я же по глазам понял.

   – Да бог с ним! Старые дела. Он же был сотрудником центрального аппарата КГБ, а я всего лишь территориал. Хотя московская управа пахала так, как некоторым в Центре даже и не снилось. Вот по старой памяти и кривит губы. Не обращайте внимания.

   – Нет, Журавлев. – Кротов придвинул стул и сел рядом. – Не старые это дела, а новые расклады. Уж не знаю, чем вы тогда друг перед другом пыжились, мне этого никогда не понять. Очевидно, чья холуйская ливрея лучше пошита. А сейчас другое. У Гаврилова есть то, чего нет у вас.

   – И чего же у меня нет?

   – Денег, дорогой Кирилл Алексеевич. Обыкновенных денег! Но, уточню, в том количестве, которое делает свободным. Я не знаю, как крепко держит Гаврилова за хвост наш хозяин, но деньги дают Гаврилову возможность, вырвавшись из капкана, жить безбедно. То есть – жить по-человечески. Деньги дают возможность перемещаться в пространстве и выбирать род деятельности, не боясь умереть свободным, но голодным. Иными словами, они дают те две формы свободы, которыми нас с вами долго обделяла родная советская власть.

   – Если это было лирическое вступление, то заканчивайте и переходите к делу.

   – Дело у нас общее. Мы же с вами партнеры или уже нет? – понизил голос Кротов.

   – Допустим.

   – Без допустим, Журавлев! Или вы работаете на Гаврилова, или на себя, будучи моим партнером. При первом варианте в финале о вас, как всегда, вытрут ноги и за ненадобностью выбросят на свалку. Боюсь, что окончательно. При втором варианте мы получаем свой гешефт и живем по-человечески, сколько нам отпустил Господь. Я не пытаюсь вас обмануть. В данном случае я забочусь о себе. Опыт подсказывает, что хорошо жить можно, если даешь возможность другим жить не хуже. Итак?

   – Партнеры, – кивнул Журавлев.

   – Вот и славно. – Кротов заговорил громче, всем видом показывая, что работает под микрофон. – У меня от безделья развилась бессонница. Даже Инга не спасает. Так вот, уже вторую ночь я прокручиваю вариант опрокидывания банка Гоги. Кое-что придумал. Наповал, естественно, не свалим, но смертельную пробоину ниже ватерлинии нанесем. Если Гога не заделает пробоину в кратчайшие сроки – он обречен. За чужие деньги, – а банк прокачивает именно их, – Гогу просто поднимут на нож.

   – И какую очередную подлость вы задумали? – Журавлев открыл блокнот на чистой странице, приготовился делать пометки.

   – Не подлость, а финансовую операцию. Должен же и я отрабатывать свой кусок. – Кротов кивнул на еще не убранный стол. – Пока Костик готовит электронный взлом банка, мы потрясем их кассу. Сумма не сравнимая, я понимаю, но достаточная, чтобы испортить Гоге кровь на ближайший месяц. Клянусь, его голова будет занята только этим, – что нам и надо.

   – В чем суть? Только учтите, я в банковском деле не силен.

   – Само собой, объясню почти на пальцах. – Кротов вздохнул, как профессор, вынужденный общаться с первокурсником. – Покупать и перепродавать можно все, даже такую абстракцию, как долги. Долговые расписки, иначе говоря – векселя, гарантируют возврат долга. Вот их и перепродают. Банк принимает их на хранение от своих клиентов. Соответственно, несет за них ответственность. Мир финансов, Журавлев, это фантастика! Если уловили суть, то банк берет на себя имущественную ответственность за чужие долги, которые еще надо выбить. Как вам это нравится?

   – Никак. Потому что ничего не понял. – Журавлев сыграл непонимание, вынуждая Кротова продолжать. Прием старый, но ни разу не подводил.

   – А все просто. Вексель имеет определенную ценность, это главное, что нужно понять. Мы просто изымем пакет векселей на хорошую сумму из хранилища банка, а он, бедолага, покроет ущерб.

   – Хм! С Максимом на штурм пойдете? Или танк для вас арендовать?

   – Ох, Журавлев! Прошли времена, когда банки брали на гоп-стоп. Пусть фирма нашего казачка прикупит векселя и положит их в МИКБ, остальное дело техники.

   – В чем моя роль. я что-то не пойму?

   – Вы оперативник, Кирилл Алексеевич. Сделайте свою часть работы и поимейте свой гешефт. Во-первых, аккуратно продайте эту идею Гаврилову. Мне он не поверит, я для него недобитый цеховик. А вы – одного с ним поля ягода.

   Во-вторых, помогите казачку завербовать кого-нибудь из депозитария банка.

   Депозитарий – это как раз то хранилище, где будут лежать наши векселя.

   – Это я понял. С шефом «Рус-Ин», с этим казачком засланным, проблем не будет. Для того и сделали парня, чтобы наших ежей своей задницей давил. А вот с Гавриловым будет сложно. – Журавлев покачал головой. – Как ни крути, а дело подстатейное получается.

   – Гаврилов жаден, как всякий, узнавший вкус больших денег, но еще к ним не привыкший. Пообещайте ему кусок. Увидите, он даже не вспомнит про У К. – Кротов наклонился и прошептал в самое ухо Журавлеву:

   – Но он должен разрешить прогнать векселя через фирму, которую я назову.

   – Интересно. – Журавлев потянулся за портсигаром, долго выбирал сигарету, наконец, закурил.

   – А как иначе, я обеспечу наши интересы? Она будет звеном в цепочке из трех-четырех фирм, по счетам которых прогонят деньги, путая следы. С ее счета и отстегнут наш гешефт. Остальное пусть забирает себе Гаврилов, – прошептал Кротов, отмахиваясь от дыма. сигареты.

   Журавлев отстранился, с минуту курил, глядя на ярко-оранжевый кончик сигареты. Перелистнул страницу в блокноте и скорописью написал фразу, поставив в конце большой знак вопроса.

   – Суть мне понятна. Попробую обкашлять этот вопрос с Гавриловым. – Он придвинул блокнот под локоть Кротову.

   «С кем вы заключили договор в Лефортове?» – прочитал Кротов, одним взглядом пробежав текст, и недоуменно посмотрел на Журавлева.

   – Все таскаете каштаны из огня, Кирилл Алексеевич? – Кротов выстроил фразу так, чтобы у писавших разговор не возникло лишних подозрений.

   – На этот раз – для себя, – в тон ему ответил Журавлев и протянул ручку.

   Кротов секунду помедлил, взял ее, вывел своим летящим почерком, стараясь писать без нажима:

   «Деньги через фирму – это сигнал им». Последнее слово он дважды подчеркнул. Показал написанное Журавлеву. Потом вырвал две страницы, исписанную и ту, что под ней, порвал пополам. Протянул Журавлеву половинку, где была фраза Журавлева. Свою сунул в карман толстой вязаной кофты.

   – Голова у вас работает. Кротов, – усмехнулся Журавлев.

   – Потому и жив до сих пор, Кирилл Алексеевич.

   Кротов встал и уже не таясь распахнул дверь на веранду:

   – Инга Петровна, голубушка! Мы уже поели, можно убирать.

   Сов. секретно т. Подседерцеву

   «Горцем» отдан приказ о срочной инспекции баз, предназначенных «для длительной партизанской войны с оккупантами». В ближайшее время ожидается прибытие в Грозный лиц, ответственных за создание центров подготовки и «лагерей отдыха» боевиков на территории сопредельных исламских государств.

   Али

   "День независимости в Чечне завершился поздно вечером на городском стадионе «Динамо» и был омрачен лишь тем, что там случайно пристрелили одного или двух человек. Место это сразу же оцепили. Произошел инцидент, скорее всего, во время стихийного салюта, когда все, у кого на стадионе было оружие, принялись стрелять вверх. В остальном все прошло спокойно и даже весело. Никто на столицу не напал.

   Политическая жизнь в Грозном бьет ключом. Большой переполох в Москве по поводу поимки всамделишного подполковника ФСК здесь вызвал удовлетворение.

   Российского контрразведчика здесь предлагали обменять на Автурханова, но ФСКашники не согласились. Поговаривают, что его все же обменяли, но на другого лидера оппозиции – Руслана Лабазанова. Официально это не подтверждается. Но легкость, с которой выкарабкался подполковник из плена, и то обстоятельство, что воинство Лабазанова, насчитывающее до сотни человек, разбежалось накануне атаки в воскресенье на Аргун, делает версию правдоподобной.

   Кроме того, здесь не исключается, что президент умышленно дал ему уйти, зная, что Лабазанов укроется в селении Толстой-Юрт у Хасбулатова. И теперь у Дудаева есть все моральные основания вступить в это село, а заодно заставить показать пятки и второго соискателя чеченской власти.

   Вчера же в Грозном намечалась пресс-конференция генерального прокурора республики по поводу деятельности на территории Чечни контрразведки России.

   Побывать мы на ней так и не смогли, поскольку находимся в Грозном полуофициально – все российские журналисты решением правительства выдворены из Чечни за дезинформацию (якобы за дезинформацию. «МК» остался здесь только благодаря помощи наших друзей.) Теперь журналистам в Грозном представлен еще и якобы майор российской контрразведки. На кого его предложат обменятьнеизвестно.

   Дмитрий Холодов, Грозный.

   «Московский комсомолец» 8 октября 1994 года

 


 

   Глава пятнадцатая

   ТРОПА ВОЙНЫ

   Случайности исключены

   Единственное, до чего додумался Белов, пытаясь прикрыть Настю, – это притянуть ее, хоть за уши, хоть за ноги, к любой из контролируемых им операций.

   На плотный контроль за излишне активной барышней не было ни времени, ни сил. А слово дал.

   Он вызвал Барышникова и сунул ему Настану тетрадку, взятую «для ознакомления». Если хоть каким боком она зацепляла операцию «Тропа», он с чистым сердцем мог прикрепить к Насте Димку. Через две недели, как только вернется Столетов, можно было бы спустить все на тормозах, проверили сигнал и. его источник – плюнули и забыли. Зато не в меру активная барышня была бы под присмотром.

   Барышников покряхтел, еще раз полистал тетрадь и презрительно скривил губы.

   – Ну? – спросил Белов.

   – Если честно, Игорь Иванович, – Барышников отодвинул тетрадь, – херня на постном масле. Работал непрофессионал.

   – Это я знаю. Что еще?

   – Для меня ничего нового нет. Ну, бродят по Чуйской долине бригады наркош, косят коноплю. Сбрасывают снопы у скал. За ними спускаются альпинисты, поднимают наверх, перетаскивают к оборудованной в горах площадке. Сдают с рук на руки охране. Та ждет вертолет. И так далее, пока товар не прибудет в Москву.

   Никто никого не знает, никто ни с кем не пересекается. Схема старая. Даже то, что обеспечивает цепь местное МВД, ни для кого не новость. Если они засекли, что этот любитель копал информашку, угрозу утечки информации уже давно ликвидировали. Просчитали и обрубили засвеченные звенья, вместо них задействовали заранее заготовленные варианты.

   – Как тараканы. Мутируют с бешеной скоростью. Если отрава не сработала, на новое поколение она уже не действует. Бьемся, ночами не спим, а все псу под хвост! – Белов в сердцах так размял сигарету, что сквозь треснувшую бумагу на стол просыпалась струйка табака.

   – У меня на сей счет своя философия, – Барышников прищурил хитрые глазки. – Таскать воду в решете можно, но перед этим нужно суметь доказать, что и в этом есть смысл. Желательно, высший. Чтобы приятнее было.

   – На что намекаешь? – Белов смахнул табачное крошево в пепельницу.

   – На нас. И вам, и мне, да и начальству ясно, что эта проблема решения не имеет. Человечество во все времена пило, ширялось и блудило. И никто еще его не отучил. И плевали они на десять заповедей и кодекс строителя коммунизма. Потому наркомафия так легко и приспосабливается, что паразитирует на живом. На вечно живой потребности человека закосить и на какое-то время забыть, что он быдло и тягловая скотина.

   – Ты, Барышников, и впрямь философ. Бренчишь, как Троцкий. – Белов закрутил хрустальную пепельницу, по столешнице заиграли острые лучики.

   – Это все от тягот и лишений службы, которые, как написано в уставе, я должен мужественно преодолевать. – Он посмотрел на дверь, в кабинете они были одни, но почему-то продолжил шепотом:

   – А решение есть! Стрелять из пулемета, как в Таиланде. За грамм анаши. За одно поколение выработаем условный рефлекс отторжения, как у закодированного алкоголика.

   – Так тебе и дадут пулемет, дождешься! – Белов накрыл широкой ладонью крутящуюся юлой пепельницу.

   – Попомни мои слова, Иванович, еще дождемся, когда производство наркоты обложат налогом! И будем мы с тобой героически гонять наркобаронов за, неуплату налогов.

   – Типун тебе на язык! Я тогда сам за пулемет возьмусь.

   – Так тебе его и дадут! – передразнил его интонацию Барышников. – Ох, Иванович, давай не будем о грустном. А по писанине этой... Что тут сказать?

   Информации – ноль. Но за сам факт интереса автора ждет пуля. Это в Москве. Если отловят в Азии, отрежут уши, вырвут язык и выколют глаза. Сделают живым символом восточной мудрости: «Ничего не слышу, ничего не вижу, ничего никому не скажу». Такие у них порядки.

   – М-да. Восток – дело тонкое. С операцией «Тропа» эта писанина хоть как-то стыкуется, как считаешь?

   – К нашей «Тропе» она имеет такое же отношение, как медицинская энциклопедия к запущенному трипперу. – Барышников никогда не упускал случая ввернуть образные выражения, оставшиеся со времен службы на флоте. – Там умные разговоры, а тут – жизнь. В тетрадке общие слова, но яйца за них оторвут в два счета.

   – Понял. – Белов встал, открыл сейф и бросил в переполненное бумагами нутро тетрадку. «Глупая девчонка! Нет, у нее просто талант какой-то искать на свой тощий зад приключения».

   – Иванович, ты давно урюк не ел?

   – Какой урюк? – Белов повернулся к хитро улыбающемуся Барышникову.

   – Обыкновенный. Желудок прочищает, потенция опять же... – голосом Кота Матроскина начал Барышников, доставая из портфеля тонкую папочку. – Гость из Азии приехал. Я тут со знакомым пересекся, он мне его и заложил. Гостя зовут Рафик Теймуразович Рахмонов. Наводка стопроцентная, можем брать хоть сейчас. Уж извини, агентурное сообщение как следует еще не успел оформить. – Глаза у него вдруг стали. как у кота, готового прыгнуть на мышь. – Пулеметик бы нам. Хоть один на отдел. Боюсь, пригодится.

   – Так, старый хрен, опять твои фокусы! – Белов вернулся в кресло. – Давай бумаженцию.

   Прочитав, он поднял тяжелый взгляд на Барышникова.

   – И ты молчал?

   – Почему? Я шел докладывать, а ты тетрадку... Зачем же гневить начальство?

   – Ладно, кончай ерничать! Сведения точные? – Белов с удовольствием ощутил, как собрались мышцы спины – наклевывалось дело.

   – Я уже немолодой, ленивый стал. Но по такому случаю стариной тряхнул и сгонял по этому адресу. Там у меня старый агент установки числится. Вроде все сходится. Три дня назад появились в четырнадцатой квартире пять черных. Сидят тихо. В ларек за жратвой – и назад. Водку не пьют, малолеток не сильничают.

   Образцовые гости столицы.

   – Ясно, охрана. Интересно, товар у них?

   – Нету товара, Иванович! – Барышников навалился грудью на стол и зашептал:

   – И не будет. Это не курьер, а инспектор. Контролирует прибытие крупной партии.

   Идут три фуры с урюком. В грузе до полутора тонн героина. Торят новый маршрут, улавливаешь? Это тебе не через Прибалтику гнать, а прямиком из Афгана! Сплошная экономия. У кого-то большие деньги завелись, если он в новый маршрут вложился.

   – Надеюсь, ты это не написал? – понизил голос Белов.

   – Что я – первый день замужем? Как надо, так и оформим сигнал. Агент свой парень, проблем не будет. Я старый рыбак, знаю: чем крупнее рыба, тем тише надо тянуть. В этом деле шум ни к чему. Какая им, – он ткнул толстым пальцем в потолок, – разница, кого мы берем. Скажем, мальков, а вытащим сома. Пусть потом что хотят с нами, то и делают.

   – Когда? – одними губами прошептал Белов.

   – Сегодня, – так же тихо ответил Барышников. – В одиннадцать вечера он приедет к охране. Другого шанса не будет. Больше брать не на чем. А в квартире – Агент, собирающий информацию по месту жительства; сфера оперативного интереса: род занятий соседей, распорядок дня, поведение в быту, контакты, возможная причастность к противоправной деятельности, наверняка оружие. Бог даст, граммулька анаши завалялась. Нам бы только его прижать к ногтю. На крайний случай, ствол, конечно, это круто. А десять граммов анаши я сам организую. Главное, был бы человек, статью ему всегда подберем. Так я понимаю, Иванович?

   Белов достал сигарету, задумавшись, покрутил в пальцах, потом медленно раскрошил над пепельницей. Взял новую, прикурил, выдохнул вместе с дымом:

   – Слушай меня, старый черт. Сейчас же метись к своим агентам. Оформи сигнал. Как надо оформи, понял? Потом галопом назад. Бери в помощь Димку Рожухина. Максимум через полтора часа план операции – у меня на столе. Потом всем хором идем к начальству и ломаем комедию. Бог даст, выгорит.

   – А пулеметик дадут? Можно даже «Максим» из музея чекистской славы, я согласен. Из такого мой дедушка махновцев косил, не жаловался. Опять же на колесиках – можно к «Жигулю» сзади прицепить. – В глазках Барышникова заиграл недобрый огонек.

   – Дадут! На букву «пэ» нам всем дадут, не подумай, что «подарки». И за дело! – Белов не удержался и азартно потер ладони. – Блин, свечку поставлю, только бы выгорело!

   – Лучше, конечно, стакан, – со вздохом изрек Барышников, убирая папку в портфель.

 //-- * * * --// 

   Белов сделал все, чтобы о предстоящем захвате знал минимум сотрудников. В неспокойную, напрочь коммерческую годину информация в особой цене. Как и через кого пройдет утечка о готовящемся аресте наркокурьера, дознается Служба собственной безопасности, но уже без него, Белова. За провал выпрут на пенсию в два счета, дай бог, если с выходным пособием. Но кроме въевшейся за годы службы привычки конспирироваться даже от своих, чисто по-человечески боялся, что единственный шанс на удачную и громкую операцию пойдет прахом из-за чужой безалаберности. Больше всего сейчас желал дела. Как в старые добрые времена кровь пьяно и весело бежала по венам, тело покалывало от предстоящей загонной охоты.

   Макаров, как основной куратор дела «Тропа», был оставлен на Лубянке с приказом гасить возможные скандалы с дружественными спецслужбами. А среди них, вполне вероятно, могла быть «крыша» обложенного загонщиками курьера. Следовало при первых же признаках наката доброхотов с большими звездами на погонах переводить разговор на повышенных тонах в канцелярскую казуистику и тянуть время. Если повезет и удастся с ходу расколоть задержанного и снять первые, самые ценные показания под протокол, волна схлынет сама собой. «Крыше» – бандитской, спецслужбовской или политической, не суть важно – потребуется время, чтобы просчитать следующий ход. А за это время можно снять не один десяток страниц показаний с клиента. После этого «крыша», навсегда упустив инициативу, бросится лихорадочно рубить концы. Тогда только успевай следить и записывать. Тогда и пойдет информация, цены которой нет.

   Но это после. А сейчас главное – подкрасться, захватить и быстро унести ноги.

   На захват из оперов он взял Димку и Барышникова. Отделение спецназа в расчет не брал. Без них сейчас никуда, даже малолетки при задержании взяли моду отстреливаться. Но здоровяки в серо-пятнистых комбезах к контразведке имели такое же отношение, как боксер к шахматам.

   Во двор дома, где в квартире на третьем этаже уже должен был появиться курьер, первым въехал невзрачный «жигуленок». Притормозил, не доехав пары метров до нужного подъезда.

   Белов, сидевший рядом с водителем, по рации связался с «наружкой», уже несколько часов следившей за квартирой с чердака дома напротив.

   – Я – «Первый». Мы на месте. «Аист», как у вас?

   – Объект в адресе, – ответила рация хриплым голосом.

   – Повторите, «Аист». Главный объект в адресе?

   – Да. Все, кто вам нужен, – в адресе.

   Белов в зеркало заднего вида посмотрел на притихших на заднем сиденье Димку и Барышникова.

   У обоих лица были бледными. Димку заметно трясла нервная дрожь.

   – Соберись, молодой, сейчас начнем.

   Прислушался к себе, дрожь была хоть и не столь заметной, как у Димки, но была. Нормальный мужицкий мандраж перед хорошей дракой.

   Белов длинно вдохнул через сжатые зубы и прорычал в рацию:

   – Работаем, ребята! Захват! Захват!!

   Из темноты во двор ворвался «Рафик». Шел беззвучно, накатом, только взвизгнули тромоза, когда машина замерла, едва не уткнувшись в передний бампер «жигуленка». Двери «Рафика» распахнулись, и наружу высыпали пятнистые фигуры.

   Белов рванул ручку двери, зацепился полой плаща и едва не упал. Подхватил Дмитрий. Так, почти в обнимку, и ворвались в подъезд мимо замершего у дверей спецназовца с автоматом наперевес.

   Белов поймал за полу куртки Дмитрия, прыгающего по ступеням впереди.

   – Не гони, Дима. – Он оперся на перила, с трудом перевел дыхание. – Пусть группа захвата свой хлеб отработает. С нашей подготовкой только семечки на скамейке лузгать.

   – Игорь Иванович, у меня черный пояс и разряд по стрельбе.

   – А белых тапочек нету? Будут. – Белов перегнулся через перила, посмотрел вверх. Старший группы захвата показал им тяжелый кулак: «Ни звука, идиоты!».

   Два гулких удара, потом треск срываемой с петель двери. Подъезд наполнился топотом тяжелых сапог и криками. Хлопнул одиночный выстрел, в ответ огрызнулся автомат. И все смолкло.

   – Вперед! – Белов толкнул Рожухина и первым бросился вверх по лестнице.

   В двухкомнатной, давно не ремонтированной квартире было тесно. Кисло пахло пороховым дымом. Переступая через лежащих лицом в пол, Белов протиснулся в комнату. Успел заметить, что на кухне, за заваленным остатками еды столом сидит черноволосый мужчина, привалившись спиной к стене. По стене наискосок шла строчка белых точек, по груди мужчины расползалось красное пятно.

   – Где? – Белов хлопнул по спине старшего группы.

   Тот, не оборачиваясь, ткнул пальцем через плечо, наклонился над лежащим у его ног человеком в синем спортивном костюме и со всей силы въехал ему рукояткой пистолета между лопаток.

   – Кому сказал – руки за спину!

   Тот выгнулся, темное лицо стало пепельным от боли. Вытянув из-под себя руку, он бросил под ноги Белову темнозеленое ребристое яйцо.

   Белов не успел даже испугаться. Удар в спину сбил его с ног, падая, он услышал звон стекла. Старший первым пришел в себя и заорал: "Граната!

   Ложись!!!" Пол вздрогнул от тяжести разом рухнувших тел. Бесконечные три секунды до взрыва никто не дышал...

   Над подоконником, утыканным острыми стеклянными кинжальчиками, поднялась голова Рожухина.

   Упиравшиеся в Белова ноги, обутые в белые новые кроссовки, задергались.

   Старший группы молча и сосредоточенно, словно тесто месил, стал бить прижатого к полу обладателя синего костюма.

   Белов перепрыгнул через них и рванул дверь балкона. Дмитрий сидел на груде хлама, усыпанной стеклянным крошевом, в руках все еще сжимал гранату.

   – Не сработала, – с глупой улыбкой на белом лице сказал он.

   – Слава богу! – выдохнул Белов.

   – Могло быть хуже, если бы балкона не было. – Димка встал, отряхнул с себя осколки.

   В комнате старший группы продолжал изображать аллегорию «Самсон раздирает пасть Питону», обладатель синего костюма только слабо вскрикивал и до отказа заламывал вверх голову. Белов мимоходом шлепнул старшего по плечу:

   – Расслабься, старшой! Он нам живым нужен.

   – Один хрен, по-русски ни бельмеса не понимает. – Тот сплюнул и нехотя встал на ноги. – А вы что встали? – заревел он на своих. – В штаны наделали, да? Быстро всех обшмонать! У кого оружие – сразу по почкам. Падаль! – Он пнул слабо стонавшего обладателя синего костюма. – Спортсмен хренов!

   Во второй комнате, по традиции именуемой спальней, под опекой двух спецназовцев лежал тот, за кем они пришли. Сначала Белов разглядел только черное пятно пальто и торчащие из-под него ноги в черных лаковых ботинках.

   – Дима, свет!

   – Лампочки у них нет, – буркнул спецназовец. – В пещере, нафиг, родились.

   Что могли засрали, что не смогли – сломали. – Он с оттяжкой сплюнул на щербатый скрипучий паркет.

   Комната была донельзя грязной, на стенах рваными лоскутами белели обои, с потолка свисали лохмотья отставшей известки, воздух был спертым, кислым, как на помойке. Белов хотел было сорвать протертый плед, прибитый к оконной раме, но передумал: пусть так, в темноте страшнее.

   «Начинай заводиться, начинай заводиться. Вот так, хорошо! Вспомни, как испугался за Димку. Больше ярости в голосе, – говорил себе Белов, настраиваясь на раскол. Он с удовольствием почувствовал, как из груди к плечам прокатилась горячая волна, забилась острыми иголочками в подушечках пальцев. Яростно, до зуда в мышцах захотелось удара в сжавшееся от страха тело жертвы. – Пора!»

   – Что скажешь, гнида? – Он поднял за волосы и повернул человека лицом к себе. «Не старый еще. Рожа холеная. Привык барствовать. Такого нужно в грязь размазать, тогда он сам запоет».

   – Адвоката, – с чуть заметным акцентом сказал тот.

   – Дима!

   Дмитрий понял с полуслова и ткнул носком ботинка тому по копчику. Человек зашипел от боли, попытался встать, но кисти рук надежно стиснули наручники.

   – Вот он у нас сегодня адвокат. Еще позвать? – Белов сильнее сжал волосы, кожа на висках задержанного стала белой и такой тонкой, что показалось, еще чуть-чуть – и лопнет, расползется, выпуская наружу кровяные сгустки.

   – Сука! – прошипел человек. Белов приложил его лицом об пол.

   – Считай, гад, что я этого не слышал.

   – Прокурора! Ордер покажите, сволочи...

   – Ребята, кто из вас прокурор? – обратился Белов к равнодушно стоящим у стены спецназовцам.

   – Я, наверно, – сказал один и сделал шаг вперед. Услышав скрип приближающихся бутсов со стальными подковками, человек забился в руках Белова.

   – Понял. Прокурора уже не надо. – Белов наклонился и в самое ухо как только мог зло зашептал:

   – Я тебя, Рафик, замочу прямо здесь. При свидетелях. Все подтвердят, что была попытка сопротивления. – Он достал пистолет, вдавил ствол в ухо слабо вскрикнувшему Рафику. – Дима, снимай с него наручники, мочить буду гада!

   – На куски порежут! Всю семью твою под нож пустят! Сам, собака, смерти просить станешь. – Дальше он что-то кричал на гортанном языке, словно птица, захлебнувшаяся куском.

   – Давай, ребята! – Белов за волосы стащил Рафика на пол и сел на кровать.

   Ребята втроем принялись пинать Рафика. Тот сначала пытался уворачиваться, но потом только вздрагивал от каждого нового удара.

   – Стоп! – Белов встал, бросил на пол раскрошенную сигарету. – На кровать его. Мордой кверху. Прекрасно! Ребята свободны. Дима, готовь аппарат.

   При слове «аппарат» Рафик засучил ногами, сбивая серые простыни. В темноте он не видел, что Дмитрий достал из кармана диктофон.

   Белов сел рядом с Рафиком, разбросал в стороны полы черного пальто:

   – Значит, за тебя, падаль, мою семью вырежут? А я смерти просить буду, да?

   – Он ткнул пистолетом в пах дрогнувшего всем телом Рафика. – А ты будешь со своим Аллахом по телевизору это смотреть! Только райские гурии будут хихикать в кулачок, Рафик-джан. Потому что я сейчас отстрелю тебя яйца, сучье отродье. – Он вдавил пистолет, Рафик до отказа открыл рот, но крикнуть не смог, дыхание сперло от тягучей боли. – Говори, тварь, где товар! Говори!! – Он махнул рукой Дмитрию, тот щелкнул кнопкой.

   Услышав щелчок над ухом, Рафик округлил от страха глаза. Если до этого еще держался, щерился, как волк, то тут вдруг потек. Никогда не знаешь, на чем сломается человек. Хорошо заранее выяснить, что его гложет по ночам, какие страхи точат его с детства, где предел унижения. А если не знаешь, то вся надежда на интуицию. Что взбрело Рафику в голову, Белов до конца не понял, но моментально, повинуясь чутью, перестроился на ходу:

   – Ну, писец тебе, падла! – Он ослабил нажим пистолета, которого Рафик почему-то боялся меньше, чем диктофона. Догадка поразила его своей простотой, и он тут же пошел в безудержную импровизацию, как музыкант, подхвативший джазовую тему. – А, бля, сейчас мозги закипят! Останешься кретином на всю жизнь. Сопли жевать будешь и под себя делать. Дима, врубай на полную мощность!! – По нахлынувшей волне пьянящей злобы понял, что раскол пошел, клиента он сделал.

   – Сейчас дам заряд, – с ходу подхватил Дмитрий.

   – В ухо вставляй! В ухо, говорю!!

   Они навалились на вырывающегося Рафика, тот отчаянно вертел головой, не давая Дмитрию прижать к уху холодную кнопку встроенного в верхнюю панель микрофончика.

   – Не на-а-а-до! – протяжно завыл Рафик.

   – Что – не надо, а?! Молчать не надо! Колись, сука, пока ток не дали!

   Сейчас электрошоком долбану, мозги на хрен сгорят!! – Чтобы быстрее дошло, Белов дважды влепил основанием ладони в сморщенный лоб Рафика. Тот попытался увернуться, и второй удар пришелся в переносицу. Сразу же брызнули два красных ручейка.

   – Не...Нету товара. – Белов надавил сильнее, почти расплющив ухо диктофоном. – А-а! Здесь нету, – прохрипел Рафик, захлебнувшись кровью. – Только едет товар.

   – Много?

   – Очень много. Три фуры.

   – Кто купил? Живо! – Он для проверки еще раз занес руку для удара, Рафик сжался, веки беспомощно затрепетали. «Готов! Полный раскол!» – радостно констатировал Белов и убрал руку.

   – М-м. Гога... Гога купил!

   – А горбатого лепить не надо, Рафик-джан! Все знают, Гога с «дурью» не работает. – Теперь Белов заставил себя говорить спокойно, с пониманием.

   – Теперь будет. Много товара захотел. – Он шмыгнул разбитым носом.

   – Димка, дверь плотнее! И давай сюда! – Белов потрепал Рафика по голове.Успокойся, дорогой. Спокойно, не торопясь говори дальше. Только не ври. Будешь врать, – он рванул Рафика за лацканы, притянул к себе, заглянул в белые от страха глаза. – По капле кровь выпущу!

 //-- * * * --// 

   Барышников, казалось, дремал, прислонив голову к стеклу.

   – Не спи, замерзнешь! – Белов постучал по дверце разбитого за долгие годы службы «жигуленка».

   – Уже отстрелялись? – Барышников открыл изнутри дверь, впуская их в прокуренное тепло салона.

   Белов плюхнулся на сиденье рядом с ним, Дмитрий сел рядом с водителем.

   – Ты, старый, как радистка Кэт, – усмехнулся Белов. – В эфире тихо?

   – Хорошая штука. – Барышников вытащил из мясистого уха цилиндрик наушника, смотал проводок и протянул Белову.

   – А остальное? Учти, имущество не казенное!

   – Чуть не забыл. – Барышников достал из кармана маленький приемник.

   – Шутки у тебя горбатые! – беззлобно бросил Белов. Широкополосный приемник, позволяющий засекать работу УКВ-раций в радиусе двух километров, он взял в бессрочное пользование у Ярового, тот покряхтел, но промолчал.

   – Мой горб спереди растет. – Барышников похлопал себя по тугому животу. – В эфире все было тихо. Но вы же тихо работать не умеете. Вы американских фильмов насмотрелись! Кто стекло коцнул, какой дурак в потолок шмалял? Тут соседи по самые пятки из окон повысовывались. И телевидение вот-вот заявится, я сам по рации слышал. Уже едут, стервятники.

   – Не ворчи, старый! – Белов потер руки, стараясь унять нервную дрожь. – Мы такое намыли, ты себе не представляешь. Да, Дим?

   – Да, Игорь Иванович, – кивнул Дмитрий.

   – А что молодой не рад? Не понравилось? – Барышников говорил, как всегда, ерничая, но на Белова посмотрел с тревогой.

   – Это нервы, – успокоил его Белов. – Сейчас пройдет.

   – Так, может, по дороге у ларька тормознем? Купим парню лекарства, Иванович, дозволяешь сто капель в каждый глаз? Чисто для профилактики.

   – Некогда. В управу ехать надо, клиентов окучивать.

   – Ну, раз некогда... – Барышников заворочался. – Я же запасливый. Кто о тебе подумает? Только ты сам. Всем же плевать, что дождь, слякоть и настроение сволочное. Всем вынь да положь! А здоровье у меня одно, оно внимания требует.Он выудил плоскую никелированную фляжку. – Во! Друган подарил. Хотел еще чекистский «щит-меч» на боку выгравировать, но я отговорил. Зачем аппетит портить, да?

   – Ну, старый! – Белов затрясся нервным смехом. – Ой, не могу... – Он вытер повлажневшие глаза. – Димка, принимай сосуд. С крещением!

   – Э, нет. – Барышников задержал фляжку и улыбнулся повернувшемуся к ним Дмитрию. – За крещение он завтра поставит. А сегодня мы его, голубя сизого, просто лечим.

   Потом курс лечения продолжили в отделе, уже за полночь, когда расколовшегося до сопливого всхлипывания Рафика отправили отдыхать в камеру.

   Дмитрий пил, не пьянея. Хмель никак не мог пробиться через нервную лихорадку, все еще не отпускающую тело. Сколько было выпито и под какие тосты, так и не запомнил.

   На осиротевшую без штыкообразного Феликса площадь вышел чуть покачиваясь, с глупой и счастливой улыбкой на лице. Долго стоял, соображая, куда же ехать.

   Домаячил на самой «режимной» площади страны до того, что в припаркованной у Детского мира машине решили, наконец, проявить бдительность. Из прокуренного салона нехотя вылез человек и не спеша направился к Дмитрию. Явно давал шанс подгулявшему законопослушному гражданину сообразить, где он находится и в какой стране все еще живет.

   Дмитрий встретил его счастливой улыбкой, как своего. Хоть и из охраны мужик, но свой. Из того же братсва, в которое только что приняли Дмитрия.

   Мужик по каким-то одному ему известным признакам тоже признал в Дмитрии своего и ехидно усмехнулся:

   – В отделе все такие или ты один?

   – Они еще лучше. Но выйдут позже.

   – Остряк-самоучка, – беззлобно проворчал мужик. – Тебе куда?

   Дмитрий наморщил лоб и вдруг почувстовал, как же холодно и неуютно на этой открытой всем ветрам бесхозной без памятника площади. Домой не хотелось, хоть вой. Там, в полупустой холостяцкой квартирке, было так же холодно и неуютно.

   – На «Динамо», – вдруг решил он.

   – Хорошо, что не в Орехово-Борисово. Живешь на «Динамо»?

   – Нет. Девушка.

   – Самое время, – усмехнулся мужик. Он сделал какой-то неуловимый жест, его машина мигнула фарами, и тут же раздалась трель милицейского свистка. Стоящий на противоположной стороне гаишник закрутил бело-черным жезлом. Огибающая выпуклую клумбу «девятка» с затемненными до черноты стеклами взвыла тормозами и замерла, как вкопанная. Гаишник вальяжной походкой подошел к опущенному окну водителя.

   – Иди, остряк. Карета подана.

   – Спасибо.

   – И не вздумай денег давать, молодой! – послал ему вслед мужик. – Пусть этот бандюк за счастье считает, что тебя везет на Динамо, а не ты его в Лефортово.

   Случайности исключены

   Настя открыла дверь и тихо присвистнула.

   – Недурно, молодой человек! Чтобы вы знали, в наше время даже совместно проведенная ночь не является поводом для панибратства. А мы с вами только в кафе посидели. Почему без звонка?

   Дмитрий привалился к косяку, с трудом сглотнул вязкую горькую слюну.

   Страх выходил муторно, как прорвавшийся гной из запущенной раны. Пока сидел среди мужиков, еще держался. Стоило остаться одному – началось.

   – Что случилось? – Она прижала распахнувшийся на груди халат.

