Продолжение. Главы 28 - 42. Путь – понятие слишком расплывчатое и плохо переводимое на язык родных осин. Захваченным этой идеей, пришедшей к нам с Востока, следует задуматься, что, встав на Путь Воина, рано или поздно окажешься на тропе войны. Войны всех против всех, войны с самим собой как единственным источником собственных слабостей и недостатков, вечной войны за знания, потому что только они даруют победу. И обратного пути уже не будет. На этом Пути вы не найдете следов, ведущих вспять. Дорога вперед вымощена костями тех, кто пал до вас. Придет срок, и кто-то пройдет дальше, мимоходом взглянув на ваш труп у обочины.
Это не ностальгия, это — фантомные боли. Есть такое странное, не объяснимое наукой явление, как боль в утраченных конечностях. Уже давно ампутирована нога, уже привычен стал протез и загрубела кожа на культе, но нет, нет, да проснется зуд и боль в том, чего уже нет. Странно и страшно это.
Странно и страшно наблюдать признаки фантомных болей после утраты великой страны. Двадцать лет прошло, а стреляет болью рубец, иногда выдавливая из себя черных сгустки сукровицы малых войн на территории «бывшего СССР». Вроде бы все объяснили и все согласились, что гангрена «застоя» поразила живые ткани так, что не спасла даже реанимация «перестройки», вот и пришлось кромсать по живому.
Потеряв великую страну, мы все утратили чувство собственного достоинства от принадлежности к мощи и силе государства, способного освоить не самую благоприятную для жизни одну шестую часть суши и наладить в ней относительно комфортную и безопасную жизнь для большей части населения. И никакими пиар-кампаниями и политическими шоу это чувство не вернуть. Суррогат получается, в эффективность которого слабо верят сами его творцы, как и производители «биологических добавок» не верят в рекламу своих чудодейственных снадобий.
Так уж случилось, что работа над этой книгой совпала с требованием некоторых депутатов Думы снять атрибуты СССР со Знамени Победы. В канун празднования этого святого «праздника со слезами на глазах», последнего истинного государственного и всенародного праздника подобная инициатива «народных избранников» стала верхом маразма и нижней точкой духовной деградации. Точка. Дальше — то состояние, что в народе точно именуюется «нежитью».
Конечно, ветер Истории сметет этих «политических деятелей», как сносит палую листву с гранита Могилы неизвестного солдата. Их удел — забвение. А память о великой стране и подвигах ее народа будет жить вечно.
В тот момент, когда прошел шок от известия об очередной «миро-творческой» инициативы наших «слуг народа», вконец ошалевших от желания переписать историю и переделать мир под себя, любимых, я понял, что не зря пишу эту книгу. Потому что убежден, нет у нас права судить, есть лишь необходимость вспомнить и понять. Без этого никакая «работа над ошибками» невозможна.
Всем, кто присягал красному знамени Последней Империи, как бы не сложилась их судьба после ее гибели, посвящается.
«А когда отгрохочет, когда отболит и отплачется,
И когда наши кони устанут под нами скакать,
Когда девушки наши сменят шинели на платьишки,
Не забыть бы тогда,
не простить бы
и не потерять».
В. Высоцкий
Цель оправдывает средства
Толстые стекла глушили рев взлетающих самолетов. За окнами быстро стемнело. Ему показалось, что ресторан превратился в огромный аквариум с черными стеклами. В мутном свете настольных ламп колыхались люди-водоросли.
Официантки белыми рыбками скользили в густом, как теплая стоячая вода, воздухе.
Гога стал похож на большого лупоглазого осьминога. Сидевший с ним рядом Самвел водил острой, как у мурены, мордочкой. Глаза были по-рыбьи равнодушными и хищными одновременно.
Ашкенази вытер холодную испарину со лба. В горле пересохло, перед глазами плыли цветные облачка. Он сделал еще глоток. Апельсиновый сок показался кислотой, Ашкенази закашлялся, зажав рот салфеткой. От кашля ножом резануло под сердцем. Он охнул и прижал ладонь к груди, где вялым комочком все слабее и слабее билось сердце.
– Ах! – Гога проводил взглядом пошедший на взлет мерцающий строчкой иллюминаторов огромный «Боинг». – Красавец, просто красавец! – Он вы тер салфеткой маслянистые губы. – Слушай, что скажу. дорогой Самвел. Есть вещи, которые, как ни объясняй, никогда не поймешь. Вот этот самолет. – Он ткнул вилкой вслед круто набиравшему высоту «Боингу». – Кусок железа, фаршированный приборами. Но летает, как птица! И не надо мне объяснять всякую аэродинамику-хренамику. Ни ты, ни я ни черта в ней не понимаем, да? Мы восхищаемся красотой. А как ее объяснить, Самвел? Нельзя же объяснить красоту женщины анатомией. Ну там печень, почки и прочий ливер... Все одинаково. Но одна – красавица, а на вторую – домкратом не поднять. К чему это я? А к тому, Самвел, что я хочу поднять этот бокал за то, чтобы мы никогда не разучились восхищаться красотой и не учились задавать дурацкие вопросы.
– Хорошо сказал, Гога. Очень хорошо! – Самвел поднял свой бокал, посмотрел вино на свет. Успел стрельнуть глазами по углам зала.
– Э, дорогой. – Гога широко улыбнулся. – Со мной так не надо. Что тебя беспокоит? Сидим, пьем, кушаем. Люди кругом приличные. Зачем волнуешься, меня волноваться заставляешь?
Он в который раз поймал себя на мысли, что подозрительность Самвела начала приобретать маниакальный характер. Гоге Осташвили Самвел достался по наследству. С детства привык, что остролицый, всегда настороженный Самвел находился рядом с отцом. Рядом, но чуть сзади. Отец завещал ему беречь своих сыновей. Старшего год назад нашла пуля. Гога остался единственным в роду мужчиной, и Самвел занял место у него за спиной. Через него шли связи по всему Кавказу. Двоюродный брат Самвела стал начальником штаба отрядов «Мхендриони», с таким родственником никаких проблем в Грузии иметь не будешь. О подозрительности и жестокости Самвела знал весь преступный мир бывшего Союза.
Но опека, благодаря которой удалось сохранить наработанное отцом и старшим братом, все больше и больше тяготила Гогу. Самвел был старшим во всех смыслах этого слова, открыто выступить против его авторитета Гога не решался. Он окольными путями добыл данные медицинского обследования Самвела, оказалось, что тот здоров, как бык. Оставалась одна надежда – на случай, произошедший по божьей воле или хорошо организованный.
– Береженого бог бережет. – Самвел покачал бокал в руке. Острые разноцветные блики больно ударили по глазам Ашкенази, сосредоточенно пережевывающего кусок антрекота. Всем своим видом Ашкенази показывал, что к разговору никакого отношения не имеет и иметь не желает.
– Слушай, давай я денег дам, всех отсюда попросят?! – Гога едва сдерживал рвавшееся наружу раздражение. – Посидим последние полчаса, как люди. Тогда ты не будешь зыркать по сторонам? – Гога уже вскинул было руку, но Самвел отрицательно покачал головой.
– Не надо, Гога. Нельзя обижать всех подряд. Врагов надо помнить в лицо.
Вокруг большого человека – а ты стал большим, отец, пусть земля ему будет пухом, мог бы тобой гордиться – крутится слишком много людей. Надо быть осторожным и не отдавить кому-нибудь лапку. Маленькие – они обидчивые. А если это умный человечек, то понимает, что стать большим можно, повалив того, кто уже состоялся. Закон природы.
– Что-то я тебя не пойму?
– Алаверды, Гога. Ты мне как сын. Хочу выпить, чтобы мы никогда не научились забывать своих близких и прощать своих врагов.
– Хорошо сказал. – Гога пригубил вино. Пил всегда мало. Мяса практически не ел. Но никогда не позволял себе давить на других – пусть пьют и едят, что заблагорассудится, сколько жить, болеть или нет – каждый выбирает сам.
Проследил за Самвелом, тот пил правильно, так и надо пить сухое вино: медленно, сквозь зубы, втягивая в себя острую, щекочущую горло холодком струю. – Я понял тебя, дядя Самвел. – Отставил бокал. – Вернусь из Вены, поговорим. Потерпи пару дней.
– Что мне ждать, пока ты там своих гимнасток по тощим задницам хлопаешь?
Без тебя чемпионками станут, можешь не беспокоиться. Не хочу ждать. – Самвел тряхнул головой. – Скажу сейчас, а ты подумай. Время будет. – Он уже не таясь осмотрел зал. Поймав его тревожный взгляд, мальчики-крепыши из охраны, оккупировавшие два соседних стола, закрутили головами на толстых боксерских шеях.
– Ладно, говори. – Гога положил локти на стол. Жалобно пискнули швы у натянувшегося на его мощных плечах темно-бордового пиджака.
– Не споткнись, Гога. Ты растешь, стал совсем крутым. Тебя отовсюду видно.
А это не всем нравится. Вспомни о брате. – Самвел понизил голос. – Он посчитал, что достиг всего. И через месяц его убили. Не повторяй его ошибки. Не торопись взять от жизни все. Оставь немного на завтра. Или этого завтра у тебя не будет.
– А что у меня есть? – повысил голос Гога. – Деньги? Этой грязи сейчас у всех полно. В Кремль пустили? Потому что уважают. У меня сила, Самвел. А сейчас время сильных. Хватит, поползали на брюхе. Вспомни, колбасу жрали – шторы закрывали! Как бы кто не заметил, что ты лишнюю пайку схавал. А я не хочу горбатым ходить, если всех перекосило.
