Случайности исключены
Они познакомились еще в те годы, когда Столетов был районным прокурором, курирующим деятельность территориальных органов КГБ. Белов бегал к нему с постановлениями на арест и прочей ерундой, требующей визы прокуратуры. Как правило, Столетов особо не артачился, хотя многие дела были шиты белыми нитками.
Порой вдвоем до глубокого вечера колдовали над делами, в которых нарушений процессуальных норм было не меньше, чем грамматических ошибок. Время было лихое – конец семидесятых, вовсю шла война с диссидентурой и прочими пособниками вражеских разведок, а количество, как известно, никогда не дружит с качеством.
Если бы не консультации Столетова, половину дел завернул бы даже безотказный в таких случаях советский суд.
Потом Столетов круто пошел в гору и превратился в «важняка» – следователя Прокуратуры СССР по особо важным делам. Но они еще долго дружили семьями, пока судьба не развела: Белова – в тупики и переходы Московского управления, а Столетова – на вольные хлеба частно практикующего юрисконсульта.
У Белова впервые за день стало тепло на душе, когда он увидел ссутулившегося на ветру Столетова. С возрастом начинаешь ценить не перемены, а постоянство. Стоило сказать «на старом месте» – и можно было быть уверенным, что Столетов будет именно здесь минута в минуту.
Столетов заметил «жигуленок» Белова, первым ворвавшийся с набережной на круто уходящую вверх улочку. Подошел к обочине.
Подрезав весь поток и едва притормозив, Белов распахнул дверцу:
– Прыгай!
Столетов нырнул в салон, тяжело плюхнулся в кресло. Белов протянул руку:
– Пламенный привет Прокуратуре Союза от славного КГБ СССР!
– Иди ты на фиг, Игорь! – Столетов захлопнул дверь «жигуленка». – Я – чистый.
– И за мной – никого.
– Но ты, от греха подальше, развернись на Таганке и поныряй по проходным, ладно?
Белов цепким взглядом осмотрел проехавшие вперед машины, посмотрел в зеркальце заднего вида:
– За мной, тьфу-тьфу, в последнее время хвостов не наблюдается. А за тобой должны быть?
– Черт его знает! – Столетов тяжело вздохнул.
– Разумно. А ты какой-то дерганый стал, Валера. Плохо в мире капитала?
– Личные неприятности. Иначе бы не позвал.
– Блин! – Белов еле увернулся от прижимавшегося к ним черным лакированным боком «мерседеса». – Дать бы ему в бочару, так потом не откупишься!
– А ты дай. Легче станет. – Столетов закурил.
– Сознательность не позволяет. К рынку идем.
– Проходными дворами. Что у тебя стряслось? Учти, если надо, у меня есть где посидеть. Выкушаем по стаканчику. Ты как?
– Нельзя мне. Язва... – Столетов выбросил недокуренную сигарету в окно.
Белов резко вывернул руль, «жигуленок», подпрыгнув на колдобине, нырнул в переулок.
– Приехали. – Белов остановил машину. – Давай, Валерка, колись.
Столетов покрутил в руках пачку «Мальборо», вздохнул и бросил ее на сиденье.
– Крупные неприятности с Настей. По моей вине. – Он, морщась, растер висок, как человек, измученный мигренью.
– Давай дальше. Страдать потом будешь.
– Она попросила опознать одного человека. Глупая девчонка, играет в независимую журналистку. А я, старый дурак, распушил хвост... Короче, тем человечком оказался Кротов. Помнишь дело по цеху в Краснодаре?
– Погоди. – Белов на секунду задумался. – Кротов Савелий Игнатович, кличка – Крот. Его же...
– Его пришили, Игорь. Не делай круглые глаза, я знаю, что говорю.
Планировали показательное дело, а потом неожиданно дали отбой. Крота, как основного фигуранта, устранили за ненадобностью. Я по своему архиву прошелся.
Масса интересных фактиков обнаружилась. Не прост был Крот.
– Где Настя взяла фотографию?
– Молодец, сразу быка за рога! – Столетов опять достал пачку сигарет.Сама снимала. Две недели назад. Курить будешь?
– Нет. Кто еще знает о снимках?
– Она, фотограф, я и опознаватель. Плюс ты.
– Я снимка еще не видел. Кротова в живых не видел.
– Опером родился, опером и помрешь, – вяло усмехнулся Столетов. – Снимок я тебе дам, Игорек. Но сначала ты мне пообещай...
– Нем, как могила!
– Не то. Пообещай, что до моего приезда ты возьмешь под опеку Настю.
– Заметано. Надолго уезжаешь?
– В Новосибирске прокуратура шьет дело одному клиенту. Бригада адвокатов срочно затребовала меня. Я тут подвизался в одной адвокатской конторе консультантом.
– Помогаешь разваливать дела?
– Помогаю сажать по закону. Хотя сам бы с удовольствием кончал наших клиентов без суда и следствия. – Он зло чиркнул зажигалкой.
– А не ехать нельзя? Закосить под больного, не мне учить.
– Нет. Это даст деньги. Достаточные, чтобы вытянуть Настю из западни.
– Насчет денег понятно. – Белов протер тряпкой запотевшие стекла. – А почему сразу «западня»?
– В восемьдесят девятом Кротова должны были перевести в спецбокс Матросской тишины. В так называемую «тюрьму ЦК партии». Уровень понял? Но не довезли. И не спрашивай, откуда мне это стало известно.
– Вот тебе раз! – Белов развернулся к Столетову. – Еще что знаешь?