   – Плохо. – Он облизнул шершавые губы, поморщился – и на них был этот мерзкий желчный привкус.

   – Господи, вползай уж! Не помирать же на пороге.

   Она потянула его за рукав, он покорно сделал шаг через порог и тут же медленно осел на пол. Настя захлопнула дверь, присела на корточки, заглянула ему в лицо:

   – Ты чего, Дим?

   «Слава богу, решили не играть, и она знает меня как молодого опера, бывшего подчиненного Белова. Слава богу, ей можно сказать. Мужики толстокожие, как бегемоты, а она поймет», – пронеслось в голове.

   – Дим, не молчи! Что случилось?

   – Сначала не было страшно. А теперь вот. Скрутило. – Он попытался улыбнуться, но ничего не вышло.

   Настя недоверчиво покосилась на него. Прикусила нижнюю губу – привычка осталась с детства.

   – Нет, не врешь. У папы такое лицо было. Он один раз влетел поздно вечером, заставил взять самое необходимое и отвез куда-то за город. Я еще маленькая была, лет шесть. Жили в деревенском доме. Отец появился через неделю.

   Я вышла на улицу, а он сидит на скамейке и курит. А лицо – вот как у тебя сейчас. Не хотел в дом входить, пока страх из него не выйдет. – Она провела ладонью по его лоснящемуся от липкого пота лицу. – Сильно досталось, да?

   – Граната не взорвалась, – выдохнул Дмитрий.

   Ее рука чуть дрогнула.

   – Да, любите вы, мужики, приключения на свои задницы искать. Хлебом не корми, дай звезду Героя получить посмертно. Ох уж, горе мое, ползи на кухню! – Настя легко выпрямилась. – Что смотришь? Пить будем. За славу русского оружия и красоту присутствующих дам. Судя по запаху, тебя уже лечили, но, видно, ошиблись в дозе.

   Он проснулся, когда за окнами едва засинело небо. Лежал, прислушиваясь к дыханию спящей рядом Насти. Вспомнил слова Белова и прошептал: «Седьмое небо».

   Срочно

   Сов. секретно т. Подседерцеву

   От источника «Леонид» получена информация о подготовке объектом «Бим» операции по захвату партии груза, направляемого в адрес объекта «Борец». Io предварительным данным, «Борец» ожидает прибытия до полутора тонн гашиша.

   Срочно Сов. секретно т. Подседерцеву

   Информация источника «Леонид» полностью подтвердилась. Руководство объекта «Бим» план операции одобрило. Оперативной группе «Бима» будет придано подразделение специального назначения для обеспечения захвата груза.

   Справка: «Бим» – Белов Игорь Иванович, полковник ФСБ, замначотделения "Б"

   УФСБ по Москве и Моск. области.

   Сов. секретно т. Подседерцеву

   По информации агента «Клаус» аналитическим отделом Агентства по борьбе с незаконным оборотом наркотиков подготовлен доклад, в котором, исходя из зафиксированных контактов представителей наркокартелей с криминальными кругами России при полном отсутствии противодействия с нашей стороны, делается вывод о том, что либо спецорганами РФ готовится крупномасштабная операция по пресечению незаконной деятельности иностранных преступных объединений на территории страны, либо такая деятельность скрыто поощряется по принципу «инвестиции любой ценой».

   Уровень контрразведывательного обеспечения операций с наркотиками и «отмывом» наркодолларов заставляет американских экспертов предположить наличие в мафиозных структурах высококвалифицированных специалистов из числа бывших сотрудников спецорганов. Как возможный вариант рассматривается непосредственное прикрытие данных операций спецорганами нашей страны.

   По имеющимся данным, на основе вышеупомянутого анализа может быть принято решение о разработке операции по компрометации спецорганов РФ по аналогии с т.н. делом о «ядерной контрабанде».

 


 

   Глава шестнадцатая

   ФОРС-МАЖОР

   Неприкасаемые

   Охотничьи угодья в Завидове достались новой власти по наследству. Отшумела кампания по борьбе с привилегиями партократов. Легко бороться с привилегиями, когда у тебя их нет. Освоившись в освободившихся кабинетах, как само собой разумеющееся, прибрали к рукам и прочее сопутствующее хозяйство. Оно оказалось настолько огромным, что нищий госбюджет уже не тянул всю эту роскошь, по русской барской традиции вычурную и непрактичную. Пришлось часть продать, сдать в аренду или по-родственному переоформить на тех, кому она теперь была по карману.

   Подседерцев знал, что Хозяин был в Завидове лишь пару раз. Фанатиком охоты не был, чем выгодно отличался от долгожителя Брежнева. Шеф Подседерцева, любивший побродить с ружьишком, тихо помалкивал, но о Завидове вздыхал.

   Положение обязывало всегда быть рядом с Хозяином, а тот старался без лишней надобности первопрестольную не оставлять. Как говорится, обжегшись на молоке, на водку дуют.

   В экстренном вызове на доклад именно в Завидово Подседерцев усмотрел недобрый знак. Без надобности и без монаршей воли начальник охраны дальнее имение инспектировать не поедет. Затевалось что-то серьезное.

   Предположение подтвердилось, когда, едва пожав руку Подседерцеву, Шеф буркнул: «Не раздевайся. Пойдем, проветримся».

   Ветра было предостаточно. Он с остервенением рвал последние почерневшие листья, гнал по асфальту, мокрому от сыпавшей с серого неба мороси, и топил в черных лужицах, подернутых по краям хрусткой ледяной корочкой. Из одичалого, насквозь промерзшего леса медленно выползала поздняя осень. Беспросветная и безысходная, какой бывает только в России.

   Шеф поднял капюшон куртки, встал спиной к ветру. Притянул Подседерцева за рукав.

   – Вопрос на сообразительность. Почему я здесь?

   – Война, – не раздумывая ответил Подседерцев.

   – Правильно. – Шеф убрал руку в карман и уже в нем, добела сжав кулак, хрустнул пальцами, как точно представил себе Подседерцев. – Переиграли, суки.

   Добились-таки своего! Дед на днях соберет Совет безопасности, там все и подпишут. После этого сам ляжет на операцию.

   – Что-нибудь серьезное? – Подседерцев оценил меру доверия. Загодя о войне говорят лишь избранным, для большинства хватает сказки о «вероломном и неожиданном нападении». А об изменении в здоровье первой персоны государства знает лишь «ближний круг».

   – Ерунда. Выправят носовую перегородку. Максимум неделю на больничном.

   – И за эту неделю Грач побожился взять Грозный десантным батальоном, усиленным личным «мерседесом»? – не раздумывая вставил Подседерцев: знал, что о «лучшем министре обороны всех стран и народов» в присутствии Шефа можно было говорить все и как душе угодно.

   Шеф беззвучно выматерился и сплюнул себе под ноги.

   – Хрен с этим Пашкой! Что у тебя?

   – Я привез с собой бумаги, могу доложить по каждому пункту операции.

   – Обойдемся без бумаг.

   Подседерцев невольно пошевелил плечами, плотнее прижимая подбитую мехом куртку. Не от ветра, к нему он привык, от самой ситуации пробило холодом.

   Разговор на улице по такому важному делу означал одно – Шефа травят всерьез.

   Противодействия войне ему не простили и не простят.

   – У меня все идет по плану. Банк обложили. Журавлев вербанул начальника их службы безопасности. Получили доступ в компьютерную сеть банка. Предварительный анализ информации подтверждает, что Гога Осташвили через банк крутит «черные» деньги и переправляет их Горцу. Еще немного, и мы сможем одним ударом снять эти деньги.

   – Когда?

   – Уложусь до вторжения, если буду знать примерную дату.

   Шеф цепко посмотрел в глаза Подседерцеву.

   – Времени у тебя в обрез. Форсируй операцию. – Он вздохнул и добавил:

   – В конце ноября. В конце ноября Горца уже не будет.

   – Ясно. – Подседерцев отвернулся от ветра, прикурил сигарету, спрятал ее в кулак.

   – Уложишься? Если нет, скажи сразу. Даем отбой и ложимся на грунт, пока нас за задницу не взяли.

   Подседерцев сделал две глубокие затяжки и щелчком отбросил сигарету в сторону. Ветер не дал ей упасть в пожухлую траву, подхватил и погнал по аллее.

   Подседерцев следил за ее ломаным полетом, загадав, что шлепнуться окурок должен в лужу. Так и произошло, и он облегченно вздохнул. В приметы, как всякий, ежедневно испытывающий судьбу, верил истово.

   – Что молчишь, Борис? – Шеф сбросил на плечи капюшон. Ветер тут же растрепал жидкие волосы, взбив над лбом забавный султанчик.

   – Прикидывал варианты. Можно уложиться. Но шагать придется по головам.

   – Можно подумать, ты до этого только по травке и бегал! – зло усмехнулся Шеф. – Какие есть варианты?

   – Кротов, этот матерый цеховик и комбинатор, предложил грабануть депозитарий МИКБ. Добро я еще не дал, но расчеты сделал. Операция выгорит, гарантирую. В результате банк зашатается, и Гога впадет в истерику. Таким образом мы наносим первый удар по связке Гога-Горец.

   – Мы не светимся?

   – Абсолютно. Все сделают Журавлев с Гавриловым. Дело на пятьдесят с хвостиком миллионов. Потом мы эти деньги переведем на себя. Кроме этого, я нанесу второй удар. Есть возможность перехватить груз, идущий из Азии в адрес Гоги. Думаю, тонны полторы-две героинчика там будет.

   – Вот сука! – выдохнул Шеф.

   – Согласен, – кивнул Подседерцев. – Ею и помрет. Весь расчет на то, что Гога начнет дергаться. Все каналы связи начнут работать на полных оборотах, и мы сможем в кратчайшие сроки намыть недостающую информацию. Они где-то держат информационный центр, обрабатывающий все данные по «левым» финансовым операциям. Его надо вычислить и заблокировать. После этого наносим последний удар, снимаем деньги Горца и ложимся на грунт.

   – А наших технарей почему не привлекаешь?

   – Ни наших, ни ФАПСИ в дело пускать не хочу. Просто боюсь. Да и у Гаврилова такой спец по компьютерам есть, что наши ему в подметки не годятся.

   Пусть все идет, как идет. – Подседерцев покачал тяжелой головой. – Пока группа Гаврилова у меня под колпаком, я спокоен.

   – Ну-ну. А дохлых собак на кого вешать?

   – Как и планировалось, на Гаврилова, Журавлева и Кротова. Утечку я дам, легенда надежная, в нее поверят. Версия прежняя: Кротов вернулся из небытия, чтобы свести счеты с Гогой, в этом ему помогали кагэбэшник Журавлев и мудак Гаврилов.

   – Насчет Гаврилова поверят, это точно, – усмехнулся Шеф. – А если...

   – А если станет совсем горячо, я имею возможность разом отрубить все концы. В группу специально включен некто Максимов, террорист и наемник. Бывший офицер спецназа ГРУ. По совокупности деяний его можно десять раз расстрелять.

   Для подстраховки я завел на него «ДОР» с окраской терроризм. Никаких телодвижений, естественно, не предпринимал. Если возникнет нужда, не дай господь, на дачу можно с чистой совестью натравить наших «волкодавов». А при штурме могут быть жертвы. Дохлых собак вешаю опять же на Гаврилова. Мол, развел террористов под крышей своего агентства. Посидит под следствием, пока все не уляжется. А там – разберемся, что с ним делать дальше.

   – Складно излагаешь. – Шеф пригладил растрепавшиеся волосы и отвернулся.

   Долго смотрел на дальний лес, черной полосой обрамлявший раскисшее поле. – Давно хочу спросить тебя, Борис, на кой хрен тебе все это надо? – спросил он, не оглядываясь. – Мужик ты башковитый. На вольных хлебах большие деньги мог бы иметь. А ты охотишься за миллионами долларов, из которых тебе даже оклада не повысят.

   «Пошла последняя проверочка на вшивость. Личные мотивы определяют степень доверия, так его учили. Всех учили. А толку?!» – Подседерцев знал, паузу тянуть не стоит, шеф сейчас считывает все, любая мелочь в поведении может быть решающей.

   – В девяностом году на Манежной горлопанили демократы. Кто-то с трибуны бросил идею перенести митинг на Лубянку. И толпа, тысяч триста, поперла, как стадо. В конторе пошла тихая паника. Стоило бросить клич, и от здания КГБ остались бы руины. Толпа, она же безмозглая, как животное, реагирует на уровне условных рефлексов. А здание КГБ – раздражитель посерьезнее, чем удар током для собаки. Надо было вызывать резерв и любой ценой оттеснять толпу. Стрелять в воздух, а если надо – на поражение. А вместо этого нам раздали бухты веревок.

   Приказали отрезать концы соответственно высоте окон. Для экстренной эвакуации, как при пожаре. Мужики с первого этажа не знали, радоваться или плакать. Вроде бы и прыгать не высоко, но если в окна толпа попрет, то их в секунду затопчут.

   – Ха! – Шеф явно заинтересовался и подошел поближе. – И дальше что?

   – Когда толпа уже заполонила площадь, по коридорам пошла проверка.

   Выясняли, как исполнено распоряжение насчет веревок. Это вместо того, чтобы раздать операм стволы и любой ценой удерживать здание до подхода дивизии Дзержинского! – Подседерцев поморщился, как от зубной боли. – Входят эти козлы в мой кабинет и говорят: «А чего это у вас, Борис Михайлович, на столе бюстик Дзержинского стоит? Убрали бы от греха подальше. Не стоит раздражать толпу». Ну я им, на фиг, и ответил: «А разве с площади железного Феликса уже убрали?» Они глаза выпучили и молчат. Я не удержался и добавил: «Кстати, у меня шестой этаж, а веревку выдали короче. Можно ли нам, если в здание ворвутся, на ней всем отделом дружно повеситься? Или она пригодится, если после решат вешать демонстрантов?» Тут у них вообще рожи стали, как у больного поносом. Свалили и слова не сказали.

   – Молодец! – Глаза Шефа радостно заблестели. В свое время он натерпелся за верность входящему в силу Деду, поэтому байки о тупости прежних хозяев КГБ всегда слушал с искренним удовольствием.

   – Вот. С того дня и до августа, когда свалили Горбатого, я демонстративно бил баклуши. – Подседерцев помолчал, потом продолжил уже другим тоном:

   – Тогда я понял, что буду работать на того и с тем, кто настроен только на победу. Пусть любой ценой – но на победу. Как в прошлом году, когда валили Хасбулата и его обезьянник в Белом доме.

   Об октябре напомнил не случайно. В те дни все висело на волоске, и Шеф, Подседерцев был уверен, не забыл и не простил унизительного бессилия, когда связанный по рукам и ногам нерешительностью тех, кто клялся в вечной преданности Деду, наблюдал, как спланированный и по нотам разыгранный заговор начинает трещать по швам и превращаться в исконно русский бардак, почему-то именуемый благородным словом «революция».

   Жрать из хозяйской кормушки все горазды, а сунуться за хозяина в огонь, пойти на кровь желающих всегда мало. На конторских, бывших и действующих, надежды не было, с первого же дня кризиса половина оказалась в Белом доме, организовывала контрразведывательное обеспечение. Вторая, вяло и нехотя, делала вид что противодействует «антиправительственным действиям». Грачев, всем в жизни обязанный Деду, едва наскреб танковую роту, да и то предварительно сменив не одну пару штанов с лампасами. Из регионов доносилось глубокомысленное сопение и шли телеграммы с поддержкой, кого и чего – уяснить было сложно.

   Толстощекий Мальчиш-Кибальчиш решил поиграть в Робеспьера и с балкона мэрии призывал толпу «оказать отпор». Чем бы это кончилось, схлестнись две толпы в рукопашной, даже подумать было страшно.

   Много что было в те лихорадочные бессонные ночи. И ничего Шеф не забыл. По его напряженному лицу и плотно сжатым губам Подседерцев понял – не забыл и не простил.

   – Ясно. – Шеф опять повернулся к лесу. Подседерцев перебирал озябшими ногами, обулся легко, не рассчитывал, что докладывать придется в таких условиях. Помял пачку сигарет в кармане, но доставать не стал. Не хотел отвлекаться, слишком тонкий был момент. Или – или. Свою роль он отыграл, сейчас дело за Шефом. А тот молчал, до йоты вымеряя меру доверия.

   – Вот что, Боря. – Шеф опять накинул капюшон. – Я еще погуляю. Воздухом подышу. А ты возвращайся в Москву. Горца оставим Пашке, если уж им так хочется.

   Войну мы с тобой не остановим, хоть вывалим перед Дедом весь компромат на этих живчиков. Да и Дед уже не тот... Переждать надо, потом сочтемся. Когда гробы начнут приходить. – Он ухватил Подседерцева за рукав, притянул к себе. – Так, с этой минуты ты официально работаешь по Гоге Осташвили, и только по нему. О Горце даже не упоминаем. Но деньги его из банка вытащи, Боря! Они нам еще понадобятся. Драка предстоит страшная.

   – Решили идти до конца? – Подседерцев был на голову выше, заглянуть под капюшон не мог, а ему так было нужно увидеть глаза Шефа. По недомолвке Шефа он понял, что их пути с Дедом расходятся. Рано или поздно так и должно было произойти: тот, кто был локомотивом перемен, неизбежно со временем становится тормозом. И первыми это замечают люди ближнего круга, вместе с лидером несшие бремя решений.

   – Сталин помер, что потом было? – Шеф резко вскинул голову, отбросив с лица капюшон. – И это в устойчивой империи, выигравшей войну! Леньку схоронили, так сколько потом власть под ковром делили! А сейчас что начнется, не приведи господь?

   – Гражданская война, – как о давно решенном сказал Подседерцев. – Только гарцевать будут не на Гуляй-Поле, а вокруг атомных станций и химических заводов.

   Шеф хотел что-то сказать, но осекся, только прищурил вдруг ставшие холодными глаза.

 


 

   Глава семнадцатая

   КОРОЛЬ ВОРОВ

   Цель оправдывает средства

   Гога Осташвили любил купаться в лучах славы. Он всегда презирал подпольных миллионеров, из конспирации отказывавших себе во всем. Лишь по необходимости демонстрировал уважение «авторитетам», имевшим не одну «ходку». По молодости он месяц попарился на нарах Бутырки, дело по хулиганке стараниями отца удалось быстро погасить, но впечатлений хватило на всю жизнь. Камерная публика не стоила его таланта. Артист в душе, он всегда искал внимания и славы у сильных и красивых людей. И всегда хотел стать таким – сильным и красивым. Стальная хватка, азарт и жажда иметь все, что попадало в поле зрения, сделали его тем, кем он стал в благодатные годы полного развала и беззакония. Теперь его внимания искали красивые и талантливые, но лишенные силы. Ему тайно завидовали сильные, лишенные широты и размаха его артистической души.

   Неуемная энергия не давала ему покоя, Гога бросался из одной авантюры в другую. И всякий раз вырывал у судьбы свой кусок счастья и удачи.

   Год назад его брата нашли с простреленной головой у дверей квартиры. Все надеялись, что Гога уймется, ведь звонок прозвенел. Но он лишь крепче закусил удила.

   «Теперь я живу за двоих, – сказал он пытавшемуся его вразумить Рованузо. – Мне надо успеть за двоих прожить, понял?» – И так притянул своего финансового советника за лацканы, что затрещали швы. За этот год империя Осташвили, ногами плотно стоявшая в преступном мире, пробила негласный потолок для лиц с запятнанной биографией и вклинилась в мир больших денег и большой политики.

   Осташвили быстро пробежал глазами факс и кивнул стоящему рядом черноволосому парню с фигурой борца-тяжеловеса:

   – Хорошо, Давид. Набери-ка мне номер этого белобрысого педрилы, ну сам знаешь...

   – Понял, батоно Георгий. – Давид, отступив в сторону, достал радиотелефон.

   – Рованузо, не спи! – Осташвили захохотал, когда сидевший напротив полный человек с лысиной на круглой, как шар, голове вздрогнул и захлопал глазами с короткими, будто обожженными ресницами.

   – Извини, замечтался.

   Рованузо до выхода на экраны итальянского сериала «Спрут» называли «Башка». По паспорту он был Ашкенази Александр Исаакович, пятый пункт – соответственно, но кому до этого дело. Обе клички были данью незаурядному бухгалтерскому уму, помноженному на тягу к присвоению общенародной собственности. Осташвили ценил Рованузо за феноменальную память на цифры и феноменальную жажду денег. На мелкие недостатки, в частности, вечно торчащие из брюк уголки несвежей рубашки и неизменный уже много лет галстук, внимания старался не обращать. Рованузо был талантливым финансистом. А талантам, как давно убедился Гога, нужно многое прощать. Иначе они не работают. Чахнут, как дети, лишенные материнской ласки.

   – Как в рекламе: мы сидим, а денежки идут, да? Вот все вы такие, мясоеды.

   Резкие, а выносливости нет. Я мяса в рот не беру уже лет двадцать – и здоровее Давида. Хотя ему всего двадцать пять и он мастер международного класса. Но переживу я вас обоих. Веришь?

   – Да причем тут моя вера? – Рованузо слабо улыбнулся. – Живи, сколько хочешь.

   – Батоно Георгий, пожалуйста. – Давид двумя руками поднес трубку, Осташвили не глядя сгреб ее тяжелой пятерней.

   – Але, Осташвили говорит. Ха, спасибо, дорогой. Как сам? Рад слышать.

   Слушай, у моего хорошего друга жена решила запеть. Ай, ну хочет она петь, что теперь делать? Не топить же ее, тем более что он только что на ней женился.

   Ха-ха! Ты вот что, дорогой, возьми ее к себе. Ну клипы-мипы, песенки ей подбери... Слушай, я же не говорил, что это новая Пугачева! Человек он уважаемый, сделай ему приятное, а? Молодец! Завтра она подъедет. Все, дорогой, спасибо. – Он не оборачиваясь передал трубку Давиду.

   – Еще одна свистушка безголосая, – проворчал Рованузо. – Сколько же можно звездюлек плодить?

   – Слушай, я же ее не в Большой театр устроил. Пусть попляшет девка, пока молодая. Ты, кстати, приход по новой партии товара посчитал?

   – Давно. Отмыв этой партии займет две недели.

   – А быстрее?

   – Не получится. – Рованузо печально покачал головой. – Увы, Георгий, но тут даже я бессилен. У казино есть своя пропускная способность. Не может в него завалить народа больше, чем ходит всегда. И объем выигрышей не может подпрыгивать под потолок всякий раз, когда нам привозят партию товара. Так очень легко высчитать динамику, наложить на имеющуюся информацию и вычислить, откуда деньги. Опера же не дураки, зря, что ли, учили?

   – А если запустить через все казино сразу?

   – Я и считал для всех сразу, – вздохнул Рованузо.

   – Хорошо. – Осташвили протянул ему листок факса. – Боливийцы к нам в гости собрались. Подготовь отчетность, наверняка полезут. Так, что еще? А, Давид!

   Узнал насчет Журавлева?

   – Да, батоно Георгий. – Давид открыл блокнот. – Из банка передали, фирма «Рус-Ин» резко пошла в гору. Кто-то передал ей хорошие концы в Монголию и Китай. Кредиты отдает в срок. На счету сейчас...

   – Неважно. «Крыша» чья?

   – Военные. Крутые.

   – Все они крутые, только солдаты у них с голоду пухнут, – отмахнулся Осташвили. – А Журавлев, значит, безопасностью заведует?

   – Да.

   – Вот как? Хотел к себе взять, а он, сука, вывернулся.

   – Мало ли на нас ментов работает, батоно Георгий!

   – Этот не мент. Да и вообще – товар штучный. Башка лучше, чем у Рованузо работает. Ну и бог с ним! Пошли людей. Пусть наедут по полной программе.

   Рованузо, ты Журавлева не знал?

   – Нет. – Тот едва заметно вздрогнул.

   – Опять спишь! Да не дрожи ты. Башка. Жаль, что не знал, он бы тебе срок в момент организовал. Ха-ха-ха! – Осташвили оттолкнулся ногами, и кресло на колесиках послушно отъехало от стола.

   – Ну и что?

   – А ничего. Можешь теперь спать спокойно. Кто не работает с нами, тот не работает против нас, во как сказал! – Осташвили развалился в кресле, закинув ногу на ногу, ожидая реакции, как артист аплодисментов.

   – Можно отлить в бронзу, – буркнул Рованузо и забарабанил по клавишам калькулятора.

   Осташвили развернул кресло так, чтобы увидеть стоявшего за плечом Давида.

   Тот, как и ожидалось, изобразил на лице восторг. Старших Давид уважал, не в пример вечно всем недовольному Рованузо.

   – Разберешься с этим Журавлевым как надо, возьму тебя к себе в партию.

   Будешь возглавлять молодежь. Что-то типа комсомола. Договорились?

   – Спасибо, батоно Георгий. – Лицо Давида залило краской.

   – Ай, не красней, как девица! – Гога был доволен реакцией. – Обещал в люди вывести и выведу.

   Человеческого сырья у Гоги было в избытке. После свистопляски, которую устроил Гамсахурдия, из Грузии чередой пошли многочисленные родственники, родственники родственников, друзья друзей и совсем уж незнакомые люди. Все надеялись получить свой кусок. Осташвили никому не отказывал, зная, что даже мелкая услуга в трудную минуту не забывается никогда. Помогал, пристраивая к делу. Выгода была двойная: приобретал верных людей и дело расширял.

   Давида он приметил давно, но приблизил к себе после неприятной истории.

   Гуляли свадьбу. Гога приехал как почетный гость с ключами от нового «мерседеса» в подарок молодым. Не успели выпить и закусить, как, вынеся двери, в зал ворвался спецназ.

   Ловко и отработанно люди в черных масках рассыпались по залу, разобрав пространство по секторам обстрела. Старший, огромный верзила, молча ждал, пока сама собой не установится гробовая тишина. Потом не спеша подошел к отцу жениха, одним рывком поднял его на ноги и отволок к лестнице, ведущей на второй этаж.

   Гога моментально сообразил, что к чему. Это был не просто наезд, это было хуже. Неделю назад отец жениха, Вахтанг, решил наехать на одну фирму. Гога отговаривать не стал, хотя были сведения, что в фирме имеет свой интерес один из вице-премьеров правительства. Теперь было ясно, что имеет, доказательства, можно сказать, перед глазами. В ладных, плотно сидящих серых комбезах и с ухоженными, но, по всему, бывшими в деле автоматами в руках. Все сразу поняли: не менты дешевые, хозяйский спецназ пришел устроить разбор по первому разряду.

   Гога почувствовал, как оторвавшись от Вахтанга, взгляды присутствующих скрестились на нем. Надо было действовать. Лучше потерять жизнь, но уронить авторитет нельзя. Он встал и, отрешенно отметив, как напряглись спецназовцы, вышел из-за стола.

   «Только бы не остановили! Один выстрел в потолок, и придется лечь. А ложиться нельзя. Нельзя!» – По спине, под шелковой рубашкой, юркнула горячая капелька пота. Гога задержал дыхание и шагнул вперед. По борцовскому прошлому знал: как бы ни было страшно, нужно сделать шаг к центру ковра, а там уже не до страха. Там – кто кого.

   – Что встал? – Старший развернулся в пол-оборота и положил широкую ладонь на автомат.

   «Все ясно. Стрелять никто не будет. Приказали опустить, падлы». – Гога ускорил шаг.

   – Я – Георгий Осташвили, – сказал он. – Если есть вопросы, давайте говорить со мной.

   Глаза старшего сквозь прорези в маске показались Гоге двумя черными дулами, уткнувшимися в грудь. Он слышал фамилию, не мог не слышать. А видел впервые. Наконец, он оттолкнул от себя Вахтанга и, поскрипывая новыми бутсами, подошел к Гоге.

   – Просили передать этой срани, – старший кивнул на Вахтанга. – Надо знать свое место.

   – Я понял. Еще что? – Гога чутьем борца уловил движение противника вперед и чуть отступил. Старший прошел мимо, обдав острым запахом военной ь формы.

   Слава богу, не толкнул, не зацепил локтем или стволом. На такое неминуемо нужно было отвечать, а что начнется в зале, вцепись он в старшего, Гога боялся даже подумать.

   Старший подошел к столу, ногой отодвинул стул вместе с сидящей на нем крашеной блондинкой из худосочных подруг невесты. Налил себе полный бокал шампанского.

   – Еще просили поздравить молодых. – Он одним махом опрокинул бокал в прорезь маски, чмокнул губами и с хрустом раздавил бокал крепкими пальцами.

   Сидящая рядом блондинка тихо ойкнула, когда сверху ей на колени посыпались мелкие осколки.

   Спецназовцы как по команде сдвинулись к дверям, оставив командиру промежуток для отхода. Стволы автоматов хищно рыскали по рядам гостей, выискивая желающих вскочить и попытаться поднять шум. Таких не нашлось. Все сидели, как загипнотизированные.

   В холле с грохотом захлопнулась дверь, потом взревел на полных оборотах движок отъезжающей машины, а в зале все еще висела нервная тишина.

   «Сейчас начнется!» – Гога понял, что теряет драгоценные секунды. Еще немного, и гости начнут с шумом отбрасывать стулья. Хозяин оскорбил стол, за который собрал уважаемых людей. Такое не прощают. У всех были дела, может быть, и не менее опасные, чем у Вахтанга. Но никто не имеет право выплескивать свое дерьмо на гостей. Гога отчаянно пытался что-нибудь придумать, но уже весь выложился. Ни сил, ни азарта для новой схватки не осталось.

   В этот момент на дальнем конце стола поднялся бледный от волнения Давид.

   – Батоно Георгий. Дядя Вахтанг! – начал он срывающимся голосом. Все тут же повернули головы. – Я пью это вино за вас, старших. И пусть у этих поганых ментов будет столько счастья, сколько капель останется в этом бокале. – Он залпом выпил и хлопнул перевернутым бокалом по ладони. Потом поднял ее вверх, показав всем, что на ней нет ни капли.

   Осташвили, пока еще никто не успел прийти в себя, бросился к столу, плеснул в первую попавшуюся рюмку и, отчаянно играя веселье, закричал:

   – Ай, Давид! Ай, молодец! Иди ко мне, парень. Дай я тебя обниму. – Он широко раскинул руки. Пока Давид, смущенный от всеобщего внимания, выбирался из-за стола, Гога успел притянуть к себе бледного, как полотно, Вахтанга. – И ты, Вахтанг, стой рядом. – Он не стал ждать Давида, нельзя было упускать момент.

   – Пьем за молодых, гости! Они переживут и нас, и наших врагов. За молодых!

   Он с облегчением заметил, что руки многих потянулись к бокалам.

   Сообразили, что Гога дает всем шанс с честью выбраться из мерзкой ситуации.

   Через несколько показавшихся бесконечными мгновений стали вставать, протягивая через стол бокалы. Каждый хотел чокнуться с Гогой. Он махнул оркестру, притихшему на своем пятачке. Первой взвыла зурна, потом опомнился барабанщик.

   Через секунду музыка и шум отодвигаемых стульев похоронили готовую взорваться тишину.

   Он пошел вдоль длинного стола, хлопая по плечам мужчин и вежливо, чуть касаясь, чокаясь с женщинами. По пути перехватил Давида, обнял за плечи. Они у парня оказались литыми, надежными.

 //-- * * * --// 

   Осташвили, отгоняя воспоминания, потянулся до хруста. Подошел к окну, поднял жалюзи. В комнату ворвался бледный осенний свет. Толстые стекла были иссечены змейками дождя.

   Окна офиса выходили прямо на Кремль. И это тешило самолюбие Гоги. Отсюда, с верхнего этажа гостиницы, хорошо просматривались внутренние кремлевские постройки, не видимые простым смертным, снующим вдоль неприступной для них стены. Этот рубеж Гога уже преодолел. Его дважды приглашали на торжественные приемы, но самым важным визитом за Стену он считал конфиденциальную встречу с одним высоким чиновником. Это уже было не просто подтверждением его статуса богатого и уважаемого человека. С ним считались, на равных, как ему показалось, обсуждая дела благотворительного фонда, через который шла львиная доля импортной водки.

   Осташвили, как восточного человека, поразила византийская роскошь кремлевских внутренних покоев. Но было в ней то, чего не купишь ни за какие деньги и не поставишь в только что отстроенный особняк. Сами стены излучали спокойную уверенность. Это была Власть в ее максимальной концентрации. У него даже дух сперло, когда он понял магию Кремля. Любой, оказавшийся по другую сторону Стены, отгораживающей небожителей от смертных, понимает, что сюда входят раз и навсегда – или не входят вовсе. Вот и весь секрет.

   «Раз и навсегда», – прошептал Гога, прищурившись на красные звезды. Все чаще он взвешивал шансы оказаться там. Навсегда. Отсюда, из офиса, где Рованузо щелкал на калькуляторе, играючи обсчитывая миллионы долларов, ежедневно прокачиваемые по счетам фонда, где все и вся принадлежало ему, Гоге Осташвили, это казалось возможным. Стоило только протянуть руку.

   Искусство ближнего боя

   Максимов время от времени поглядывал в зеркало заднего вида на притихшего на заднем сиденье Кротова. Сегодня его впервые на памяти Максимова везли в Москву. И впервые он увидел Кротова другим.

   Машина уже ждала с работающим двигателем, а Кротов все еще не выходил из дома. «Начальство не опаздывает, оно, на фиг, задерживается», – прокомментировал Стас, лениво ковыряя во рту надкусанной спичкой. И вдруг осекся.

   На крыльце появился изменившийся до неузнаваемости Кротов. Не было добродушного, с вечной хитринкой в глазах пожилого человека. Был энергичный, собранный, с волевой складкой губ мужчина без возраста. Костюм, чуть приспущенный галстук, плащ, небрежно переброшенный через руку, – все выдавало привычку носить добротные вещи, не обращая внимания и ни в коем случае не выставляя напоказ их цену. Он провел ладонью по волосам и коротко бросил:

   «Едем работать».

   Максимов отметил, что сегодня на безымянном пальце Кротова тускло отсвечивает перстень. Максимов по обрывкам разговоров уже имел представление, кем был Кротов в другой жизни, а сегодня он увидел, каким тот был. Сейчас Кротов напоминал черного лиса, вышедшего на охоту.

   Неприкасаемые

   У гостиницы «Украина», прямо на фоне Белого дома, красовался рекламный щит благотворительного фонда Осташвили. Журавлев указал на него дымящейся сигаретой и спросил:

   – Что скажете, Савелий Игнатович? Думаю, мог бы и на крышу Белого дома пришпандорить, денег хватит.

   – Гога есть Гога, – отозвался Кротов, проводив щит равнодушным взглядом.

   – Но в размахе ему не откажешь, тут вам придется согласиться.

   – Я не о том, Кирилл Алексеевич, – Кротов грустно усмехнулся. – Вы человек, простите, закомплексованный. Государственная служба редко предоставляет возможность полностью реализовать себя. Вот невольно и смотрите на Гогу снизу вверх. А я-то цену этому субъекту знаю.

   – И какую цену вы ему назначили? – В голосе Журавлева Максимов уловил едва скрытые нотки недовольства.

   – Гога показушник, как все дети Востока. Он может осыпать шлюху золотыми побрякушками, сунуть официанту столько, сколько рука из кармана вытащит. Но этот же Гога удавит за копеечный долг. Его жадность идет от болезненного самолюбия и непомерных амбиций. Он, увы, не знает, что такое комфорт. Ему подавай роскошь! – Кротов презрительно поморщился.

   – Но он создал крупнейшую империю! Вы же знакомы с цифрами, – не сдавался Журавлев.

   – Видите ли, Кирилл Алексеевич, – Кротов забросил ногу на ногу., – Экономика требует оптимальных решений, и многие из них возведены в постулат. Или ты действуешь по давно отработанным правилам, или тебя неминуемо выбросит на обочину. Но эти правила подобны нотам и законам композиции. А музыку пишет личность. Вот и в экономике фирма – отражение и продукт личности ее лидера. Все просто. Так что Гогиной империи грош цена. Потому что она – Гогино детище.

   – Вас послушать, так единственное положительное, что есть у Гоги, так это тест на СПИД! – хохотнул Журавлев.

   – Ну почему же. – Кротов чуть растянул в улыбке тонкие губы. – Есть и достоинства. Хотите, расскажу одну байку?

   – Конечно. Сейчас на Арбате попадем в пробку, время есть.

   – Давным-давно в Москву приехали двое ребят с Колымы. Привезли что-то около килограмма золотишка. Самодеятельностью решили заняться, привезли сами, это поняли все серьезные «золотари». А, замечу, никто из скупщиков золота без предварительной весточки от отправителя на контакт с гонцом не пойдет. Так вот, пока все наводили справки, нарисовался только начавший входить в силу Гога и объявил, что с этими лохами работает он. Ну, мы люди были серьезные, дорогу перебегать не стали. А Гога решил прокрутить с ними стандартный вариант «игры на понижение». Ребята носились по всей Москве и предлагали товар по известному им с Колымы курсу, но им подводили людей, которые намеренно занижали цену. Так у клиента создается впечатление, что Москва завалена золотом и цена на него успела упасть. Прошло недели две, деньги мужики прогудели по кабакам, а сдавать товар мелкими партиями боялись. Гога уже потирал руки и готовился скупить кило золота за полцены, как вдруг появился какой-то молодчик и предложил лохам настоящую цену. И брать-то решил всего грамм триста, на большее у стервеца капитала не хватило. А мужики сообразили, что их дурили, разом обрубили все контакты с людьми Гоги.