– Да, Кремль... – Самвел подцепил пальцами листик зелени, отправил в рот.
– Что, не нравится? – зло прищурился Гога.
– И очень многим. – Самвел пожевал тонкими бледными губами. – Плохие слова говорить стали. А это нехорошо.
– Что именно?
– Про то, что отец тебе «закон» купил, вдруг вспомнили. Говорят, что «лаврушечники» вечно все за бабки делают и о них только и думают.
– Кто говорит?
– Менты подлянки строят, трудно догадаться? Стариков с молодняком стравливают, беспредельщиков, сук немытых, на порядочных науськивают. Теперь решили в национализм поиграть. А ты со своей партией лезешь. На кой она тебе?
– Хочу сильных в один кулак собрать. Слабыми этим жирным легче верховодить. Так нас доить и будут, пока не надоест. Я не хочу по их разрешению на толчок ходить. Кто сильный, пусть и правит. Наймем чиновников, кто поумней.
А то все горазды хапать, а работать как не умели, так и не умеют. Союз просрали! Сейчас под каждым забором – по президенту. И при нем орда голодных.
Мне же за себя иногда стыдно... Сколько мы денег вгрохали, чтобы нас хоть .в спорте уважать начали! А меня доят – дай денег на выборы, дай заткнуть глотки шахтерам. А то, представляешь, под конфискацию, говорят, подведем! Ну не суки, а? – Он плеснул себе вина, выпил одним махом.
– Я все понимаю, Гога. Но другие? Ты же – вор в законе, – понизив голос сказал Самвел. – И они хотят, чтобы ты им оставался.
– Хм! – Глаза Осташвили превратились в хищные щелочки. – Согласен, вор.
Только не тот, что кроме шконки лагерной и «малины» ничего знать не хочет.
Таким не хотел быть и никогда не буду. Книжки надо читать, Самвел. Вор – от «врага» пошло. Тот, кто по общим законам, писаным для слабаков, жить не мог и не хотел, вот того вором называли. И здесь, – он смазал себя ладонью по широкому выпуклому лбу, – каленым железом эти буковки выжигали. Стеньку Разина тоже вором называли. – Он неожиданно широко улыбнулся. – Вот таким вором я хотел стать. И стану.
Самвел ничего не успел ответить. Ашкенази, до этого затравленно молчавший, как пудель, оказавшийся рядом со сцепившимися волкодавами, вдруг тяжело захрипел и плюхнулся лицом в стол.
Следивший за ними из темного угла Гаврилов непринужденно достал сотовый телефон – штука обычная, не рация, подозрений никаких – набрал номер.
Дождавшись соединения, коротко бросил: «Объявили посадку».
//-- * * * --//
В маленькой, пополам перегороженной белой ширмой комнатке остро пахло медикаментами. Полусонный врач, совсем молодой, бородку отпустил для солидности, хлопотал над надсадно дышавшим Ашкенази. Девочка-медсестра испуганно таращила глазки на толпящихся в комнате мужчин. У охранников под левыми лацканами одинаковых пиджаков заметно выпирали рукоятки пистолетов.
Гога Осташвили щелкнул над плечом пальцами, и комната в миг опустела.
Остались лишь врач, он и Самвел.
– Доктор, что с ним? – Он похлопал по плечу врача. Тот повернулся.
На груди Ашкенази распахнули рубашку. Грудь ходила ходуном, судорожно вздрагивал покрытый темной порослью живот. Гога отвел взгляд.
– Он что-нибудь пил? – Врач повесил на шею дужки стетоскопа.
– Он вообще ничего не пьет, – подал голос Самвел. – Сок он пил.
Апельсиновый. Гога, уже посадку объявили.
– Подождут! – нервно дернул головой Осташвили. – Что с ним?
– Аритмия. Бешеная. – Врач пощипал бородку. – Сейчас сделаем кардиограмму.
– В больницу надо. – Самвел окинул взглядом врача. На девочку даже не посмотрел. – Что этот лепила может? Он тут только пальцы бинтовать умеет.
– Погоди, Самвел. Пусть человек слово скажет.
– Можете забирать. – Врач пожал плечами. – но, предупреждаю, не довезете.
Мне только расписку оставьте.
– Так! – Гога полез в карман. Достал пачку зеленых банкнот. Бросил на стол. – Это сейчас. Вытянешь его, получишь все, что попросишь. Я, Георгий Осташвили, даю слово. Узнал меня?
– Кто же вас не знает! – На щеках, чуть прикрытых белесыми волосками, выступил румянец.
– Шансы? – Осташвили не опускал взгляда, вцепившись им в глаза врача.
– Почти никаких. Нужна аппаратура. Здесь ее нет.
– А где есть?
– Возле Шереметьева-1 есть профилакторий. Сделаем укол – и поедем. Туда мы успеем. Если повезет, – добавил он, покосившись на сипло дышащего Рованузо.
– Слушай меня. – Гога положил тяжелую ладонь на плечо врача. – Этот человек мне нужен, понимаешь? В его голове такое, что тебе даже не снилось. Сделай невозможное, а я для тебя сделаю, что могу. А могу я многое.
– Постараюсь. – Врач сгреб со стола рассыпавшиеся купюры, протянул Осташвили. – Возьмите. Не обижайтесь, просто боюсь сглазить.
Самвел за спиной крякнул, но Гога не обернулся. Он пристально посмотрел в глаза врачу и неожиданно улыбнулся:
– Молодец! Думаю, мы подружимся. Через минуту между самолетами, приткнувшимися тупыми носами к красным переходам трапов, пронеслась, мигая синими маячками, «скорая».
Гаврилов, следивший за летным полем с угла высокой эстакады, набрал новый номер телефона и сказал в плоскую пластинку микрофона: «Наш друг взлетел. готовьте встречу».
Когти Орла
Максимов, одетый в белый халат, бесшумно приоткрыл дверь и в узкую щель осмотрел коридор. Крепыши маялись, подпирая стены. Седовласый, с острым хищным лицом, курил, присев на край стола дежурной.
Сама дежурная, тетка в наброшенном на плечи синем кительке, хлопала густо накрашенными ресницами. В нагрудном кармашке, как салфетки из столовской вазочки, все еще торчали зеленые купюры, небрежно сунутые туда кем-то из крепышей.
– Как? – Максимов на цыпочках вернулся к столу, на котором, разбросав руки, лежал Ашкенази. Двое в белых халатах, колдовавших над ним, подняли головы.
– Нормально. Сейчас придет в себя. – Врач снял маску, почесал белесую бородку. – Хорошо, что правильно рассчитали дозу. А то мог бы ласты склеить прямо в ресторане. И не дай бог хоть каплю водки...
– Пока свободны. – Максимов указал им на боковую дверь. – Сидите, пока не позову.
Едва за врачами закрылась дверь, из темной ниши вышел Кротов, на ходу кутаясь в белый халат.
– Похож я на профессора? – улыбнулся он и подмигнул Максимову.
Чувствовалось, что едва сдерживает волнение.
– Похожи на грешника, за взятку попавшего в рай, – ответил Максимов, уступая ему место у стола.
– Благодарю, – кинул Кротов. – Кто в коридоре?
– Четверо бойцов и какой-то остролицый. Седой.
– Это Самвел. Ангел хранитель Гоги и его братца. Брата не уберег. Теперь с удвоенной энергией опекает оставшегося.
– Шеф безопасности?
– Хуже. Дал слово их отцу, что с мальчиками все будет нормально. Дети гор, что с них взять. Ну-с, как наш больной?
Максимов незаметно расстегнул все пуговицы на халате. Под этим тошнотворно воняющим карболкой балахоном надежно укрылись два пистолета с глушителями. За себя Максимов был спокоен. Охрану он мог повалить без шума голыми руками. А вот остролицего придется брать выстрелом, иначе не достанешь.
Гаврилов предупредил: "Кротова валить при малейшем подозрении. – И добавил:
– Свидетелей не оставлять".
«Как порядочная сука, естественно, не сказал, что я тоже включен в свидетели. За дурака держит?» – Максимов встал так, чтобы в секторе обстрела одновременно оказался Кротов, комната, куда ушли врачи, и входная дверь.
Заставил расслабиться ставшие словно резиновыми мышцы шеи, несколько раз глубоко вздохнул и стал ждать.
Цель оправдывает средства
Ашкенази открыл глаза и сразу же зажмурился от яркого света, ударившего, показалось, прямо в мозг.
– Лежи, Рованузо. Ты свое уже отбегал. – Кто-то в белом положил ему на лоб холодную руку.
– Я уже умер? – заплетающимся языком прошептал Ашкенази. Больше всего он боялся услышать «да». Тот, весь в белом, с седой головой, серебрящейся в остром слепящем свете, молчал. Свет стал тусклее, каким-то размытым, защипало глаза.
Ашкенази почувствовал, как по щекам скользнули горячие ручейки слез.
– Не спеши себя хоронить, Башка. Вот меня слишком рано похоронили, я и вернулся.
Ашкенази попытался рассмотреть склонившееся над ним лицо, но мешала жгущая веки влага.
– Кто ты? – Язык был шершавым и каким-то толстым, едва помещался во рту.