– Не надо, Игорь. Я же не случайно тебе позвонил. И без тебя бы нашлись охранники для моей пигалицы. Или, думаешь, у меня мало знакомых сыскарей и оперов? Только свистни, пол-Петровки с Лубянкой сбегутся. А мои, прокурорские, бывшие и действующие, вообще – строем и с табельным оружием! – Столетов грустно усмехнулся. – Давай не будем играть в «я знаю, что ты знаешь, что я знаю».
– И что я должен, по-твоему, знать?
– По Кротову ты работал вместе с Кирюхой Журавлевым. Это он мне сам рассказывал, когда я ему ордер на арест Кротова подписывал. До суда его дело не доводилось даже теоретически, я тогда Кириллу так и сказал. И что дело Кротова зарубили на уровне ЦК, я это знаю точно, лишний раз говорит о том, что Кирюха был гениальный опер, но политик – никакой.
– Журавлев давно на пенсии, ему сейчас хорошо! Книжки пишет про серые чекистские будни и трудовые подвиги диссидентов, – раздраженно произнес Белов.
Почувствовал себя неловко за то, что попытался играть со старым другом. – А я еще служу. Мне и так начальство раз в неделю арбуз астраханский куда следует заколачивает... Думаешь, меня по головке погладят, если я старые дела ворошить начну?!
– Настя, Игорь, – тихо сказал Столетов. – Настя – моя дочь.
Белов сразу же осекся, отвернулся к окну и тяжело засопел.
– Все, замяли, – Столетов первым нарушил тишину, повисшую в салоне.
– Прости. – Белов развернулся, сев вполоборота к Столетову. – С утра на нервах... Чем я могу помочь?
– Только ты и можешь, иначе бы не позвал. Ты – опер, знакомый с делом Кротова, и ты – мой друг, о чем я еще ни разу не пожалел. Именно в этих двух качествах ты мне и нужен.
– Валер, чем смогу...
– Не мое дело, какие виды КГБ имело на Кротова... Наверняка замышляли что-то серьезное, если вам именно Крот потребовался. Дело, ты прав, старое. Но сейчас можешь сказать, насколько глубоко вы копали?
– Нет. – Белов покачал головой. – И не проси.
– Так я и думал; – задумчиво протянул Столетов.
– Да что тут думать! Спуливать надо, пока не поздно. – Белов шлепнул ладонью по рулю. – Увозить девку, сажать на цепь...
– Поздно, Игорь! Мы уже засветились. Те, кто законсервировал Кротова, наверняка позаботились о системе контроля. Где-то у кого-то уже звякнул колокольчик. По следу проявившего интерес пустят собак.
– А ты не накручиваешь?
У Столетова екнуло сердце, Белов невольно произнес эти слова с Настиной интонацией.
– Нет. Они вытащили Кротова из лечебницы, где он косил под шизика, вчистую. Короче, официально Кротов второй раз умер.
– Как это?
– Настька-дура позвонила своему бывшему мужу, он в этой психушке главврачом числится. Оказалось, через три дня после съемки Кротов умер. Опять, твою маму, инфаркт! Можно сказать, на бис...
– Спокойно. – Белов вытащил из пачки Столетова сигарету. – Давай фактуру, дружище. Дело пахнет керосином!
– Фактура здесь. – Столетов похлопал по нагрудному карману куртки.Настькины показания, назовем их так, и фотоснимки. Кое-что из моего архива. На Кротова и тех, с кем он крутил дела. Компромат старый, но такой, что и сейчас сработает. Подергаешь за ниточки, может, что-нибудь и накопаешь. – Он достал толстый конверт и бросил на колени Белову. – Передаю на следующих условиях.
Первое: это не оперативный сигнал. Никаких официальных действий ты по этой информации не предпринимаешь. Не перебивай! Второе: я свожу тебя с Настей.
Играй, но помни, что она – не агент подневольный, а моя дочь.
– Сдурел! Меня же из органов попрут. Это же должностное преступление...
– Дурак! Доложишь – попрут в тот же день. Если не хуже... Настька вляпалась в чужую операцию, и это бы полбеды. Но в деле Крот, понимаешь, Крот!
– Столетов с трудом перевел дух, помял куртку на левой половине груди, продолжил уже спокойнее:
– Мы сейчас, как слепые котята. А таких топят в ведре.
Нужно копать дальше, другого выхода нет. Чем больше узнаем, тем дороже будет информация. Вот тогда уже можно играть. Продаваться, откупаться, шантажировать.
Короче, выходить из дела с потерями, но живыми. А если попрут с работы, приходи ко мне. Устрою консультантом. Будешь в месяц получать годовой оклад опера.
Согласен?
– На такую зарплату – да. – Белов попытался улыбнуться, но увидев, каким болезненно-напряженным сделалось лицо друга, сказал без капли иронии в голосе:
– Если доживу.
Он взял конверт и спрятал его во внутренний карман пиджака.
– Спасибо, Игорь, – едва слышно сказал Столетов.
Белов опустил стекло. Стало слышно, как по мокрому асфальту шелестит мелкий дождь. Несколько капель задуло в салон. Одна капля тяжело шлепнулась на переносицу. Белов зажмурился.
"Проклятый месяц октябрь... Все в нем на Руси наперекосяк. И не в погоде дело. Что-то происходит в нас самих, – подумал он. – Тяжко на сердце, гадостно.
Хочется тепла и солнца. А впереди еще полгода хмари и холодов".