   Кротов замолчал и стал с интересом следить за водителем «форда», застрявшего в пробке рядом с ними. Тот что-то кому-то втолковывал по радиотелефону. Пальцы свободной руки при этом были растопырены характерным «веером». С такими габаритами и руками владелец радиотелефона мог спокойно выдавать по две нормы в каменоломне. Рядом с ним, словно навсегда вросшая в кресло, сидела девочка-нимфеточка и безучастно смотрела прямо перед собой. По всему было видно, что она была частью сервисного оборудования «форда». Мордашка и торчащие над панелью острые коленки должны были лишний раз подчеркивать «имидж» хозяина иномарки.

   – И что дальше? – отвлек Журавлев наслаждающегося зрелищем Кротова.

   – А ничего особенного. – Кротов отвернулся от окна. Лицо, отметил Максимов, заострилось, губы еще плотнее сжались. – Убили тех мужиков, а золотишко унесли.

   Они же были чужаками и лохами, за них никто не встал, ни из московских, ни из магаданской братвы. Через пару дней на даче у Гоги шла гульба. Туда и привезли мальчика, перебежавшего ему дорогу. Гога при свидетелях на руку скор. Заявил, что таким «золотарям» самое место у параши. И под хохот гостей и блядей парня сбросили в нужник. И пошли пить дальше. А дело было в ноябре. Парень побарахтался в дерьме да и умер от шока и переохлаждения. Слух об этом на другой же день дошел до серьезных людей. Мы посовещались и решили, что Гогу можно допускать к делам. Беспредельщик, конечно, но своего куска не отдаст никому. Вот и вся сказка. – Кротов опять отвернулся к окну.

   Журавлев долго пыхтел «Житаном», наполняя салон терпким дымом.

   – Кротов, а ведь это вы подвели к Гоге мальчишку. Или я не прав? – сказал он тихо.

   Максимов мысленно похвалил его, к этому же выводу он пришел минутой раньше.

   – Естественно, я. – Кротов не обернулся. – Должен же был я узнать цену Гоге. У любого, кто крутит дела, должна быть цена. Кто же мог знать, что этот показушник заплатит за свой авторитет жизнью трех человек!

   До офиса, где должна была состояться встреча с «казачком», доехали без приключений. Только в салоне после рассказа Кротова стояла мертвая тишина. Даже вечно неугомонный Стас прикусил язык и сосредоточенно крутил руль, объезжая колдобины, до краев заполненные мутной жижей.

 


 

   Глава восемнадцатая

   ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕ

   Цель оправдывает средства

   «Казачок» был типичным предпринимателем-неудачником, из тех, кто может заработать большие Деньги, но удержать – никогда. И чем солиднее становится доход фирмы, тем ближе тот неизбежный день, когда недобрый дядя мимоходом и как само собой разумеющееся отберет с таким трудом добытый капитал. Сергей Михайлович Потапов, двадцати восьми лет от роду, если судить по досье, собранному на него Гавриловым, за свою недолгую жизнь успел совершить все возможные ошибки.

   Во-первых, пошел в военное училище, хотя папа гарантировал нормальную жизнь в родном Биробиджане. Во-вторых, зачем-то указал в пятой графе анкеты «отец – русский». Ошибка обнаружилась, когда новоиспеченного лейтенанта, бывшего секретаря ротной комсы и по совместительству стукача замполита, сватали в привилегированный 105-й Берлинский полк. Кадровик, исправляя досадное недоразумение, вместо охраны Берлинской стены от норовящих перелезть через нее социалистических немцев распределил Сергея в стройбат. Лишь заслуги перед комсомолом и лично перед замполитом курса не дали ему оказаться поблизости от папы, в диком стройбате Забайкальского военного округа. Стройбат подобрали подмосковный.

   Третьей и главной ошибкой Сергея было увольнение из армии. Не сообразил, что развал вооруженных сил Союза никоим образом не может затронуть стройбат.

   Там попросту нечего разваливать. И сокращать их, ввиду перспективы широкомасштабного строительства дач, никто не собирался. Жил бы себе, как у бога за пазухой, получая звездочки за каждый сданный в эксплуатацию генеральский дворец. Но Сергей, набив руку на торговле неучтенными стройматериалами и солдатской рабсилой, решил уйти в коммерцию.

   Первая фирма, открытая на старлейское выходное пособие, просуществовала полгода. Крах второй совпал с разводом. Жена, согласившаяся на участь боевой подруги будущего генерала, не вынесла полуголодного существования с начинающим предпринимателем. Третья фирма с самого рождения дышала на ладан из-за мерзкой привычки Сергея вытаскивать деньги из дела, как он говорил, «на жизнь», и запойных наклонностей нанятых им строителей.

   И тогда Сергей решил срубить деньги одним махом, что было очередной ошибкой. Для начала он уволил украинских работяг и нанял непьющих из независимой мусульманской республики. Взял подряд на строительство автосервиса и, получив предоплату, накупил ширпотреба и вылетел в родной Биробиджан.

   Операция «шмотки – деньги – „японки“ с левым рулем – деньги – покупка им же отстроенного автосервиса – светлое будущее» забуксовала в самом начале.

   Родные биробиджанки и биробиджанцы, отощавшие от невыплат зарплаты, пялили глаза на московский ширпотреб, как островитяне на стеклянные бусы, цокали языками, но покупать не спешили. Зарплату обещали дать в сентябре, а на дворе стоял душный июнь. По бедности обходились китайским ширпотребом, ставшим для них почти родным.

   Сергей строил из себя крутого московского предпринимателя неделю. Потом взвыл и пошел на поклон к местным. Те сначала удивились, почему организованная ими блокада (по городу был распространен негласный запрет ничего не покупать у заезжего коробейника) так быстро сломала Сергея. Но побеседовав с ним за столиком в ресторане, сразу разобрались, с кем имеют дело. С лохом.

   Сделку заключили быстро и полюбовно, как земляки. Сергей сбросил все шмотки, получил документы на пять машин и видеомагнитофон – первый из обещанной партии в три тысячи штук – и гордый улетел в Москву. Все часы долгого перелета он насиловал маленький калькулятор, пытаясь вычислить, хватит ли вырученной суммы для покупки светлого будущего.

   Столица встретила холодным дождем и неприятностями. Как выяснилось, вся непьющая бригада в полном составе уже неделю парилась на нарах. Не надеясь на зарплату, они прямо на стройке, благо автосервис располагался на перекрестке дорог и недалеко от метро, организовали торговлю анашой. За такое хамство хозяин автосервиса поимел неприятности от милиции, которые, естественно, стоили денег. Эту сумму он присоединил к полученной Сергеем предоплате и дал неделю срока. Надежда на то, что машины за семь дней окажутся в Москве, не оправдалась. Как выяснилось, они вообще никогда не приедут. Можно было лезть в петлю.

   За два дня до истечения срока Сергей пожаловался на жизнь старому армейскому другу. Пути людские неисповедимы, и готовому к самому худшему Сергею не могло прийти в голову, что бывший капитан из соседней части был офицером особого отдела и дружил со стройбатовским летехой только из-за его длинного языка и комсомольской склонности к стукачеству. Расплевавшись с армией, капитан был благополучно пристроен к делу, плодотворно и выгодно сотрудничая с агентством Гаврилова.

   Тем же вечером, уложив перепившего с горя Сергея, капитан позвонил Гаврилову и спросил: «Тебе смертники нужны?».

   Гаврилову в этот момент позарез был нужен бросовый человеческий материал из бывших военных, по заданию Подседерцева он копал под армейских бизнесменов, гнавших налево имущество ГСВГ. Спящий в липком алкогольном поту Сергей не знал, что в эту ночь над ним взошла счастливая звезда.

   Конфликт с автосервисом рассосался сам собой. «Крыша» хозяина не выдержала наезда более авторитетных людей, и автомастерская с примыкающей к ней стройкой перешла из рук в руки. Через полгода на этом месте вырос торговый центр. Его хозяин автоматически аннулировал долг Сергея, что лишь укрепило «дружбу» с капитаном.

   Участливая звезда повела Сергея вперед. Гаврилой играл им «в темную», время от времени через капитана подсовывая нужные контакты. Армейские бизнесмены поначалу косились на новоявленного помощника в расхищении временно бесхозного военного имущества, но объемы были такие, что любой канал для отмыва денег был за счастье. А отрубить концы вместе с головой никогда не поздно.

   И отрубили бы, не приглянись Сергей, успевший оклематься после периода начального накопления капитала, дочке полковника из Управления тыла.

   Девица была на вечном выданье, потому что мужей меняла раз в три года, а сожителей еще чаще. Последний развод достался большой кровью, и она начала пить, сначала тихо, потом – в полный рост. Папа-полковник, знавший толк в столь тонком деле, понял, что до зеленых чертиков дочурка допьется в рекордно короткие сроки. Требовался мужик. Под эту категорию Сергей подходил с трудом, дочка была старше его на пять лет и ко всем своим недостаткам еще и блудлива, как кошка, но папа по-командирски быстро принял решение, дал отмашку красным флажком, и в «Пекине» грянула свадьба.

   Вторым решением папы был отвод новоиспеченного зятя от серьезных дел.

   Решил беречь семейное счастье дочери, и через фирму «Рус-Ин», принадлежащую Сергею, больше не прошло ни одной пары портянок, не говоря уже о более серьезных ценностях.

   Гаврилову, вовсю сосавшему из Сергея информацию через друга-капитана, осталось довольствоваться лишь сплетнями и недомолвками – полковник с чужими был немногословен. А Сергей так и остался чужим.

   Еще неизвестно, как сложилась бы его судьба и кто бы стал злым дядей, отобравшим с таким трудом нажитое, не начни Подседерцев операцию против банка и Гоги Осташвили. Вновь потребовался. смертник, и Гаврилов тут же сосватал на эту роль Сергея. Лучшую кандидатуру на роль казачка засланного и первой жертвы найти было сложно.

   «Курирующий» Сергея капитан так подчинил его своей воле, что для трудоустройства Журавлева и Максимова хватило одной фразы: «Они работают у тебя». Сергей понимал, что чудес на свете не бывает и из беды его вытащил не друг-особист, а некто более могущественный, стоящий за спиной капитана, и безропотно выполнил то, что от него потребовали.

   Гаврилов, получив от Подседерцева добро на первый удар по банку, сразу не подумал, что перед «казачком» придется светиться. Когда дошло, было уже поздно.

   Журавлев выдать себя за благодетеля уже не , мог, ломалась легенда, а чужих в дело пускать не хотелось. Еще меньше хотелось выползать из норы самому. Поэтому инициативу Кротова сыграть «благодетеля» он поддержал двумя руками.

   Встречу было решено провести на нейтральной территории – в офисе «отдела информации фирмы „РусИн“», как высокопарно называлась явка, где Журавлев под охраной Максимова встречался с гавриловскими операми, работавшими по банку.

   Неприкасаемые

   "А он был прав, – подумал Журавлев, искоса посматривая на Кротова, по-хозяйски расположившегося в кресле. – Как ни обидно, но у меня глаза человека, всю жизнь жившего на зарплату. Черт, это же надо так точно сказать!

   Сволочь он, но умен. Говорит гадости, а не поспоришь. Эту встречу я бы запорол.

   Так мне не сыграть. Получился бы американский детектив в постановке Рижской киностудии или светский раут в исполнении актеров ТЮЗа. А Кротов не играет, он и есть такой. Можно сказать, уникальный случай: опер присутствует на планерке у подпольного миллионера".

   Кротов аккуратно сбил пылинку с плеча и кисло улыбнулся Сергею, раз и навсегда прозванному участниками операции «казачком».

   – Молодой человек, вы, надеюсь, позволите мне так вас называть, все-таки разница в возрасте... – Он выждал, пока «казачок» кивнет. – Прекрасно. Итак, я не требую от вас отчета, хотя в ваше дело я вложил свои средства. Не делайте удивленные глаза, молодой человек. Порой я делаю вложения, не представляясь получателю. И решаю его проблемы, до поры оставаясь в тени. Надо сказать, мои надежды вы оправдали. Что вам сказал обо мне господин Гаврилов?

   – Он сказал, что я должен вас выслушать.

   – И? – Кротов закинул ногу на ногу, поддернув вверх брючину.

   – И поступить согласно вашему совету.

   – Прекрасно, – удовлетворенно кивнул Кротов, разглядывая блестящий лаком мысок ботинка. – Вы из хорошей семьи, это видно сразу. Семья – это традиции.

   Надеюсь, от старшего поколения вам известно, что в определенных случаях совет так же обязателен к исполнению, как и приказ? – Он медленно поднял взгляд и намертво вцепился им в глаза «казачка».

   – В определенных случаях – да. – Сергей послушно кивнул тщательно постриженной головой.

   «Ненавижу таких. Чистеньких, – поморщился Журавлев. – Родились с золотой ложкой во рту и карьеру начинают делать чуть ли не с детсада. Всегда на хорошем счету, всегда в резерве на выдвижение и всегда готовы на подлость. Кротов его уже раскусил. Играет, как кот с мышкой».

   – Прекрасно. – Кротов вытянул ноги, чуть качнул удобное, как в самолете, кресло. – Сейчас я вам расскажу, вернее, посоветую, как использовать кредит, который вы получили в МИКБ.

   – Он дан под закупку и поставку подсолнечного масла в Приморье. Если хотите, могу показать расчеты. Вот договор с приморской фирмой «Амур-транс»."Казачок" завозился, пытаясь быстро выхватить из яркой папочки нужный листок.

   – Приморье пока подождет, – как о давно решенном сказал Кротов.

   – В каком смысле? – Сергей невольно тронул тугой узел галстука.

   – В том смысле, что я передумал. Поначалу я планировал перекупить у «Амура» и перепродать это масло в Китай, а уже оттуда поставить его на Сахалин; элементарная двухходовка. Так что ваша совесть может быть спокойна, приморцам ничего не светило. Придется вашим землякам пока жарить картошку на сале. – Кротов вяло улыбнулся. – Деньги будут вложены в одну финансовую операцию.

   Здесь, в Москве.

   – Если вы планируете мое участие, хотелось бы услышать подробности.Сергей сложил руки, как школьник на уроке.

   «Щенок почувствовал хозяина и завилял хвостом», – мысленно прокомментировал Журавлев мину почтительного ожидания на лице «казачка».

   – На весь кредит вы покупаете векселя, список я вам передам, и кладете их в депозитарий МИКБ. Не забудьте переговорить с начальником кредитного управления банка. Вы у них на хорошем счету, не стоит портить отношений.

   Объясните, что в Приморье произошел срыв, нужно срочно искать нового контрагента, желательно в Китае. Он человек умный, сообразит, что сбывать масло простому народу Приморья – глупая благотворительность. А пока надо деньги прокрутить, не гоже им лежать мертвым грузом. За определенный процент он согласится закрыть глаза на нецелевое использование кредита. А чтобы не возникло лишних подозрений, передадите векселя в доверительное пользование банку. Пусть все поимеют свой интерес, так будет спокойнее.

   – И это все? Вы же говорили о финансовой операции.

   – Я помню, молодой человек. Но сначала скажите, вы согласны с неким Марксом, утверждавшим, что все значительные состояния нажиты преступным путем?

   «Казачок» потупил глаза под острым взглядом Кротова.

   – Я бы сказал – довольно рискованным путем. Так было бы корректней, – сказал он, поправив упавшую на лоб прядь.

   – Молодой человек! Вам сколько? Около тридцати, я думаю. Не пора ли прекратить играть в хорошего мальчика? – Кротов подобрался в чересчур большом для него кресле. – Общество так устроено, что склонно выдавать всем поровну и постепенно; а человек всегда хочет урвать все сразу. Чтобы не мучиться неизвестностью и не стоять в очередях. Те, у кого много, попросту урвали кусок.

   Но не у жизни, а у себе подобных. Вот и вся политэкономия. И вы занялись бизнесом не для того, чтобы на всю жизнь запереть себя в офисе. Хочется урвать кусок, пока дают, так?

   – Ну, я бы так не стал формулировать...

   – Я уже знаю, как вы формулируете, – оборвал его Кротов. – Чтобы вы знали.

   Форд большую часть жизни ночевал в цехах своего завода: у него была Идея, черт возьми! А ваша идея, молодой человек, мне ясна, как божий день. Это идея не Работы, а больших и легких денег. Поэтому вы и разъезжаете на новеньком «мерее», спите с секретаршей и собираетесь повезти в круиз молодую жену, плюс еще тысяча мелких, но приятных расходов... И это вместо того, чтобы каждая копейка капитала крутилась в деле! В результате ваши сотрудники сидят вот в этой конуре! – Кротов неожиданно сбавил обороты и посмотрел на «казачка», как учитель на проштрафившегося любимого ученика. – Итак, вы согласны со стариком Марксом?

   – Конечно, согласен. – Сергей с готовностью кивнул.

   – Прекрасно! – Кротов довольно усмехнулся и почесал острый нос. – В самом ближайшем будущем в депозитарии банка случится ЧП. Вас попросят подтвердить доверенность на получение векселей, которую вы не выдавали. Поднимайте шум, требуйте компенсации. Закон на вашей стороне. Банк покроет ваши потери, можете быть уверены.

   – Векселя пропадут? – Сергей сделал круглые глаза.

   – Из депозитария – да. Но зачем пропадать добру? В тот же день их перепродадут заинтересованным лицам. Итого, мы имеем пятьдесят миллионов долларов компенсации плюс тридцать пять-тридцать семь за проданные векселя. Три процента от прибыли я выплачиваю вам за удачное исполнение роли потерпевшего.

   – Пять, – быстро прошептал «казачок» и облизнул губы, как собачонка, сглотнувшая кусок сахара.

   Кротов изогнул бровь и, презрительно растягивая слова, произнес:

   – А почему это вы, молодой человек, решили, что я пришел сюда торговаться?

   «Пять баллов!» – Журавлев зажмурился от восторга.

   Искусство ближнего боя

   Нет ничего изнурительнее бесконечного ожидания. В Ордене его научили не ждать, а выжидать, спрессовывать вязкое время в пружинную готовность к прыжку.

   Каждое утро, проснувшись, но еще не открывая глаз он представлял себе большую кошку, уже F вцепившуюся глазами в жертву и перебирающую лапами, где под мягкими подушечками уже проклюнулись, рвутся наружу острые жала когтей. Она нервно вздрагивает кончиком хвоста и сладострастно щурится, она еще играет, позволяя себе насладиться ожиданием... Через некоторое время в теле появлялась эта кошачья гибкая сила и готовность выжидать до бесконечности.

   Максимов до хруста потянулся всем телом, расслабил мышцы и закрыл глаза.

   Он зацепил ногами ножки стула, откинулся на спинку, передние ножки оторвались от пола. Поймав баланс, стал медленно раскачиваться взад-вперед. Упражнение совсем не трудное, но требует предельного расслабления мышц и моментальной, но до поры загнанной внутрь готовности сжаться в комок. Он проделывал это упражнение по несколько раз в день, иначе можно было свихнуться от скуки.

   О существовании «Информационного отдела», где они с Журавлевым числились единственными сотрудниками, в фирме «Рус-Ин» не знал никто. В центральном офисе, находящемся на каком-то режимном объекте, они не были ни разу. Им арендовали тупичок в густо заселенным разномастными фирмочками ста – ром доме недалеко от Белорусского вокзала.

   До рыночных времен здесь обретался мало кому известный НИИ. В наследство от него остался витраж с ликом вождя революции. Каждый поднявшийся по полустертой лестнице на второй этаж невольно сбивался с шага, уткнувшись взглядом в до боли знакомый образ, выплывающий из багрово-красного свечения.

   Кое-где цветные стекляшки осыпались, и сквозь прорехи били острые лучики, казалось, что кто-то с пьяных глаз продырявил вождя из крупнокалиберного пулемета.

   Дальше картина запустения и разрухи, оставленная ветром перемен, выгнавшим серый, нищий народец на улицу, становилась еще печальнее. Коридоры были превращены в сплошной лабиринт фанерных перегородок, пустых сейфов, шкафов с перекошенными дверками. Мутные лампочки кое-как освещали пыльные рукотворные лабиринты, и в коридоре то и дело раздавался женский вскрик или тихий мужицкий мат – кто-то, не рассчитав, на полном ходу врезался в неожиданно возникший из сумрака стол или штабель пыльных папок.

   Порядок наводить было некому, не было у дома хозяина. Скорее всего он был, ведь шли же кому-то деньги за аренду. Но фирмы-однодневки, в большинстве своем населявшие осиротелый храм советской науки, на неудобства не жаловались. Делали свое дело и тихо исчезали. Освободившиеся комнаты, за которые в НИИ когда-то стенка на стенку ходили завлабы и плелись византийские интриги, легко и без проблем доставались новым постояльцам. Деньги не порождают проблем, они их решают.

   «Крысятник», как прозвали Максимов с Журавлевым это место, давал возможность приходить и уходить абсолютно незаметно. Дед-вахтер, оставшийся с ниишных времен, с тех самых пор не просыхал и спал на табурете у входной двери.

   Другой охраны не было. Бизнесмены проблемы безопасности решали сами, во всяком случае, неопознанных трупов в темных закоулках еще ни разу не находили.

   Коридоры напоминали проходной двор, по ним блуждали неизвестные личности самой разнообразной наружности и спрашивали дорогу.

   Опера, приходившие к Журавлеву, дорогу знали. Он занимал две смежные комнаты. Дверь, в которую входили, Максимов из своего кабинетика видеть не мог.

   Но если кто-то приходил, Журавлев запирал вторую дверь на ключ. Это был сигнал для Максимова, сидевшего напротив и держащего эту дверь под постоянным контролем. Когда встреча заканчивалась, Журавлев запирал за ушедшим первую дверь, а вторую открывал. Тогда можно было расслабиться и ждать очередного визитера. Судя по напряженности встреч, Журавлев операм спать не давал и копал под банк весьма серьезно.

   А Максимов демонстрировал откровенную скуку. Способов демонстрации было всего два: делать вид, что читаешь детектив, и вяло пикироваться с закрепленной за их отделом секретаршей Леной. Из двух зол Максимов выбирал меньшее и большую часть времени проводил в кабинете, бросив на стол раскрытую книжку в ярком переплете.

   Лена была беспросветно глупа и любую фразу Максимова воспринимала, как предложение пройти в близлежащее укромное место, на худой конец, закрыться на полчаса в кабинете Максимова. Кроме личной интимной жизни ее ничего не волновало. За все время она не задала ни единого вопроса. А могла бы спросить, на кой черт нужно по два раза перепечатывать ту галиматью, что для маскировки подсовывал ей Журавлев, хотя сам вечно барабанит на ноутбуке, закрывшись в кабинете. Или почему его заму, Максимову, не положено телефона. Если она и считала себя лицом офиса, то вряд ли догадывалась, что служит лишь маской.

   Максимов подался вперед, и ножки стула громко ударились о пол.

   «Думай, Макс! Пока есть время – думай!» – приказал он себе.

   Он вспомнил сформулированное с армейской прямотой правило. Его автора, своего первого начальника разведотдела подполковника Сербина, Максимов вспоминал с доброй улыбкой. Крут был мужик, такой по колено в крови стоять будет, а голову не потеряет, в секунду родит очередное правило выживания, обязательно убийственное по своей простоте и цинизму. Армейская среда, соловеющая от монотонности и бестолковости жизни, привечает подобных любителей родной словесности и борцов за правду-матку. С ними как-то веселее, а в трудную минуту нет беспощадней бойца и надежнее друга.

   "Запомни, щегол, – сказал он как-то раз еще молодому лейтенанту, командиру третьей группы глубинной разведки Максимову. – Разведка бывает силовая и лобовая. – Он постучал себя кулаком но крутому лбу. – Трясти задницей по лесам и подрывать вместе с собой объекты даже Бобик сможет. Если ему к хвосту гранату присобачить. Научись работать головой, сынок. И тебе цены не будет. Для тупых, но исполнительных эвакуация не положена. А за умницу, способного добывать ценные сведения, я такую операцию спасения закачу, чертям тошно станет! Работай головой, волчонок, приучи себя думать постоянно! Только так можно выжить.

   Только тогда ты станешь не пушечным мясом, а ценным кадром. А таких любят и берегут".

   Максимов подошел к окну, присел на широкий подоконник. Под шум дождя думалось легче.

   "Сегодня особенный день. Сегодня Кротова выпустили из норы. Почему?

   Журавлеву помочь. Крот у нас дока в финансах, а Журавлев – ноль. Значит, встречаются с финансистом или по денежным делам. Вывод? – Максимов вздохнул. – Выходят на финишную прямую. Подкоп под банк Журавлев закончил, скоро заложат фугас – и ба-бах! Руководители побегут на раздачу орденов, а похоронная команда подберет трупы. И твой в том числе. И это будет справедливо, потому что ты еще ни разу не попытался сыграть свою игру. Все ждешь, блин! А операция гиблая, с самого начала же чувствовал".

   Он действительно первый раз в жизни участвовал в операции, в которой основные исполнители знали друг друга в лицо, более того, как котята, сидели в одном лукошке. Вывод был прост: руководитель операции имел другой источник сил и средств, а их компания выполняла всю черновую работу с единственной цельюнамотать на себя побольше/концов, чтобы было легче отрубить. Одним ударом.

   "Но не дураки же! Журавлев хоть и прыгает, как старый полковой конь, услышавший оркестр, в pa6oте забылся, даже лицо помолодело, но не совсем мозги слиплись, должен понимать, что под топором веселится! Кротову ничего объяснять не надо. Этот затаился еще лучше меня. Вывод, Макс? Вывод прост: все выжидают.

   Каждый наметил себе срок и подгадывает его Стало быть, твоя задача – сорвать график. Пусть тот, кто крутит эту операцию, попрыгает на стенку. Полезное упражнение для сбития барской спеси. Да и языки у моих партнеров развязываться начнут. Хватит им в секреты играть".

   Под окнами взвизгнули тормоза. Максимов через плечо посмотрел вниз и отложил неприкуренную сигарету.

   Из изрядно заезженного «джипа», наверняка не один месяц числящегося в угоне, слишком уж бросовый, бесхозный вид у машины, вылез дубликат Стаса с четвертого этажа. Лица не разглядеть, и если бы Максимов не знал, что Стас сейчас спит в припаркованной на заднем дворе «Волге», то мог бы поклясться, что это Стас или его родной братец. Он так же держал руки на отлет, словно замерший пингвин и походка была враскорячку, словно страдал обострением геморроя и простатита одновременно.

   «Рэкет заказывали? Как нет? Платите за ложный вызов!» – Максимов вспомнил старый анекдот эпохи кооперативного движения и улыбнулся. Но тут же по мышцам ударил слабый заряд. Они сжались, как перед ударом.

   Крылья Орла

   "Постарайся понять, Олаф. Нет ни прошлого, ни будущего. Есть только настоящее. Его можно продлить вперед или назад по линии времени на столько, на сколько у тебя хватит воображения и знаний. Постарайся понять, что только ты и никто другой властен над твоим временем. Можно жить одной минутой, одним днем, годом. Попробуй жить вечностью. Вечность – это очень просто. Это непрерывное время. Когда поймешь это, прошлое для тебя никогда не будет кончаться, а будущее ты сможешь ощущать уже сегодня. Жить «здесь и сейчас» глупцы понимают буквально. А это значит – жить везде и всегда.

   Но это философия, а ты практик. Ты – воин. Запомни, будущее всегда здесь, оно уже есть, оно говорит с тобой. Прислушайся к себе, и для тебя больше будет неожиданностей".

   Так говорил не полковник Сербии, этому его учили другие люди. Их наука была тоньше, изощреннее, но учили они тому же – выжить и победить.

   Максимов прислушался к себе. Внутри отчетливо'' звенела, заходясь на высокой ноте, перетянутая струнки: «К бою!»

   Он не понял, сказал, это он сам или чей-то голос произнес команду в его мозгу, но тело, тренированное тысячами подъемов по тревоге, уже жило своей житью, боем.

   Когти Орла

   Он не оставил противнику ни единого шанса. Тот еще блуждал где-то полутемными коридорами, а смерть уже поджидала его, собранная, как затаившийся в засаде, зверь с чуть проклюнувшимися из мягких подушечек острыми когтями.

   Дуру Леночку он заставил варить кофе, зная, что у такой копуши это займет минут двадцать и, в отличие от Ингиного, выйдет не кофе, а бурда бурдой.

   Обещание попить кофе вдвоем ввергло Леночку в полуобморочное состояние. Она стрелой метнулась за перегородку и загремела чашками. Одного свидетеля Максимов спровадил.

   Журавлев с Кротовым все еще шушукались с неизвестным посетителем. Он притормозил у их двери: бубнил Журавлев, время от времени надтреснутым тенором встревал Кротов. Судя по всему, им было не до Максимова. И зря. Он привык противнику шанса не оставлять, а свой – выжимать до капли.

   "Слышь, я не понял. – раздалось в дальнем конце коридора. – Але! Ну, на четвертом... Так я и стою на нем! Да хрен тут разберет, в этом бардаке.

   Хорошо... Да понял я. не зуди. Третий поворот после сейфа. «Русин»? Лады!"

   Судя по глухому удару и последовавшим за ним «ой, бля». обладатель мобильного телефона шел верной дорогой.

   Он вынырнул из-за поворота и чуть не столкнулся с идущим навстречу Максимовым.

   – Слышь, командир, я в фирму «Русин» правильно иду?

   Лица в полумраке не видно, только призрачно поблескивает золотая цепочка на шее. Грудь была крутая, как бочка, плавно переходящая в такой же бочкообразный живот.

   – Это туда. – Максимов встал в пол-оборота и указал правой рукой на их тупичок. – А потом туда. – Он изогнул кисть, показывая поворот.

   – Понял. – Обладатель мобильного телефона вздохнул, приподняв тяжелый живот, и добавил:

   – Ну и бардак!

   Он только подал тело вперед, и рука Максимова пришла в движение. Хлестко, как кнутом, он ударил ребром ладони чуть выше золотой цепи, и следом левый кулак врезался в солнечное сплетение жертвы, рука рванулась вверх, и пальцы впились в горло, давя готовый вырваться крик. Максимов коленом пнул обладателя мобильного телефона в бедро, парализуя мышцу, тот даже не застонал. Полная отключка.

   Максимов толкнул его на едва видимую в темноте дверь, та без скрипа распахнулась, пропуская безвольное тело.

   Комнатка была маленькая, метра три, не больше. Свет, едва пробиваясь через мутное оконце, освещал груду хлама, увенчанную плакатом «Крепи Родину трудом».

   Судя по всему, раньше бабки-уборщицы хранили здесь инвентарь, а завхоз использовал как склад ненужных вещей. Комнатку эту Максимов обнаружил в первый же день, осмотрел, сковырнув замок ножом, и остался доволен. Тихо, и стены толстые.

   Он выглянул в коридор – никого. И плотно закрыл дверь.

   Рэкетир еще не пришел в себя. Максимов поднял его за волосы, заглянул в лицо. Веки не дрожали.

   Он быстро вывернул у рэкетира карманы, содержимое сложил кучкой на колченогой табуретке, стоявшей поблизости. Кроме «Магнума» и маленького австрийского ножа оружия не было. Пятнадцатизарядный «Магнум» – штука солидная, но для любителей фильмов Квентина Тарантино, не умеющих стрелять. Они не знают правила: «Не попал первой пулей, можешь больше не целиться». А когда узнают, больше стрелять не доведется.

   Максимов стянул с него ботинки, затем носки. В кармане всегда носил метровый шелковый шнурок, много места не занимает, а всегда может пригодиться.

   Он крепко, до синевы, стянул шнурком большие пальцы ног рэкетира, завел его руки за спину, стянул большие пальцы рук, свободный конец провел под локтями и захлестнул петлей на шее. Этот способ связывания жертвы придумали в средневековой Японии, и с тех пор еще никто от этой завязки не освобождался.

   Связанный мог либо стоять на коленях, либо лежать ничком. При малейшей попытке пошевелиться петля врезалась в горло. Стащить узел с больших пальцев невозможно – на них первые фаланги толще. Лежи, тихо скули и жди своей участи. Чтобы связанный не скулил на весь «крысятник», Максимов засунул ему в рот его же носки. Не из желания поиздеваться над беззащитным, просто по привычке – в боевых условиях в дело идут любые подручные средства.

   Он распорол пиджак рэкетира вместе с рубашкой, сдернул до локтей.

   Внимательно рассмотрел кожу плеч в мелкой красноватой сыпи и бугры перекачанных мышц. По хорошо знакомым признакам сразу же определил болевой порог.

   – Две минуты, – удовлетворенно прошептал Максимов. – Две минуты – и запоет соловьем.

   Он взял австрийский ножик, раскрыл самое маленькое лезвие, похожее на жало скальпеля. Пальцами нащупал нужные точки, рассек на них кожу. Потом прицелился и до отказа ввел нож в мышцу над правой лопаткой рэкетира. Спина у того дрогнула; раз, потом еще раз. Волна судороги прокатилась от плеч к ногам. На розовой коже, усыпанной бисером родимых пятнышек, выступили крупные капли пота.

   Максимов знал, какая боль сейчас разрывает прижатое к полу тело, все приемы выбивания информации Орден заставлял для начала испытывать на себе.

   Только так можешь узнать истинную меру боли и степень доверия.

 //-- * * * --// 

   Из-за перегородки на весь тупичок тянуло запахом перегоревшего кофе.

   Максимов протиснулся между шкафом и углом стеллажа, туда, где Леночка оборудовала кухню. По столику расползалась коричневая лужа, на электроплитке пузырилась, выгорая, кофейная жижа. Леночка притоптывала ножкой, уши были заткнуты наушниками, и досыпала новую порцию кофе в неотмытую турку.

   "Увидел бы Кротов, как она кофе варганит, заработал бы импотенцию!

   Теоретик сексуальной революции... Ладно, Макс, работай!" – сказал он сам себе.

   Осторожно провел по спине Леночки от плеча до талии. Та на секунду расслабилась, спина сделалась по-кошачьи мягкой. Когда ладонь легла на тугую попку, Лена вздрогнула всем телом. Она так резко повернулась, что кофе выплеснулся из турки, и Максимов едва успел отскочить.

   – Ма-акс! – Лена уставилась на стряхивающего с себя кофейные капельки Максимова. Секунду соображала, как себя вести в этой нестандартной ситуации.

   Потом, следуя извечному женскому правилу, гласящему, что во всех проблемах и грехах женщин виноваты исключительно мужчины, добавила:

   – Идиот несчастный! Я же могла обжечься. Или костюм испортить. – Судя по тону, последнее по тяжести вины приравнивалось к государственному преступлению.

   – Любовь требует жертв! – улыбнулся Максимов, сознательно проникая взглядом под розовый, с претензией на элегантность костюмчик от «Ле Монти».

   По глазам Леночки понял, что в жертвы его уже наметили. Потом ее тон смягчился, и она, смерив Максимова оценивающим взглядом, сказала:

   – Просто маньяк какой-то. То ничего, а потом вдруг – все и сразу.

   – Нет, сначала кофе, – решил гнуть свое Максимов, времени было в обрез.

   – Ну-ну. – Леночка тряхнула крашеными кудряшками и отвернулась к плите.

   – Остаешься за хозяйку, а я быстро сбегаю, что-нибудь к кофе куплю.

   – Могу сама сходить. Уже одурела тут сидеть. – Леночка капризно надула губки.

   – Не нарушай святого правила предков: мужчина валит мамонта, женщина подметает пещеру и поддерживает огонь. – Максимов стал протискиваться в узкую щель между шкафом и стеллажом.

   – От вас дождешься! – Леночка свободной рукой повернула рычажок громкости на плейере до отказа и блаженно закрыла глаза.

 //-- * * * --// 

   В этом районе он знал все, что необходимо знать для его ремесла. Короткие отлучки с разрешения Журавлева – «в киоск за сигаретами – и обратно» – .использовал для изучения местности. Он знал, где оторваться от наблюдения, где залечь, пережидая травлю, вычислил и запомнил все лучшие огневые точки и вероятные посты наблюдения.

   По пустынной улице хлестал дождь. Максимов открыл зонт и быстро огляделся по сторонам. Трое прохожих петляли между блестящими капотами припаркованных машин. Дождь смыл пыль, и теперь все машины казались отмытыми заботливой рукой и выстроенными к распродаже. Максимов, вклинившись между напрочь убитым «жигуленком» и холеным «мерседесом», успел подмигнуть своему отражению в голубоватом выпуклом стекле и, прыгая через лужи, побежал догонять одинокого работягу, шлепающего разбитыми кирзачами в нужном Максимову направлении.

   Джип с бригадой рэкетиров нашел там, где он и должен был стоять.