Он вдруг вспомнил мертвые коровьи языки, когда еще с них не сняли бледную пупырчатую кожицу и не порезали темно-бордовыми колечками. Как он любил этот нежный холодный вкус тающего во рту мяса... «А это был вкус смерти», – мелькнуло в голове, и он вздрогнул от хлынувшей к горлу волны тошноты.
– Старый друг. Пришел тебя предупредить, что вернулся. И кое-кому станет очень хреново. Видишь, я не забываю друзей. И не сдаю их, как ты.
– Крот? – Ашкенази широко распахнул глаза и отчетливо увидел склонившееся над ним остроносое лицо. – Господи, – выдохнул он, и взгляд его стал обреченным.
– Запомни эту минуту, Рованузо. – Сухие пальцы Кротова легли на дряблую, мокрую от испарины кожу, чуть вдавили остро выпирающий кадык. – Так легко тебя придушить, сучара. Но я подожду. А ты знай, теперь всегда так будет. – Пальцы больно врезались в мягкую выемку под кадыком. – Как тушканчика подвешу! В любое время дня и ночи.
– Тебя же убили, Крот. Зачем ты вернулся? – Ашкенази с трудом сглотнул распиравший горло ком.
– За своим, Башка. Только за своим. Любой скажет, что я поступаю по закону. Сколько хапнул Гога?
– Все. Все, что от тебя осталось...
– Ты же умный человек, Башка. Неужели не догадался, что он меня подставил, а?
– А что было делать? Права качать? Он мне предложил работу, я и согласился. Ты же сам всегда говорил, что кто смел, тот и съел.
– А про чужой каравай, на который не рекомендуется разевать хавальник, не слышал? – Кротов, заметив, как наливается красным лицо Рованузо, ослабил нажим.
– Я же тебя из дерьма поднял, работать научил... А ты мое дело хапнуть помог!
– Я же только обсчитываю... Откуда мне знать, где он берет деньги?
– Не пой, Башка! Уж откуда у Гоги деньги, ты знаешь лучше всех. Да и что ты все о нем? С Гогой все ясно. О себе подумай. Жить хочешь?
– Да, – выдохнул Ашкенази.
– Значит, будешь жить, как я скажу. – Кротов убрал пальцы. – У твоего Гоги начались неприятности. Для начала я конфисковал кое-какой товар. В качестве первого взноса. Ты мне поможешь взять остальные деньги. Но не в них дело. Я уничтожу Гогу. Он как был дешевым фраером, так и остался. Им же и помрет.
Хочешь уцелеть, будь со мной. Выбираешь Гогу – раздавлю обоих. Что ты мне скажешь, Рованузо?
– Жить хочу. – Ашкенази с трудом поднял руку и вытер глаза.
– Значит, договорились. Присядь. Тебя уже откачали, хуже не будет. – Он помог Ашкенази сесть поправил беспомощно свесившиеся со стола короткие полные ноги. – Первое. Коль скоро ты воскрес... С этой минуты я буду называть тебя не Башка, не Рованузо, а Александр Исаакович. Не завидую тому, кто при мне рискнет назвать тебя иначе. Подходит?
Ашкенази смахнул повисшую на кончике носа каплю и кивнул.
– Второе. Осталось две минуты. Слушай внимательно. Я расскажу, как ты будешь жить дальше. Готов слушать?
– Да. – Ашкенази до красных полос растер лоб. – Да, Савелий Игнатович, я готов.
– Вот и отлично, Александр Исаакович. – Кротов улыбнулся и потрепал Ашкенази по обмякшему плечу. – Через пару дней в депозитарии МИКБ случится ЧП.
Плохие мальчики вынесут векселя на солидную сумму. Они придут к тебе. Выкупи векселя и прогони по цепочке. Связать цепь ты должен за два дня, больше времени не дам. Но так, чтобы потом ни одна собака не нашла концов.
– Сколько денег? – Ашкенази с трудом поднял голову.
– Вот теперь вижу, что ты ожил! – Кротов подхватил его под затылок, не давая голове запрокинуться. – Пятьдесят миллионов. В долларах, естественно.
– Столько сейчас нет. Все вложили в товар.
– Твое дело связать концы. Деньги возьмешь вот здесь. – Кротов поднес к глазам Ашкенази клочок бумаги. – Телефон старый, хозяин мог тридцать раз поменяться. Но звонка от меня там ждут всегда. Скажи, что ищешь Мамонтова.
Запомни – Мамонтова. Тебе скажут, где его найти. Ниже написан номер счета.
Назовешь его при встрече. Не дай бог, напутаешь, замочат на месте. – Кротов еще раз встряхнул Ашкенази. – Да не закатывай глаза, я же знаю, память у тебя феноменальная. Все будет тип-топ. Если счет поменялся, тебе дадут номер другого. Но он должен быть первым в цепочке по отмыву, запомни, это важно.
Последний счет подставите сами. Когда деньги пройдут по нему, все концы обрубят, но это уже не твоя забота. И не вздумай крутить с этими людьми. Они о таких, как Гога, всю жизнь ноги вытирали.
И сейчас вытрут, каким бы он крутым себя ни ставил.
– Я все понял, Савелий Игнатович.
– Само собой, за труды ручку я тебе позолочу. И последнее. За эти же два дня подготовишь всю отчетность. Я хочу принять Гогино хозяйство в надлежащем виде, ясно? Да, чуть не забыл. – Кротов вытащил из кармана еще одну бумажку. – Вот номер Компьютерной почты. Когда Гога вернется и полезет на стену от восторга – а это я гарантирую! – ты пошлешь на этот адрес номера счетов и пароли к ним в швейцарском банке. Ну-ка, партнер, скажи, а каком?
– "Лотус-банк", финансовая группа «Лотоцкий и К°», – прошептал Ашкенази.
– Молодец, Исаакович. Хозяину врать грешно и небезопасно. – Кротов убрал руку, и голова Ашкенази безвольно завалилась к плечу. – Только сопли не распускай. Все уже кончилось. Ты теперь мой. Со всем дерьмом и потрохами. А своих Кротов еще ни разу не сдал. Сейчас поедешь домой и ляжешь спать. И не беспокой Мару ненужными разговорами. Как тебе жить дальше, теперь решает не она, а я – Савелий Игнатович Кротов.
– Савелий. – Ашкенази снизу вверх затравленно посмотрел на Кротова. – Не мое дело, но с Гогой вот так просто нельзя... Авторитеты объявят процесс.
– Ас чего ты взял, что мне нечего им сказать? – изогнул бровь Кротов.
//-- * * * --//
Охранники, поддерживая Рованузо под локти, помогли ему спуститься с крыльца, подвели к тихо урчащему мотором «вольво». В окне второго этажа профилактория вспыхнула и погасла настольная лампа.
Неприкасаемые
Бригада оперов Службы надежно обложила профилакторий. Машины перекрывали три возможных пути отхода: на Москву, через аэропорты и отвилку на Лобню. Ни Самвел со своими ребятами, ни упаси господь Кротов с Максимовым не смогли бы вырваться из невидимого кольца. Подседерцев, как всякий здоровый мужчина, любил риск. Но рисковать собой, наслаждаясь пьянящим чувством опасности, одно удовольствие. Рисковать, передоверив собственную судьбу и операцию другим, даже если их жизни держишь в кулаке, – удовольствие ниже среднего. А если честно, мука адова.
«Шереметьево-1» готовился к ночи. Пассажиры сворачивались калачиком на неуютных диванах, затолкав под них распухшие чемоданы и фантастической вместимости баулы. Неприкаянно маялись между рядами киосков те, кому не досталось места, а здоровье – или воспитание не позволяли разлечься по-цыгански прямо на полу. Мужики, столпившись под козырьком подъезда, дымили сигаретами и похлебывали пивко из импортных жестянок. Какие-то подозрительные личности в спортивных штанах нервной шакальей походкой сновали между пассажирами, сбивались в кучки у входа в зал и опять растворялись в сумерках.
Подседерцев наблюдал эту муравьиную суету из припаркованного в самом углу площади «мерседеса». В который раз поймал себя на мысли, что уже необратимо оторвался от этой толпы, пропахшей потом, дешевым табаком и непроходящей усталостью. Он вспомнил горбачевские «хождения в народ», от которых вся охрана погружалась в предынфарктное состояние, а этот самый народ, глядя в телевизор на счастливого, как ребенок, генсека, плевался и матерился от души.
«Ни они нам, ни мы им не нужны. Так на Руси испокон века повелось, вздохнул Подседерцев. – Со своими делами сами разбираются, а в царских копаться – душа не лежит. Хочешь на русском пахать – не лезь к нему в душу и не погоняй, упаси боже! Все сам сделает, и вспашет, и посеет, да еще оброк на барское подворье сам принесет. Живут в счастливом неведении, пусть так и живут. Больше чем уверен, что никто так ничего и не понял. А газетки покупают каждый день!»
Никто из этих людей, готовящихся коротать ночь в аэропорту, как никто в большой, мерзнущей в осенней хляби стране еще не знал, что война уже началась.
До первых сообщений в газетах о победоносном марше по установлению «конституционного порядка» в мятежной горской республике была еще неделя-другая. Но ни остановить, ни повернуть вспять вторжение уже было невозможно. Все, кто хотел войны или не смог отказаться от участия в ней, уже сделали ставки. А подставлять горбы и грудь придется вот этим – неведающим.