   Допрошенный обладатель радиотелефона не соврал. Просто не мог этого себе позволить. Потрудись Максимов над ним подольше, знал бы уже биографии сидевших в машине. Но хватило того, что их пятеро, все вооружены и имеют приказ наехать «по полной программе».

   Максимов, проходя мимо подворотни, где притаился, ожидая сигнала, джип, поравнялся с работягой и успел из-под зонта осмотреть машину. Если в машине останется кто-нибудь, способный дать показания. он вспомнит только работягу в ярко-оранжевой жилетке поверх ватника и с бордовой каской на голове. Может быть, если следователь попадется настойчивый, пострадавший вспомнит цветастый пакет, который строитель нес, обхватив обеими руками.

   За возможные показания строителя Максимов не беспокоился. Из-под каски на него глянул такой мутно-сизый глаз, что все сразу стало ясно. Четыре бутылочных горлышка, как поплавки торчащие из карманов ватника, и полный пакет немудреной закуски говорили о том, что бригада после нежданно подвернувшейся халтуры пошла в загул. Через полчаса все, включая гонца, посланного за добавкой, не смогут даже мычать.

   "А машина красивая, черт возьми! Агрессивная и мощная, как носорог. – Руки чесались выхватить пистолет и продырявить черные стекла. – Не надо, Макс.

   Работаем быстро и качественно. Пленных не берем, раненых не оставляем", – сказал он сам себе. Незаметно отстал от «гонца» и быстро свернул к облепившим Белорусский вокзал ларькам.

   Дождь прогнал наряды милиции и обязательную в таком месте «наружку».

   Последний из кавказцев, стайками толкающихся на площади, мелькая белыми носками, устремился в кафе. Остались только бабульки, напялившие на головы полиэтиленовые пакеты. Их назойливое «водочка, мужчины, водочка!» и «окорочка, горячие окорочка!» сопровождало всех, несущихся по лужам к метро.

   Максимов дождался, когда из дверей метро выбросило под дождь новую партию пассажиров, они, не решаясь далеко отойти от спасительного тепла, облепили стекляшки киосков, – и только тогда, быстро лавируя между зонтами, прошел вдоль ларьков.

   Все приготовления заняли три минуты. В наше время в ларьке можно купить все. Максимов купил три баллончика газа для зажигалок, скотч и коробку печенья.

   Подумал немного и для маскировки перед Леночкой к печенью добавил бутылку коньяка. Самую нужную покупку он делал, закрывшись от ларечницы зонтом.

   В старые добрые времена всеобщего равенства народ был безоружен и безденежен. Демократия быстро исправила эту вопиющую социальную несправедливость. Теперь жить стало проще и даже веселей: есть деньги – вооружайся, чем хочешь, и стреляй, в кого хочешь. Без особых проблем Максимов купил петарду, которая по внешнему виду и содержанию оказалась обычным армейским взрывпакетом.

   «Сейчас я научу вас Родину-мать любить», – проворчал он себе под нос, на минуту спрятался в подъезде и вышел, держа в руках снаряженную бомбу.

   Он мог приготовить взрывную смесь из обычных химикатов, имеющихся на любой домашней кухне. Но зачем мудрить, когда сама жизнь подсказывала простые и надежные решения. Стоило стянуть три баллончика скотчем, воткнуть между ними взрывпакет, вывести хвостик шнура наружу через дырку в пакете – и все. Дешево и сердито.

   "Забудьте об адекватном ответном ударе, – учил их, молодых волков спецназа, полковник Сербин. – Пусть замполиты пудрят мозги другим. А вы, звери, должны знать, что ответный удар должен быть моментальным и беспощадным. Вы должны отбить у противника всякую охоту поднимать на вас руку. А как это сделать лучше всего? Правильно, сразу же выпустив ему кишки. И нечего гыгыкать, звери!

   Учитесь, пока папа живой". – И он улыбался хищной улыбкой матерого волка, откровенно любуясь стоящими перед ним волчатами, уже созревшими для первой охоты.

   Максимов зашел в подворотню с тыла. Из черного нутра джипа неслась однообразно-тягучая песня. Магнитофон орал так, что сидящие в машине кроме этого завывающего лагерного барда ничего слышать не могли. Стекла были приспущены, сквозь щели просачивалась синяя кисея сигаретного дыма. По капоту, наполовину высовывающемуся из подворотни, барабанили тугие струи дождя.

 //-- * * * --// 

   Максимов еще раз осмотрел пустой двор. Дом был давно расселен. В выбитых окнах гулял ветер. Новый хозяин успел только завезти строительный вагончик, штабеля кирпичей и мешки цемента. Сейчас это все безнадежно мокло под холодным дождем.

   Он вытащил из перчатки зажигалку, чиркнул, поднес язычок пламени к торчащему из пакета хвостику бикфордова шнура. Времени горения должно было хватить. Он бросил пакет за угол, точно под бензобак джипа, и бросился в пустой подъезд.

   Внутренние стены на первом этаже были снесены, это он знал, в угловую квартиру, выходящую окнами на другую улицу, он попадал без проблем. Бежал, стараясь наступать на кирпичи и обломки досок – следов не оставлял. За запаховый след не беспокоился, в нагрудном кармане куртки всегда носил сигарету, заправленную смесью перца и табака. Выйдя на рубеж атаки, первым делом обсыпал ботинки и штанины этим едким крошевом. У любой собаки, пущенной по следу, нюх отшибет дня на два.

   Он выпрыгнул из окна, постарался приземлиться на асфальт, чтобы не оставить следов на вязкой грязи. Его прикрывал от любопытных глаз вечно не работающий ларек с обгорелыми стенами. Видно, не поделили коммерсанты.

   Только раскрыл зонтик и приготовился изобразить в себя попавшего под дождь скучающего прохожего, как грохнул взрыв.

   Он ждал его, но все равно колени против воли вздрогнули, таким гулким, с оттяжкой получился звук. Словно прямо над головой грохнула танковая пушка.

   «А, блин, под аркой же! Возвратный удар... Могу представить, что с машиной стало», – мелькнуло в голове.

   А он уже бежал проходным двором туда, где на все лады заливались сигнализации машин их соседей по «крысятнику».

 //-- * * * --// 

   Он влетел в тупичок, на ходу отряхивая мокрую куртку. Бросил на стол Леночки пакет с печеньем и коньяком.

   – Быстро убери.

   – А что там на улице? – Взрыв был такой силы, что она расслышала даже сквозь наушники.

   – Дождь. И махновцы балуют, – на ходу бросил Максимов, подмигнув обиженно поджавшей губы Леночке, и постучал в кабинет Журавлева.

   – Что случилось? – Журавлев приоткрыл дверь и встал так, чтобы закрыть от Максимова сидящего в комнате.

   – На два слова, срочно, – выдохнул Максимов.

   – Что там стряслось? – недовольно поморщился Журавлев, выйдя в коридор.

   – Слышите? – Максимов кивнул на окно. На улице еще во всю орала разноголосица сигнализаций, забиваемая матом выскочивших под дождь хозяев машин. – Рядом бомбу рванули.

   Журавлев пожевал толстыми губами, пристально посмотрел в глаза Максимову.

   – Сам видел? – спросил он.

   – Только слышал.

   – И я слышал. А почему говоришь – бомба?

   – Да бросьте вы, Кирилл Алексеевич, в ЧК играть! Что я, первый день родился? Как спец говорю, на двести грамм тротила, минимум. – Максимов придвинулся ближе. – Уходить надо. Сейчас менты по домам побегут: кто что видел, кто что слышал. Нам это надо?

   Журавлев понимающе кивнул.

   – А что такой мокрый? Такой сильный дождь?

   – Нет, сильный ветер! – огрызнулся Максимов, по наитию вспомнив анекдот о выходившем до ветра поручике Ржевском.

   – Хм, – покачал головой Журавлев. – В ларек бегал без спроса?

   – За печеньем, блин, – Максимов, играя нетерпение, нервно перебрал ногами.Сейчас менты нагрянут. Мне что – валить их по одному, да? Пока вы с Кротовым крышами уходить будете.

   Попал в точку. Журавлев невольно покосился на дверь. Светить Кротова он явно не хотел.

   – Леночка, есть что к чаю? – Он заглянул в комнатушку, отведенную для секретаря.

   – Печенье. Максим только что принес, – раздался голосок из-за перегородки.

   – И еще коньяк к кофе, – добавила она после секундной паузы.

   «Ну, блин, стервоза!» – закатил глаза Максимов.

   – Не скучаешь, а? – ткнул его пальцем в живот Журавлев. Попал в кобуру и сразу же стал серьезным:

   – Живо буди Стаса, пусть заводит машину. Потом поднимайся сюда, звони оперативному Гаврилова. Пусть даст «дорожку».

   «Дорожкой» они называли маршрут, на котором в условленных точках можно было пересесть в другие машины. Стас отправлялся по своему контрольному маршруту, а они кружили по городу, время от времени пересаживаясь из машины в машину. Достаточно было качественно провести две-три пересадки, чтобы сбить со следа чужих. Машины шли по заранее отработанным маршрутам, проходя невидимые для чужих контрольные посты. Через некоторое время данные контрнаблюдения обобщались, и с центрального поста в офисе Гаврилова шла команда: «Домой».

   Тогда они прямиком ехали на Можайское шоссе, где у спорткомплекса «Крылья Советов» их поджидал так же проверенный до стерильности Стас. На его «Волге» и возвращались на дачу.

   «Если бы ты знал, что мне рассказал этот жлоб, – подумал Максимов, спускаясь по стершимся от времени ступенькам. – Ты бы не „дорожку“, а бункер себе заказал! ЧеКа, на фиг! Привез на пошушу Крота, а обеспечение по улице не раскидал. Или Гаврилов зажал? Этот мог, тот еще жук!»

   Олаф уходил последним. В полумраке коридора никто не обратил внимание, что он сжал до щелчка маленький цилиндрик и подбросил его под дверь комнаты, где без сознания лежал связанный рэкетир. На двери заранее нацарапал знак. Те, кто придет сюда, запеленговав сигнал, сумеют его понять.

   Через семнадцать минут после их отъезда в «крысятник» вошел мужчина с «дипломатом» в руке. Еще через пятнадцать минут к дому подъехал пикап. Из него вышли пять человек в рабочих спецовках. Через три минуты они вынесли из подъезда и положили в пикап два больших мешка. Никто не обратил на них внимания. В этом муравейнике все были озабочены лишь одним – деланием денег. А вахтер так и продолжал спать.

 //-- * * * --// 

   Экстренная связь Печоре

   На месте выхода в эфир мною обнаружен неизвестный, по всем признакам подвергнутый допросу максимальной степени воздействия. Принял решение зачистить место выхода в эфир и эвакуировать задержанного на объект «Лазурь». Снял первичные показания.

   Со слов задержанного, он является членом устойчивой преступной группы, организационно подчиненной некоему Давиду, человеку из ближайшего окружения Осташвили. Давид дал команду «наехать на Журавлева». Задержанный имел только словесный портрет и адрес офиса фирмы «Рус-Ин». Кто дал наводку на Журавлева, он не знает, т.к. с Давидом общался старший группы – некто Черныш.

   Согласно плану, задержанный должен был войти в офис и завязать с Журавлевым разговор, оказывая на него психологическое давление. После десяти минут «развода» (термин, употребленный задержанным) он по мобильному телефону должен был вызвать остальных участников группы. Далее планировалось действовать по обстановке: при благоприятных условиях – вывести Журавлева из здания и «увести на природу для последнего базара», при осложнении ситуации – ликвидировать Журавлева на месте, остальных блокировать в офисе или ликвидировать.

   Неизвестный напал на задержанного и, применив меры физического воздействия, снял аналогичные вышеприведенным сведения.

   Обращаю Ваше внимание, что на соседней улице взрывом полностью уничтожен автомобиль «Джип-Чероки». Имеются человеческие жертвы.

   На двери комнаты, где был блокирован задержанный, мною считан знак связи «Нагалас».

   Иртыш

   Норду

   Олафом оставлен знак «Нагалас» – «силы разрушения». Письменного сообщения нет.

   Предполагаю, что Олаф решил предпринять активные действия по срыву операции противника. Им ликвидирована преступная группа в составе пяти человек.

   Информация, снятая с задержанного, оставленного Олафом на точке связи, заставляет предположить, что проводящими операцию допущена утечка информации о группе, в которую внедрен Олаф. Разрабатываю версию о существовании устойчивой связи одного из участников операции с окружением Осташвили.

   Печора

   Печоре

   Примите меры по прикрытию действий Олафа. Задержанного ликвидировать.

   Норд

 


 

   Глава девятнадцатая

   МЕНЬШЕ ЗНАЕШЬ – КРЕПЧЕ СПИШЬ

   Неприкасаемые

   По крыше барабанил дождь. На краю поселка завыла, набирая ход, электричка.

   Потом опять нахлынула тишина, вязкая и осязаемая, такая бывает только осенним дождливым вечером.

   Кротов лежал, боясь пошевелиться. Сердце неожиданно стало тяжелым, оно мучительно медленно, как раненый зверь в душной норе, ворочалось в груди. Он набрал полные легкие воздуха, пытаясь согнать эту невыносимую тяжесть, но стало еще хуже. Сердце дрогнуло и на мгновение замерло. Он тихо застонал, почувствовав, как жгучей змейкой скользнула из уголка глаза горячая капелька.

   Из темноты выплыло и склонилось над ним лицо жены. Глаз он не видел, только огромные темные круги. Они затягивали в себя, как два водоворота в ночной реке, неудержимо и безвозвратно. Сердце зашлось от острой, щемящей боли.

   Лицо жены приблизилось, расплылось мутным пятном, только темное облако волос, только черные водовороты глаз.

   – Не сейчас, Маргарита, только не сейчас, – через силу, борясь с накатывающим забытьем, прошептал Кротов. – Я еще не готов.

   Ее губы что-то беззвучно шепнули, и лицо исчезло, растворилось в призрачном свете сумерек.

   – Спасибо тебе, Марго, – прошептал он вслух. Сил бороться с мучительной пустотой и холодом там, где должно быть сердце, уже не осталось, и он заплакал.

   Беззвучно, закусив губы. Беспомощно моргая веками, ставшими тяжелыми и непослушными. Горячие ручейки жгли виски, капельки одна за другой, как раскаленные шарики, скользили вниз, он почувствовал, каким мокрым и режущим сделался воротник рубашки.

   Инга пробормотала что-то во сне, повернулась, горячая рука легла ему на грудь. Кротов осторожно убрал с себя ее руку, выскользнул из-под одеяла. По телу сразу же пробежали мурашки, в комнате было холодно. Но сердце забилось зло и быстро, как зверек, копающий выход из заваленной норки. В висках застучали злые молоточки, разгоняя предательскую слабость.

   Он пошатываясь прошел к окну, прижался горячим лбом к холодным черным стеклам.

   «Не сейчас, только не сейчас, – сказал он сам себе. – Только расслабься – и ты погиб. А ты должен жить. Ради Маргариты и детей. Когда-нибудь мы опять будем вместе. Но только не сейчас».

   Он осторожно, боясь еще больше растревожить сердце, опустился в кресло. Из приоткрытого окна врывался пахнущий грибной сыростью и прелой листвой ветер.

   Кротов подставил лицо под струю холодного воздуха и закрыл глаза.

   «Я все делал правильно. Меня не в чем упрекнуть. Меня можно предать, как и всякого, но сам я не предавал никогда. И это они знают. Неужели они меня предали?»

   Старые дела

 //-- Москва, июнь 1989 года Конспиративная квартира «Конкур» --// 

   Окна выходили на ипподром. Это Кротову сразу не понравилось.

   Одно время взял за правило раз в неделю обедать в ресторане при ипподроме.

   Привлекало сочетание покоя и размеренности круга избранных, отделенных от взмыленной в азарте толпы лишь толстыми стеклами окон. Он любил контрасты, а здесь они были настолько явными, что жизнь казалась необратимо расколотой на тех, кто мечтает и жаждет, и тех, кто уже получил, знает цену и никогда не поставит на кон свое, с таким трудом, силой или хитростью, отнятое у тех, орущих за окнами.

   В зале ресторана, как в аквариуме за толстыми стеклами, фланировали акулы, улыбаясь друг другу золочеными оскалами, мальки и пираньи сновали снаружи. Он садился за свой столик у окна и наблюдал за теми и за другими, как за диковинными животными, чьи ужимки и повадки уже хорошо изучены, но, несмотря на это, все еще остаются забавными и представляют определенный интерес для пытливого ума. Он не принадлежал ни к первым, ни к последним. Он был другим. И эту исключительность, ни разу им явно не подчеркнутую, признавали все.

   Очевидно, чувствовали нутром, как звери чувствуют и не оспаривают исключительности льва.

   Потом, узнав, что ресторан, как и сам ипподром, прибрал к рукам Осташвили-старший, пусть земля ему будет пухом. Кротов зарекся посещать бега.

   Всегда старался держаться подальше от мест, оскверненных нечистыми людьми...

   – Я могу закрыть окно? – спросил он у человека, приведшего его в эту квартиру. После давящей тишины Лефортова шум заполненной машинами улицы казался невыносимой какофонией.

   – Нет, – коротко ответил тот.

   Сопровождающий, человек лет сорока пяти, крупный, но не отяжелевший, как это бывает с мужчинами при заботливом уходе жены и регулярном питании, ему понравился только одним – за все время он не сделал ни одного лишнего движения, не то чтобы вымолвил лишнее слово. Лицо с момента встречи в Лефортовской камере и недолгой поездки по Москве не отразило ни одной эмоции, глаза так и остались холодными и безучастными. Если бы не хорошо пошитый костюм, человека можно было бы принять за монаха-иезуита, проходящего испытание молчанием.

   «Школа, черт возьми! – в который раз подумал Кротов. – Идеальный сопровождающий. Предупредителен и молчалив. В беде не бросит, а, если прикажут, так же без единого слова всадит подопечному пулю в затылок».

   – Что ж, как скажете. – Кротов невольно потер затылок.

   – У вас есть пятнадцать минут. Можете сходить в душ и переодеться. Одежду вам подготовили. Размер ваш. – Это была самая длинная фраза, сказанная сопровождающим за все время.

   – Даже так? – поднял бровь Кротов. Сопровождающий молча вышел в соседнюю комнату, вернулся, неся в руках светло-серый костюм.

   – Полотенце, белье – в ванной комнате.

   Кротов долго стоял под колючими горячими струями, втирая в кожу душистый гель. Надеялся вытравить затхлый запах тюрьмы. Он знал, что все уже позади, предстоял последний разговор, его еще надо выдержать и правильно разыграть, и тогда с прошлым его будет связывать только этот мерзкий запах.

   Он включил фен, направил тугую струю воздуха в лицо, и тут сердце больно, на вскрик, екнуло и ухнуло вниз. Он едва успел присесть на край ванны, ноги сразу же сделались чужими, ватными.

   Вспомнил, как после их первой ночи Маргарита заглянула в ванную и с удивлением уставилась на жужжащий фен в его руках.

   «Ой, а я думала, ты бреешься!» – сказала она.

   «Нет, Марго, электрической бритвой пользуются только командировочные и не уважающие себя. А это... – Он щелкнул тумблером, и цилиндрик в его руке мерно заурчал на малых оборотах. – Это маленькая прихоть старого холостяка».

   «Не-а, Саввушка. – Она чуть склонила голову набок. – Феном пользуются только разведенные мужчины. Одна из привычек, доставшаяся от проклятого семейного прошлого, которая выдает вашего брата с головой».

   Он посмотрел на ее отражение в зеркале. Черты лица были четкие и правильные, как на картинах старых мастеров, любивших жизнь и знавших толк в женщинах. Уголки ее губ дрожали, не поймешь, то ли сейчас заплачет, то ли улыбнется.

   «Тогда будем считать, что я бывший в употреблении холостяк», – сказал он, готовясь к самому худшему – слезам, как к самому верному средству сделать тебя виноватым и связанным по рукам и ногам.

   Она засмеялась открыто и радостно, как это получается только у детей и искренне любимых женщин. На ее иссиня-черных глазах выступили слезы, но это были не те, что он ждал, а легкие, как капельки первого летнего дождя.

   Он отбросил надоедливо урчащий цилиндрик, притянул ее к себе, уткнулся лицом в распахнувшийся на груди халат. Сердце тихо обмерло, когда ее пальцы скользнули к его вискам, стали перебирать еще влажные волосы.

   Хотел сказать, что давно уже потерял надежду найти свою женщину, ту, что от бога и на всю жизнь. Что понял, любые целенаправленные поиски своей среди тысяч чужих – от лукавого. Что давно положился на случай, на тот великий, невозможный и непросчитываемый случай, который и есть Провидение Господне. А сегодня свершилось, замкнулись все земные круги, и ее, и его, осталось только быть вместе, рядом, навсегда.

   Не сказал. Не сказал в ту минуту, когда сердце было готово разорваться в клочья от переполнявшей его нежности. А потом было поздно. Так и жили, ни разу не сказав друг другу заветных слов, которые рождаются, живут и умирают в этот короткий миг неземного счастья. Жили, зная, что он был, этот миг. Жили, не обращая внимания на разницу в двадцать лет. Словно знали, что ни один из них не переживет другого.

   "Ты, Савелий, умер, – сказал, уперевшись взглядом в свое отражение в зеркале. От носа к уголкам рта залегли глубокие бороздки. В лице появилось что-то тяжелое, безысходное, как печать всех, кто долго пробыл за решеткой. – Ты сорвался в пропасть. Ты был в той машине и до последней секунды прижимал к себе Марго и детей, надеясь, что произойдет чудо или вдруг кончится этот дурной сон.

   Ты умер, Крот. Помни об этом".

   Он еле сдержался, пальцы горели от желания схватить бритву и пройтись по венам ее холодным язычком, остро отсвечивающим сталью, правильно пройтись – от кисти по ложбинке вверх, к синей жилке на локте. А потом уже залитыми красным пальцами сжать горло, давя крик, и полоснуть лезвием, надавливая что есть силы, от уха к ключице...

   В дверь тихо, но настойчиво постучали.

   – У вас еще две минуты, – раздался безликий голос сопровождающего.

   – Я уже готов, – громко ответил Кротов, не отпуская взглядом отражение своих глаз в зеркале. Из глаз медленно уходила мутная пелена безумия. Через минуту они остыли и стали льдисто-голубыми.

   «Это пройдет, – сказал он сам себе, разглаживая сеточку мелких морщин вокруг глаз. – Все пройдет. Отъешься, отоспишься, напьешься досыта свежего воздуха, лицо разгладится. Только боль в глазах уже никуда не денешь. Сейчас придут те, кто сказал, что все уже в прошлом. Никакой мести не будет. Только дело. Пусть так. В прошлом так в прошлом. Что им объяснишь, если господь в обмен на власть лишил их возможности найти свою женщину».

   Окно в комнате теперь было плотно закрыто и завешено тяжелой портьерой.

   Солнечный свет едва пробивался сквозь плотную ткань, казалось, на улице уже давно наступили сумерки. Даже шум машин, застрявших в пробке под эстакадой, стал глуше, мерным и не таким нервозным.

   Кротов оглянулся на сопровождающего. Тот поднял на него свой непроницаемый взгляд хорошо натасканного добермана, щелкнул часами-луковицей и убрал их в карман.

   Кротов не удержался и хмыкнул. У человека-добермана, как это часто бывает с замкнутыми по природе или из-за специфики работы людьми, был свой пунктик.

   Часы были старой, еще дореволюционной работы. «Наверное, придя со службы домой, перебирает небогатую коллекцию часов или ночи напролет листает справочники и альбомы часовых дел мастеров и пускает слюни над красочными глянцевыми иллюстрациями», – подумал Кротов.

   – Пожалуйста, сядьте в кресло. Спиной к дверям. – Судя по голосу, ирония Кротова сопровождающего абсолютно не задела. Или навсегда был приучен скрывать малейшие проявления эмоций, на личное по малости своей должности в Системе права не имел.

   Кротов сел в указанное ему кресло. Два оставшихся стояли вокруг низкого столика так, что пришедшие сядут один лицом к лицу с Кротовым, второй сбоку, вне поля зрения. Кресла были тяжелые, не сдвинуть, а хотелось. Чтобы хоть как-то нарушить заранее разработанный сценарий встречи.

   По телу пробежали мурашки, начинался мандраж, как первый признак серьезности предстоящего дела. Кротов медленно, с растяжкой выдохнул сквозь сжатые зубы и заставил себя думать о чем-то другом. Представил, как человек-доберман идет по мертвенно-тихим коридорам ЦК, а часы в кармане начинают тренькать «Боже, царя храни». Еле сдержался, чтобы не засмеяться в голос.

   Сопровождающий вынырнул из-за спины, поставил на стол поднос с кофейником, тремя чашками и блюдечком с печеньем.

   – Вы пьете без молока. – Вопросительной интонации в его голосе не было, – Да, – кивнул Кротов, закинув ногу на ногу. – Простите мое любопытство, но откуда у вас такие часы? Я же видел, работа старинная, не соцреализм в подарочном варианте.

   Впервые в глазах сопровождающего мелькнула неуверенность. Он выпрямился, одернув полы пиждака.

   – В нашей семье они переходят по мужской линии, – коротко сказал человек-доберман.

   – М-м! – поднял бровь Кротов, по-новому взглянув на безликого. «Прадед с полным рядом Георгиевских крестов во всю грудь. Дедушка, голову на отсечение даю, где-нибудь в контрразведке у Колчака подвязался, папа семейной традиции не предал, с естественной поправкой на победивший социализм, и сыну вместе с часами должность завещал. Ай да господа коммунисты, ай да ниспровергатели устоев! А к себе-то приближаете вот таких, с костяком внутри, от дедов и прадедов идущим». – Похвально, – кивнул он, провел рукой по чуть влажным волосам, приглаживая прядку над ухом. – Традиции – это очень серьезно.

   В прихожей трижды тренькнул звонок. Сопровождающий быстро вышел, обменялся с кем-то несколькими фразами и открыл дверь.

   «Началось!» – Кротов опустил ногу, чтобы встать, когда войдут те, кого он ждал. Встать легко и непринужденно, чтобы разом отмести прошлое: въедливый затхлый запах, фирменную Лефортовскую, давящую и днем и ночью тишину, боль в груди, от которой начинаешь молить о смерти, сначала шепотом, а потом в крик.

   Оставить в себе только дело. Таким они хотят его видеть, только таким, знал, он им нужен.

 //-- * * * --// 

   Вошедшие напомнили Кротову старых, отяжелевших от тысяч удачных охот львов. Оба грузные, как говорят в народе – «мужики в теле», но за вальяжностью и замедленностью движений крылись подтянутость и готовность к молниеносному броску. Власть, это сразу чувствовалось, была для них привычной, ставшей чем-то естественным, неотделимым от личности. Им не надо было играть во власть, принятые решения воплощались в жизнь без крика, насупленных бровей и ударов кулака по столу – этих приемчиков из репертуара директоров в плохих «производственных» фильмах. Кротов, всегда чутко улавливающий мелочи, а из них и состоит человек, сразу же определил, что эти двое давно и удачно работают в паре. Вошли, пожали руку, уселись в кресла, ни разу не помешав, не перейдя дорогу друг другу.

   «Два брата-акробата, – подумал Кротов, пряча улыбку. – Травить будут парой, как лайки кабана».

   Севший напротив, старший по роли и, очевидно, по должности, поправил очки в толстой роговой оправе и сказал:

   – Вот и свиделись, Савелий Игнатович.

   Кротов попытался разглядеть его глаза за дымчатыми стеклами, по лицу было невозможно понять, что вложил в эту фразу тот, кого представили как Салина.

   – Рад знакомству, Виктор Николаевич, – кивнул Кротов. – С товарищем Решетниковым мы хорошо побеседовали в Лефоротове. А с вами, к моей радости, общаемся в более приличных условиях.

   Салин ответил понимающей улыбкой. И больше ничего, словно Кротов прибыл из дальней командировки, а не сидел еще три часа назад в камере.

   – Меня давно интересовала ваша деятельность. Кое-что мне известно по документам, кое-что от ветеранов нашей организации. Занятная вы личность, Caвелий Игнатович! – Салин опять растянул в улыбке тонкие жесткие губы.

 //-- * * * --// 

   Кротов прекрасно понял намек: его дело вел Салин, Решетников, явно ниже по должности, действовал на подхвате. На финальный разговор, как на апофеоз! операции, Салин вышел лично.

   – Могли бы проявить нетерпение и организовать встречу пораньше, – осторожно забросил затравку Кротов. Прощупать Салина, заявившего о себе как о Хозяине, было жизненно необходимо.

   – К сожалению, удалось только сейчас, – развел руками Салин.

   – Четыре года! – нажал Кротов.

   – Вы были вне нашей сферы влияния. – Губы Салина дрогнули, он хотел что-то добавить, но вместо этого принялся аккуратно подергивать манжеты белоснежной рубашки.

   – Разве такое может быть?

   Салин на секунду прервал свое занятие, посмотрел на Кротова, потом медленно повернул голову к Решетникову:

   – Павел Степанович, будь добр, поясни. Решетников поставил на стол чашку с кофе, развернул папку в кожаном переплете:

   – Следствие по вашему делу вело КГБ. Некто Журавлев, заместитель начальника отделения Московского управления, разрабатывая организованную преступную группу, получил сведения о существовании хорошо законспирированного консультанта «теневой экономики». – Решетников сделал паузу, поднял глаза па Кротова, потом так же монотонно продолжил:

   – Предположив существование единого центра управления, к которому мог бы иметь отношение данный объект (в деле фигурирует под обозначением «Мамонт»), Журавлев развернул бурную деятельность по поиску этого центра. Надо отдать ему должное, на след «Мамонта» Журавлев вышел довольно быстро. К сожалению, свой оперативный интерес Журавлев довольно умело скрывал. До вашего ареста мы практически не имели никакой информации. А после ареста уже было поздно вмешиваться.

   – Короче говоря. – Салин сделал глоток, пожевал губами. – Кто-то, прикрывший инициативу Журавлева, – а действовать без прикрытия тот просто не рискнул бы, – решил поиграть краплеными картами и попробовать себя в политической борьбе. Гласность, благословленная нашим генсеком-реформатором, требует нового компромата, не во всех же грехах винить одного Сталина. – Салин кисло улыбнулся и поправил очки. – Пока вам упорно пытались навесить какой-то мелкий цех, мы вмешиваться не могли. Как только дело приняло политическую окраску, а инициатор вашего дела добивался именно этого, мы получили повод вмешаться. Копать на южных окраинах, откуда родом наш Генеральный, с момента его воцарения можно только с визы нашей организации. Но, к сожалению, все зашло слишком далеко. Ребята с Лубянки иногда в пылу борьбы со всем на свете начинают забывать о чувстве меры.

   – Дед Андрей <Очевидно, имеется в виду Андрей Андреевич Андреев (1895 – 1971). Крупный партийный и хозяйственный деятель, одна из самых загадочных фигур советского политического Олимпа. Введен в состав ЦК по личной рекомендации Ленина.

   Председатель Центральной Контрольной Комиссии ВКП(б), с 1930 года – нарком Рабоче-крестьянской инспекции, в 1939-1952 гг. – председатель Комитета партийного контроля и контрразведки. Перечень этих должностей, в разное время совмещаемых с работой на руководящих постах в других правительственных организациях, говорит о том, что А. А. Андреев держал в своих руках рычаги негласного контроля над партийным и хозяйственным аппаратом страны.

   Примечательно. что перестроечными разоблачениями сталинских «чисток» никоим образом не был затронут А. А. Андреев. Личность этого человека и деятельность руководимых им организаций до сих пор являются наименее изученными в истории СССР, информации о нем как в периодической печати, так и в специальной литературе.> этого бы не допустил, – сочувственно покачав головой, выложил главный козырь Кротов.

   Салин с Решетниковым незаметно обменялись взглядами. Салин осторожно поставил чашку на блюдце, пристроенное на колене. Всем видом демонстрировал крайнюю заинтересованность, выманивая подробности.

   – Помнится, на полу его кабинета лежала шкура белого медведя. – Кротов непринужденно забросил ногу на ногу. – Однажды кто-то пошутил, что в этой комнате и проходит земная ось.

   Салин покачал головой, паузой давая понять, что информация принята, проверена и признана ценной, потом все же спросил;

   – Вы бывали у него дома?

   – И не раз. Но уже после того, как безумный Никита сплавил его в председатели общества советско-китайской дружбы. А какая у нас была с Мао дружба после смерти Иосифа Виссарионовича, вы сами знаете.

   – Что ж, вы достаточно ясно дали понять, что здесь собрались люди, допущенные к высшим тайнам режима. – Салин поджал губы. Кротов виртуозно выбил инициативу, но Салин по опыту знал, что лучше такие моменты отступить, дать собеседнику снять нервное напряжение в последней отчаянной попытке отстоять себя. Размазать прижатого к стенке труда не составляет, а переиграть интереснее, да и на перспективу – гораздо полезнее.

   – Именно, – кивнул Кротов. – Поверьте, язык так и чесался объяснить любопытным следователям, почему в стране, производящей миллионы тонн хлопка и имеющей развитую текстильную промышленность, до сих пор не налажен выпуск обыкновенных штанов, именуемых джинсами. И откуда они берутся в таком количестве, что заставляет предположить отлаженную систему теневого импорта, способную удовлетворить спрос в масштабах такой огромной страны. И почему при среднестатистической зарплате в сто двадцать рублей их цена на «черном рынке» доходит до двухсот рублей. И берут же! С руками, можно сказать, отрывают. А главное, – Кротов чуть понизил голос, – где актируется прибыль и что финансируется на эти деньги?

   – Может, не будем о штанах, Савелий Игнатович? – поморщась, предложил Решетников.

   – Можно. – Кротов сел вполоборота, чтобы держать в поле зрения включившегося в разговор Решетникова. – Могу поговорить о шкурках соболя, неучтенном лесе, якобы погибшем во время сплава, стройматериалах, не доехавших до ударных строек пятилетки, о золотишке, в конце концов. Я занимался практически всем, что отбраковывала, списывала и позволяла расхищать расхлябанная система производства. Отцы-основатели СССР были отнюдь не мечтателями, а реалистами и знатоками человеческих душ. Они знали, что воровать будут всегда, даже в светлом будущем. Человек просто не может не прихватить бесхозно и без дела лежащее, такова его природа. И как ни организуй систему учета и контроля, он не прекратит хищений. Система лишь позволит засекать, где, кто, как и сколько ворует. Но в государстве государственного капитализма, – а в СССР социализма не больше, чем в Америке, – нельзя допускать накопление частного, то есть – не имеющего государственного интереса капитала. Вот ваш покорный слуга и летал, как пчелка, собирая с цветов зла терпкий мед «теневого» капитала. Поговорим об этом? Мне всегда казалось, что услуги, оказанные режиму, не имеют срока давности, а заключенные с режимом договоры пересмотру не подлежат.

   – Вы хотите сказать, что договор, заключенный с вами и вам подобными людьми, исключал тюремное заключение и физическое уничтожение, так я понял?

   – И репрессии против родных и близких, если мне не изменяет память. Как писал Ришелье в охранных грамотах: «Все, совершенное подателем сего, совершено по моему приказу и на благо Франции». Или прибыль, которую партия имела с «теневого бизнеса», уже ничего для вас не значит?

   Салин подлил в свою чашку кофе, сделал глоток. Удар нанес неожиданно, не донеся чашку до рта, резко бросил:

   – Вы забываете, что провалились. Кротов. Вас обложил обыкновенный опер КГБ, и вы попались. Ну на кой черт вы побежали спасать этот проклятый цех в Краснодаре!

   – Его хозяин, дурак невероятный, имел выход на уральские изумруды. Вот вам и ответ. Организованное хищение уральских изумрудов! Как я успел выяснить, с прямыми выходами на наших эмигрантов, осевших вместо Тель-Авива в Амстердаме.

   – Об этом поговорим на досуге. Обязательно поговорим. – Салин удовлетворенно кивнул. Нажим в голосе тут же пропал. – Павел Степанович, доложи о своей работе.

   – Так. – Решетников перевернул страничку в папке. – Час назад произошло ЧП.

   Была пресечена попытка побега из автозака по пути следования из Лефортовского СИЗО в Матросскую тишину. Конвой был вынужден применить оружие. На поражение, естественно. Не участвовавший в побеге подследственный Кротов С. И. был ранен срикошетившей пулей. Скончался от острой сердечной недостаточности. Возраст все-таки. – Решетников поднял взгляд от бумаги и пристально посмотрел в напрягшееся до белых пятен на скулах лицо Кротова. – Уже пошла писать губерния.

   Есть рапорты конвоя, показания врача «скорой помощи», протокол вскрытия трупа.

   Так как вы с момента выезда из Лефортова перешли под ответственность К ПК, следствие по этому делу мы взяли в свои пуки. – Он тяжело вздохнул – ну прямо мастеровой, перед тем как поплевав на руки, взяться за топор. – Разберемся.

   Виновных накажем.

   – А не проще было бы умереть от инфаркта в камере? – поморщился Кротов.

   – Банально. И никто не поверит, умирать бы пришлось в нашем спецбоксе в Матросской тишине. Сразу бы было видно, что все состряпано, в «тюрьме ЦК партии» даже мухи не мрут без визы ЦК. Да и что мелочиться? Ради хорошего человека мне ничего не жалко, – хохотнул Решетников, дрогнув округлым брюшком, свисавшим через ремень. – Играть спектакль так играть!

   – Еще трупы были? – как бы мимоходом спросил Кротов.

   Решетников посмотрел на Салина, тот кивнул.

   – Бежали двое. Один легко ранен, он и будет основным свидетелем. Уже дал показания, что на побег его подбил второй заключенный. А вот организатора и инициатора побега, к сожалению, конвой свалил наповал.

   – С размахом работаете, ничего не скажешь! – покачал головой Кротов и повернул голову к книжным шкафам, занимавшим всю стену.

   «Вот ты и мертвец! – сказал он сам себе. – Хочешь жить – живи. Не хочешь – только чиркни лезвием... Пером они уже чиркнули. Тебя уже нет, запомни это. Для бюрократа смерть – факт, не требующий доказательств, достаточно печати и подписи. И не оспоришь же! На Руси всегда так: что не описано пером, отрубается топором».

   – Вещички ваши, само собой, в Лефортове остались. Но вот эту я все-таки взял. – Решетников достал из кармана кожаную коробочку, раскрыл и выложил на стол перед Кротовым перстень. – Штучная работа, платина с золотом. Жаль было бы потерять, как считаете?

   Салин и Решетников не сводили с него глаз, Кротов отчетливо ощущал, такими пронизывающими и затаившимися были скрестившиеся на нем взгляды. Он сознательно тянул паузу. Все, что эти люди могли решить за него, они уже решили. Теперь им осталось только ждать.

   Он знал, как они работают с теми, кто им нужен. Называется это малопонятным словом разработка. Уж лучше попасть меж мельничных жерновов или сразу – под поезд.

   Для начала присматриваются, принюхиваются к человеческому стаду, вычисляя достойный объект охоты. Потом начинают гон. Травят стаей, отрезая все возможные пути, пока не выгонят на зыбкую почву. Вот тогда и начинается основная работа.

   Жил себе человек, стоил планы, многого достиг – с никчемными неудачниками Инквизиция Партии не работает, а тут вдруг все наперекосяк, и почва уходит из-под ног. Пустота под ногами, вяжущая, затягивающая. Страшно это, смертельно страшно. Не всякий выдерживает, не каждый способен в такие минуты сохранить себя цельным, большинство идет в раздрай, мечутся, все больше и больше увязая в зыбучем песке разработки. Тут и происходит первый этап селекции. Насмерть травят только тех, кто не выдержал гона. На истерике и страхе вербуют только слабаков, и интерес к ним временный, ожидать качественной работы от низкосортного человеческого материала – глупость непростительная. Самый ценный тот, кто выдержал, не сломался раньше времени, у кого костяк есть, кто, просчитав все наперед, дождался предложения от вожаков обложившей его стаи.

   Но вся сложность в том, что последнее «да» должен сказать загнанный. И стоит вожак, не отпуская взглядом того, кто все глубже и глубже увязает в зыбучем песке. Он уже сделал, все, что мог, сейчас его ум и чутье бессильны. Он уже решил все, что можно было решить, за себя и за того, загнанного. Никто не знает, на что может решиться человек, оказавшийся обложенным со всех сторон. И никто не должен ему мешать сделать выбор. Потому что выбор – это уже навсегда, до самой смерти, которая будет не игрой, не разработкой, а всерьез. И навсегда.

   Об этом вожак и стая сумеют позаботиться, Давным-давно, еще в самом начале карьеры, Kpoтов попал в разработку и сказал «да», согласившись сотрудничать с самым законспирированным партийным органом – Комитетом партийного контроля контрразведки. Договор был сформулирован предельно корректно, как и следует между людьми, уважающими силу и связи друг друга. Кротов отдавал себе отчет, что вне рамок государственного интереса любая инициатива губительна. А его партнеры прекрасно понимали, что существование системы государственного капитализма без таких, как Кротов, практически невозможно.

   Но с того дня, когда выполнил первое задание, – не по приказу, упаси господь, а в интересах КПК, он постоянно ощущал прилипший к 'спине взгляд вожака. Время от времени стая устраивала проверку. И опять под ногами неожиданно оказывалась смертельная пустота, и опять нужно было сказать «да» в обмен на брошенный на песок канат. Так Инквизиция Партии проверяла на слом ею избранных. Это называлось подвесить. Достигая высот, не без помощи и под прикрытием Инквизиции, человека приучали ценить надежную крепкость каната, который мог быть поводком, мог – спасением, а если надо – свернуться в петлю.

   Ему, пусть жестоко, но весьма доходчиво давали понять, что выбор делается лишь раз, дальше за него решает стая.

   Но каждый раз за секунду до ответа был этот сладостный момент всевластия жертвы над вожаком. Можно искусно подвести, можно принудить сделать выбор. Но над окончательным Выбором не властен никто. Жить или умереть – человек решает сам.

   – Хорошо, эта страница моей биографии закрыта. – Кротов повернул голову и уткнулся взглядом в темные стекла очков Салина. За их дымчатой мутью, как у зверя, затаившегося в чаще, поблескивали белки глаз. – Пора переходить к делу, как считаете, Виктор Николаевич? – Кротов взял перстень, осторожно надел на безымянный палец.

   Салин медленно снял очки, помял пухлыми ухоженными пальцами переносицу. Не скрывал, что затянувшаяся пауза стоила ему колоссального напряжения. Под грузным Решетниковым скрипнуло кресло, тот расслабленно отвалился на спинку, положив папку в кожаном переплете на колени...

 //-- * * * --// 

   Кротов затряс головой, отгоняя воспоминание. И на смену тому душному летнему вечеру из самого затаенного уголка памяти всплыл образ Маргариты, идущей навстречу ему по запруженной толпой отдыхающих набережной. Тогда он впервые увидел ее и сразу понял – она, та, что на всю жизнь.

   – Солнце моих ненастных дней, Луна моей бессонницы, звезда слез моих, Полынь сердца и роза печали, Как отыскать твои следы...

   – В пустыне моей души? – прошептал Кротов и до соленого привкуса закусил губу.

   Он не слышал, как встала с постели Инга, и вздрогнул, когда ее теплая ладонь легла на его плечо.

   – Ты что-то сказал? – Она встала совсем близко, замерзшее плечо обожгло прикосновение ее горячего тела.

   Кротов закрыл глаза, давая себе возможность прийти в себя и не поддаться манящему теплу.

   «Если сказать ей, что эти стихи для нее, она обрадуется и глаза вспыхнут, как у девушки-лимитчицы в будке у эскалатора метро, когда незнакомый человек сует ей в кабинку букет, предназначавшийся для не пришедшей на свидание подруги. Мы так хотим быть счастливыми, что радуемся любой возможности. Пусть даже украденной у других. Все мы такие, жаждущие любви эгоисты». – Он намеренно думал об Инге зло, набираясь решимости оттолкнуть, навсегда лишить себя ее ласкового тепла.

   – Это арабский поэт. Впрочем, мало кому известный даже в свое время. – Он поймал ее пальцы, сжал в ладони. Не удержался и поцеловал. – А хотел я сказать вот что, Инга. Ты не приходи больше. Я так решил.

   Пальцы, сжатые в его ладони, напряглись, как готовая вырваться птица.

   – Я что-то не так сделала?

   – Нет, ты тут ни при чем. – Кротов опять прижался губами к ее руке. – Дело во мне. – Он вздохнул отпустил ее руку. – Старость, Инга, она, как смерть, приходит внезапно.

   Он еле дождался, когда за ней мягко прикроется дверь, и бросился лицом на подушки.

   "Дай мне силы, господи, дай мне силы! Эти сволочи приказали все забыть и работать. За все годы работы с ними за последнюю операцию они расплатись со мной забвением. «Консервация», будь она проклята! Жизнь без жизни, на островке среди убогих и проклятых. В вечном ожидании последнего укола шприца как награды за старые заслуги, и безумной надежды, что вспомнят, как обещали, позовут, бросят в работу.

   Я дошел до точки, и ты, Марго, уже стала приходить каждую ночь. Звала к себе, шептала что-то. Но я знал, стоит расслышать твои слова, и дальше полное, настоящее забвение там, где уже ничего нет. Я был готов пойти за тобой, Марго.

   Но сам господь послал ко мне Журавлева. Нелепый, несчастный человек, он спас меня. Нельзя уходить, не доделав дел, не заплатив свои долги и не потребовав этого от должников. Гога, пусть будет проклят весь его род, мне должен.

   Четырежды должен! Твою жизнь, Маргарита, жизни детей. И мою, превращенную в ад.

   Так что не приходи больше, прошу тебя, Марго. Дай мне добить эту тварь! И мы будем вместе. На следующий же день, я клянусь. Но не раньше, не дай бог!"

   Он заставил себя разжать зубы, еще немного – и наволочка не выдержала бы.

   Представил, как сквозь прокушенный шелк выстрелит липкий пух, забьется в рот, облепит сведенное судорогой горло. И как разбуженные его надсадным, задыхающимся кашлем набьются в комнату люди. Будут ворочать, как куклу, уже беспомощно хрипящего... Сразу же стало легче. Словно кто-то невидимый разжал железную хватку, стиснувшую грудь, и слезы хлынули горячим потоком.

   Плакалось по-стариковски легко, без звериного стона и сдавленных рыданий.

   Это было хорошо, правильно. Слез бессилия не должен видеть никто.

 


 

   Глава двадцатая

   ЗНАНИЯ ОБЯЗЫВАЮТ К ДЕЙСТВИЮ

   Искусство ближнего боя

   Максимов встрепенулся, когда тихо заскрипели половицы напротив его двери.

   Кто-то постоял, взявшись за ручку, потом опять тихо скрипнули половицы под легкими ногами.

   "Инга, – понял Максимов. Под грузными шагами Журавлева пол ходил ходуном, скользящий шаг Костика он хорошо запомнил. Кротов был у себя в комнате:

   Максимов не слышал, но знал, что там. – Странно, обычно от Кротова она уходит только утром. Блюдут приличия, идиоты!"

   Инги он опасался больше всех. Во-первых, потому что женщина. Существо непостижимое, и для мужчины, таящего в себе слабинку, а кто из нас без нее, – смертельно опасное. Для таких, как Инга, мужчина может существовать лишь в двух ипостасях: повелителя или раба. Она готовила и убирала за четырьмя мужиками, Стас был не в счет, существовал наравне с Конвоем. Внешне покорная и предупредительная, она ни разу не дала понять, что это лишь забота Повелительницы над сбродом безалаберных и бестолковых подданных. Без нее дача за считанные дни превратилась бы в портовую ночлежку или казарму. Других форм порядка в быту мужской ум не приемлет. Без ауры умиротворения и покоя, которой она наполнила дом, гложущая всех изнутри нервозность и затаенный страх давно бы выплеснулись наружу, превратив тихое убежище в сущий ад.

   Во-вторых, она работала, качественно и добросовестно работала, как определил Максимов. Роль «хозяйки дома» позволяла ей появляться в самые неожиданные минуты и становиться свидетельницей сцен, во время которых обитатели дома высвечивали свое нутро до последнего уголка. Не надо было подглядывать из-за угла, подслушивать, притаившись под дверью. Достаточно было войти в комнату Журавлева, чтобы в очередной раз опорожнить пепельницу, заваленную окурками, и предложить чай. Или принести кофе Кротову, когда тот неподвижно стоял у окна, полностью отдавшись своим мыслям. Выражение лица, вспугнутая мысль в глазах, очевидно, говорили ей больше, чем весь «слуховой контроль» аппаратуры Гаврилова, понатыканной в каждом углу. Максимов не сомневался, что от ее внимательных и спокойных глаз не укрылась ни одна деталь, и всякий раз при приближении Инги собирался, как перед схваткой.

   Он облегченно откинулся на подушки, когда тихо щелкнул замок на двери Ингиной комнаты. И вернулся к работе.

   В доме каждый работал, как привык. Кротов обычно мерил комнату шагами, ходил по диагонали час-другой, потом что-то быстро черкал на бумажке, клал ее в карман, надолго останавливался у окна и опять принимался мерить комнату шагами.

   Изредка брал с полки нужную книгу, перелистывал несколько страниц и, удовлетворенно хмыкнув, ставил на место.

   Журавлев сиднем сидел в кабинете на первом этаже, отгороженном от гостиной книжными полками. Перебирал папки, делал какие-то выписки, подолгу шуршал распечатками данных, выуженных для него через «Интернет» Костиком. Чем-то напоминал бухгалтера, особенно когда поднимал на лоб очки, печатая на ноутбуке.

   Для себя их стиль работы Максимов объяснил просто: Кротов знает и, выстраивая комбинацию, лишь изредка перепроверяет себя. А Журавлев ищет, продираясь сквозь бурелом бросовой информации. Как вывод следовало, что в этой операции Кротов ясностью мышления и владением фундаментальными знаниями напоминает генерального конструктора, для которого запустить спутник на Марс – вопрос времени и финансирования. А Журавлев походил на трудолюбивого ученого, крошащего зубами гранит науки, в муках рожая первую в жизни диссертацию.

   Максимов работал по-своему. День был отдан наблюдениям. а ночью, когда все разбредались по комнатам и контроль был минимальным, шла интенсивная работа.

   Вспоминал все, произошедшее за день.

   Тренированная память рисовала четкие, как кадры фильма, образы. Он разглядывал эти «снимки», тщательно подмечая детали. Его учили, что человек воспринимает и запоминает все, но не все умеют воспроизводить это в полном объеме. Он умел раз за разом «перематывать пленку» нужного эпизода, тщательно воссоздавая малейшие нюансы.

   Сейчас перед ним опять отчетливо предстал Кротов, протянувший руку к книжной полке. Рука замерла на полпути. На секунду на лице проступило разочарование, а потом вдруг глаза Кротова сделались затаившимися, словно лис услышал похрустывание валежника под сапогами охотника. Хотя Максимов видел это лишь мельком, поднимаясь по лестнице к себе в комнату, он не сомневался – в глазах Кротова на долю секунды мелькнула паника.

   Максимов постарался как можно четче представить себе эту полку. Раз за разом скользил «внутренним взглядом» по корешкам книг. Образ вышел настолько живым и ясным, что он даже уловил легкий запах пыли, исходящий от пожелтевших страниц. Да, па полке не хватало книги. Тонкой, в истрепанном бумажном переплете. Он видел эту книгу в руках Кротова неделю назад, а два дня назад она перекочевала на стол Журавлева.

   Юлиус Мадер «Сокровища Черного Ордена», – сами собой всплыли в памяти автор и название. Он сел на постели, тряхнул головой.

   «Каким боком Кротов причастен к деньгам СС? Он тогда еще пацаном был. И почему эта тема вдруг заинтересовала Журавлева? Если судить по книгам и справкам, которые он запрашивает через „Интернет“, его интересуют международные финансовые группировки, имевшие и имеющие выходы на серьезные политические инициативы. Хм, знал бы Гаврилов, чем тут народ занимается в свободное от работы время!»

   Он выровнял дыхание и осторожно, стараясь не сбить покой, охвативший сознание, откинулся на подушку.

   "Прямой связи нет и не может быть. Ищи пересечения. Журавлеву вдруг потребовался аналог какой-то операции, это ясно. А Кротов дернулся, потому что знает о ней. И знает, что Журавлев уже на верном пути. Отсюда и страх. Странно.

   В книге описана технология эвакуации казны СС из осажденного рейха. Какая связь между этими старыми делами и тем, что происходит сейчас?" – Он закрыл глаза и прошептал одними губами:

   – Работай, Макс. Вспомни все!

   Он отчетливо представил себе тускло отсвечивающий желтым прямоугольный брусок. Он был неестественно тяжелым, желтый металл удивительно легко впитывал тепло ладони. На верхней грани был глубоко впечатан орел, вцепившийся когтями в венок со свастикой. Острым готическим шрифтом было выбито: «Рейхсбанк».

   Крылья Орла. Капитал влияния

   – Это и есть знаменитое «золото СС». – Учитель покачал на ладони брусок, от сглаженных граней которого во все стороны сыпались тусклые лучики, и передал Максимову. – Возьми, Олаф, держи в руках и слушай меня. Когда потребуется вспомнить мои слова, представь себе этот слиток. Такое не забывается. Не много найдется людей, державших в ладонях столько золота, а золота из казны «Черного Ордена Мертвой головы», как на самом деле называлась организация СС, в мире единицы. Ты запомнишь это на всю жизнь, а вернувшись к этой «зарубке памяти», дословно вспомнишь мои слова.

   Золото – это власть. В давние времена правители украшали головы золотыми коронами как символами божественной власти. И это было правильно, потому что лишь благородному металлу дана власть вызывать к жизни, материализовать то, что до этого обреталось лишь в сфере Духа. Эта «магия королей» жива и сейчас, в наш век, разменявший слитки металла Солнца на ворох разноцветных бумажек. Можно возводить города, можно обречь целые народы на голодную смерть, можно осушить моря и собирать небывалые Урожаи. Стоит лишь прикоснуться ко всему сущему золотым слитком – и вершится чудо.

   Но так думают лишь профаны, не допущенные к истинным тайнам. Слушай, Олаф!

   Золото мертво и бесполезно, пока не соединилось с Идеей. А Идея приxoдит в наш мир неведомыми путями и живет вечно, намного переживая ее проповедников, распятых на крестах. «Рукописи не горят, книги живут вечно, эхо произнесенных слов не затухает никогда», – ты знаешь эту истину. Раз явившаяся в мир Идея уже не исчезнет никогда. Она, как зерно, спит до срока в людских головах и просыпается лишь тогда, когда на него прольется живительный золотой дождь.

   Именно в этот миг и вершится «священный брак». Идея, соединившись с Золотом, превращается в силу, способную перевернуть мир. Энергия соединяется с Информацией – так и рождается новое, обрекая на смерть старые формы жизни.

   Изменения происходят столь быстро, что ошарашенному их вихрем обывателю кажутся чудом. Это и есть чудо, сотворенное «магией королей». Еще вчера страна лежала в руинах и до рвоты пила горькую чашу поражения, а сегодня уже колонны желающих покорить мир маршируют у Бранденбургских ворот. Еще вчера страна заходилась в агонии братоубийственной бойни, а сегодня полуголые, полуголодные люди возводят заводы, исполинской мощью затмевающие пирамиды Египта. Не зная о «магии королей», никогда не понять сути великих войн, революций и возрождений из руин.

   А все это вершит Идея, соединившаяся с Золотом.

   А теперь главное. Посвященным известна колоссальная мощь, сокрытая в золоте и в идеях. Они подобны двум половинкам заряда ядерной бомбы. Взрыв должен произойти в нужное время и в нужном месте. Именно поэтому до известного срока части «бомбы» хранятся отдельно. Кто-то хранит и приумножает золото, кто-то развивает и внедряет в головы Идею. Та часть золота, что идет на приручение, обучение и питание «умных голов» в избранной для «взрыва» стране, называется «капитал влияния». Он действует подспудно, день за днем, год за годом подтачивая и отравляя Идею, создавшую эту страну. А когда она смертельно ослабеет, «умные головы» в оплаченных статьях и книгах начинают проповедь новой Идеи, а следом уже идут лавинообразные инвестиции «основного капитала». Это и есть та самая «идеологическая война», о которой тебе, наверное, прожужжали все уши. На самом деле ее ведут между собой «братства посвященных» и Ордена, принявшие на себя ответственность за ту или иную часть мира.

   Представь себе трубопровод, оплетший своей паутиной весь мир. Это и есть мировая финансовая система. По сути, она не принадлежит никому. Она общая для всех «братств». В ее трубах несутся, иногда перемешиваясь, «капиталы влияния», «золото партий» и «сокровища» канувших в Лету рейхов. В финансовой системе действует «водное перемирие», как у зверей в джунглях, пьющих из одного источника. Таких слитков, как ты .держишь в руках, g банках Латинской Америки тысячи, еще больше лежит в хранилищах швейцарских банков. Есть они и в гордящейся демократией Америке. Но никому не придет в голову их конфисковать.

   Нет, на эти капиталы исправно начисляют проценты. Это золото спит до поры, как зверь, в холодных норах хранилищ. Но стоит где-нибудь в мире ожить Идее, как спрут тут же оживает и тянет к ней свои позолоченные щупальца.

   Запомни, Олаф! Сожми этот мертвый золотой кирпич в ладонях и накрепко запомни!

   Как только на нашу часть мира проникает «капитал влияния». Орден объявляет состояние «угрозы вторжения». Ты военный человек и знаешь, что это такое.

   «Угроза вторжения» – это миг до войны. Как на всякой войне, на нашей – тайной – хороши любые средства. И ты, Олаф, и я, любой, принявший присягу Ордену, не остановимся ни перед чем. Потому что опять настает время убивать, и некогда считать убитых. «Угроза вторжения» – это миг, когда Орел выпускает когти.

 //-- * * * --// 

   Максимов судорожно выдохнул и распахнул глаза. Полная темнота, только откуда-то через окно в комнату лился матовый мертвый свет мерзнущих на ветру фонарей. Он с трудом разжал пальцы правой руки. Показалось, что они еще хранят тяжесть золотого слитка. Но тяжесть знания, проснувшегося в нем, была куда больше. Она нестерпимо давила на грудь.

   Журавлев искал аналогию исчезновения «денег КПСС» в эвакуации «сокровищ СС». Кротов, более осведомленный о тайной истории тайных финансов, сразу же насторожился. Он не мог не знать, что Орден СС, обосновавшись в Латинской Америке, вложил свои капиталы в наркобизнес. И уже полвека героин и кокаин делают то, что не смог сделать газ «Табун» в концлагерях рейха, – очищают мир от «недочеловеков», неспособных возвыситься до богоподобия. Идея создания Сверхчеловека не умрет, пока существует обеспечивающий ее капитал. При первой же возможности он попытается проникнуть туда, где Идея способна пустить корни, обрести плоть и наконец-то стать Реальностью.

   «Кротов затаится и будет играть в неведение. Слишком уж убийственно знание. А что делать мне?» – спросил себя Максимов.

   Его учили, что знания обязывают к действию. Теперь он знал, что через МИКБ в страну прокачан «капитал влияния». Если Ордену известно об этом, то давно объявлена «угроза вторжения». Находясь в отрыве от основных сил Ордена, практически без связи, он не знает о развернувшемся тайном сражении. Но если Ордену еще ничего не известно, это не дает права Воину уклониться от схватки.

   Знание дает право не дожидаться приказа.

   «Орел выпускает когти», – прошептал он, до хруста сжав кулаки.

 


 

   Глава двадцать первая

   ПЕРЕХВАТ

   Сов. секретно т. Подседерцеву Информация о подготовке объектом «Бим» операции «Перехват» подтвердилась.

   Подробный план операции, после его утверждения непосредственным руководителем «Бима», будет нами получен от источника «Карп».

   Цель оправдывает средства

   Машины, урча моторами, медленно взбирались на подъем. Лес подступил прямо к дороге. Деревья стояли плотным строем, лишь в вышине, там, где кончались верхушки, на черном небе вспыхивали высверки редких звезд.

   Сидевший справа от водителя чуть приспустил стекло. В салон «Чероки» ворвался пахнущий снегом ветер.

   – Слышь, закрой, мозги выдует, – проворчал кто-то из сидевших на заднем сиденье.

   – Хлебало закрой, – ответил человек и развернул коленях карту. – Так, сейчас переезд. Осталось совсем чуть-чуть.

   – Скорее бы. Уже жопа затекла. Может, остановимся? Отлить надо.

   – Потерпишь, понял?!

   Показавшийся из-за поворота переезд был закрыт. Из темноты хищно подмигивали красные фонарики.

   – Тормозить нельзя, «КАМАЗ» сзади! – опередил команду старшего водитель.

   – Сбавляй скорость! – Старший скинул с колен карту. – Суки, менты поганые.

   Говорили, что переезд давно бесхозный!

   – А он и был бесхозным. Позавчера Леха прогнал по трассе, все было пучком.

   Леха пургу гнать не станет...

   – Закрой хавальник, кому говорю! – Старший оборвал не в меру разговорчивого на заднем сиденье. – Стволы приготовить. Если что – мочить все, что шевелится.

   Джип замер в пяти метрах от шлагбаума, припертый сзади втянувшимися в поворот «КАМАЗами». Из будки вывалилась бесформенная фигура, покачиваясь и запинаясь, поплелась к машинам. Когда она вошла в свет фар, оказалось, что это человек, закутавшийся в тулуп с высоко поднятым воротником. Лица из-под надвинутой на глаза ушанки было не разглядеть.

   – Бля, узнаю страну родную! – процедил старший. – Сидеть тихо. Я сам разберусь. – Он опустил стекло, высунул наружу руку, похлопал по крыше. – Сюда вали, отец!

   Человек остановился, покачался на неустойчивых ногах, потом, поймав момент, направил себя в нужную сторону.

   – Что, отец, перебрал? – Старший высунулся вокно.

 //-- * * * --// 

   Человек без замаха двинул ему в челюсть, бросил что-то в салон и упал на землю. Через секунду в салоне беззвучно вспыхнула ослепительная вспышка. Никто не успел ни выстрелить, ни закричать. Из темноты к «КАМАЗам» бросились люди в черных комбинезонах. Один запрыгивал на капот, двое рвали с двух сторон двери.

   Выстрелов слышно не было, только остро, как жало, вырывались из толстых цилиндров глушителей язычки пламени.

   Человек сбросил тулуп, распахнул дверцу джипа и размеренно, как в тире, всадил шесть пуль в темноту салона – по одной в каждого тихо стонавшего на пахнущих новой кожей сиденьях.

   – Порядок, командир. – У подбежавшего к джипу лицо было раскрашено черными защитными полосами. – Всех кончили.

   – Кузова проверили?

   – Само собой.

   Тот, кого назвали командиром, посмотрел на часы.

   – Вроде уложились. Так, гильзы собрать. Найду хоть одну, зубы вышибу!

   – Понял, не дурак.

   – Через сорок секунд заводим машины и рвем к заводу. Все, работаем, орлы.

   Работаем!!!

   Случайности исключены

   Белов крошил одну сигарету за другой, пока не засыпал весь пол в «УАЗике» белыми червячками скрученной папиросной бумаги. В пачке ничего не осталось. Он смял коробку, бросил под ноги и повернулся к сидевшему на заднем сиденье Рожухину:

   – Димка, дай закурить!

   – Игорь Иванович, зачем себя изводить? – Дмитрий протянул ему сигарету, щелкнул зажигалкой. – Приедут, дорога-то одна.

   – Уже начинаю сомневаться, может, их надо было брать на точке перевала груза?

   – Нет, Игорь Иванович. Они там уже неделю контролируют все вокруг. Муха не пролетит. Засекли бы нас, передали по рации сигнал тревоги – ищи потом этот караван. А тут мы их тепленькими возьмем. Всего-то делов – три фуры и джип с охраной.

   – Твоими бы устами... Вот что, Дим, давай сюда старшего группы захвата. Да не по рации, дуралей! – Он шлепнул по Димкиной руке, потянувшейся к рации.

   Знали, что движение каравана наверняка контролируют, и через час после того, как машины вышли из последнего населенного пункта, по плану операции вступил в силу режим радиомолчания. – Ножками, ножками!

   Через пять минут из темноты вынырнули две фигуры: поменьше – Дмитрия, высокая гориллообразная – старшего группы.

   – Кукуем, мужики? – Старший с трудом протиснулся в приоткрытую дверь. Взял из пальцев Белова окурок, смачно затянулся и бросил под ноги.

   – Твое мнение? – Белов плотнее запахнул куртку, сквозь дверь в теплый салон врывался промозглый ночной ветер.

   – Пустышка, Иванович. Классический вариант непрухи. Я по своим архаровцам сужу. У них задницы опасность за версту чуют. А сейчас развалились, как в Сочи.

   Даром что холодрыга чертова.

   – Последний контрольный пост караван прошел сорок пять минут назад. Где их черти носят?

   – Не знаю. – Старший пожал широкими плечами. – Мое дело их дождаться и аккуратно уложить на дорогу.

   Белов достал еще одну сигарету, сунул в рот, пожевал фильтр, потом сплюнул под ноги.

   – Ясно. Димка – в машину!

   – Ты куда, Иванович? – Старший не дал ему закрыть дверь.

   – Навстречу. Вдруг они на ночь привал сделали, а мы здесь задницы морозим!

   – Погоди. – Старший поставил на подножку ногу в тяжелом бутсе, чуть выше него голень обхватывали ремни ножен. – Послушай меня, Белов. Суета нужна в двух случаях: при амурах с чужой женой и ловле блох. А в засаде нужно сидеть тихо, сколько положено. Потом же легче отчитываться будет.

   – А мне не отчет, мне результат нужен. Три фуры с наркотой проворонить!

   Меня же четвертуют прямо на клумбе, где памятник Феликсу торчал.

   – Твое дело. – Старший повернулся и трижды свистнул. – Сейчас подбегут три бойца. Возьмешь с собой, – сказал он.

   У переезда они сбавили скорость. Машина тяжело переползла через железнодорожное полотно. МПС боролось за экономию и сократило всех смотрителей.

   Деревянную обшивку шлагбаума растащили на дрова местные жители. Судя по всему, зимой та же участь ждала доски мостков. Уже чья-то хозяйственная рука попробовала их на прочность, пробив огромные дыры. В будке смотрителя, благо дело каменной, потому и уцелела, завывал ветер, свободно врываясь в выстуженное помещение через вывороченные с корнем рамы.

   Не проехали и двухсот метров, как Белов заорал:

   – Стоп! Давай назад.

   Дмитрий почувствовал, как по-звериному мощно напряглись мышцы у сидевших по бокам спецназовцев.

   Заскрежетала коробка передач, и «УАЗик», ворча, стал сдавать задом к переезду.

   Белов выскочил из машины, подбежал к черному пятну на побитой изморосью дороге, сунул в него руку. Медленно повернулся, подставив ладонь под луч фар.

   Она была красной.

   – Ходу! – выдохнул один из спецназовцев, и они дружно высыпали из кабины, залегли, заняв круговую оборону. В полной тишине клацнули передернутые затворы.

   Дмитрий выскочил последним, загремев прицепившимся к ноге ведром. Залегший у заднего колеса спецназовец без лишних слов подсек его ноги, уложив на землю рядом с собой.

   – Будку, будку проверьте, – прошептал ему Дмитрий, тот кивнул.

   Пятнадцать трупов лежали в ряд. Крови было столько, что ботинки чавкали, увязая в бурой жиже.

   – Чисто сработано. – Спецназовец повернул носком тяжелого бутса голову одного из убитых. – Добили уже здесь.

   Дмитрий, борясь с подступившей тошнотой, высунул голову в окно. Мелкое снежное крошево, сыпавшее с неба, обожгло лицо...

   Неприкасаемые

   Подседерцев поднял воротник теплой летной куртки. Рельсы едва слышно гудели в такт скрывшемуся в темноте поезду. Злой ветер, набравший силу в открытом поле, бил в лицо острыми снежными шариками.

   «Первый снег. Почему-то всегда думал, что он должен быть мягким. Белые мухи, беззвучно падающие за окном... Нет, городской я все-таки человек».

   Сзади вежливо кашлянули. Подседерцев обернулся. Старший группы захвата уже успел переодеться в пятнистый, серый с белыми разводами, комбинезон.

   – Дело сделано. Мы уходим, – сказал тот, щурясь от ветра.

   – Чистая работа.

   – Что умеем, то умеем, – улыбнулся старший, сверкнув стальными зубами. – А, ерунда. – Он, смутившись, провел красными пальцами по острой щеточке усов. – Так кусаться легче.

   – Вас будут искать, не боитесь? У меня есть надежное место, можно отсидеться. – Группу по своим связям «одолжил» у военных, Шеф категорически запретил использовать «волкодавов» Службы, боялся засветиться. Даже отсутствие Подседерцева в Москве заставил залегендировать под краткосрочный отпуск. Сейчас он для всех находится на охоте. В охотничьем домике, стоящем километров в пятидесяти от места проведения операции, его ждут трое ближайших сотрудников, всегда готовых подтвердить, что Подседерцев никуда за прошедшие сутки не отлучался.

   – Не. Мы уж сами. – Старший опять погладил усики. – Искать же лохов будут.

   А у меня ребята – «рейдовики» <Жаргон спецназа. Имеются в виду люди, подготовленные для длительных диверсионно-разведывательных рейдов в тылу противника.> матерые. И не из таких облав выходили.

   – Твое дело. – Подседерцев еще раз оценивающе осмотрел старшего с ног до головы. Роста тот был небольшого, едва доставал Подседерцеву до плеча. «А пятнадцать человек порубили за тридцать секунд. Вот и верь теперь сказкам про Шварценеггера. Спросить или обидится? Ай, ладно, не дите малое!» – Слушай, а что это у тебя вся группа из недомерков? Под себя подбирал или другая причина есть?

   – Ха! – Старший сверкнул стальной улыбкой. – Конечно, причина. Мне нужно, чтобы человек лег под кустик – и нет его. А быки здоровенные, какой от них толк? Разве что прикрываться ими или на показухе перед начальством их лбами кирпичи крошить. Так на это ума не надо, были бы габариты да башка железная.

   – Спасибо за консультацию. – Подседерцев снял перчатку и протянул ему руку.

   – Счастливо.

   – И вам того же. Дай бог, свидимся.

   «Не приведи господь!» – подумал Подседерцев.

   Азарт охоты давно схлынул. Теперь было просто холодно и неуютно. Хотелось побыстрее попасть в тепло, прижаться спиной к жарко натопленной печке. закрыть глаза и ни о чем не думать.

   "Пятнадцать трупов за тридцать секунд! – Подседерцев поежился. – К черту!

   Одна бомба, сброшенная на жилой квартал, убивает гораздо больше. Война так война. Но, если честно, было бы гораздо легче, если бы всерьез объявили войну.

   Нет, не легче... Проще, что ли? Набрались бы смелости и объявили, мол, ребята, в стране идет гражданская война, грабь награбленное, экспроприируй экспроприаторов. И не бегай в милицию с заявлениями. Некому жаловаться, все ушли на фронт. Покупай на последние пистолет – и присоединяйся к битве за светлое будущее. – Он зябко передернул плечами. – Бред! Все бред!"

   Рапорт

   ...В ходе поиска по горячим следам три фургона «КАМАЗ» и машина сопровождения («Джип-Чероки») были обнаружены на просеке в десяти километрах от железнодорожного переезда. При попытке открыть двери «КАМАЗа» сработало взрывное устройство. Взрывом были инициированы фугасы зажигательных средств (предположительно – типа напалм), в результате чего машины были полностью уничтожены. Тяжело ранен старший сержант Меркулов Г. С., рядовые Полищук К. Н и Дробич С. С. получили ожоги средней тяжести.

   Мною был организован поиск и преследование преступников по направлению вероятного движения. Прочесывание территории и обыск помещений заброшенного кирпичного завода, к которому ведет ж/д ветка, результатов не дали. Нами установлено, что помещение конторы завода использовалось группой, предположительно, до двадцати человек, в качестве укрытия.

   Обнаруженные на территории завода гр. Семенихин (лицо БОМЖ) и Р., состоящий на учете в межрайонном наркодиспансере, доставлен в ОВД пос. Видное для снятия показаний. С его слов, на территории завода находилась группа вооруженных людей, выехавшая к переезду около 23.00.

   Предполагаю, что груз был перехвачен конкурирующей преступной группировкой, перегружен в ж/д вагон и подцеплен к транзитному, составу.

   Мною, силами опергруппы и сотрудниками У ФСК по Ярославской области ведется поиск машиниста тепловоза, участвовавшего в операции. Анализируются данные о ж/д составах, проследовавших в районе проведения операции с 23.00 по 00.30. Установлен контакт с У ГАИ по области с целью получения данных на машины, проследовавшие в данном районе в указанный временной промежуток. В самое ближайшее время планирую установить точку перегруза похищенных контейнеров и вероятный маршрут движения преступной группы.

   Белов И. И.

   Резолюция.

   Поисковые мероприятия и последующие следственные действия по данному происшествию передать по территориальной принадлежности УФСК по Ярославской области.

   Опергруппу под руководством т. Белова срочно отозвать в Москву.

   О разборе происшествия и принятых мерах доложить к 12.11.94.

   Когти Орла

   Норду

   Распоряжением из Москвы группа А-163 (пятая группа глубинной разведки разведбата в/ч 46782) была привлечена к операции захвата каравана из трех машин марки «КАМАЗ». Характер груза неизвестен. Сопровождающие груз лица уничтожены.

   Операцией руководил офицер СОП РФ. Подробная информация будет передана в Ваш адрес по каналу «Метель».

   В настоящее время в данном районе ведутся активные оперативно-поисковые мероприятия. Группа А-163 прибыла в расположение части в полном составе.

   Филин

   Норду

   В ближайшее время будут получены номера счетов, на которых аккумулированы капиталы группировки Осташвили. Срочно требуется дешифровка паролей доступа в систему информации банка «Лотус». На имеющемся оборудовании самостоятельно дешифровать пароли в кратчайшие сроки невозможно, прошу задействовать ваши возможности.