Он еще раз поднес к свету газету. На всю первую полосу красовались «волкодавы» Службы, уложившие в грязный снег банковских охранников. Скандал вышел изрядный. Газеты и телеканалы второй день смаковали подробности и строили глубокомысленные версии. На судьбу банкира, на которого наехал Шеф, на будущее чекиста-демократа, бросившего на выручку оперов Московского управления, столичным журналюгам было, естественно, наплевать. Всех заботило собственное будущее. За скандальным ражем статей сквозила истеричная нотка: а вдруг действительно допрыгались, дотрепались, пришла пора закручивать гайки и отворачивать головы, и где-то на Краснопресненской пересылке уже прицепили к составу тот самый вагон Жириновского, тот, что «последний на Север».
Ближе всех подошел к истине тот писака, что родил статью «На „Мосту“ выпал первый снег». Люди Службы напряглись, готовые по первой же команде затравить слишком догадливого. Но дальше рассуждений о горбачевской «оттепели», хилых ростках демократии, погибающих под ударами бутсов спецназа, и грядущих «холодных зимах» тоталитаризма дело не пошло. То ли автору не хватило фантазии, то ли смелости.
А ведь, подлец, почти угадал. Стоило немного продолжить аналогию, вспомнить школьный курс истории, и все становилось ясным, как божий день.
«Над всей Испанией безоблачное небо» – кодовая фраза, ставшая сигналом к мятежу генерала Франко. «В Сантьяго идет дождь» – условный сигнал к началу переворота в Чили, сделавшего генерала Пиночета президентом на целых пятнадцать лет. «Падает снег» – из тех же «метеосводок», предвещающих долгосрочную политическую бурю. Шеф, надо отдать ему должное, полез в драку с открытым забралом. Пусть теперь не говорят, что не предупреждал. «Метеосводки» читать надо, господа доморощенные политики.
Подседерцев скомкал газету, бросил рядом с собой да сиденье. Водитель пошевелился, таким нервным, рвущим вышел звук, но не повернулся.
«Наверно, я единственный в Службе, кто не испытывает радости. Там все стоят на ушах и чешут кулаки. А я сижу здесь, и мне тошно. Что радоваться, хана нам, ребята!» – Подседерцев достал сигарету, размял подрагивающими пальцами.
Бессмысленной на первый взгляд демонстрацией силы на эстакаде бывшего здания СЭВа Шеф убивал двух зайцев сразу. Вынужденный уступить давлению ратовавших за силовой вариант в Чечне, он лично организовал такой «барраж» <В военном деле так называется подвижный заградительный огонь, как правило, артиллерии, под прикрытием которого продвигаются наступающие части. В идеологической войне – один из приемов воздействия на массовое сознание. В целях прикрытия важного события организуется скандал по совершенно иному поводу, что отвлекает внимание журналистов и общественности. В результате общественность оказывается перед свершившимся фактом, и никакие обсуждения и осуждения не способны повлиять на изменившуюся политическую ситуацию.> в прессе, что для информации о развертывании боевых частей, случись такая утечка, просто не найдется места. Тем самым он еще раз подтвердил, что готов до бесконечности колебаться вместе с «линией Президента».
С другой стороны, отлично осведомленный о степени разложения армии и о мере готовности Дудаева к длительной партизанской войне, Шеф начинал свою игру на перспективу.
Ни о каких выборах в условиях затянувшейся карательной экспедиции и возмущения провинции, которую очень скоро завалят цинковые «грузы-200», речи быть не может. Как раз к сроку выборов державное кресло под Дедом в который раз закачается, а в такие моменты, когда расхлябанная телега Российской империи норовит опрокинуться в кювет и похоронить горластых пассажиров вместе с суровым возницей, Дед так тянет вожжи на себя, что только летит в разные стороны кровавая пена. Само собой, придется искать и наспех карать виновных в «саботаже демократических реформ» и «компрометации Президента». Вот тогда Шеф и укажет недрожащим перстом опричника на зарвавшихся и зажравшихся живчиков из «молодых демократов», уже отхвативших пол-Белого дома и нацеливающихся на Кремль. Вот тогда всем все и припомнится, и отрыгнется кровью.
«Зря это он. Только дурак считает себя умнее всех! – Подседерцев осторожно поднес к сигарете зажигалку, пытаясь удержать ее в ходящих ходуном пальцах. – Те, против кого попер Шеф, просчитали все на пять ходов вперед. Они сожрут его с потрохами. У мальчиков-демократиков кулаки не с пивную кружку, но зубки поострее будут! А я тоже хорош, знаю весь расклад наперед, но и знаю другое – с Александром Васильевичем я до конца. И когда он уже не будет Шефом, а к этому все и идет, я останусь рядом. Такой уж я идиот!»
– Мене, текел, упарсин – жизнь твоя взвешена и признана слишком легкой, сказал он, выдохнув дым.
– Что, Борис Михайлович? – Водитель повернулся.
– Это я так. – Подседерцев потер широкий лоб. Эти слова, в библейские времена написанные огненными буквами на стене и предсказавшие конец царя Валтасара, всплыли из памяти сами собой. «Вот голова! До последней минуты работать будет», – невольно усмехнулся Подседерцев. – Дай-ка мне Гаврилу.
Водитель потыкал в кнопки радиотелефона, дождался ответа и передал трубку Подседерцеву.
– Это я. – В этот момент по взлетной полосе с ревом пронесся самолет.
Подседерцев проводил взглядом его сигарообразное тело, прошитое строчкой ярко светящихся иллюминаторов. – Слышишь меня? Давай к «Ш-1», пошушукаемся.
Он передал трубку водителю. В рации, укрепленной между сиденьями, трижды тихо пискнул зуммер.
– Отстрелялись, Борис Михайлович, – облегченно вздохнул водитель.
Через минуту по шоссе от профилактория пронеслись два джипа, аккуратно прикрывающие зажатый между их литыми буйволиными телами серебристый «мерседес».
– Дай команду, пусть бригада сворачивается. Всем на базу. – Подседерцев откинулся на кожаный подголовник. – А мы остаемся.
Когти Орла
В маленьком чуланчике, заваленном некогда белыми халатами и пустыми коробками из-под лекарств, было душно, нос резал концентрированный запах больницы. Еще до приезда Ашкеназй Максимов тщательно осмотрел их будущее убежище и, верный правилу – никогда никуда не входить, не подготовив путь отхода, первым делом перекусил медицинскими клещами шапки гвоздей на решетке, закрывавшей маленькое оконце. Теперь сорвать ее было делом одной секунды.
Протиснуться в узкий проем ему труда не составило бы, с Кротовым пришлось бы помучиться. На самый крайний случай, если времени будет в обрез, Максимов решил попросту выбить раму самим Кротовым, конечно, не совсем вежливо по отношению к пожилому человеку, зато быстро и эффективно. Оставаться на линии огня, пока Кротов, кряхтя, будет забираться на подоконник и возиться с заклинившими шпингалетами, желания не было.
Кротов вытер взмокшее лицо и вздохнул:
– Скоро они там?
– Терпение, доктор Менгеле, – усмехнулся Максимов, Кротов так и не успел снять белый халат. – Мама не хотела, чтобы вы стали врачом? Вам бы пошло.
– Я сирота, Максим. – Нервное напряжение, наконец, сказалось, пальцы Кротова заметно дрожали. – Покурить бы.
– Поставят к стенке – дадут сигаретку, – ровным голосом произнес Максимов.
– У вас юмор могильщика.
– А у вас оптимизм возницы катафалка.
– Сколько нам еще сидеть? – Кротов осторожно поправил под собой коробку. – С меня уже семь потов сошло! – Он рванул верхнюю пуговицу рубашки, оттянул вниз узел галстука. – Не могу больше! Чего мы ждем?
– Не дергайтесь. Кротов, дайте ребятам свернуть бригаду обеспечения.
– Какую еще бригаду?
– А вы думали, нас без присмотра оставят?!
– О, господи! – тяжело вздохнул Кротов. Максимов ждал: по всем признакам, у Кротова начиналась истерика, так и должно было быть, людей со стальными нервами в природе не существует, каждому положен свой предел, а Кротов уже давно жил за чертой. Он великолепно держался на даче, несколько минут назад виртуозно «сделал» Ашкенази, словно вместе с Журавлевым изучал тонкости вербовки в Высшей школе КГБ. Но в этой комнатенке, где сидеть пришлось, уткнувшись друг другу в колени, под заунывный вой мотора вентиляционной системы, дребезжащей в углу, Кротов не выдержал. Он до белых полос закусил губы, сцепил пальцы и уткнулся взглядом куда-то в потолок.
//-- * * * --//
Максимов внимательно следил за глазами Кротова, и когда их подернула мутная поволока, резко выхватил пистолет и прижал холодный цилиндр глушителя к взмокшему лбу Кротова. Тот дернул головой, будто к нему прикоснулись каленым железом, Максимов двинул вперед руку и прижал голову Кротова к кафельной стенке.
– Тихо, Кротов, только тихо! – Максимов щелкнул предохранителем. – Быстро возьмите себя в руки. Или я разнесу вам голову.
Лицо Кротова на мгновение омертвело, на нем отчетливо проступили все до единой морщинки, уголки губ поползли вниз, веки дрогнули и плотно сжались, собрав в бугорки дряблую пергаментную кожу. Максимов с облегчением отметил, что у того чуть дрожат остро вырезанные крылья носа, значит, до обморока от спазма дыхания дело не дошло.
– Все. – Кротов повел слабой рукой, отстраняя пистолет от лба. – Я в порядке, Максим. – Он длинно выдохнул, как человек, еле вынырнувший из глубины, и потерся затылком о холодный кафель стены.
Максимов заглянул ему в глаза. Так делает рефери на ринге, когда хочет узнать, готов ли поднявшийся с пола продолжить бой. Кротов был готов, мути в глазах не было.
– Ты бы выстрелил? – Кротов проводил взглядом «Зауэр», нырнувший в кобуру.
– Да, – кивнул Максимов. – У меня приказ стрелять при малейшем признаке провала. Гаврилов вас ценит меньше, чем свою шкуру.
– Почему ты это мне говоришь?
– Откровения в камере смертников. – Максимов улыбнулся. – Простите за могильный юмор. Нет желания потрепаться?
– Под микрофон? – скривил бледные губы Кротов.
– Под эту громыхалку, – Максимов кивнул на надсадно гудевший мотор, – не работает ни одна аппаратура. Жить хотите, Савелий Игнатович?
– Хочу дожить, если вы понимаете, что это такое.
Максимов поразился, как быстро Кротов пришел s в себя. Сейчас он опять напоминал старого лиса. Изнуряющий бег от судьбы закончен, лапу до хруста защемил капкан, а лай собак совсем близко. В черных умных глазах плещется боль, а лис все еще решает, то ли, повинуясь инстинкту, перегрызть лапу и бежать, отмечая путь красными горошинами крови, то ли затаиться и ждать, положившись на чутье, говорящее, что охотники бестолковы и с пьяных глаз вполне могут проскочить мимо.
– Даже не надейтесь. Кротов.
– Это почему же?
Максимов с трудом вытянул ноги, откидываясь к стене.
– Это мне можно было лепить, что вы выколачиваете какой-то долг. Никто вам ничего платить не собирается. Ни Гаврилов, ни Осташвили.
– Умозаключения профана, вы уж извините, Максим. – Кротов вскинул подбородок. – Вам не известно и сотой доли...
– Зато мне известно, что стоило вам засветиться в офисе, как на следующий день на нас спустили собак! И не делайте вид, что вы не связали эти события.
– У меня слишком мало фактов, чтобы делать столь категорические заключения, Максим.
– Тогда поделюсь. В то утро перед выездом Стас позвонил по одному телефону. Номер я из него выбил, а потом проверил через Костика. У него есть такая программка – даешь номер, в ответ получаешь адрес и прочие установочные данные. Номер принадлежит службе безопасности фонда Осташвили.
– Гога! – Кротов от бессилия застонал.
– Он самый, – удовлетворенно кивнул Максимов. – Почему, зная от Стаса, где находится дача, Гога до сих пор не удосужился прислать к нам гонцов с автоматами, я понять не могу. Хотя версия есть.
– Вы сейчас на Стаса можете навесить все, что душе угодно. – Кротов вновь успел взять себя в руки. – Человек уехал, как с него спросишь?
– Вчера я убил его. Кротов. – Максимов выждал, пока Кротов поймет сказанное. – По приказу Гаврилова, но больше из инстинкта самосохранения. Точно так же, как минуту назад пристрелил бы вас.
По обреченным глазам Кротова он понял – этот удар был последним.
Неприкасаемые
Мимо длинного ряда припаркованных на площади машин второй раз медленно проехала серебристая «Ауди».
«Дожили, черт! „Мере“ теперь у нас самая незаметная машина. – Подседерцев поморщился. – Вот приехал бы я на убитом „жигуле“, сразу бы нашел!»
– Слушай, посигналь ему фарами, – обратился он к водителю. – А то этот придурок до утра здесь крутиться будет.
Водитель кивнул стриженым затылком и дважды мигнул фарами. «Ауди» посигналила в ответ и лихо газанула к дальнему краю стоянки.
– Слава богу, дошло! – Подседерцев прикурил новую сигарету от окурка. – Так, а ты пойди погуляй.
Водитель, по совместительству выполнявший работу охранника, «погуляй» понял своеобразно. Послушно вышел, аккуратно прикрыл дверцу и замер, как часовой, у переднего бампера.
Гаврилов распахнул дверь, и в салон ворвался промозглый ветер.
– Привет, Боря. С почином тебя! – Лицо Гаврилова светилось искренней радостью. Он уселся поудобней и азартно потер ладони. – Не знаю, как ты, а я весь изошелся. Нервы уже совсем ни к черту. Кротов уделал этого Ашкенази, как Мохаммед Али дистрофика. Десять минут общения, и клиент готов!
– Не тарахти! – поморщился Подседерцев.
– Не понял. Ты что, недоволен?
– Я не баба, чтоб удовольствие испытывать. Сделали дело, и хрен с ним.
Гаврилов обиженно засопел, полез в карман за сигаретами.
– Что-то я не пойму...
– Работаем дальше, только и всего, – сбавил нажим Подседерцев. – Рано радоваться, Никита.
– Все шло нормально, пока не вмешался Генштаб. Я угадал? – Гаврилов вытащил из-под себя скомканную трубочку газеты. Похлопал по колену.
– Нет, это из другой оперы. – Подседерцев прикрыл глаза, знал, что они сейчас могут его выдать. Гаврилов не зря корпел в Пятом управлении: как и зачем организуют ажиотаж в прессе, знал не понаслышке. – Знаешь, зачем Гога за бугор подался?
– Откуда мне знать? – пожал плечами Гаврилов. – Я же только наружку за ним пустил да группу Журавлева содержу, остальное ты себе оставил.
– Тогда слушай. В Вену Гога для конспирации полетел. Там уже арендован самолет. На один день слетает на Кипр. Туда же завтра вылетает председатель МИКБ. По моим данным, документы для регистрации банка в безналоговой зоне уже готовы. Новый банк через подставное лицо будет принадлежать Гоге, МИКБ купит тридцать процентов акций и откроет кредитную линию. Выводы? – Он повернулся, чтобы лучше видеть лицо Гаврилова.
– Элементарно, Ватсон. – Губы Гаврилова растянулись в саркастической ухмылке. Он опять похлопал газетой по колену. – Будет война. Только не делай страшное лицо, Боря, я же не совсем дурак. Гога об этом уже знает.
Предполагает, что вы начнете прижимать каналы финансирования Горца, вот и выводит свои деньги из-под удара. Я не прав?
Подседерцев вмял окурок в пепельницу на подлокотнике. Только открыл рот, как в кармане Гаврилова протяжно запищал пейджер.
– Извини. – Гаврилов прочел сообщение на светившейся зеленым светом панели.
Нервно покусал губы и сунул пейджер в карман.
– Тянуть с Гогой больше нельзя. Завтра же начинай крутить депозитарий банка. Гога возвращается через три дня, к этому времени там не должно быть ни копейки. Без наркоты я его оставил. Посмотрим, как с него крутизна пластами сходить начнет!
– Послушай, Борис, может, не гнать коней? Дадим ситуации устаканиться.
Пусть еще недельку-другую посидят безвылазно на даче. А я тем временем все подготовлю. Да и с наездом нужно до конца разобраться.
– Кстати, что там произошло?
– Навел кое-какие справки через блатных. Сведения подтверждаются. Похоже, действительно залетные беспределыцики ошиблись адресом. Кто же знал, что нарвутся на этого отмороженного Максимова! – натянуто хохотнул Гаврилов. – Между прочим, имеем шанс предъявить претензии и потребовать компенсации. Если ставить вопрос в таком ключе, то тех, кого Максимов не успел подстрелить, сдадут в два счета, как Павлик Морозов. Как предложение? Еще надо установить, кто вкладывает деньги в Гогу.
– Расслабься, Гаврилов. Нахватался, блин, на вольных хлебах бандитских замашек. «Претензии предъявить»... Тебе что – денег на жизнь не хватает? Твое дело собирать информацию и при этом не совать голову туда, куда не влезет остальное.
– Кстати, о деньгах, – оживился Гаврилов. – Зачем гнать коней, если мы еще не знаем, откуда Гога берет деньги. Я же считал, вернее, читал анализ Кротова, на одной наркоте и импортной водке, пусть и трижды разбавленной скипидаром, таких денег не сделаешь. Значит, есть у Гоги где-то за бугром добрый дядя.
– А это уже не твоя забота, – как мог спокойно сказал Подседерцев.
– Естественно, но все-таки не грех знать, у кого такие бабки конфискуем.
– Делай свое дело и не лезь в высшие сферы. Завтра же начинай.
– Боря, сам подумай, зачем гнать?
– Я сказал – завтра!!! – неожиданно сорвался Подседерцев.
Гаврилов вздрогнул, лицо сразу же заострилось.
– Вот только орать не надо, – прошептал он.
– А ты не доводи! Короче, заканчиваем операцию ударными темпами и ложимся на грунт. Под банк мы уже подкопались, теперь снимаем деньги, гасим липовый филиал и подставляем Гогу под ножи авторитетов. Все! – Подседерцев прикрыл глаза и откинулся на подголовник.
Опять запищал пейджер. Подседерцев поморщился, словно по виску провели раскаленной спицей.
– Да засунь ты его, блин, в жопу! – прошипел он.
Гаврилов быстро пробежал глазами сообщение и нажал кнопку сброса. Медленно убрал пейджер в карман и сказал:
– Может, туда и всю остальную технику засунуть? Предупреждаю, моя задница не безразмерная.