   Ситуация на объекте «Нора» после совершенного нападения без изменений.

   Выезд в Москву временно запрещен.

   Бруно

   Виктору

   Ускорьте обработку информации, переданной «Бруно».

   Норд

 


 

   Глава двадцать вторая

   ОТВЕТНЫЙ УДАР

   Неприкасаемые

   «Волгу» тряхнуло на выбоине, жалобно скрипнула подвеска. Из-под колес обгонявшей их машины вылетел шлейф грязной воды, мутными разводами залепил стекла.

   Стас вцепился в руль и тихо выматерился:

   – Твою маму... Каждый год дороги ремонтируют, а все равно – как по Луне ездишь!

   – Не гони! Встань и пропусти весь поток. Потом сворачивай на Пресню.

   Сделаем крюк, потом по Зоологической – в офис. – Максимов повернулся и через заднее окно стал смотреть на проносящиеся мимо машины. Журавлев дымил своим вонючим «Житаном», развалившись на заднем сиденье.

   – "«Чероки» выехали на тропу войны". – Журавлев развернул только что купленный у бегающего между машинами мальчишки свежий номер «Московского комсомольца». – Та-ак. "Взрыв джипа «Чероки», произошедший вчера в 16.30 на Грузинском валу, унесший жизни пяти неизвестных, имел печальное и, как уже стало привычным, комическое продолжение.

   Через два часа рвануло в Отрадном. Тоже «Чероки», но на этот раз без пассажиров. Потом бдительные старушки из дома номер два по улице 800-летия Москвы позвонили по «02» и доложили, что неизвестный подбросил сверток под припаркованный во дворе джип. Опять же марки «Чероки».

   К вящей радости хозяина машины, жильцов дома и прибывших саперов, мину удалось легко обезвредить. А ближе к полуночи в дежурную часть ГУВД позвонил неизвестный и заявил, что «будет поднимать на воздух все „Чероки“, пока не останется ни одной». Чем вызвана ненависть неизвестного взрывника к машинам именно этой модели, покажет следствие. Как сообщил один из сотрудников милиции, взрывные устройства весьма примитивны, но эффективны. Уже установлена полная идентичность обезвреженной мины с теми, от которых пострадали предыдущие машины. Милиция уверена, что по составленному словесному портрету ей удастся быстро выйти на преступника. Цену таким бравым заявлениям мы уже знаем, поэтому рекомендуем «братве» временно пользоваться городским транспортом или пересесть на «Нивы». Не так круто, зато надежно", – прочел вслух Журавлев. – М-да.

   – Или, как мы, на «Волгу», – подхватил Стас.

   – Что скажешь, Максим? – спросил Журавлев, откладывая газету.

   – Еще один псих, – пожал плечами Максимов и отвернулся. – «Молодцы! Такое прикрытие организовали, что даже Журавлев со своей маниакальной подозрительностью поверил». – Машины жалко. Красивые, как бизоны. Умеют враги машины делать. А русским лишь бы что раскурочить.

   – А людей тебе не жалко?

   – Нет. Не меня с вами, а их на воздух подняло. Значит, было за что.

   – Философ! – протянул Журавлев. – Мальчики никогда кровавые не мерещатся?

   – Он приспустил стекло, выпуская наружу дым.

   – Чаще голые девочки, – отрезал Максимов, чем вызвал гогот Стаса.

   – Что это ты с самого утра такой дерганый?

   – На душе неспокойно. – Максимов помял плечо. – И тут жилка дергается. Лучше любого барометра.

   – Это на погоду, – авторитетно заключил Журавлев. – У меня самого с утра давление зашкаливает.

   – В предчувствие верите? – Максимов повернулся к Журавлеву.

   – Немного.

   – А ты. Стас? – Максимов похлопал его по руке, лежавшей на рычаге скоростей. С самого утра Стас ходил весь на нервах, за завтраком едва поковырялся в тарелке – Максимов обратил на это внимание, заглянув на кухню, куда Стас относил грязную посуду. И машину сегодня Стас вел чересчур дергано, чего раньше за ним не замечалось. Такие резкие перемены в настроении погодой не объяснишь. Максимов специально прикоснулся к его руке: оказалось, Стаса трясло мелкой нервной дрожью.

   – Не. Что толку? Что будет, то и будет, – ответил Стас, не отрывая взгляда от струек дождя, змеящихся до лобовому стеклу.

   – Тогда едем в офис. – Максимов сел удобнее, до отказа расстегнув молнию на куртке. Кобуру сдвинул ближе к пряжке ремня.

   Когти Орла

   Он вышел из машины первым. Припаркованный метрах в двадцати пикап ему сразу не понравился. За мутными стеклами парадного в доме на противоположной стороне мелькнула тень. Максимов насторожился. Сколько помнил, двери парадного всегда были наглухо заперты. Сегодня они чуть вздрагивали от ударов сырого ветра, приоткрывая узкую щель. Пикап взвизгнул колесами и, сорвавшись со второй скорости, понесся прямо на них.

   Максимов выхватил пистолет и вогнал две пули в левое переднее колесо.

   Пикап завалился на бок и, скрежеща ободом, врезался в бордюр.

   – Рви когти, живо! – заорал он Стасу. Тот рванул рычаг скоростей, будто решил вырвать его с корнем.

   Под капотом «Волги» отчаянно взвыл мотор – и заглох...

   Время запнулось и замедлило бег.

   Медленно, неестественно медленно открылась дверь парадного, и появился первый. Он чуть присел, вскинув сцепленные руки, и взял на прицел «Волгу».

   Плавно, как в замедленной съемке, из подъезда выбежали еще двое. Беззвучно отъехала в сторону дверь пикапа, вывалившиеся наружу люди сначала сбились в темную многоголовую кучу, потом рассыпались в цепь.

   Максимов медленно, в такт звучащей в голове тихой мелодии поднял руку.

   «Зауэр» дернулся черным стволом, выплевывая пулю. Первый выстрел вдавил в стену целящегося человека, второй опрокинул на землю успевшего подбежать ближе всех.

   Максимов вырвал Журавлева из кабины, толкнул под арку.

   От пикапа бухнул «Ремингтон». Дробинки чиркнули по стене над их головами.

   Максимов успел заметить, что синюшно-красное лицо Журавлева осыпало известковой пудрой. Оглянулся, выстрелил в черный лоб пикапа. Хрустнули и посыпались искристые кристаллики. Максимов что было сил толкнул Журавлева в спину, выхватил из кармана плоскую коробочку шлепнул о колено и бросил через плечо.

   Темень под аркой разметала яркая вспышка, словно разом вспыхнули тысячи огней электросварки.

   Разом нахлынули звуки. Гулкие удары сердца, свистящее натужное дыхание Журавлева, дробный стук капель по железной крыше длинного ряда сарайчиков протянувшегося через маленький, захламленный строительным мусором дворик. Потом с улицы, многократно усиленный гудящей от ветра аркой, ворвался крик ослепленных вспышкой.

   – У нас минута, – тяжело выдохнул Максимов быстро, как автомат, вгоняя в рукоять новую обойму – Все... Затравят, – прошептал посиневшими губами Журавлев, глазами показав вперед.

   Двор упирался в кирпичную стену метра четыре высотой. Окна первых этажей по прихоти бизнесменов оккупировавших полуразвалившийся дом, наглухо заложили кирпичом. Каменный мешок.

   Максимов закрыл глаза, беззвучно зашевелил губами, словно молился одному ему известному богу...

 //-- * * * --// 

   Нет ни твердого, ни мягкого. Твердое – это то, что ты решил считать твердым. Камень мягкий. Камень хрупкий. Как стекло... Нет ничего тверже твоего тела. Оно горячее и живое. Оно пройдет через холодный камень, как раскаленный нож сквозь масло. Камень не выдержит удара. Он ведь хрупкий, как стекло... А ты такой твердый!

   Воздух вязкий. Ветер стал густой, вязкой струей, толкающей тебя в спину Ветер гонит тебя навстречу тонкой, хрупкой стене... Уже ничего на свете не может тебя остановить. Ничего!

 //-- * * * --// 

   Журавлев онемел, увидев, как Максимов, закрыв глаза, бросился к стене. Не добежав двух метров, он подпрыгнул, сжался в комок и, выставив вперед плечо, врезался в стену. Влажная от дождя щербатая поверхность дрогнула от основания до самого верха, потом, словно от взрыва, в разные стороны полетели осколки.

   Журавлев непроизвольно закрыл рукой лицо...

   – Ко мне, живо! – Максимов махал ему рукой, стоя в проломе. Весь с головы до ног перемазан красно-коричневой грязью, лицо неживое, только горят расширенные до предела глаза. – Бегом, твою мать!!!

   Журавлев побежал на подгибающихся ногах, в висках отчаянно стучали раскаленные молоточки, перед глазами плясали багровые всполохи. За спиной он вдруг услышал чавканье бегущих по липкой жиже ног.

   Боясь оглянуться, боясь упасть, он из последних сил бежал к пролому. Над головой вжикнуло, будто пронеслась рассерженная оса. Потом еще раз... Лишь после этого он услышал звук выстрелов.

   Максимов отступил, пропуская Журавлева, опять вскинул руку и выстрелил, не дав подняться распластавшемуся на земле человеку. Тот зашипел и потянулся к валявшемуся рядом пятизарядному дробовику. Максимов выстрелил, пуля цокнула по стальному боку «Ремингтона», и через мгновение дрогнули от взрыва окна. Человек от удара огня перевалился на бок, прижал заляпанные красным руки к лицу и завыл низко, по-звериному...

 //-- * * * --// 

   Из трех припаркованных у обочины машин он выбрал самую неприметную – бежевый «жигуленок». Подбежав, ткнул ногой по колесу. Слава богу, хозяин еще не обзавелся сигнализацией. Быстро просунул лезвие стилета в зазор между стеклом и корпусом двери щелкнул замок.

   Максимов нырнул в салон, вырвал провода из замка зажигания, по наитию сразу же нашел нужную пару. Пальцы обожгла электрическая искра, и тут же глухо заурчал мотор. Никто из прохожих не обратил внимание на «жигуленка», на второй скорости сорвавшегося с места и нырнувшего в соседний двор.

   Журавлев стоял там, где его оставил Максимов, всем телом привалившись к крайнему в ряду убогих самодельных гаражей. Дорогу к ним преграждала песочница, заваленная мусором до самых краев, и неведомого назначения металлическая конструкция. Максимов распахнул дверь, хотел крикнуть, чтобы бежал к машине, но ноги сами подбросили тело вверх, он кувырком перекатился через капот и бросился к гаражу.

   Чутье не подвело – он успел на секунду раньше.

   Из щели между гаражами уже вылезал огромный верзила и медленно поднимал руку с пистолетом. Журавлев был на грани обморока и ничего вокруг себя не замечал.

   Максимов резко ткнул носком ботинка в землю, и струя мокрого крошева ударила в лицо верзиле. Тот инстинктивно вскинул руку с пистолетом, закрывая глаза. Максимов поймал его кисть, рванул на себя, поднырнул под руку и до хруста в суставах вывернул ее вверх. Все было сделано так резко, что тело противника оторвалось от земли, Максимов повел его руку по дуге вверх, заставляя сделать кувырок. Перед лицом мелькнули скрюченные ноги, и верзила грузно рухнул на землю. В плече у него треснуло, словно ветром сломало ветку, он разинул рот, но закричать не смог, ребро ботинка врезалось в горло, одновременно с ударом ногой Максимов резким тычком в локоть сломал руку, сжимавшую пистолет. Верзила захрипел, изо рта полезла белая пена. Максимов зарычал и, рухнув всем телом вниз, впечатал кулак в покатый лоб противника. Тот дрогнул всем телом, ноги судорожно поджались, потом разом обмяк, из носа, рта и ушей хлынула кровь.

   – Бегом к машине!! – заорал Максимов. Журавлев не пошевелился, рот был открыт, вытаращенные до предела глаза смотрели куда-то поверх Максимова.

   Чутье подсказало – опасность сзади. Максимов кувырком перелетел через распростертое у ног тело, входя во второй кувырок, метнул из-под локтя стилет.

   Вскочив на ноги, первым делом рванул за плечо Журавлева, опрокинув его на землю, развернулся, успев упасть на колено, пистолет уже был выхвачен из кобуры и сам искал цель. Максимов знал, где должен быть человек, – на крыше гаража. Он и был там, только уже заваливался на подкашивающихся ногах. Сначала в грязь плюхнулся пистолет, через мгновение следом свалилось тело.

   Максимов подбежал, ударом ноги перевернул на спину. Из груди человека, чуть выше верхнего края бронежилета, торчала черная рукоятка стилета. Он еще хрипел и отчаянно вращал зрачками. Они казались неестественно белыми на перемазанном грязью и кровью лице.

   «Всегда добивай врага. Недобитый враг будет мстить. Недобитый враг – это след», – вспыхнуло в сознании навсегда впечатанное в него правило. Максимов уперся коленом в грудь лежащего, вытащил стилет и резко ударил граненым клинком по горлу. Красная шипучая пена залепила пальцы.

   Журавлев лежал без движения, лицом вниз. Плащ был заляпан грязью. Одна штанина задралась, оголив до колена ногу. Максимов мельком обратил внимание на змейки варикозных вен, вспучившихся на бледной коже.

   «Полтора центнера минимум», – подумал Максимов, прикидывая на глаз вес Журавлева. На секунду закрыл глаза...

 //-- * * * --// 

   Мир таков, каким я его представляю. Все в нем такое, каким я хочу видеть.

   Легкое и тяжелое, твердое и мягкое, сильное и слабое – это лишь названия, которые даю я. Стань сильным!!! Стань могучим!!! А ты – стань легким, как перышко! Стань невесомым!!!

 //-- * * * --// 

   Он одним рывком оторвал Журавлева от земли, бросил на плечо и легко, ни разу не сбившись с шага, побежал к машине.

 


 

   Глава двадцать третья

   ПОБЕДИТЕЛЬ ПОЛУЧАЕТ ВСЕ

   Неприкасаемые

   Журавлев тяжело икнул, под грудиной, казалось, что-то лопнуло, и он застонал от боли. Глаза удалось открыть с великим трудом, веки стали тяжелыми, словно налитые свинцом. Он попытался сплюнуть приторно-сладкую слюну, забившую рот, но безвольные губы только выдавили липкую струйку, противно, как склизкий червяк, ползущую по подбородку.

   Тело бил сильный озноб, он попытался натянуть на себя плащ, но рука, скользнув по гладкой ткани, безвольно повисла. Он скосил на нее глаза и с ужасом отметил, что рука голая. Пошевелил плечами, подкладка плаща холодом обожгла голые плечи.

   Он лежал на животе, голова до боли в шее отвернута в сторону. Прямо перед глазами был край синего армейского одеяла. Больше он ничего не видел. Кругом было тихо. Только мерно капали откуда-то сверху крупные капли. Пахло прелой листвой, мокрой корой деревьев и почему-то бензином.

   – Все в порядке. Я рядом. Лежите и не шевелитесь.

   Голос был знакомый. Журавлев напрягся и прошептал:

   – Макс, ты?

   – Больше некому.

   Прямо перед глазами возникли высокие ботинки, перемазанные грязью. Потом мир вокруг перевернулся, и Журавлев, с облегчением вздохнув, увидел над собой лицо Максимова.

   – Что со мной?

   – Насколько я понял, диабетический криз. – Максимов присел на корточки, поправил на Журавлеве плащ. – Хорошо, что в «бардачке» нашел пару конфет. Без них вы бы точно копыта откинули.

   – Кто меня раздел? – говорил медленно, не то что слова, сами мысли давались с трудом.

   – Я, кому же еще! Пришлось сделать акупунктуру. Вы уж извините, но точки на теле пришлось надрезать ножом. Иначе не помогло бы.

   – Спасибо тебе, – он попытался нашарить руку Максимова, но кругом была только пустота. – Лес, да? Давно мы здесь?

   – Уже минут сорок над вами колдую. Честно говоря, даже не надеялся.

   – Позвони Гаврилову...

   – Связи нет. – Максимов потянулся куда-то в сторону и поднес к глазам Журавлева радиотелефон. Из треснувшего корпуса торчали цветные проводки. – Кое-кто его задницей примял. Но не напрягайтесь, сейчас уже поедем. Довезу до дачи, там и трепитесь с Гавриловым, сколько влезет.

   Журавлев промолчал. Попытался вспомнить, что же произошло. С того момента, как Максимов вытащил его из «Волги», реальность перестала существовать. Все ожившее сейчас в голове казалось осколками бредового сна. Самое отчетливое воспоминание – Максимов, весь в кирпично-красной грязи, стоящий в проломе стены. А дальше – полный провал.

   Он с замершим сердцем ощутил, как в голову бешеными толчками бросилась кровь, дыхание перехватило, он надсадно закашлялся, глаза сразу же залило вязкой влагой.

   На взмокший лоб легла холодная ладонь, и голос Максимова, едва слышный сквозь нудный шум прибоя, клокочущий в ушах, произнес:

   – Расслабься! Немедленно расслабься! Второго чуда не будет, еще один подъем давления я уже не собью. Сахар в крови и давление – прямая дорога на тот свет. Расслабься, кому говорю!

   Журавлев намертво вцепился в его ледяные сильные пальцы, прижал их к лицу.

   Сейчас он вдруг с отчетливой, предсмертной ясностью почувствовал свою обреченность. Болезнь, сплетшая жгучую паутину внутри живота, проснулась, он ясно чувствовал, как заворочался этот склизкий зверек, запуская острые зубки в измученное тело.

   Он вдруг увидел себя со стороны. Дряблая белесая туша, огромная рыбина, выброшенная на грязный песок, залитые красным глаза бестолково выпучены. Он почувствовал мерзкий трупный запах, идущий от кожи, и едва справился со стиснувшей горло тошнотой.

   – Максим, слушай меня, – едва ворочая языком, прошептал Журавлев. – Мне конец...

   – Не каркал бы! – Максимов суеверно скрестил пальцы.

   – Не перебивай! – Журавлев с трудом сглотнул вязкую слюну. – Я скоро умру.

   Уже совсем скоро. Но и тебя они убьют. Обязательно, я точно знаю. А у меня семья в Греции. Гаврилов их бросит... Максим, ты слушаешь меня?!

   – Да.

   – Я передам тебе материалы на Кротова. Все, что удалось наработать. Это убийственная информация. Она стоит... Это сумасшедшие деньги! Их заплатит любой. Те, кто работал с Кротом, пойдут на все... Спекулируй, пугай, торгуйся, но вытащи жену и дочку. Обещай мне.

   – А как я это сделаю?

   – Ты уйдешь... Я теперь знаю, ты вырвешься из любой западни... Если я умру... – Журавлев тяжело вздохнул, вздрогнув всем телом. – Если я умру или потеряю сознание, и Гаврилов отправит меня в больницу... Максим, поклянись, что ты уйдешь в тот же день!

   – Хорошо.

   – Поклянись!

   – Клянусь.

   – И еще. Не тяни, сразу же начинай бить информацией. Они же ликвидируют семью на следующий же день, как меня не станет!

   Максимов промолчал, только чуть дрогнули пальцы, до боли стиснутые Журавлевым.

   Когти Орла

   Он затормозил так резко, что «жигуленок», пройдя юзом по мокрой земле, едва не уткнулся фарами в ворота дачи.

   Максимов выскочил из машины, трижды нажал на кнопку звонка.

   – Че надо? – раздался из-за калитки голос Стаса. «Сейчас узнаешь, сука!» – Максимов закатил глаза и как мог спокойно сказал:

   – Открывай, свои.

   Глазок на обшитой толстыми досками двери залило черным – Стас, как учили, разглядывал позвонившего.

   – Мне долго ждать? – Максимов даже не повысил голоса.

   Заскрипел ключ в замке, потом с визгом сдвинулся засов. В этот момент Максимов подпрыгнул и изо всех сил врезал ногой по двери, раздался вскрик, затем – хруст веток. В открывшемся проеме Стаса не было. Из зарослей бузины донесся стон и невнятное бормотание, потом показалась голова Стаса. Максимов молча сгреб его за шиворот, рывком поставил на ноги, дважды врезал кулаком в живот, дождался, пока тот согнется пополам, – вскинул ногу вверх, отправив охнувшего Стаса назад в кусты.

   Вошел во двор, сбросил с петель брус, запирающий ворота, распахнул их и подбежал к машине. Подогнал «жигуленок» прямо к крыльцу, на которое уже высыпали Костик и Инга.

   – Костя, живо ворота! – крикнул Максимов, распахивая дверцу. – Да шевелись ты, пудель недоделанный!!

   Костя побежал к воротам, заплетаясь длинными ногами в траве.

   Журавлев вылез из машины сам, но на крыльцо его пришлось почти втащить.

   Кротов выронил из рук книгу, когда они вошли в гостиную. Тяжело дышащего Журавлева с двух сторон поддерживали Максимов и Инга.

   Кротов вскочил с кресла, цепким взглядом осмотрел Журавлева и тут же поставил диагноз:

   – Наезд.

   Максимов помог Журавлеву сеть в кресло. Приподнял голову за обрюзгший подбородок, заглянул в глаза. Убрал руку, и голова Журавлева безвольно склонилась набок.

   – Инга, за работу, – сказал Максимов, с трудом выпрямляя спину.

   – Что с ним? – Она пыталась снять фартук, но пальцы никак не могли справиться с узлом.

   – Был диабетический криз. Думал, ласты склеит. А теперь, насколько я понимаю, давление зашкаливает.

   – Ас тобой что? – Она с тревогой посмотрела ему в лицо. – Кровь?

   – Ерунда. – Он машинально провел ладонью по щеке. Перехватив ее взгляд, отдернул руку. Пальцы были перемазаны кровью. – Да шевелись же, сейчас, не дай бог, загнется!

   Не успела закрыться дверь за выскочившей на кухню Ингой, как в комнату вошел Костик.

   – Ворота закрыл. – Он, почесав нос, скосил глаза на надсадно хрипящего Журавлева. – Там еще Стас почему-то лежит.

   – Пусть пока полежит. – Максимов присел на край стола, со стоном расправил плечи. Достал из-за пояса «Зауэр», выщелкнул на ладонь обойму. – Костя, спускаешься в подвал, включаешь нагреватель. К моему приходу в сауне должна быть жара, а в душе – горячая вода. Вопросы? – Он даже не повернул головы. – Вперед!

   – М-да! – Кротов усмехнулся, когда через секунду после команды Максимова за Костей захлопнулась дверь. – Что дано, то дано... Крепко досталось?

   – Смотря кому. – Он вставил новую обойму. – Гаврилов звонил?

 //-- * * * --// 

   – А как же! Вернулся Стас, позвонил, как он говорит, «на базу». С тех пор Гаврилов и названивает. Я подумал, что вы с Журавлевым бросились в бега.

   В гостиную вошла Инга с пригоршней ампул в одной руке и пластиковым пакетом с одноразовыми шприцами в другой.

   – Максим, в чувство я его приведу здесь, а потом придется помочь перенести наверх, – сказала она.

   – Работай. – Максимов с трудом встал на ноги. – Я сейчас вернусь.

 //-- * * * --// 

   В лицо сразу же ударил промозглый ветер. Он блаженно закрыл глаза. Горячая муть, заливавшая голову, отступила. Распахнул куртку, позволив холодным щупальцам ветра забраться под рубашку. Постоял неподвижно, с наслаждением ощущая, как вымерзает боль, рвавшая тело.

   Открывая калитку, мельком заглянул в кусты бузины. Стаса там уже не было.

   За домом напротив Максимов наблюдал давно. Дачка была так себе, не чета нынешним дворцам, строилась в те времена, когда сам факт владения загородной развалюхой навевал нездоровые мысли парткомам и прокурорам. По внешним признакам принадлежала она состарившемуся чиновнику средней руки, очевидно, вдовцу, напрочь разругавшемуся с детьми. Сам на даче не появлялся, может быть, уже здоровье не позволяло. За домом присматривал кряжистый мужик, вечно копавшийся на узеньких грядках.

   По внешним признакам все было идеально. Но дом был «постом наблюдения», а мужик, на вид лет шестьдесят, но еще крепкий, в бессменном морском бушлате – сотрудником Гаврилова. Или еще чьим-нибудь. Из маленького окошка под самой крышей его дома полностью просматривался двор их дачи, сокрытый от всех высоким забором, остальные дома были гораздо ниже, дa и прослушивающую аппаратуру было удобней разместить именно здесь. Сколько ни разгуливал Максимов по своей даче с приемником, настроенным да УКВ-диапазон, ни разу не возникло помех. Значит, для контроля разговоров новомодные «жучки» не использовались. Работали добрым дедовским способом: понатыкав микрофоны и отведя проводку куда-нибудь поблизости.

   Он перепрыгнул через сетчатый забор, бегом пробежал по дорожке и без стука распахнул дверь на веранду.

   Здесь уже все было готово к немудрящему ужину одинокого мужчины. На электроплитке заходился паром чайник, на аккуратно постеленной газетке в строгом порядке были разложены белые полоски сала, половинки соленых огурцов, кружочки копченой колбасы. В центре стола огромная сковородка, до краев наполненная жареной картошкой, еще шипевшей маслом.

   Хозяин сидел на табурете, зажав между колен консервную банку, и готовился вогнать в нее нож. Нож был хорош, настоящий финский, с лебединым изгибом клинка, точеными бороздками и мощной рукояткой с ребристой бронзовой нашлепкой на конце. Рука, держащая нож, едва заметно дрогнула и замерла на полпути к банке. Мужик в тельняшке прищурил широко расставленные глаза, ниточка жестких усов поползла вверх, приоткрыв ряд отсвечивающих металлом зубов. Максимов сам прекрасно метал ножи и сразу же оценил качество финки и то, как ловко, почти неуловимым разворотом кисти хозяин перевел нож в положение для броска.

   – Срочно связь! – выдохнул Максимов, привалившись спиной к дверному косяку.

   Бесконечные мгновения его разглядывали черные, выпуклые, как у моржа, глаза. Максимов представлял, что они видят: куртка перемазана грязью всех цветов, пальцы в бордовых кровяных разводах, лицо белое от боли, в красных полосах ссадин, да еще из-за пояса недвусмысленно торчит рукоять «Зауэра». Но для этого человека он не был чужим – не может быть чужим тот, за кем наблюдаешь больше месяца. Весь вопрос, с каким заданием наблюдаешь.

   Как давно понял Максимов, сосед был из военных. Не из тех, кто парится по гарнизонам и близлежащим забегаловкам. Он был из «рейдовиков», это, как несмываемая печать, въедается в тело на всю жизнь. Наверняка, ему не раз доводилось видеть вот таких – словно вырвавшихся с того света, с лихорадочно блестящими глазами, еще не остывших от рейда и требующих срочной связи. Тянуть с выполнением их просьбы приказа было не принято, один черт знает, что может сгоряча начудить человек, побывший в аду. Сейчас Максимов ловил его на этом, как на условном рефлексе, плюс был убежден, что мужик абсолютно не в курсе его полномочий. Момент был острый – пан или пропал, но порой сведения можно добыть только такой кавалерийской атакой.

   Наконец, рука с ножом скользнула вниз, клинок нырнул в ножны.

   – Повеселился, значит. – Щеточка усов поехала еще выше, но теперь оскал стальных зубов был не такой звериный, с очень большой натяжкой его можно было назвать даже дружеской улыбкой.

   Он указал Максимову на табуретку рядом с собой, завел руку за спину, что-то отщелкнул от широкого ремня и выложил на стол радиотелефон.

   Максимов, охнув от боли в колене, опустился на шаткий табурет.

   «Все, Макс! Ты угадал, – мысленно поздравил себя, беря в руки трубку. На ее боку красовался наляпанный красной краской учетный номер. На семь единиц меньше, чем тот, под которым была зарегистрирована в фирме Гаврилова трубка Журавлева. – Все просто, если думать головой!»

   – Номер?

   – 969-54-86, – по памяти подсказал хозяин. После первой догадки все должно было пойти по накату, в этом Максимов был уверен. Хозяин дачи не знал, какие полномочия даны Гавриловым тому, за кем он наблюдал. Этого не знал и тот, чей голос раздался в трубке.

   – Слушаю.

   По этому отрывистому «слушаю» вместо растянутого «ал-ле» Максимов понял, что и этот из бывших вояк. Это было хорошо, не требовалось перестраиваться.

   – Слушай внимательно. Говорит сосед по даче. Быстро соображай! Телефон дал тот, кто живет напротив, догадался?

   – Понял, – раздалось в рубке после короткой паузы.

   – У меня ЧП. Первое, свяжешься с начальником. Ну, на букву «Гэ». Пусть дает отбой тревоге, мы вернулись домой. В полном составе. Второе, мне нужно передать машину. Это не наша «Волга», другая. Понял меня?

   – Та-ак. С первым – порядок. С машиной сделаем так. Подгоняй ее в Одинцово на улицу...

   – Нет! Забирай сам.

   – Не получится. Запомни адрес...

   – Слушай, урод! – взревел Максимов. – Через десять минут этой колымаги здесь быть не должно. И еще. Если ты не перебросишь сюда людей, я тебе жопу, на фиг, на фашистский знак порву!! Лично! Ты понял?!

   Сидевший рядом усач только крякнул и покачал стриженной под бобрик головой.

   – Все, действуй! – бросил Максимов в затихшую трубку и нажал на кнопку отбоя.

   – Из каких мы будем? – спросил усач, прищурив свои моржиные глазки.

   Максимов скользнул взглядом по его широким плечам, мощной красной шее, груди, распирающей застиранную тельняшку.

   – Вторая, глубинной разведки. Прибалтийский округ.

   Усач цокнул языком, изобразив на лице максимум уважения.

   – Морская пехота Балтийского флота, разведбат, – сказал он, погладив себя по тельняшке.

   – Земляки, значит, – кивнул Максимов. Бывший морпех запустил руку под стол, позвенел пустыми склянками и выставил на стол початую бутылку «Пшеничной».

   – По сто капель за знакомство?

   – Давай, – кивнул Максимов. От тепла притаившаяся боль опять проснулась и теперь грызла каждую мышцу изможденного тела.

   Под «ста каплями» морпех понимал большой граненый стакан, налитый до пузыря над срезом.

   Максимов помолчал, осторожно поднял стакан, выпил медленными тягучими глотками.

   – Вот теперь вижу, наш. – Морпех махом опрокинул в себя стакан.

 //-- * * * --// 

   Максимов не нарушил традиции спецназа – первый пить молча, в помин всех, кому не довелось вернуться с задания. Он пожал протянутую ему ладонь, сильную и цепкую, как клешня.

   – Василий, – представился морпех.

   – Макс.

   – Ты закуси, закуси, парень. – Василий придвинул к нему газету с немудреной снедью. – Сам знаешь жрать, пить и с бабой спать нужно при первой возможности, завтра может не обломиться.

   Максимов кивком поблагодарил, сил на разговор уже не было. Присказку эту слышал тысячу раз и тысячу раз убеждался в ее терпко-горькой правде. Завтра случалось не у всех.

   Голова от выпитого и запредельной усталости казалась набитой ватой.

   Сегодня он сделал все, что мог. Только что он вычислил «силовую группу», прикрывавшую их дачу. Морпех был наблюдателем, старший сидел где-то в Одинцове, сами боевики должны были располагаться где-то поблизости. Это можно будет узнать по времени, которое потребуется им, чтобы взять в невидимое кольцо дачу. Главное, что эта группа действовала независимо от основных оперов Гаврилова. Тем более странным казалось то, что непосредственная охрана ничего не знала о ЧП. А Гаврилов, если верить Кротову, демонстрировал бурное беспокойство.

   Противно запиликал радиотелефон, и морпех, бросив вилку, прижал трубку к уху.

   – Слушаю. Так. И все? Понял. – Он осторожное нажал заскорузлым пальцем на кнопку сброса – все-таки вещь дорогая и казенная – и сунул трубку в чехол на поясе.

   – Что там? – поднял голову Максимов.

   – Все путем. Ребятки уже в поселке. – Василий встал. – А мне, хоть и остограммленному, твою тачку перегнать ведено.

   – Пойдем. – Максимов с трудом, тяжело оперевшись на стол, встал на ноги.

   – Посидел бы. Пожевал бы что-нибудь... Вон, водки еще на один заход осталось. На сегодня ты уже свое к работал, тебе и выпить не грех.

   – Не, мне в форме быть надо. Там же у нас детсад пополам с домом престарелых.

   – Ну не только! – хитро подмигнул морпех.

   – И для этого дела форма нужна, – подыграл ему Максимов, с трудом встав с табурета.

   На улице успело стемнеть. Холодный ветер гонял вокруг блеклых фонарей мелкую морось, сыпавшую с неба. Максимов распахнул куртку, рванул пуговицу на воротнике, запрокинул голову и до головокружения вдохнул студеный воздух.

   – Слышь, Макс, – морпех осторожно прикоснулся к его локтю. – Спросить хочу.

   – Он уже распахнул дверцу «жигуля», готовясь нырнуть в салон. – Ты это...

   Погорячился здорово?

   – Пятеро, – коротко бросил Максимов, не открывая глаз.

   – М-да, – уважительно покачал головой морпех. – Иди в дом, братишка, ворота я сам закрою.

 //-- * * * --// 

   Гаврилов примчался на дачу через сорок минут. С Журавлевым говорить было бестолку, после уколов Инги он уснул тяжелым больным сном. Попробовал было потребовать Максимова в кабинет для отчета, но посланный за ним Костик вернулся красный, как рак. Максимов семиэтажным матом выгнал его из сауны. Пришлось Гаврилову унять свой гонор и сидеть в предбаннике, через приоткрытую дверь выспрашивая подробности налета у Максимова, неподвижно лежащего на полке.

   Сообразил, что у Максимова сейчас хватит ума, вернее, его полного отсутствия, чтобы молча повыкидывать из окон всех, кто попробует ему помешать приходить в себя.

   По его вопросам Максимов понял, что в общих чертах Гаврилов в курсе происшествия, значит, круги по воде уже пошли. Очевидно, краснознаменная московская милиция уже который час дружно стоит на ушах.

   – Замять удастся? – спросил он.

   – Ха! – Гаврилов выключил диктофон. – Ты бы по дороге еще что-нибудь взорвал, для полного комплекта! – Это был прозрачный намек на предшествовавший налету взрыв, но Максимов на подвох не попался. – Ладно, не дергайся. Прямых наводок на вас нет. Ложись отдыхать. Пока не разберусь с наездом, будете сидеть на даче.

   – Слава богу, – простонал Максимов, отворачиваясь к стене.

   О том, как четко Максимов вычислил и засветил «группу обеспечения», Гаврилов предпочел не упоминать.

 


 

   Глава двадцать четвертая

   НОЧЬЮ НАДО СПАТЬ

   Когти Орла

   Рука сама собой скользнула к пистолету раньше, чем, скрипнув, открылась дверь. Максимов не шевелился, выжидая, что будет дальше. Инга проскользнула в комнату, осторожно присела на край тахты.

   – Не притворяйся. Вижу – не спишь.

   – В темноте видишь? – Максимов забросил руки за голову и чуть не вскрикнул от боли, как спица, вонзившейся в плечо.

   – Ложись на живот, я массаж сделаю.

   – А укол в попу?

   – Перебьешься. Давай переворачивайся! – Она стянула с него тонкое одеяло.

   – Уколы я Журавлеву делала.

   – Как он? – Максимов осторожно перевернулся на живот, стараясь не разбудить боль, притаившуюся в правом плече.

   – Жить будет. Где это вы с ним так погуляли?

   – Места знать надо.

   Ее ладони стали плавно скользить по его телу, от них в мышцы, свитые от перенапряжения в тугие комки, пошла волна тепла и покоя. Тепла и покоя.

   Максимов блаженно зажмурился.

   Инга одним движением сбросила с себя халат, легла Максимова, обхватила напрягшиеся было плечи я прошептала, щекоча ухо горячим дыханием:

   – Глупый, расслабься и лежи. Старайся дышать со мной в такт. Ни о чем не думай. Грейся и дыши.

   Максимов вздрогнул – такой жар пошел внутрь от ее тела, – и с трудом сделал первый вдох. Через несколько мгновений голова пошла кругом, показалось, что они стали одним целым...

   Она сжала мочку его уха губами, что-то прошептала и скользнула вбок.

   Максимов с трудом открыл глаза.

   – Что? – Тело стало невесомым, оно помнило жаркую тяжесть тела Инги.

   – Не умер? – По голосу он догадался, что она улыбается.

   – Больной скорее жив, чем мертв. – Максимов приподнялся на локте, попытался разглядеть ее лицо, но в комнате было совершенно темно.

   – Магия любви, как изволил выразиться Кротов. Сейчас продолжим курс лечения. – Ее мягкие пальцы скользнули по его бедру.

   – Инга.

   – Что? – Пальцы замерли на полдороги. – Что-то не так?

   – У меня и так проблем – выше крыши.

   – Не бойся, нашу пасторальную идиллию с Кротовым ты не разрушишь. Он сам все решил. И не делай вид, что это для тебя новость.