Подседерцев покосился на него, но промолчал. Понял, на что намекает Гаврилов. С финансами, как у всякой государственной конторы, у Службы была вечная напряженка, а аппетиты аховые. Если удавалось добыть деньги через «фирмы друзей», то легально потратить их было сложно. Спецтехнику закупал Гаврилов, беспроблемный пропуск через границу организовать было несложно, ставил на баланс своей фирмы и безропотно передавал в вечное пользование Службе. Неделю назад через него как раз прошла партия подслушивающей аппаратуры.
– Я от этой операции только геморрой имею, – проворчал Гаврилов. – А деньги на жизнь зарабатывать надо. Мне агент срочную встречу назначает, трудно догадаться, да?
– Женского рода агент?
– Успокойся, мужского.
– Трудоголик! – Подседерцев с трудом повернул голову, невесть откуда взявшаяся боль сверлила висок. – Ты меня понял, Гаврилов, или еще раз повторить?
– Понял, не дурак. Три дня так три дня. – Он нервно забарабанил пальцами по свернутой в трубку газете. – Кстати, Журавлев на встречу с тобой напрашивается.
– Что ему надо?
– Хочет обсудить перспективы. Что-то там связанное с Кротовым.
– Не будет перспективы, – коротко бросил Подседерцев как о давно решенном.Заканчиваем с Гогой и рубим концы.
– Кстати, я возил анализы Журавлева своему специалисту. Стресс без последствий не прошел. Спец утверждает, что рак сейчас начнет прогрессировать.
Обследования в клинике дали бы точную картину, но и по анализам ясно, что Журавлев уже не жилец. О трех месяцах речи уже нет, жить ему осталось недели, так сказал мой спец.
– Тогда тем более, – немного помолчав, сказал Подседерцев. – Пора рубить концы.
– Хозяин – барин, – проворчал Гаврилов, покачав головой.
Он ждал, что Подседерцев протянет на прощание руку, может быть, очнувшись от своих забот, все-таки поздравит с успехом. Не дождался. И молча выбрался из машины, аккуратно прикрыв за собой дверь.
Когти Орла
Кротов закинул голову, потерся затылком о холодный кафель. Сквозь полузакрытые веки долго разглядывал Максимова, отчего стал похож на задремавшую птицу.
– Для банального боевика ты чересчур много читаешь. Я же наблюдал за тобой все это время. Где таких воспитывают, не скажешь?
– Не скажу.
– И бог с тобой, – равнодушно кивнул Кротов. – Возможно, основная ошибка Гаврилова и состоит в том, что взял тебя в это дело. – Рука Кротова потянулась к узлу галстука, потом бессильно упала на колени. – Я знал, что без вмешательства посторонней силы не обойдется. Кое-кто через ГРУ всегда имел особые интересы и виды на развитие страны, но никогда этого не афишировал.
Кремль старался и близко не подпускать серьезных экономистов к военным, это единственное, что гарантировало от военного переворота. Если бы военные на следующий же день после захвата власти могли привести к власти дееспособное правительство, нами бы давно правил Пиночет. Старые дела, они, как мертвецы, до сих пор влияют на жизнь живых! – Показалось, что в сложнейшем компьютере, спрятанном в голове Кротова, произошел сбой, он начал самопроизвольно выдавать информацию. – Собираешься уходить к своим?
– При первой же возможности. Дальше тянуть нельзя. Нас нанимали для черновой работы, мы ее сделали. А работать дальше, когда тебя ежеминутно сдают, желания не имею.
– Есть надежный канал отхода? – Кротов чуть подался вперед.
– Канал – это дверь с замком. Дайте мне ключ, и я ее открою.
– Информация?
– Да. Суть операции. И кто с вами работал до нее.
– Слишком много.
– Тогда попытайтесь выбраться сами.
– Хорошо. – Кротов ладонями растер лицо, оставляя на бледной коже нездоровые алые полосы. – Ответ на второй вопрос – КПК. Знакомое слово?
– Комитет партконтроля и контрразведки, – кивнул Максимов. – Чем это вы им удружили, если они вас «заморозили» на острове?
– Зачем тебе? – насторожился Кротов.
– Чтобы ключ подошел к замку. Без информации дверь не откроют.
– Хорошо, – кивнул Кротов после секундной паузы. – Я помог разместить капитал. Так называемые «деньги партии».
– На случай их возвращения?
– Они никуда не уходили, Максим! Они всегда были и будут здесь. И деньги никогда не уходили из страны. Я помог их грамотно вложить в теневой бизнес, а это две трети экономики, как вы знаете. Еще вопросы? – Кротов выставил острый подбородок.
– Суть нашей операции?
– Мы входим в сеть банка и крадем все деньги, которые проходят через Гогу.
– Чьи?
– Еще не знаю.
Максимов наклонился к Кротову, что-то прошептал на ухо. Отстранился и, не выдержав, усмехнулся, заметив, как вытянулось лицо Кротова.
– "Еще не знаю", – передразнил он интонацию Кротова. – Террорист от финансиста, Кротов, отличаются только средствами достижения цели. Думать головой приходится чаще, чем стрелять.
– Вот я и говорю, недооценил вас Гаврилов, – покачал головой Кротов.
– Его проблемы, – отмахнулся Максимов. – На деньги, на которые мы ненароком вышли, здесь нельзя построить Америку. Получится только Латинская, вы согласны?
А участвовать в этом, пусть даже сбоку-припеку, я не имею ни малейшего желания.
Поэтому и ухожу. – Максимов встал.
– Уходим? – В голосе Кротова звучала едва скрываемая надежда.
– Ушли бы, если бы вы могли пролежать по такой погоде суток пять в лесу. И не стонать, А так... – Максимов вздохнул. – Придется ехать домой и ждать более удачного случая.
По трубе отопления трижды стукнули чем-то металлическим, звук вышел резкий, режущий слух. Без этого сигнала, предупредил Максимов, он без лишних слов изрешетит любого, попытавшегося подойти к двери.
– И еще, Кротов. – Максимов взялся за ручку двери, правая рука уже сжимала пистолет. – Я вас не ломал и к сожительству не склонял. Выбор за вами.
Попробуйте уйти своим каналом. Не получится, обращайтесь ко мне. В вашей голове информации достаточно, чтобы открыть любую дверь.
– Я попробую, – сказал Кротов, покосившись на дверь, из-за которой уже доносились приближающиеся шаги, под тяжелыми ботинками жалобно попискивал кафельный пол операционной.
В его сузившихся глазах Максимов прочитал готовность старого лиса продолжить бег, даже если для этого придется перегрызть лапу, размозженную капканом. Лис уже не боялся ни боли, ни смерти.
Неприкасаемые
«Нет перспектив, нет перспектив, нет перспектив», – твердил Гаврилов, до упора вжимая в пол педаль газа. Машина неслась по Ленинградскому шоссе, в быстро сгустившейся темноте ярко горели огни высотных домов на московском берегу канала.
Внаглую шел по крайней левой полосе, обдавая тихоходов, испуганно принимающих в сторону, веером грязных брызг. Гаишников не боялся. В нагрудном кармане лежали красные корочки внештатного сотрудника Службы – награда Подседерцева за рабский труд.
«С поганой овцы хоть шерсти клок!» – зло ощерился Гаврилов.
Ничего, кроме ненависти, он теперь к Подседерцеву не испытывал. Хозяин не имел права быть таким. у всех могут быть проблемы, каждого заедает бестолковость начальства, но если ты решил быть Хозяином, так будь им до конца.
Никто не должен видеть тебя слабым или уставшим. Твоя воля и жажда дела тебе не принадлежат, ты ими, как хлыстом, должен понукать тех, кто доверился тебе. Твоя сила нужна им, признавшим, что ты сильнее, а значит, имеешь право быть Хозяином. И упаси боже дать почувствовать, что ты не нуждаешься в услугах слабых, что тебе наплевать на их безопасность, что в любой момент наберешь себе других. Продадут в миг или разбредутся кто куда, проклиная день, когда связались с тобой.
"Скотина неблагодарная! Я своей задницей всех его ежей передавил, Гогу, можно сказать, на тарелочке принес... А он, сволочь, разве что ноги об меня не вытер. Нет, Подседерцев, если пользуешься, то либо люби, либо деньги плати! – Гаврилов неожиданно. для себя захохотал в голос, таким несуразным показался ему только что рожденный афоризм. На глазах выступили холодные злые слезы.
Он резко ударил по тормозам, бросил машину вправо, подрезав отчаянно засигналившую «Волгу», и остановился у обочины.
Сообщение «жду к ужину» на пейджер передавали дважды, что означало требование немедленной встречи. Новый хозяин, в отличие от Подседерцева, по пустякам не дергал.
Гаврилов набрал номер дежурного по агентству. – Первый на связи, – Он не дал дежурному ответить. Времени было в обрез, до встречи осталось меньше часа, а приехать надо было без «хвоста». Подседерцев вполне мог посадить его под жесткий контроль. Операция шла к концу, и риск возрастал с каждым часом. Сам Гаврилов поступил бы именно так, береженого бог бережет. – Нахожусь в первом квадрате. Нужна «дорожка» и «сменная обувь». Маршрут следования-в квадрат восемь-три.
– Секунду. – В трубке было слышно, как дежурный застучал по клавишам компьютера. – Та-ак. Первый, через десять минут для вас будет готова «дорожка» номер три. Смену можно организовать в квадрате семь-пять на объекте «Шалаш».
– Принял. – Гаврилов бросил трубку мобильного телефона на сиденье.
Сейчас все свободные машины с оперативниками агентства начнут занимать удобные для наблюдения позиции вдоль Ленинградского проспекта и Тверской. Он выпьет чашку кофе в кафе кинотеатра «Россия» и будет ждать, пока не обработают данные контрнаблюдения. Ключи от «сменной обуви» – заранее припаркованной в надежном месте машины – ему передаст опер, уже спешащий занять столик в кафе.
Стоит лишь зайти после него в туалет и вытащить из тайника ключи. Пройти дворами на Петровку, протащив наружку, если Подседерцев все-таки навесил ему «хвост», мимо притаившихся в подъездах оперов, – будет вторым этапом проверки.
От «хвоста» придется отрываться, перенести встречу он не может.
Гаврилов отдавал себе отчет, что агентство нашпиговано стукачами Подседерцева, и всей проверке, если за него взялись всерьез, грош цена. На сменной машине он собирался покружить по улицам, проверяясь самостоятельно, и бросить ее во дворе дома, где на свои собственные деньги содержал явку. Там он сбросит одежду, быстро примет душ и переоденется, гардероб на все случаи жизни и все возможные роли подбирал именно для таких случаев. Поменять одежду было так же необходимо, как и сменить машину. Под днищем «Ауди», которую он вел сейчас, и в машине, подготовленной операми, вполне может находиться радиомаяк.
А одежду, по старому кагэбэшному способу «облегчения наружного наблюдения», могли обработать радиоактивными изотопами. Следить за клиентом в таком случае может даже слепой, был бы дозиметр, попискивающий при приближении к жертве.
Из квартиры можно уйти незаметно, пробравшись чердаком в соседний корпус, последний подъезд которого выходил в переулок. А там уже два шага до гаража, где всегда готов к выезду безликий «жигуленок».
Цель оправдывает средства
Вор обязан быть психологом. А вор в законе, по сравнению с начинающим воришкой, – профессор психологии. Потому что нельзя дойти до вершины опрокинутой пирамиды, которой является преступный мир, подпирающей мир «лохов» и ментов, не умея понять, использовать и вминать в грязь человека. В мире, где они короли, непризнаваемые королями «лохов» и ментов, человеческое в человеке – скотское и великое – доведено до крайности и лезет наружу, как его ни прячь. В камере, как и в окопе, человек виден насквозь. Жизнь там, где по-человечески жить невозможно, быстро учит отмерять каждому свою меру доверия, выносить приговоры быстро и беспощадно и никогда не ошибаться в людях. Одна ошибка – и ты навсегда теряешь авторитет. А лучше уж смерть, чем быть отверженным среди отверженных.
Самвел Сигуа не доверял никому. По опыту знал, что иногда сам за себя не отвечаешь, самого несет невидимая сила, какое уж тут доверие к другим! Тем более что в каждом сокрыта кровожадная, трусливая и самовлюбленная скотина.
Именно она, прогрызаясь сквозь внешнюю оболочку, заставляет предавать, обманывать, отнимать последний кусок у ближнего, потому что эта тварь больше всего любит жить. Есть она в каждом, только воля и обстоятельства не дают ей вылезти наружу. Справедливость законов, воровских или писанных для «лохов» их поводырями, разницы никакой, – понятие относительное. Их назначение лишь в одном – держать эту тварь в узде у других и холить в себе. Так поступают все, кто добился авторитета в одном или другом мире, без разницы, и тем самым получил право выносить приговор.
Он, живя среди тех, кому приговор выносят дважды – в суде и на зоне, давно понял, что каждый выносит его сам себе задолго до того, как авторитеты произнесут его вслух. Люди нарушают человеческие законы, потрафляя твари, гложущей изнутри, заранее зная, что рано или поздно счет будет предъявлен и придется платить. Можно бегать от приговора, вынесенного другими, а куда денешься от того, что вынес себе сам?
Сначала, ввязавшись в это грязное дело, он хотел лишь одного – вывести из-под удара единственного мужчину, оставшегося в роду Осташвили. Но чем дальше, тем больше убеждался, что Гога сам себя приговорил. Не удержался и поддался всеобщему беспределу, как массовый психоз, охватившему оба мира.
Авторитеты, синие от татуировок, лезли в поводыри «лохов», а короли внешнего мира пытались нажить авторитет среди блатных. Забыли, что созданные ими же законы требуют и заставляют каждого быть тем, кем он должен быть, и отвечать за каждое слово и дело. Гога так был поглощен самим собой, что не заметил, как оказался на нейтральной полосе, разделяющей два мира. А над ней пули летают с двух сторон. И какая тебе разница, чья тебя срежет. Да и можешь ли ты, чужак неприкаянный и отщепенец, сказать, где теперь – свои, где – чужие?
Сегодня он мог одним движением руки поставить жирную кровавую точку.
Стоило только шепнуть, и от Кротова осталось бы мокрое место. Возможно, впопыхах ребята замочили бы и Ашкенази, и черт с ним: этого лупоглазого, вечно потеющего от страха толстяка Самвел терпеть не мог. Тварь, которая жила в Рованузо, была маленьким жадным хорьком. Таких давить надо еще в детстве.
Мог, но не стал. Слишком далеко все зашло. Гога, он понял это по разговору перед отлетом, сделает все, чтобы сорваться в пропасть. Но он неминуемо потянет за собой других. Подставлять своих – самое тяжкое преступление. Закон такого не прощает. Когда Гога запылает синим пламенем и подпалит других, авторитеты потребуют не дешевых разборок, а процесса. С него, Самвела, на этой сессии «Верховного суда» спросят, почему, будучи ближе всех, не нашел в себе силы перерезать веревку, пусть обреченный один летит в пропасть, если уж ему так хочется или на роду написано, почему дал подвести под нож всех. Им будет наплевать, что резать пришлось бы по живому, с кровавыми лоскутами отрывая от себя близкого человека, ставшего вне закона, а значит – врагом.
Сигуа тяжело вздохнул и, чтобы отвлечься от неприятных мыслей (что зря себя бередить, если решение уже принято), взял бутылку и стал осторожно разливать вино. С детских лет знал, что вино следует наливать именно так – тонкой струйкой, медленно поднимая бутылку вверх. Только тогда она, тугая, темно-красная, похожа на ту, что вырывается из глубокой раны, открывает истинную суть вина – крови земли и сока солнца. Получилось именно так, как хотел, рука ни разу не дрогнула.
– Кушай, дорогой. Травку бери. Мужчина должен есть много мяса и травки. В них вся сила. – Он вспомнил об обязанностях хозяина стола и придвинул ближе к Гаврилову тарелку с зеленью.
Встречу с Гавриловым организовал в задней комнате маленькой шашлычной.
Когда Самвел приезжал сюда по делам, шашлык жарил сам хозяин, дальний родственник, которому он помог подняться в Москве, ресторан несчастного сгорел в Тбилиси во время боев с Гамсахурдия. Кроме общего зала, на заднем дворе под навесом стояли столики для своих. Но и они, многочисленные родственники и друзья, так или иначе повязанные в дела, не знали о визитах Самвела. Это было главным условием безбедной и беспроблемной жизни хозяина шашлычной.
– Может, сначала поговорим о делах? – Гаврилов с трудом оторвал взгляд от только что принесенных шампуров, над которыми еще поднимался пряный острый дымок.
– Какие дела, дорогой, когда стынет мясо и киснет вино? – Самвел широко улыбнулся, привычно играя восточное радушие, способное обмануть лишь того, кто не знает, каким может быть горец. – Кушай, прошу тебя! – Он сделал маленький глоток. Вино было терпкое, с горчинкой. В шашлычной для своих всегда было припасено настоящее вино, с великими трудами доставляемое из Грузии. Обычных посетителей потчевали сине-красной бурдой неизвестного состава и происхождения.
– Разговор будет долгий, но он может подождать, а шашлык – нет. Кушай, не обижай хозяина.
По тону было невозможно понять, ого он имел в виду: себя или хозяина шашлычной. Самвел, поигрывая вином на дне бокала, следил за Гавриловым, с наслаждением уписывающим еще горячие, исходящие соком куски шашлыка. Цену этому человеку он определил задолго до того, как они впервые встретились. Хватило рассказов двух верных людей, волей судьбы соприкасавшихся с этой мразью. И за год знакомства Самвел не изменил своего мнения. Внутри Гаврилова, как и у всех, жила тварь. У каждого своя, у Гаврилова – хищный и трусливый шакал, привыкший подбирать остатки львиной охоты. А прирученного шакала нужно кормить – от голода он может осмелеть и даже во льве увидеть лишь кусок вожделенного мяса.
Случайности исключены
Телефоны молчали. Ручку на запертой двери никто не пытался повернуть.
Гробовая тишина в коридоре.
«Затаились, сволочи! – Белов раскрошил в пальцах очередную сигарету, стал терзать фильтр. – Боятся, что я зло на них срывать начну».
Слух о том, как их начальника чуть не четвертовали за провал перехвата, опередил появление Белова в отделе. Все сочли за благо не попадаться ему на глаза.
«Зря дрожат, мыши серые! Может, я уже полчаса как не начальник. Может быть, в кадрах уже печатают приказ об увольнении».
Белов щелчком послал растрепанный фильтр в пепельницу, до краев заполненную табачным крошевом, расплющенными фильтрами и свитыми в жгутики папиросными бумажками. Покосился на тот телефон, по которому должны были вызвать на вторую часть разбора провала – на этот раз с «оргвыводами». Поймал себя на мысли, что, действительно, ждет звонка. И сразу же захлестнула злость на самого себя.