   – Допустим. А почему?

   – Не знаю. Сегодня проснулась, он сидит у окна. Глаза, как у умирающей собаки. Сказал, что больше так не может, попросил... Короче, стандартный вариант: «Останемся друзьями».

   – Ясно. – Максимов откинулся на подушку. "Гаврилов – сука! Психолог хренов... Я же видел у Кротова на столе фотографию жены. Инга на нее похожа.

   Нет, абсолютного сходства, естественно, нет. Гаврила мнит себя тонким психологом, на откровенную замену не пошел бы. Но они похожи сутью. Есть в них та самая спокойная женственность, которая должна быть У нормальной бабы и о которой мечтает любой нормальный мужик. Была... У Маргариты – была. У слова «люблю» нет прошедшего времени. Гавриле до этого никогда не допереть. Эх, бил сегодня рожу Cтасику, а надо бы Гавриле! Нет, ему, суке, башку oторвать мало!"

   – Не напрягайся. – Она положила голову ему грудь. – Иначе вернется боль. А когда тебе больно губы у тебя становятся злыми. Когда ты втащил Журавлева, я испугалась. Не за него, за тебя. Такое у тебя было лицо. О ком ты сейчас так зло подумал, обо мне?

   – Нет. Ты-то тут причем?

   – Конечно, мое дело маленькое. – Инга чуть отодвинулась.

   – Не дуйся, а то лопнешь. – Максимов провел пальцами по ее щеке. По складочкам вокруг губ понял, что она улыбается. – Инга, давно на Гаврилова работаешь?

   – Ох! Как считать... – Она поймала его руку, положила подбородок на его ладонь. – С ним, как войне, год за три начислять надо. Но я не жалуюсь Хозяйкой дома все же лучше, чем девочкой-массажисткой. У меня специализация такая – хозяйка дома. Старички, вроде Журавлева с Кротовым, сдуру крутят дела. Поют лебединую песнь интригана, как говори Гаврилов. А от этого адреналин повышается и потенция нежданно-негаданно просыпается. Только большинство жен уже схоронили, детей из дома выжили. С малолетками связываться не рискуют, вдруг кондрашка в самый сладкий момент прихватит. Им комплексная услуга требуется. И обед приготовь, и постель постели, и сама, если надо, в нее ложись. Само тоскливое – слушать об их боевых подвигах и старых интригах. Думаешь, мне, здоровой нормальной бабе, интересно всю ночь слушать, как кто-то кого-то в ГУЛАГ сосватал или сто первую версию заговора против Хрущева? Сдохнуть можно!

   – Вот и отдыхай, пока есть возможность.

   – С кем? Журавлев – пыльным мешком трахнутый. Молится перед сном, представляешь? Проняло на старости лет. Кротов весь извелся от тоски. Костик – дитя из пробирки. Онанирует за своим компьютером, больше ему ничего не надо.

   Стас мне и в голодный год даром не нужен. Только ты и остался. Но тебя, Конвоя, еще приручить надо.

   – Побольше пирожками корми.

   – Ага! На вас, дикарей, не напасешься. Слопал – и вперед, по своим делам убежите. Что не едите сразу, на черный день под кустиком закопаете. "Гаврилов приказал переключиться на меня, – подумал Максимов, поймав ее пальцы, осторожно царапающие его грудь. – Решил посадить под плотный контроль. Разумно, конечно.

   После сегодняшней заварухи – особенно. Циник он, как и все опера. Нужно будет учесть. А вот с Ингой вопрос еще не закрыт".

   – И хорошо Гаврилов платит?

   – Ай, на жизнь хватит! – Она освободила пальцы и опять стала ногтем водить по ложбинке на груди.

   – Ясно, жить потом будем. Знакомая песня.

   – А ты, Максим, что делать будешь, когда эта катавасия кончится? Не похоже, что ты на Гаврилу век корячиться решил. Ты же из тех, кто сам по себе.

   – Придумаю. – «Когда все кончится, я буду первым, кого Гаврилов попытается пристрелить. Надеюсь, без твоей помощи, красавица».

   – Надоело все хуже редьки, – вздохнула Инга. – Первый раз так вляпалась.

   Одни чокнутые кругом! Шушукаются по углам, туда-сюда болтаются. Чем хоть занимаетесь?

   – Лично я дурью маюсь. Остальные меня не интересуют.

   – А я?

   «Началось! – подумал Максимов. – Нет, женщина – это диагноз!»

   – Вот когда Гаврила заплатит, на все бабки куплю белого коня и приеду за тобой. Увезу в маленький город в зеленой долине, где все друг друга знают и любят. Где мужчины похожи на львов, а женщины кротки, как газели. Мы будем жить долго. Просыпаться от пения птиц и засыпать, глядя, как из-за гор в долину спускается луна. А когда настанет время умирать, мы, попрощавшись со всеми, уйдем туда, где на склонах лежит снег. Там будет чисто и тихо, а до неба совсем близко. Мы умрем, прижавшись друг к другу, чтобы и в раю быть вместе.

   За лесом с воем пронеслась последняя электричка, на краю поселка забрехала разбуженная собака, потом опять нахлынула тишина. Инга молчала, уткнувшись лицом в его грудь. Ее горячее дыхание приятно щекотало кожу.

   – Ох, и горазд же ты врать! Совесть бы поимел, садист проклятый. – Инга села, тряхнула головой разбросав по плечам волосы. Максимов задохнулся от теплой волны полынного запаха, шедшего от ее волос. – Так и будем болтать? Вот уж никогда не поверю, что ты относишься к тем уникумам, что до утра пытаются выяснить, почему это женщина решила с ними переспать.

   – Хуже, Инга. Мне не только на это наплевать, но и абсолютно не интересует, что будет завтра утром.

   – Так я и думала. – Она откинулась на спину и вскрикнула. – Ой, мамочки!

   Что это?

   – Дай сюда!

   – Черт, тяжелый какой! Нет, с вами с ума сойти можно. – Она нервно хихикнула, достав из-под одеяла пистолет. – Ну вы, мужики, даете! Один с иконой ходит, другой с духом жены каждую ночь общается. Про Костика я вообще молчу. А ты в обнимку с пистолетом спишь!

   – Инга, это не игрушка.

   – А мы сейчас проверим. – Она провела холодным стволом по груди, чуть царапнула соски, зигзагом скользнула по мгновенно подобравшемуся животу.Именем революции – встать!

   Максимов рванулся, перехватил руку, резко подмял Ингу под себя. Она тяжело задышала и обхватила его плечи, острые ногти царапнули кожу.

   – Ну, наконец, – прошептала она и закусила губу.

 //-- * * * --// 

   Максимов осторожно откинул одеяло, обнажив до пояса спину спящей Инги. Сел рядом, скользнул расслабленными пальцами от плечей к копчику. Инга застонала во сне и выгнула спину. Его пальцы медленно поползли вверх вдоль позвоночника.

   Указательный палец правой руки, едва касаясь кожи, замер под правой лопаткой.

   Палец левой кружил над ложбинкой на затылке. Максимов закрыл глаза, так легче было искать нужные точки, работа тонкая, все решают миллиметры. Нашел – и сразу же почувствовал, как из-под ее кожи в пальцы ударили колючие струйки. Он вдохнул полной грудью и на выдохе глубоко вжал ставшие стальными пальцы в эти невидимые горячие роднички...

   «Вот уж никогда не разобрать: то ли несчастная деревенщина, то ли сука. А, к черту, все равно не понять! – Максимов наклонился над Ингой. Дыхания почти не было слышно. Только чуть вздрагивали тонкие ноздри. – Похоже на глубокий обморок. В таком состоянии она пролежит сколько угодно, если не надавить на точки под ключицами. Свидетели мне сейчас не нужны, а вырубить ее ударом по шее – воспитание не позволяет. Хоть и стерва, а все-таки – женщина. Да и акупунктура надежнее. А главное – никаких следов».

   Он осторожно встал и быстро оделся.

 //-- * * * --// 

   Конвой наклонил голову набок. Пес никак не мог понять, что нужно человеку в такой час на таком холоде. Подать голос, а тем более схватить человека за ногу пес не смел. Этот человек был другим, не чета тем, кто обитал в доме, – единственное, что понял он своим немудрящим собачьим умом. Те были трусы и жмоты, попрекающие каждым куском. Этот был охотником и вожаком. Такое нельзя понять умом, только – почувствовать нутром. За этого человека с жесткими, но добрыми руками Конвой был готов перегрызть глотку любому. И если в такой час человек вышел на охоту, так тому и быть, решил пес и, вздохнув, улегся на холодные доски крыльца.

   Максимов прижался к двери сторожки, поковырял в замке заранее приготовленной отмычкой. Дверь тихо скрипнула, он переступил через порог, беззвучно закрыл за собой дверь и только тогда открыл глаза.

   До этого работал на звук, в темноте так надежнее. Никто бы не поверил, но он контролировал все шумы вокруг, стоило бы появиться новому звуку в доме, во дворе и, тем более, если бы изменился ритм дыхания Стаса, он среагировал бы моментально.

   Стас спал, сжавшись в калачик, прижав подушку к животу.

   "Поза эмбриона – подсознательная тяга к защите от враждебного мира.

   Крепко, однако, я ему врезал. Еще повезло придурку, попался бы на месте налета, сгоряча вообще башню бы снес. Качок хренов, цыпленок бройлерный... Ну и амбре!

   – Максимов потянул носом. Застоялый воздух комнатки пропах окурка свежим перегаром и чем-то затхлым. – Все, Макс, работаем!" – скомандовал сам себе Максимов и бесшумно скользнул к продавленному старому дивану, на котором лежал Стас. Вытащил из-под подушки «Макарова», быстро свернул в крайнее верхнее положение флажок предохранителя, задрал стволом вверх – на ладонь выпал черный стерженек бойка. Теперь пистолетом можно было только орехи колоть. Сунул бесполезный пистолет под подушку.

   Стас зачмокал во сне. Максимов брезгливо поморщился. Осторожно положил сухую ладонь на горячий взмокший лоб Стаса, подержал, беззвучно шепча какие-то слова. Потом резко шлепнул Стаса по лицу.

   – Встать!

   Стас плавно оторвал голову от подушки, сел.

   – Ты слышишь только мой голос. – Максимов вцепился в расслабленное до дряблости плечо, не давая Стасу. опрокинуться. – Только мой голос. Когда я скажу «три», ты все забудешь и уснешь. Скажу «три» – уснешь и все забудешь. Ты слышишь меня?

   – Да, – чуть слышно прошептал Стас.

   – Кому ты звонил перед выездом? Отвечай.

   – Давиду.

   – Кто он? На кого работает?

   – Он не из наших, солнечногорских. Под Самвелом ходит. Самвел крутой.

   Очень. Его даже Гаврилов боится.

   – Они с Гавриловым знакомы?

   – Да. Самвел сюда приезжал. Еще до вас. И Давид был с ним. Это на Самвела Конвой набросился.

   – Ты боишься Гаврилова?

   – Боюсь. – Стас кивнул, и голова безвольно наклонилась к плечу.

 //-- * * * --// 

   Максимов поднял голову Стаса за подбородок, заглянул в мутные глаза.

   – Все хорошо, Стас, успокойся. Почему ты его боишься? На чем он тебя взял?

   – Я один объект сторожил. Туда чувак полез, я его окучил и сдал тревожной группе. А утром Гаврилов сказал, что тот козел помер. От сотрясения мозгов, блин. Гаврила сказал, что теперь сдаст меня под «вышку», если что не так.

   – Понятно. Они обещали, что при налете тебя не тронут?

   – Да. Давид сказал, что все будет пучком. Надо было только отзвонить. Как в Москву поедем... На пейджер сбросить «жди в гости». И все...

   – Назови номер. Стас, номер!

   – 759-12-80, для абонента 5609.

   – Когда успел позвонить?

   – Пока вы завтракали, я на станцию сбегал. Из автомата звонил.

   Максимов разжал пальцы, и Стас повалился на подушку.

   – Очень мило, – пробормотал Максимов.

   Названный Стасом номер был ему знаком. Тренированная память, когда требовалось, работала не хуже компьютера. В записной книжке рэкетира под ним значился некто Давид, если верить рэкетиру, заказавший первый неудачный наезд на Журавлева. Записную книжку Максимов оставил рядом с рэкетиром для людей Ордена, а большинство номеров запомнил.

   «Вот такие дела. – Максимов машинально вытер пальцы, казалось, от грязной тельняшки, пропахшей потом, на них остался липкий налет. – Понаворотили, черт ногу сломит! И этот сосунок хорош. Подвел под стволы, сука, а потом тихо в морду получил и спать улегся. Как будто так и надо. Замочить бы тварь, да с трупом возни не оберешься. Не в толчок же его по кускам спускать!»

   Максимов вздохнул. Руки чесались обработать Стаса по первой категории, выбить вместе с зубами все подробности.

   «Нет, не время! Тоньше надо, тоньше. Ага! – Он взял со стола блокнот с завернутыми засаленными углами. – Что ж, все крутят, и мы не хуже».

   – Встать! – Он подхватил Стаса за спину, помогая побыстрее подняться.

   Сунул в расслабленные пальцы ручку, подставил блокнот. – Ты видишь только бумагу. Ничего вокруг, только бумагу! И слышишь только мой голос. Слышишь меня?

   – Да. – Стас еле шевелил дряблыми губами.

   – Крепко надави на ручку и пиши: Подписка. Ниже. – Он помог Стасу передвинуть ручку. – Я, Станислав Никанорович Бочкарев, на добровольной основе даю согласие на сотрудничество с Федеральной Службой Безопасности РФ. Ниже.

   Обязуюсь не разглашать ставшие мне известными секретные сведения. Теперь подпишись. Поставь число. Тринадцатое октября. Все. Ложись.

   Максимов со стоном расправил затекшие плечи. От напряжения тело била дрожь, разбудившая задремавшую боль. Он помассировал виски – в голове больно стучали острые молоточки.

   "Соберись! Последнее усилие – и можно сваливать. Только не расслабляйся.

   Это тебе не бабу усыпить, нажав на особые точки. Даже не простой гипноз. Сейчас самое сложное. Не алкоголика кодируешь. Пусть и дебил, а сорваться может.

   Только не расслабляйся!"

   Он положил ладонь на лоб Стаса, наклонился к самому уху и что-то зашептал.

   Лицо Стаса сморщилось, словно от боли.

   Максимов отстранился, перевел дыхание и уже громче, ровным голосом сказал:

   – Повтори это слово. Стас, повтори!

   – Щенок. – Стас скривился, словно в лицо ему плеснули водой.

   – Услышав его, ты сделаешь это?

   – Да.

   – Все. Спокойно. Раз, два... Три!

   Стас дрогнул всем телом, потянулся и расслабленно выдохнул.

   Максимов встал, вырвал из блокнота два листка, с распиской и тот, что под ним, и пошатываясь вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

   Конвой радостно забарабанил хвостом, ткнулся в ладонь холодным носом.

   – Уймись, псина. Ночью надо спать. – Максимов потрепал его по голове. – Нет сил, извини, не до тебя. Завтра, все завтра.

 


 

   Глава двадцать пятая

   УТРО ВЕЧЕРА МУДРЕНЕЕ

   Старые дела

 //-- Сочи, август 1985 года Конспиративная квартира «Гавань» --// 

   Журавлев сидел в одной майке. Хотел было снять и ее, тем более что она От пота уже липла к спине, но удержался. И так вид был самый непрезентабельный.

   Нормальные люди приезжали в Ялту отдыхать: пить кислое вино, валяться на пляже и по-отпускному беззаботно кадриться к бабам. Он за всю жизнь единственный раз попал на юг в разгар сезона, но и то по делу.

   Здесь у всех были свои дела, все так или иначе были повязаны в хитросплетении интересов, опутавших курортные места, и новость, что заявился чужак из Москвы, распространилась по городу, как штормовое предупреждение.

   Журавлева аккуратно водили. На такой вариант он, естественно, рассчитывал. Но то, что следить будут через местное ГАИ, он даже не предполагал. Об уровне коррупции в милиции знал не понаслышке, но то, что увидел в этом курортном раю, с трудом укладывалось в голове.

   Пришлось перестраиваться по ходу дела и свести активность к минимуму.

   Несколько раз засветил ложные контакты и плотно засел в гостинице. Не хотелось думать, что номер в гостинице ему подсунули «крестовый», нашпигованный аппаратурой, но и такого оборота исключать было нельзя. Всю черновую работу взял на себя Белов, хотя по первоначальному плану, разработанному в Москве, ему отводилась роль страхующего. Ребята в местном отделе КГБ были, в принципе, неплохими, но Журавлев решил не рисковать и встречу с Рованузо организовал на явке, все две недели заботливо опекаемой Беловым.

   Между собой эту квартирку называли «Прибой». На балансе КГБ как явочная квартира она никогда не стояла. Ее по своим связям организовал Белов. Балагур и любимец замужних женщин, он периодически получал втык за чересчур вольное отношение к жизни. Но от его многочисленных пассий шла первосортная информация, и начальство скрипело зубами, но смотрело на недостатки в моральном облике сотрудника сквозь пальцы, как говорится, «живи до первого залета, вот тогда и ответишь за все разом».

   Как Белову удалось организовать свободную квартиру в пик сезона, да еще в двух шагах от набережной, осталось тайной. Судя по всему, дело не обошлось без участия очередной дамы сердца, а интимные тайны Белов хранил еще надежнее, чем служебные. Явка носила все признаки любовного гнездышка. Журавлев, впервые войдя в квартиру, только крякнул, увидев огромную, в полкомнаты кровать. Судя по довольной загорелой роже Белова и батарее пустых бутылок на кухне, «сексодром» всю неделю использовался на полную катушку. Белов добросовестно отрабатывал легенду о пехотном майоре-отпускнике, прожигающем жизнь и накопленное за годы безупречной службы жалованье.

   За полчаса до прихода того, за кем они охотились, удалось с грехом пополам навести видимость порядка. Журавлев, оценив обстановку, решил, что разговаривать придется на кухне. Кровать, размерами и истоптанностью напоминавшая борцовский ковер, нужному настрою на разговор никак не способствовала. Предстояло сломать давнего агента, тихо и без особого вреда для своих делишек стучавшего на всех своих знакомых. В личном деле агента были проставлены настоящая фамилия, имя, отчество – Ашкенази Александр Исаакович. Но Журавлев как-то попривык называть его Рованузо, кличку прилепили подельники Ашкенази, посмотрев недавно вышедший фильм «Спрут». Ашкенази был бухгалтером по образованию и расхитителем по призванию, итальянский тезка ему не годился в подметки. Рованузо со школьной скамьи промышлял мелкой спекуляцией, с годами остепенился и поднялся до валютных операций в особо крупных размерах, связи у него были практически повсюду. Но сейчас из него, кровь из носа, нужно было выбить наводку на человека, за произнесение одного имени которого, как предупреждали Журавлева, деловые попросту отрезали язык.

   – Рованузо, хочешь, я тебя посажу? – Журавлев уже еле ворочал языком, от подпрыгнувшего давления в глазах рябили яркие светлячки. Ночь выдалась на редкость душной, дело шло к грозе. На столе стояла полупустая бутылка «Нарзана». Журавлев периодически прикладывался к ней, с брезгливостью ощущая, как все выпитое тут же выступало потом.

   – Кирилл Алексеевич, мы же с вами не первый день знакомы. Какие у бедного Ашкенази могут быть дела, спросите вы? Так я вам, положа руку на сердце, отвечу – только незаконные! И никаких других. Так за что меня сажать? За все сразутакого закона нет, мы же, увы, не в Америке. За что-то одно? Вы не находите, что это несколько нелогично, нет? – Ашкенази оттянул воротник рубашки и со свистом выдохнул струю воздуха на липкую от пота грудь. – И охота вам в такую жару мучить себя и порядочного человека? Меня не жалко, так себя бы пожалели.

   Сгорите же на работе, Кирилл Алексеевич. – Его черные навыкате глаза смотрели с такой печалью, словно он сидел у постели умирающего родственника, а не за расшатанным столом перед приехавшим по его душу опером.

   Журавлев до дна выпил стакан воды, с трудом отдышался.

   – Все, Рованузо, мое терпение лопнуло. – Ладонью растер липкую испарину по голым рукам, потом вытер пальцы о брюки. – Собирайся на нары.

   – Кирилл Алексеевич, я вас не узнаю. К чему эти дешевые приемы? Что надо, я и так вам рассказываю. Кстати, не прошу наград. Рассказывали тут про одного чудика. – Круглое лицо Рованузо, тоже липкое от пота, расплылось в широкой улыбке. – Уж не знаю, чем на него воздействовали, наверно, гипнозом. Заключил сделку: он всех подельников топит, а ему за заслуги на ниве борьбы с преступностью – орден Красного Знамени. Нет, есть еще такие люди! Вы представляете? А почему сразу не Звезду Героя? Суд его и наградил. – Рованузо тяжко вздохнул. – Всем по «червонцу», а орденоносцу – семь. Жена три года по всем инстанциям бегала, требовала освободить героя невидимого фронта.

   Добегалась. Поделилась горем с подружкой. Весточка дошла до лагеря. Там ее сердечного наградили по всем правилам. – Он стал вдруг серьезным, потер большой нос, чуть скосив глаза на дверь. – Я вас ни о чем никогда не просил, Кирилл Алексеевич. А сейчас, хотите, на колени стану! Не давите, не скажу. Жить хочу.

   Лютой же смертью умру, неужели не понимаете?!

   Журавлев поморщился, от азартной жестикуляции Рованузо рябило в глазах.

   Хотел было заорать, но то ли от жары, то ли вспомнив, что дом «хрущевский», слышимость запредельная, сплошной акустический коммунизм, передумал и, понизив голос, дожал:

   – Нет, Рованузо. Или ты сейчас говоришь имя, адрес и на чем можно взять этого человека, или сядешь. По нехорошей статье.

   – И можно поинтересоваться, какую гадость вы мне сосватаете за мой многолетний и безвозмездный, подчеркну, труд?

   – Растление несовершеннолетних, – по слогам произнес Журавлев. В горле опять пересохло, голос хрипел, срывался на фальцет.

   – Бог ты мой! – Рованузо обхватил горящие щеки. – И это шьют мне, отцу семейства. Двух семейств, если честно... И почти деду! У Раечки же будет выкидыш, если узнает. Креста на вас нет, Кирилл Алексеевич. Хотя о чем это я! У вас же вместо креста – партбилет.

   – Лапшу будешь вешать в камере, Рованузо. Там народ от скуки пухнет, вот им там свои еврейские хохмочки и вкручивай. – Журавлев повернулся и дважды бухнул кулаком в стену. – Сегодня и начнешь.

   Дверь сразу же распахнулась, и на пороге возник улыбающийся Белов. Голубая милицейская рубаха с капитанскими погонами, специально для этого случая захваченная из Москвы, была расстегнута до пупа. За неделю он успел хорошо загореть и видом был не хуже местных ментов, вечно полусонных от жары и кислого винца. Журавлев отметил, как мелко, по-птичьи задрожали веки у Рованузо. Первый по сценарию акт под названием «Явление мента народу» они выиграли вчистую.

   – Привет, Рованузо Исаакович! – Белов на радостях крепко приложился к шее Ашкенази, тот только дрогнул всем телом, но промолчал. – Привет, говорю, старый греховодник!

   – Не имею чести... – прохрипел Рованузо, сморщившись от второго дружеского шлепка.

   – Это-то мы знаем. Уф! – Белов сел на колченогий стул. – Замаялся я за тобой бегать. Из Москвы давно вестей не получал?

   – Я газетки читаю. «В „Правде“ пишут правду, в „Известиях“ – известия», так, кажется, у Маяковского? – Рованузо кисло улыбнулся. – Там про меня ничего не написали.

   – Ну, на зоне у тебя будет время газетки читать. Сколько ни оторвешь, все на параше и прочитаешь. – Белов сделал грустное лицо. – Новости у меня для тебя такие, Рованузо. Бардачок Лизки Шу-шу погорел. Лизочка, на вас, старых извращенцев, не надеясь, строчит показания, только бумагу подноси. Так что, милый, приплыл ты. – Он тяжело вздохнул и участливо посмотрел на Рованузо.Такие дела... У Лизки мы целый гроссбух конфисковали. С заказами. Что же тебя, старого хрена, на малолеток потянуло, а? На нормальной бабе надорваться боишься?

   – Доказать еще надо! – прошипел Рованузо.

   – Нет, от изнасилования тебя адвокаты отмажут, денег хватит. А вот растление несовершеннолетней я тебе обещаю, как с куста.

   – Слушайте, капитан! – Рованузо повернулся к Белову. – Давайте не усугублять и без того нелепое положение. Когда я вижу человека в соответствующей форме и погонах, у меня сразу же возникает вопрос – сколько?

   – Понятно-о! – протянул Белов. Встал во весь рост, как скала нависнув над маленьким, пухленьким Ашкенази. – Это ты мне? Секи, коллега! Эта тварь муровца купить решила! – Косил под народного любимца Жеглова. Выходило похоже. Журавлев зажмурился от удовольствия. – Вонь ты камерная... Муровца купить! – Белов, как козырным тузом, шлепнул об стол красными муровскими корочками. – Усохни, плесень, МУР по твою душу пожаловал, понял!

   Муровские корочки в отделе имели только Белов и еще один опер. В ход они шли, если требовалось сыграть милиционеров. Журавлев тайно завидовал обладателям «мурок»: кроме конспиративных возможностей, они давали право бесплатного проезда на городском транспорте. На кагэбэшные удостоверения эта привилегия почему-то не распространялась.

   Прием, как и рассчитывали, сработал. Журавлев, внимательно следивший за Ашкенази, отметил, какими беззащитными стали черные, чуть навыкате глаза Рованузо, уставившиеся на красную книжечку, лежащую на столе. Лицо вытянулось, на разом побледневших щеках и шее отчетливо проступила коричневая сыпь веснушек. Второй акт – «Сгною в камере, сука!» – они тоже отыграли без сучка и задоринки.

   В сущности, они безбожно блефовали. Свинтить Лизку Шу-шу, в прошлом известную валютную шлюху, по старости лет переквалифицировавшуюся в хозяйку элитного публичного дома, им бы никогда не дали. Да и жила бы Лизка в камере до первой весточки с воли. Слишком многое и о многих знала. Все, что они имели, – оперативные данные, что Рованузо каждый приезд в Москву посещает Лизкин «кошкин дом» и заказывает малолеток, едва «вставших на лыжи», как выражается мадам Шу-шу. И все. Остальное – тонкий расчет и запредельная наглость.

   Рованузо неожиданно всхлипнул и прошептал:

   – Кирилл Алексеевич, за что? Миленький вы мой, давайте я что-нибудь нехорошее про Советскую власть скажу. У меня родственники в Израиле есть.

   Сионисты проклятые. И меня подбивали. Готов дать любые показания! – Рованузо прижал ладонь к пухлой груди. – Только прошу... Шейте любую статью, можно даже расстрельную, я во всем готов сознаться. Но только не эту грязь!

   Журавлев равнодушно закурил, предоставляя Белову возможность спеть с Рованузо дуэт «Спасите, кто может». Сам решил поберечь силы для финала.

   Белов погладил Рованузо по огромной, в полголовы лысине и с садистской улыбочкой стал дожимать:

   – Не, кучерявый ты мой. Пойдешь по своей статье. А когда надоест петухом кукарекать, можешь закосить под диссидента. Бог даст, получишь новую статью.

   Переведут к политическим, если блатные отпустят. Вдруг так кому-нибудь понравишься, что он влюбится в тебя чистой мужской любовью. Ты разве этот вариант не учитывал, когда школьниц за интимные места хватал? – Белов свободной рукой выудил из-под стола початую бутылку портвейна, сделал глоток блаженно щурясь, как кот, заглотивший мышку, вытер рот ладонью. – Я же не на фуфло ловлю, Рованузо. У меня показания двух потерпевших, под тобой побывавших, уже имеются. Мамы их орут, требуют правосудия. Папаши секаторы точат. Поехали, брат, в Москву. Что в этой жаре сидеть, а?

   – Кирилл Алексеевич! – Рованузо попытался стряхнуть с головы руку Белова, но не вышло.

   Журавлев молча придвинул к нему блокнот. Ашкенази черкнул короткое слово и бросил ручку.

   – Все? – Журавлев, как мог спокойно, заглянул в блокнот. – И где его искать?

   – В Краснодаре. Там цех зашился. Он его на ноги ставит.

   – А что случилось?

   – Вы Толю Скоробогатько не знаете? О, это тот еще поц! – Ашкенази округлил глаза. Затараторил, словно прорвало. – Он на международном конкурсе мудаков спокойно займет второе место, это я вам говорю! Почему второе, спросите вы? А потому что мудак! – Рованузо нервно хохотнул. – Он решил поиграть изумрудами.

   Ха, тоже мне – Пеле бразильский! Нет, я бы понял, если бы он делал это с умом.

   Чтобы в этой стране работать с камушками, тем более с такими, нужно иметь две головы, как у того теленка в кунсткамере. А у Толи всего одна, и та – пустая. – Рованузо понизил голос. – Часть камушков он попытался продать. А из самого большого велел сделать своей киске кулон. Вы представляете! Те груди, промеж которых теперь болтается эта цацка, знает наощупь пол-Союза, я вам говорю!

   – Ну и что? – ткнул его в бок Белов.

   Рованузо охнул, распахнув рот, как рыба на песке.

   – Чего ты нам про этого чудика лепишь, кучерявый? Дело говори, дело! – Белов приготовился опять воткнуть локоть в тугой живот Рованузо, но тот уже говорил, захлебываясь словами:

   – Вам, лично вам, Кирилл Алексеевич, а не этому Душегубу... И вашей уважаемой всеми советскими людьми организации я говорю...

   – Короче, Рованузо, короче! – Журавлев грудью навалился на стол.

   – На изумруды Толя вытащил деньги из дела. И дело, конечно же, рухнуло.

   Почти. Пришлось вызывать... – Он осекся и закрыл рот пухлой ладошкой.

   – Крота, – закончил за него Журавлев, постучав пальцем по блокноту.

 //-- * * * --// 

   Ашкенази скорчился, словно от приступа язвы.

   – Не говорите этого имени вслух, умоляю! Это такой человек!

   – Умный?

   – Не то слово. У него десять голов, как у Змея Горыныча. И каждая работает, как у того Корчного! И связи... Везде! – Рованузо сделал такие глаза, что явись сейчас перед ним в блеске молний и языках пламени сам бог Ягве, на его долю уже бы ничего не осталось. Все почитание, раболепие и готовность умереть по первому же мановению мизинца достались неизвестному Кроту.

   – Приметы? – Журавлев поискал глазами пепельницу. Вспомнил, что убрал от греха подальше, чтобы не искушать Ашкенази, мужик тот был аффективный, при нажиме мог полезть в дурь. Пришлось стряхнуть пепел на липкую от винных пятен клеенку.

   – Хоть режьте! – Ашкенази рванул мокрый ворот рубашки.

   – Забирай, – небрежно махнул рукой Журавлев.

   – Не-ет! – Ашкенази, почувствовав жесткую хватку Белова, намертво вцепился в стол. – Скажу... Заставили... Без ножа зарезали, шаромыжники!

   – Не скажешь, а напишешь. – Журавлев подтолкнул. к нему блокнот, незаметно кивнув Белову на дверь: «Клиент потек, скройся с глаз!». Тот нехотя встал, прихватив со стола бутылку.

   – Боже мой, ну почему я не послушал Мару и не уехал? – пробормотал Рованузо, покрывая листок мелкими убористым строчками.

   – Там в таких дозах воровать нельзя. Израиль – страна маленькая. Тебе бы ее на месяц не хватило, – не удержался Белов от последнего комментария, притормозив на пороге, и незаметно для Ашкенази показал Журавлеву большой палец.

   Неприкасаемые

   Журавлев улыбнулся своим воспоминаниям, и еще раз посмотрел на фотографию Ашкенази – теперь тот стал еще округлее, но выражение лица осталось прежним – ждущим очередных неприятностей.

   – Кто он теперь? – спросил Журавлев, возвращая карточку Гаврилову.

   – Финансовый советник у Гоги. Ваше мнение – его легко сломать?

   – Как два пальца... – скривил губы Журавлев. – Пяти минут нам хватит.

   – А почему так уверены? – Гаврилов удивленно вскинул белесые брови.

   – А он на всю жизнь напуган. Есть такие, собственной тени боятся. Я с ним в свое время работал. – Журавлев усмехнулся, вспомнив потное от страха лицо Рованузо. – Как доктор говорю, пять минут – и он наш.

   – Дай бог, дай бог. – Гаврилов подошел к окну. По лужайке носился Конвой, пытаясь ухватить за штаны размахивавшего длинными руками Костика. Пес почему-то решил не подпускать Костика к тарелке спутниковой антенны, стоящей у угла дома.

   – Хорошо вы тут ужились. Душа радуется. Да вы лежите, Кирилл Алексеевич. – Он повернулся к попытавшемуся встать с дивана Журавлеву. – Не дай бог, еще один гипертонический криз нагуляете. Тяжко пришлось, а?

   – Здорово прихватило. – Журавлев с трудом сел. – Возраст уже не тот.

   – Я у вас вот что хотел спросить. – Гаврилов присел рядом. – Мы оказались в довольно щекотливом положении. Вам я доверяю, вы наш. Тем более, опыт... Но завтра Максимов и Кротов будут действовать практически самостоятельно. Сразу скажу, Кротову я не доверяю. А как Максимов?

   – А что после случившегося я могу о нем сказать? Железный парень.

   – Как посмотреть. Для нас он нечто экстраординарное. Но не забывайте, он пришел из того мира, где решения принимают за доли секунды. Иначе – в гроб. Там выживают те, у кого между решением и действием – доли секунды. В кризисной обстановке ему цены нет, за то и нанят. Но вот завтра... Знаете, я уверен, что он ликвидирует любого, если возникнет чрезвычайная ситуация. Сработает инстинкт самосохранения. Но если угроза будет исходить не от Ашкенази, а от Кротова? Как считаете, уберет он старика или возможны варианты? Вы тут невольно сроднились, это надо учитывать.

   Журавлев задумчиво покачал головой.

   – Говорите уж начистоту, Гаврилов. Боитесь, что они перешушукались у вас за спиной?

   – Именно!

   – Тогда спите спокойно. Слишком разные люди., – Но волей судьбы оказались в одной лодке. Разве вам Кротов еще не предлагал денег, а?

   – Не предлагал. – Журавлев посмотрел на улыбающегося своей дурацкой улыбочкой Гаврилова. – Потому что знает, что я отвечу.

   – Отвечайте «нет», Кирилл Алексеевич, не прогадаете. У Кротова денег нет, можете мне верить. А я вам и вашим родным деньги перевожу регулярно. Лучше уж синица в руках, да? Да и отжил он свое. Теперь правят бал не герои вчерашнего дня, а трусы, дожившие до лучших времен. – Он похлопал по ладони карточкой Ашкенази. – Или молодые шакалы, учуявшие запах Мертвечины, вроде качков Гоги.

   – Будущее всегда принадлежит трусам, подлецам и шакалам, – тихо, словно самому себе сказал Журавлев.

   – Мысль! Вы не зря взялись писать, Кирилл Алексеевич. Есть в вас божья искра. Хотите, поделюсь деталькой для романа.

   – Хм. Давайте, если не жалко. – Он уже привык, что все, кому по дурости сболтнул, что грешит писательством, начинают сватать ему сюжеты для будущих книг. Как правило несут несусветную чушь на уровне банальных сплетен. Но больше всего усердствуй ют те, кто ни с того, ни с сего вдруг решил пристроиться в соавторы. Таких надо сразу же убивать, как только откроют рот, думал первое время Журавлев. Но потом понял, что это еще один фактор вредности профессии, и ничего больше. Сразу стало легче. Жалел лишь об одном, что раньше, в той, лихой и шалой оперовской жизни, не додумался до такого классного прикрытия. Стучать оперу – от этого многих коробит по моральным и эстетическим соображениям. А вот вывалить перед «творческим человеком» ворох соседского грязного белья им кажется делом святым и даже благородным.

   – Хорошему человеку-то? – Гаврилов хлопнул себя по колену. – Куда делась машина, которую так лихо угнал Максимов, не думали?

   – Не до того было. Еле дышал. Бросили где-нибудь или сожгли, да?

   – Отнюдь, дорогой Кирилл Алексеевич! Ребята приняли ее у Максимова, перегнали в «отстойник». Привели в порядок. Вас же, простите, вывернуло наизнанку, как салагу при первом шторме. Нет, я все понимаю, нервы. Не каждый же день в вас лупят из «Ремингтонов». – Он выдержал театральную паузу. – А через часок нашелся хозяин «шестерки». Он заявил в ГАИ, но там почти все в доле. Объяснили трудности текущего момента и порекомендовали обратиться к частным сыскарям. Само собой, данные о том, что машина у меня, гаишники уже имели. Итого, я с вашего угона поимел полторы штуки из рук в руки минус двадцать процентов гаишнику. Вот вам пример нового мышления, о котором пел Горбачев. А вы – «бросить», «спалить»!

   – Забавно. – Журавлев, как доктор на уникального пациента, посмотрел на Гаврилова.

   – Вот и я говорю, прогорели бы вы со своей фирмой. С таким-то мышлением!

   – С налетом уже разобрались?

   – Разбираюсь. – Гаврилов встал. – Да вы не беспокойтесь. Бизнес без таких неприятностей не обходится.

   – Я-то думал, что для начала полагается предъявить претензии, а потом уже стрелять.

   – Раз на раз не приходится. У беспределыциков, к сожалению, нет ни ума, ни фантазии, ни стыда, ни понятий. – Гаврилов встал. – Значит, решено – на операцию по Ашкенази едут Кротов и Максимов. Обеспечение я беру на себя.

   – Может, все-таки мне подключиться?

   – Не стоит, Кирилл Алексеевич. Во-первых, вы для Ашкенази живой символ КГБ, увидев вас, он сразу же даст дуба от страха. Во-вторых, как пенсионеру вам полагается стопроцентная оплата больничного. Так что отдыхайте с чистой совестью.

   Журавлев провел ладонью по щеке, заросшей за ночь сизой щетиной, помолчал, скосив глаза на разноцветные пузырьки с лекарствами, завалившие весь журнальный столик, потом сказал:

   – Я бы хотел переговорить с Подседерцевым. Это можно организовать?

   – Зачем? – Гаврилов резко повернул голову. Глаза сделались колючими.

   – Для дела, само собой разумеется.

   – Дело веду я, так мы, кажется, договаривались?

   – Это дело почти уже закончилось. Остались два эпизода, и можно сдавать в архив. Я бы хотел обсудить перспективы. Естественно, втроем: вы, я и Подседерцев.

   – Речь пойдет о Кротове, если я правильно понял. Что с ним случилось?

   – С ним можно и должно играть на перспективу. Я берусь это доказать.

   Нельзя останавливаться на полдороги. Поверьте, дело Кротова имеет государственное значение. Треклятый Гога просто пигмей по сравнению с тем, что можно накрутить через Кротова!

   – Даже так? Вы только не горячитесь, Кирилл Алексеевич. Ваше здоровье интересует не только вас. Так в чем там проблема?

   – Расскажу на встрече.

   – Ваше право, ваше право... К сожалению, Подседерцева сейчас нет в Москве.

   Как у нас принято, поехал личным присутствием обеспечивать успех операции. Так сказать, добывать Кротову аргументы для разборок с Гогой.

   – Когда вернется?

   – На днях. Я дам ему знать. Надеюсь, время терпит?

   – Как сказать. Кротов же не дурак. Стоит нам завалить Гогу, он почувствует, что свое отработал. И начнет искать выход. А голова у него, поверьте мне, работает, как все компьютеры Костика вместе взятые.

   – Кротову некуда идти, Кирилл Алексеевич, не забывайте.

   Журавлев откинулся на подушки и закрыл глаза. Дальше тянуть разговор не было смысла. Посвящать Гаврилова в хитросплетения большой политики, в которых был повязан Кротов, он не хотел. Не тот уровень и не та мера доверия.

   Подседерцеву, как ни крути, а причастному к безопасности государства, как бы оно сейчас ни называлось, Журавлев доверял больше.

   Гаврилов помолчал, нервно покусывая губы, потом встал. Положил на столик между пузырьками с лекарствами полоску бумаги.

   – Это банковская справка о состоянии вашего счета. Сегодня я перевел на него еще пятнадцать тысяч долларов. А это... – Он достал из кармана пиджака видеокассету. На столике места уже не было, пришлось положить ее на колени Журавлеву. – Еще один отчет о пребывании вашей жены и дочери в Греции.

   Посмотрите, порадуйтесь за них. – Он до хруста потянулся. – Эх, бросить бы все да уехать к морю! Снять номер в маленьком отеле, где не бывает ни новых, ни старых русских. Повесить на дверь табличку «Не беспокоить» и сидеть безвылазно денька три. Спать, читать и слушать, как в темноте рокочет прибой. Здорово, а?

   – Не то слово, – вздохнул Журавлев, посмотрев за окно, где с утра моросил дождь.

 


 

   Глава двадцать шестая

   ПУЛЯ ДЛЯ ЗОМБИ

   Когти Орла

   Максимов взял из стопки очередной журнал. В гостиную иногда заглядывала Инга, отрываясь от своих кухонных забот. Гаврилов с Журавлевым заперлись в комнате наверху, время от времени было слышно, как скрипят половицы. Мог появиться Кротов, с самого утра нервный и желчно-злой. Пришлось журналы с публикациями Журавлева переложить другими – яркоглянцевой макулатурой.

   Первые статьи Журавлева приходились на начало перестройки. Обычная для тех времен критика агонизирующего режима. Пинать умирающего льва – много смелости не надо. Как и полагается у русской интеллигенции, власть критиковали со сладострастным садомазохизмом; желание побольнее кольнуть острым словцом было прямо пропорционально страху и подсознательному желанию быть выпоротым, желательно – публично и не до смерти, дабы уже при жизни быть причисленным к лику святых.

   От «демшизоидных» пасквилей статьи Журавлева отличались знанием предмета и тщательно выверенной позицией. Максимов не до конца понял, был ли это тонкий расчет, – ветеран КГБ не мог не понимать, что свои, взбешенные самим фактом существования писаки-"перевертыша", при первом же удобном случае подведут его под статью о неразглашении гостайны, либо Журвавлев, как профессионал, понимал, что государству нужны органы безопасности, но не такие. Это было непростительным заблуждением: других органов Россия иметь не может.

   Максимов быстро перелистывал страницы, журналы надо было просмотреть от корки до корки. Где-то в них должна была быть причина вчерашнего наезда. Версию о том, что кто-то пытается прервать операцию, Максимов отмел сразу. Для этого надо наносить удар по «мозговому Центру» – Кротову. Но объектом атаки был именно Журавлев. Следовательно, причину надо было искать в прошлом.

   С публицистикой Журавлеву не повезло. Слава «разоблачителя КГБ» прошла быстро, слишком уж велика была конкуренция. Из тех, кто сделал ставку на эту тему, состоялись лишь двое: Калугин, заклейменный бывшими соратниками как предатель, осел в Америке, да скандальный журналист, почему-то получивший доступ к самому серьезному компромату. С грехом пополам напечатанные на дешевой бумаге, нищие, но гордые, демократические издания, сыграв свою роль, канули в Лету. Теперь пресса стала по-западному глянцевой. После выхода первой книги к Журавлеву проявил интерес один из таких новых журналов для «новых русских».

   Максимов наискосок прочитал интервью с Журавлевым, сразу было видно, редактировали «под читателя» – ни одной сложной мысли или слова, за значением которого пришлось бы лезть в энциклопедию. Перевернул страницу и закусил губу, чтобы не застонать вслух.

   Он искал пересечения, но не такого же. Весь разворот занимал отчет о конкурсе красоты. Центральный и самый большой кадр – Гога Осташвили вручает длинноногой красотке в купальнике ключи от машины.

   "Все! – Максимов закрыл журнал. – Вот, теперь все ясно. О таком проколе надо писать в учебниках. Правда, вины Журавлева здесь нет, но все-таки... Гога демжурнальчики вряд ли читал, а вот такой, да с собственной персоной – обязательно. И не надо иметь аналитиков в службе безопасности. Просто случайно перевернул страницу – а там Журавлев с печальными глазами. Могу себе представить реакцию Гоги! Если Журавлев в КГБ работал по организованной преступности, то Гогу он не знать не, мог. Знал ли его Гога? Безусловно. У Гоги рыльце в пуху, что-то на него Журавлев имеет. Не исключаю даже попытки заагентурить... Во всяком случае, компромат на Гогу у Журавлева убийственный.

   Не прошло и месяца с даты публикации, а Гога уже устраивает налет. Убивали же именно Журавлева. Кого же еще? За остальными проще приехать прямо сюда, на дачу, и разом покрошить всех. Выходит, Гога о даче ничего не знает. Уже неплохо".

   Гаврилов, мурлыкая какую-то песенку, спустился по лестнице в гостиную.

   Максимов отложил журнал и встал с кресла.

   – Никита Вячеславович, можно вас на минутку?

   – Слушаю, герой. Как, кстати, здоровье? Ничего себе не сломал?

   – Со здоровьем проблем нет. Как с наездом, уже разобрались?

   – А это уже, брат, не твоя проблема. Трупы с места они сами замели. А пальба... Так в Москве каждый день стреляют. – Он согнал с лица улыбку. – Не напрягай голову. Она тебе еще пригодится. Стенок много.

   – Мне и одной хватит. Как и всем.

   – Не понял?

   Максимов протянул ему листок из блокнота.

   – Прочтите.

   – Так тутничегонет! – Гавриловперевернуллист.

   – Под углом держать надо. А лучше пеплом посыпать и потереть.

   – Ох, Максим, и ты в детективы полез. – Гаврилов наклонил листок.

   Максимов наблюдал, как меняется лицо Гаврилова, на какую-то долю секунды на нем промелькнул страх. «В точку!» – Максимов опустил глаза.

   – Где взял? – От наигранной веселости Гаврилова не осталось и следа.

   – У Стаса вчера пошарил. Странно, мы с Журавлевым заборы сносили, а он спокойно на тачке уехал. Странно, да?

   – А это тут при чем? – Гаврилов аккуратно сложил листок.

   – Не моя проблема. Мое дело кукарекнуть, а рассветет или нет – вам решать.

   Гаврилов пристально посмотрел в глаза Максимову.

   – А ты бы как поступил, герой?

   – Решенияпринимаютсразуилинепринимают никогда.

   – Поедешь со мной. Где Стас? – Гаврилов сунул листок в карман.

   – С утра его пасу. Сейчас в гараже ключами гремит. Я его предупредил: если «Волга» еще раз заглохнет, изуродую, как бог черепаху.

   – Ты и так по нему катком прошелся, – нехорошо усмехнулся Гаврилов. – Иди, скажи, пусть заводит машину. Жди меня. Я сейчас подойду.

   "Побежал к Инге. Она должна знать, где Журавлев тайничок оборудовал. Мог бы меня спросить, я тоже не дурак, по углам шарить и подглядывать умею. Третья полка, восьмой том энциклопедии. Журавлев в нем свои каракули хранит, Инга наверняка об этом знает. Оригинал Стасовой расписки там с утра лежит.

   Дожидается".

   Максимов достал из-за пояса «Зауэр», выщелкнул магазин, оттянул затвор, сделал контрольный спуск. Вторая часть плана строилась на том, что Стас так и не научился при первой же возможности проверять исправность оружия. Так делает лишь тот, для кого оружие стало частью жизни.

   Цель оправдывает средства

   «Волга» притормозила, пронесшийся мимо контейнеровоз отчаянно заревел клаксоном, по лобовому стеклу ударили грязные струи.

   – Чтоб тебе всю жизнь на лысой резине ездить! – послал ему вслед Стас.

   – Сворачивай в лес, говорю. – Гаврилов недовольно заворочался на заднем сиденье.

   – В лес так в лес, – проворчал Стас, выкручивая баранку. – Что там в такую погоду делать?

   Машина, тяжело переваливаясь в ямах, полных жидкой грязи, поехала по грунтовке.

   – Все. Стоп. – Гаврилов распахнул дверцу.

   "Надо отдать должное Гавриле, – подумал Максимов, привычно цепко осмотрев местность. – Мудак и. скотина, конечно, изрядная, но толк в своем деле знает.

   Не случайно же сюда завез. Зйачит, все заранее прикинул. Молодец, ничего не скажешь. И близко от дачи, и лишних глаз нет".

   Место, действительно, было идеальным для серьезного разговора без свидетелей и, если понадобится, скорой расправы. Грунтовка, по которой они съехали с шоссе, петляла в низинке, практически в чистом поле. Дальше дорога уходила вниз и отлично просматривалась сквозь редкий перелесок. Тяжелые грузовики, не вписываясь в крутой поворот, раскатали обочину так, что со временем образовалась небольшая площадка. Припаркованную на ней машину с дальнего конца дороги видно не было, с флангов ее закрывали густые кусты.

   Дальше шел настолько редкий ельник, что незаметно подобраться на близкое расстояние было практически невозможно.

   Максимов обошел машину спереди. Что сейчас произойдет, он примерно представлял и постарался занять наиболее выгодную позицию. Он прошел немного вперед, хлюпая ботинками по жидкой грязи. Нашел место, где ноги не заскользят при резком развороте, и встал, закинув голову.

   С неба сыпалась мелкая морось, а в воздухе уже стоял запах снега. Мелкая пичужка, встревоженная их вторжением в мертвенно тихий осенний лес, перепорхнула с ветки на ветку. Голосок у нее был какой-то жалобный, промерзший.

   Она нехотя чирикнула еще раз, потом нахохлилась и затихла.

   «Зима скоро. Тихо в лесу будет, но уже иначе. Торжественно, как перед службой в костеле. – Максимов поднял воротник куртки. – Пожить бы недельку-другую в лесу. Хоть сейчас бы ушел! Ни черта после Сербии не отдохнул, усталость уже начинает сказываться. Не перегореть бы... Не дай бог! Все только начинается. Вот кончу это дело и уйду в лес. К чертям собачьим, подальше от этого дурдома».

   Он вспомнил инструктора по выживанию в лесисто-болотистой местности, именуемого не одним поколением учеников Генералом Топтыгиным. Тот действительно повадками и внешним видом напоминал медведя – царя русских лесов. За медлительностью скрывалась адская взрывная сила, за кажущейся флегматичностью – непреклонная воля и выдержка. Хитроватые, вечно смеющиеся глаза не скрывали ум, живой и глубокий.

   Топтыгин, с которым он ушел в месячный рейд на выживание, едва сложили парашюты, усадил Максимова на пенек и протянул нож на широкой, как лопата, ладони.

   – Слушай меня, сынок. – Ко всем, попавшим к нему в обучение, Топтыгин обращался только так, вне зависимости от звания и прошлых заслуг. – Вот лес, а вот нож. Или ты входишь в лес и принимаешь его законы и живешь по ним, наплевав на херню, которую тебе талдычили в школе... Или лучше убей себя сразу. Легче будет. Если кишка тонка, попроси, я помогу. – Судя по глазам, Топтыгин говорил абсолютно серьезно. – Здесь все жрут друг друга и тем живут. Охотятся сами и убегают от охотника. Между делом успевают наплодить детенышей и научить их жизни. Запомни, здесь один закон – закон леса. Сильный – значит жив и сыт. Не гуманно, да? Но в лесу человек становится либо зверем, либо падалью. – Он покачал нож на ладони, будто взвешивал его литую мощь, потом одним движением вогнал в ножны. Пойдем, сынок. Будем из тебя делать зверя.

   Вернувшись через месяц и впервые взглянув на себя в зеркало, Максимов был потрясен произошедшей переменой. На лице отчетливо проступила звериная заостренность черт, а глаза стали чистыми, как вод в лесном озере, и ждущими, как у зверя в засаде! Этими новыми глазами он стал смотреть вокруг и очень скоро понял, что среди людей действует тот же закон, только донельзя опошленный пустопорожними рассуждениями. Сильные лучше питались и оставляли здоровое потомство, слабые сбивались в стайки, страдали и плодили новых жертв для вечного молоха жизни. Он был благодарен Топтыгину за науку и последнее напутствие.

   Провожая к вертолету, Топтыгин шлепнул его по спине тяжелой лапой и сказал:

   – Вот теперь, сынок, ты сможешь понять главное: чтобы чувствовать себя человеком, надо время от времени побыть зверем. Не забывай этого, и сможешь жить, если не счастливо, то хотя бы долго.

   ...Сзади хлопнула дверь машины, послышалась возня, потом что-то гулко ударило по капоту. Раз, потом еще и еще.

   «Развеселившегося Штирлица еле оттащили два эсэсовца, – слабо улыбнулся Максимов, вспомнив старый анекдот. – Плохо, что он лупит Стаса молча. Забьет щенка от страха».

   Он оглянулся. Гаврилов держал Стаса за волосы и остервенело бил лбом о капот.

   – Может, лучше я? А то молотите, как Стаханов в забое.

   Гаврилов оттолкнул от себя Стаса, тот проехался спиной по колесу и свалился боком в грязь.

   – А теперь рассказывай, курва, как ты меня продал! – Гаврилов вытер раскрасневшееся лицо и ткнул Стаса в грудь острым носком ботинка.

   – Не гони лошадей, Гаврилов. Так он долго не выдержит. – Рука уже двинулась под полу куртки.

   Колени напружинились, готовясь резко развернуть тело. – Щенок еще.

   – А ты не лезь! – Гаврилов повернулся к Максимову.

   В это мгновение Стас, услышав кодовое слово – «щенок», забыв о боли, перевернулся на спину и выхватил из подмышки «Макарова». Лицо его было заляпано грязью, глаза залиты кровью, руки ходили ходуном. Вряд ли он соображал, что делает, но с такого расстояния не попасть было невозможно. Гаврилов, вместо того чтобы выбить пистолет, рванулся в сторону, но ноги заскользили по грязи, и он остался на линии огня.

   Крик Гаврилова, рев обезумевшего Стаса, изо всех сил жавшего побелевшим пальцем на спуск, заглушил резкий удар выстрела.

   Стас дернул головой и уронил руки.

   Максимов подошел, с трудом вырвал из скрюченных пальцев Стаса пистолет.

   – Концерт окончен.

   Гаврилов привалился плечом к машине, потерся щекой о холодный металл, весь в крапинках мороси. Его белое лицо тоже было в крупной мороси, но горячей и соленой. Он слизнул скатившуюся на губу каплю и поморщился.

   – Контрольный выстрел, – прохрипел он.

   – Обойдется. Если бы он в тебя жахнул, тоже не потребовалось бы. С такого-то расстояния. Смотри. – Максимов ногой подтолкнул размякшее тело.

   Пуля вошла по косой в левую половину груди и размозжила лопатку. По темно-зеленому сукну куртки растекалось бордовое пятно.

   – Что ты за человек, Макс? – прошептал Гаврилов, отвернувшись. Плечи его несколько раз судорожно вздернулись. Борясь с подступившей тошнотой, он надсадно закашлялся, вжав ладонь в живот.

   – Нормальный. – Пока Гаврилов не видел, он быстро щелкнул вверх предохранитель на пистолете Стаса, вложил на место боек. Вернул флажок в исходное положение и передернул затвор. – Ого! Наш Рэмбо патрон в стволе держал.

   Возьми на память. – Он поставил на крышу машины желтый цилиндрик с круглой головкой. – Пуля, которая не убила, – лучший талисман.

   – Все меня сдают. Всю жизнь... Одни суки кругом! – Из Гаврилова начал выходить страх. – Никому не верю. Никому! Падлы, скоты!!

   – Ты бы не голосил на весь лес, – оборвал его Максимов. – Линять пора.

   – Не верю! Слышишь, никому не верю. – Гаврилов затрясся и длинно вздохнул через сжатые зубы. – Тебе верю... Вот тебе верю! Ты сам по себе. Никто тебе не нужен.

   «Дать в рожу или сам успокоится? – прикидывал Максимов, отстраняясь от наставленного на него дрожащего пальца Гаврилова. – Хрен с ним, пусть облюет хоть всю округу. Лишь бы в штаны не наложил. Нам еще назад ехать. Верит он мне или нет, не важно. А что из дела спулит с дикой скоростью при первой возможности – это точно».

   – Стаса закапывать будем или как?

   – Брось в кусты. – Гаврилов медленно приходил в себя. – Уф, бля, аж пот прошиб! – Он вытер рукавом лицо. – Брось, не возись. Подъедут люди, приберут, как надо.

   – Искать будут?

   – Да кому он, на хер, уперся? Не твоя проблема. – Гаврилов сунул руку в карман, пошуршал бумажками, но расписку Стаса доставать не стал. – М-да, сдал-таки, сучара!

   – А Журавлев говорил, что из «конторы» давно свалил, а сам подписки о сотрудничестве собирает, – дожал Максимов.

   – У нас по-разному уходят. Его, выходит, в «глубокое залегание» <Здесь: агентура, не предпринимающая активных действий непосредственно с момента внедрения; в ее основную задачу входит вживание в среду, наработка необходимых связей и готовность приступить к активным действиям по заданию Центра. В «режиме ожидания» агент может находиться не один год.> отправили. А он еще на контакт с Подседерцевым напрашивался... – Он осекся, поняв, что сболтнул лишнее.

   Максимов, не подав виду, что услышал самое важное за все время операции, протирал ласковыми, плавными движениями черный бок «Зауэра». Металл еще хранил жар выстрела, и прикосновение к нему приятно щекотало пальцы.

   – Ну что встал? – ощерился Гаврилов. – Тащи эту падаль в лес!

   Максимов, крякнув, взвалил Стаса на плечи и, широко расставляя ноги, стараясь удержать равновесие на мокрой земле, пошел к густым зарослям кустарника, черневшим за первым рядом елей.

 //-- * * * --// 

   Вернувшись через пять минут, он присел у заднего бампера «Волги», зачерпнул мутную воду из колеи и стал тщательно смывать с пальцев кровь.

   – Что ты там шебуршал, как медведь? – Гаврилов сидел на водительском сиденье, выставив ноги наружу.

   – Ветками его прикрыл. Люди скоро подъедут? – Максимов про себя отметил, что тон Гаврилова резко изменился, опять стал хамски начальственным. "Если эта сука взял себя в руки, надо ждать подлости. Сейчас попробует отыграться за то, что в штаны чуть не наделал, – подумал он, веточкой выковыривая сукровицу из-под ногтей. – И как он с такой сволочной натурой до сих пор жив? Наверно, еще в детском саду по морде получать начал. А в школе уже греб на полную катушку.

   Вот и полез в ГБ. Ладно бы по террору работал – быстро бы стал мужиком. А интеллигентов мордовать много ума не надо. Они, гуманисты забитые, сдачи давать не приучены".

   – Уже выехали. Ждать не будем, сами место зачистят. – Он щелчком отбросил сигарету. – Подойди-ка сюда, Максим.

   Максимов выпрямился, потянулся, дав телу снять нервный напряг. Оно сейчас опять должно быть легким – предстояла еще одна схватка. Скорее всего, столкнуться придется характерами, до рукоприкладства Гаврилов по врожденной трусости доводить не рискнет, решил Максимов. Но готовым надо быть к самому худшему.

   Он подошел к открытой двери, потряхивая влажными кистями. Пистолет в кобуру не убрал, просто засунул за пояс. Манжет на левом рукаве расстегнут, выхватить из него стилет – дело одной секунды.

   – Началось. – Он укоризненно покачал головой, увидев Стасов «Макаров» в руке Гаврилова.

   – А ты как думал, герой? – ухмыльнулся Гаврилов. – Доставай-ка ствол. Но только без твоих штучек-дрючек. – Он навел пистолет на грудь Максимова.Пальчиками доставай. Левой ручкой и двумя пальчиками.

   Максимов выудил из-за пояса «Зауэр», поднял на уровень плеча.

   – Дальше что? – Он посмотрел в глаза Гаврилову. Тот, естественно, как всякий, кому предложили помериться взглядами, своих глаз опускать не стал. И напрасно. Максимову пришлось усилием воли расслабить мышцы левой ноги, иначе через секунду она сама собой врезала бы по двери, навсегда оставив Гаврилова калекой. Добить ослепшего от боли, пусть даже с «Макаровым» в руке, было уже делом техники и желания. А желания как раз и не было.

   – Брось под колесо. – Гаврилов поджал ноги.

   Пистолет шмякнулся в липкую грязь, еще хранящую отпечаток тела Стаса.

   – И спокойненько сделай два шага назад.

   – Может, хватит дурью маяться? – Максимов скрестил руки у пояса. Пальцы правой руки сами собой нырнул в левый рукав, нащупали рукоятку стилета и замерли.

   – Это мне решать. Назад, говорю! – Голос Гаврилова сорвался.

   – Я же знаю, зачем вам ствол. – Максимов отступил назад. – Сейчас приедут ваши орлы, оприходуют Стаса. А труп с пулей и ствол, из. которого она вылетела, повиснут на мне, так? Еще можно сосватать тех, кого я замочил в Москве.

   – Умный, ничего не скажешь. – Гаврилов нервно хохотнул, руку с пистолетом пристроил на согнутом колене. – Не знаю, чему тебя учили. А у нас было правило: доверяй, если держишь за оба яйца. Понял, герой?

   – Может, еще и ботинок снять, которым я тут натоптал? Вот тогда будет полная симметрия в вещдоках и половых органах. Чтобы уж двумя руками держаться, а? – в свою очередь усмехнулся Максимов.

   – Остряк-самоучка! – поморщился Гаврилов. – Домой топаешь пешком. Чтобы через полчаса был на месте. Я проконтролирую.

   – Ага! – кивнул Максимов. – Но чтобы потом не было претензий. – Он медленно достал из рукава стилет. Поднял на уровень лица, держа двумя пальцами. Пистолет в руке Гаврилова дрогнул и вскинулся вверх. Черный глаз ствола уставился точно в переносье Максимову.

   – Я же сказал, без шуток! – прошипел Гаврилов.

   – А я не шучу, – пожал плечами Максимов. – Клинок еще грязный, видишь? В анатомии я не силен, но пулю из тела достать могу. Лес невелик, но твои орлы ее не найдут. Пули нет, значит, в вещдоках недобор у вас вышел. Так что придется мне снимать оба ботинка. За них и будете держаться. Больше не за что.

   Гаврилов нехорошо прищурился, потом лицо обмякло. Он с оттяжкой сплюнул и процедил сквозь зубы:

   – Сука ты, Максим, еще та!

   – Не-а. Меня учили: с волками жить – по-волчьи выть. – Он убрал стилет в ножны. Встряхнул кистями рук, сбрасывая напряжение. – Мне пешком идти или подбросите?

   – Садись в машину, душегуб. – Гаврилов втянул ноги в салон. – Будем считать, проверку на вшивость ты выдержал. Голова работает, держать себя умеешь... – Он нервно покусал нижнюю губу, с трудом соображая, что сказать дальше. – Назначаю старшим на объекте. Вместо Стаса, – наконец родил он, покосившись на все еще стоящего неподвижно Максимова.

   Гаврилов с оттяжкой захлопнул дверь, и сразу же натужно взревел двигатель.

   Слов, шепотом посланных в его адрес Максимовым, он расслышать не мог.

 


 

   Глава двадцать седьмая

   ОКОНЧАТЕЛЬНЫЙ ДИАГНОЗ

   Неприкасаемые

   Журавлев кивнул вошедшему Максимову, ука зал на стул рядом с диваном.

   Вставать не стал, только подтянул ноги, теплый плед сбился бугром, из-под края вылезли голые ступни.

   – Гаврилов уехал?

   – Ускакал, – махнул рукой Максимов, удобно устраиваясь на стуле.

   Журавлев вытянул руку, нажал на кнопку пульта экран телевизора ожил.

   – Гаврилов запись привез. Что скажешь? Максимов несколько минут разглядывал жену и дочь Журавлева, гуляющих среди каких-то греческих развалин.

   "Дочка телом в папу пошла, проблема будет замуж выдать. А жена красивая.

   Есть такой тип красоты, от доброты идущий", – подумал Максимов, глядя на смеющихся женщин. Теперь они стояли на лестнице, круто уходящей вверх по зеленому склону.

   – Нормально. Съемка «скрытой камерой», работал профессионал. Видите, – он указал на экран: женщины шли по рынку, подолгу задерживаясь у лотков, заваленных диковинными рыбами. – На камеру они абсолютно не работают, даже не подозревают, что их снимают. Хороший признак.

   – Угу, – кивнул Журавлев, раскрывая портсигар. Кассету он, как понял Максимов, успел просмотреть не раз, и вовсе не из-за красот Средиземноморья.

   Сейчас он меньше всего походил на счастливого отца семейства, получившего весточку от наслаждающейся отдыхом семьи.

   Журавлев нажал кнопку, увеличив звук почти до максимума, комнату заполнила разноголосица южного базара и отчетливый плеск близкого моря.

   – Завтра ты страхуешь Кротова. После этого надобность в твоих услугах отпадает. До конца операции максимум две недели. – Журавлев со значением посмотрел в глаза Максимову. – Что будешь делать дальше?

   – Отлежусь, отосплюсь, погуляю на гавриловские деньги. Потом найду работу.

   Войны на мой век хватит, – как мог беззаботно сказал Максимов, показывая глазами на потолок.

   Журавлев кивнул; как ни создавай шумовой фон, а ничего не стоит отфильтровать запись, оставив только нужное. Жили они под плотным контролем и ходили по лезвию, об этом забывать не стоило.

   – Не знаю, как тебя отблагодарить за вчерашнее, – сказал Журавлев, оторвав взгляд от экрана.

   – Гаврилов уже отблагодарил, – усмехнулся Максимов. – Выписал чек на пять тысяч. Правда, их еще получить надо.

   Журавлев покосился на банковскую справку, все еще лежащую между пузырьками с лекарством. Намек Максимова он понял прекрасно – пока они жили под негласным домашним арестом, чеки можно было выписывать хоть каждый день и на любые суммы. Он посмотрел на жену, что-то выбирающую в рыбных рядах. Судя по всему, у нее-то деньги были настоящие.

   Больше всего ему сейчас хотелось оказаться там в этом белом городе, купающемся в солнечных лучах пройтись по горбатым улочкам, круто сбегающим к лазоревой воде, заглянуть в полные счастья и покоя глаза жены и хоть раз в жизни почувствовать себя безмятежно счастливым.

   – Хорошо, где нас нет, – вздохнул Журавлев.

   – Что мне надо, я увидел, можно выключать. – Максимов встал и подошел к окну.

   Журавлев с завистью отметил, что не прошло и суток после налета, а движения Максимова вновь стали легкими и крадущимися, как у большой кошки.

   Максимов ждал. Телевизор продолжал показывать картинки средиземноморского рая, звук был включен почти на полную мощность, но Журавлев молчал.

   «Зря он молчит, – подумал Максимов. – Зря. Стоит только намекнуть, что вчерашняя просьба остается в силе, и я готов поклясться, что я или наши вытянем его семью. Естественно, в обмен на материалы на Кротова. Вычислить город труда не составляет: бортовые номера шхун, две лавочки и дом на повороте к морю я запомнил четко. Что же он, дурак, молчит?»

   Он закрыл глаза и попытался настроиться на Журавлева. Перед внутренним взором тут же предстала картинка грузно развалившегося на диване человека! Его тело представилось Максимову черным, как тяже лая грозовая туча. Внутри, в верхней трети живота горел багровый светлячок, от него во все стороны тянулись тонкие алые лучики. Два самых длинных и ярких вонзились в правое легкое и в печень, наполняя их мерным багровым свечением.

   «Все! – ужаснулся Максимов. – Рак ожил. Метастазы в легком и печени. Старику конец». – Он задал себе вопрос, и в сознании сам собой эхом откликнулся ответ:

   «Меньше месяца».

   Максимов повернулся. Журавлев остановившимся взглядом уставился на экран телевизора.

   – Кирилл Алексеевич, – тихо окликнул его Максимов.

   – А? – Журавлев с трудом оторвал взгляд от экрана. Вытянул руку с пультом, остановил пленку. Пожевал толстыми губами, слизнул обметавшую их белесую пленку. – Мне еще надо кое-что уточнить. Недельку-другую придется поработать. – Он со значением посмотрел на Максимова. – А вчера...

   – Вчера был неудачный день, так? – Приходилось говорить намеками.

   – В принципе, да, – кивнул Журавлев. – Понимаешь, не привык я не доводить дело до конца...

   – Я все понял, – оборвал его Максимов. Этот человек был ему симпатичен, еще минуту назад под влиянием сострадания Максимов против собственных правил первым предложил помощь. Теперь все в прошлом. Выбор был сделан. Плох или хорош, но сделан. Самостоятельно и после здравого размышления.

   – Маленькая новость. – Максимов прошел к двери и уже взялся за ручку.Гаврилов отослал Стаса в Москву. Дачу опекает сосед напротив, ему придана тревожная группа. Пока не поступят дальнейшие распоряжения, я отвечаю за охрану и оборону этого дурдома.

   – М-да, – протянул Журавлев. – Твои акции у Гаврилова растут.

   – Еще бы и зарплата росла! – Максимов посмотрел в глаза Журавлеву. Тот отвел взгляд. – Работайте, Кирилл Алексеевич, – сказал Максимов и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

   Когти Орла

   Он быстро сбежал по лестнице, прошел через гостиную на веранду. Любимое кресло Кротова пустовало, его хозяин после отъезда Гаврилова из своей комнаты еще не выходил. Инга уехала с Гавриловым, ей что-то потребовалось купить в Одинцове.

   Максимов толкнул дверь на кухню. Инга успела помыть посуду после завтрака, тарелки аккуратной стопочкой стояли на столе. Но ведро с мусором, как и надеялся Максимов, было полным. Выносить его было обязанностью Стаса, но тот. теперь навсегда был избавлен от этой позорной повинности.

   Максимов взял с подоконника старый номер «Московского комсомольца», постелил на полу и осторожно высыпал на газету содержимое ведра. Инга от природы была чистюлей, плюс искусно скрываемые признаки спецподготовки, азы которой, как известней требуют не разводить вокруг себя бардака, чтобы па малейшему нарушению порядка сразу же вычислят присутствие чужих, но сегодня врожденные и благоприобретенные качества дали осечку. Нарушился привычный порядок – не стало Стаса, – ив ведре осталось то, что следовало скрыть.

   Максимов, давно отучивший себя от ненужной брезгливости, разгреб остатки завтрака и картофельные очистки и стал с интересом рассматривать ампулки с отколотыми горлышками. Судя по названиям лекарств, вчера ночью Инга вколола Журавлеву инсулин и лошадиную дозу обезболивающего. Нашел две стеклянные трубочки экспресс-тестера на сахар в крови. Колешь в палец, по изменению окраски реактива в трубочке определяешь уровень сахара. Если судить по цвету реактива, в крови Журавлева сахара было, как в сахарнице.

   Он развернул комок вощеной бумаги и тихо присвистнул. В нем лежали три ватных катышка, пропитанных кровью, и тонкая никелированная пластинка с острым шипом на конце, такой пользуются при взятии крови из пальца. Максимов закрыл глаза и на секунду сосредоточился: тут же вспомнил, что несколько раз во время разговора Журавлев машинально поглаживал безымянный палец на левой руке.

   «Ай-яй-яй, Инга! усмехнулся Максимов. – Анализы у Журавлева взяла. Вот зачем с Гавриловым уехала. Та-ак! Мне-то и без рентгена ясно, что у Журавлева рак, а им анализа крови может и не хватить. Или уже знают?»

   Он сгреб газету, бросил мусор в ведро, быстро вымыл руки под краном.

   Наскоро протерев пальцы полотенцем, распахнул холодильник. Одно из отделений на двери было полностью заполнено коробками с лекарствами. Максимов перебрал все.

   Антидиабетические препараты, полный набор обезболивающих, витамины для инъекций. Одна из упаковок была надорвана. Максимов вытряс ампулку на ладонь.

   По маркировке на стекле определил, что это были не витамины, а морфин.

   "Все ясно. О болезни Журавлева знали заранее. Он еще на что-то надеется, что-то там крутит, а они его уже похоронили. Стресс убыстряет течение болезни, Журавлев вчера поимел такой стресс, что едва жив остался. Вот Инга и встрепенулась. Нашептала Гаврилову, сестра милосердия, на фиг, вот и поехали с кровушкой Журавлева туда, где лежит его история болезни. По анализу вполне можно установить, спровоцировал стресс ускорение болезни или нет. Та-ак. Вывод прост: перспектив у дела нет. Гаврилов проболтался, что Журавлев просил о встрече с неким Подседерцевым. Очевидно, с куратором операции. Судя по тону, Гаврилов на просьбу плевал с высокой колокольни. Теперь понятно, почему:

   Журавлев – не жилец, и это с самого начала учитывали. А вместе с ним и все мы:

   Кротов, Костик и я. Ингу Гаврилов уберет последней. Вот и весь расклад на ближайшую неделю".

   Он подхватил ведро, толкнул дверь на улицу. Конвой, спавший на крыльце, радостно забарабанил хвостом.

   – А вставать в присутствии начальства уже не обязательно? – строгим голосом спросил его Максимов. – Да будет тебе, обормот, известно, я назначен старшим сторожем этого лепрозория.

   Пес наклонил голову набок, прислушиваясь к словам своего вожака. Смысла их он, естественно, не понял. Но за наигранной веселостью интонации уловил что-то, что заставило его вскочить и уткнуться носом в колено вожака. Он поднял полные грусти глаза и тихо заскулил.

   – Да брось ты, псина. Прорвемся! – Вожак потрепал его крепкой ладонью по холке, и пес блаженно закрыл глаза.

   Максимов сбежал с крыльца и, размахивая полупустым ведром, пошел к мусорному ящику у ворот.

   Конвой вздохнул и улегся на крыльце. Пока у вожака в пальцах оставалась стальная пружинная сила, ни за него, ни за свою жизнь можно не опасаться.