"Досидишься! Дадут пинка под зад, будешь лететь дальше, чем видишь.
Соберись, еще не все потеряно. Не черти лысые, не марсиане тебя переиграли.
Нормальные люди, ошибаются, как все. Вон на Кирюхе Журавлеве как прокололись.
Залегендировали отъезд за границу, а талон паспортного контроля его почерком заполнить поленились. Стоп!! – Белов хлопнул себя по лбу. – Ну ты и дурак, Белов! Правильно тебя выгнать решили, совсем нюх потерял".
Старые дела
//-- Москва, Останкино, июнь 1985 года --//
Жара на улице стояла невероятная. А в вагончике вообще было нечем дышать.
Пот катил градом с двух «технарей», колдующих над аппаратурой. Ребята сбросили рубашки, стесняться было некого, здесь были только свои. Сначала шепотом, потом почти в голос поминали всю родню того, кто придумал оборудовать пост технического наблюдения в этой душегубке.
Белов не отставал от «технарей», хотя идею засесть в вагончике предложил именно он. Не объяснять же ребятам, что Гога Осташвили уже который месяц прохаживается под ручку с Журавлевым по этой тихой улочке. А вагончик здесь стоит испокон века. Ребята в ОТУ <Оперативно-техническое управление КГБ осуществляло техническое обеспечение оперативных мероприятий: установку прослушивающей аппаратуры, скрытую кино – и видеосъемку и т. д.> были вредные и злопамятные. Ссориться с отушниками мог только самоубийца. Возникнет нужда посадить «клопов» в квартиру клиента, припомнят обиду – и заставят ждать очереди. А родное КГБ ставит столько прослушивающей аппаратуры, что ОТУ обеспечено заявками на несколько месяцев вперед.
Страсти достигли апогея, когда выяснилось, что звукозаписывающая аппаратура «фонит» так, что закладывает уши.
– Что-то можно сделать? – встревожился Белов. Журавлев уже прохаживался по тротуару, Гога должен был подъехать с минуты на минуту.
– Раньше надо было делать, – зло прохрипел старший из технарей. – Физику в школе учить! – Он ткнул в мутное окошко. – Останкинская башня в сотне метров, что я могу сделать! Ты бы еще в трансформаторной будке встречу клиенту назначил.
Белов понял, пора применять радикальные меры. Нагнулся и достал из-под стола три запотевшие бутылки пива.
– Ребята, это аванс. Остальное после работы. – Он ловко сковырнул пробки, протянул бутылки еще не пришедшим в себя от удивления отушникам. – Но запись должна быть, как на студии.
Старший отхлебнул пиво, вытер губы и широко улыбнулся.
– Уф! Будет тебе качество, Игорек.
Рация дала короткий зуммер. Белов наскоро перекрестился, первым надел наушники. Технари, как по команде, разбежались по рабочим местам: один к видеокамере, другой к тарелке направленного микрофона, старший – к пульту.
Белов развернул стул так, чтобы одновременно был виден экран телевизора и окно вагончика.
За мутным стеклом промелькнуло белое пятно – подъехала «Волга» Гоги Осташвили. На мониторе было видно, как машина, проехав сотню метров, остановилась у продуктового магазинчика. Через несколько секунд из магазина вышел Журавлев. Посмотрел по сторонам и переложил батон хлеба из правой руки в левую – сигнал, что Гога приехал один.
Гога вылез из машины, потер поясницу, хлопнул дверцей, не запирая ее на ключ, и враскачку, как борец по ковру, пошел к Журавлеву.
Белов дал знак старшему увеличить громкость. Как обещали, слышимость была идеальной.
//-- * * * --//
Журавлев повернул назад, к вагончику. Гога, шедший рядом, все еще молчал, обдумывая ответ.
«Ничего, так даже лучше. Подойдем ближе, можно будет снимать крупным планом. И говорить тебе, Гога, придется прямо в камеру. Потом никто не упрекнет, что мы смонтировали запись. Любая экспертиза подтвердит, что съемка и аудиозапись шли одновременно», – подумал Журавлев, намеренно замедляя шаг.
– Допустим, такой человек существует, – наконец произнес Гога.
– А без «допустим»? – нажал Журавлев. – Да или нет?
– Да. «Наш Совмин». – реальная личность. – Гога невольно поморщился, что не укрылось от Журавлева. По всему было видно, что эта личность вызывает у Гоги не самые лучшие воспоминания. – Только зачем он вам, не пойму. Второй раз генералом решили стать?
Зная об амбициозности Гоги, Журавлева подвели на контакт с ним как генерала КГБ. Журавлев в последние годы стал резко набирать в весе и округлым лицом, мощной фигурой с выпирающим вперед животом вполне соответствовал Гогиным представлениям о высшем руководстве КГБ. Знал бы, сколько злых шуток отпускал Белов, гордящийся своей ателетической фигурой, в адрес «легенды» Журавлева – оба еще ходили в майорах и знали, что генеральские звезды им не светят, хоть перелови всю мафию страны.
– Интерес у нас обоюдный, Георгий. – Журавлев остановился, до вагончика оставалось меньше полусотни метров.
– Даже так? Вот уж не думал, что у нас могут быть общие интересы.
– Общих нет, у каждого свой, тут я согласен. Но они иногда пересекаются, иначе мы бы не встречались, так? – Журавлев выждал, дав Гоге почувствовать скрытый смысл фразы. Гогу никто не вербовал и за уши не тянул на встречи с «генералом КГБ». Сам пошел на контакт, просчитав соотношение риска и выгоды от такого знакомства. – Нельзя жить в обществе и быть от него свободным, это еще дедушка Ленин сказал. За нарушение этого правила можно поплатиться свободой.
Намек понял? – Журавлев еще раз сделал многозначительную паузу, но уже короче, нельзя было терять темп. – Поясню. Вот стоим мы, генерал КГБ и известный всей Москве мафиози, и мирно разговариваем. А почему? Да потому" что общество у нас такое. И ты его законов фактом своего существования не нарушаешь. Естественно, я не УК имею ввиду. Если есть бараны, то должен быть и волк. Волк – это ты. А я, как хранитель безопасности государства, должен смотреть, чтобы волки не шалили и бараны не борзели.
– А в газетках про это не пишут, – усмехнулся Гога, явно польщенный, что его зачислили в особую категорию – волков.
– Их для баранов печатают, Георгий. А умный и так понимает, что новый Генсек вот-вот начнет чистку партии. И не потому, что новая метла обязана мести по-новому. Альтернатива проста: или он сожрет «стариков», или они его мальчиком на побегушках держать будут. Хватит нам жить в доме престарелых, так многие считают. И я в том числе. Поэтому линию нового Генсека на войну со стариками поддерживаю двумя руками.
– Мне бы ваши проблемы! – хохотнул Гога. – Я простой человек, живу тихо, никому не мешаю.
– Я же тебе говорил, что нельзя быть свободным от общества и процессов, идущих в нем. – Журавлев укоризненно покачал головой. – Не понял теорию, поясню на конкретном примере. В мае в загородном ресторане «Росинка» была большая гульба, помнишь?
– Там каждыйдень гуляют, – насторожилсяГога.
– Семнадцатого числа был день рождения Демьянова. Такого человека, как зам областной кооперации, не уважить нельзя. Собрались авторитеты и «деловые» чуть ли не со всего Союза. И ты там был, Георгий. Только посадили тебя на первом этаже, вместе с гопниками и мелкой фарцой. А серьезные люди гуляли на втором.
Тебя туда пропустили только тост за виновника торжества произнести, а за стол не усадили. Потому что молод ты для них и солидности еще не набрал. – Удар по самолюбию Гоги был нанесен, Журавлев замолчал, выжидая, когда проявится эффект.
Гога позеленел лицом, выдохнул сквозь сжатые зубы глухо:
– Мне торопиться некуда, я свое еще возьму.
– Когда? – резко бросил Журавлев. – Не мальчик – сорок уже! Брать надо сейчас, Георгий. Момент благоприятный, разве не ясно? Молодой Генсек начал борьбу за власть, сейчас начнут гнать стариков. Попади в эту струю, не противоречь объективной тенденции – и ты выиграешь.
Гога набычил голову, крутые плечи поднялись выше, под тонким шелком рубашки налились бугры мышц. Сейчас он напомнил Журавлеву борца, выслушивающего последний инструктаж тренера. Не хватало только противника в дальнем углу ковра.
– "Наш Совмин", – указал цель Журавлев. – Как мне сказали, он берет десять процентов от каждого дела, которое ставит на ноги. И процент при решении проблем прогоревшего «цеха». Человек он уже немолодой. Куда ему столько?
– Что-то я не пойму...
– Я беру этого старика, а тебя назначаю наследником его дела, – Журавлев понизил голос. – Тебя, Георгий. Потому что с тобой можно дружить, раз. Потому, что это соответствует общей тенденции на омоложение кадров, два. И три, только ты, молодой и сильный, способен за месяц-другой поставить под контроль наследство «Совмина». Но начинать надо сейчас, прямо сегодня.
Журавлев неожиданно замолчал, огляделся по сторонам. Раскрыл портсигар, достал папиросу. Медленно раскурил.
Момент был критический, либо он сделал Гогу, либо понятия клановой чести и осторожность возьмут верх над жадностью и амбициями.
Некурящий Гога поморщился от едкого дыма «Примы», попавшего в лицо.
– Вот, значит, как наши интересы пересекаются? – усмехнулся Гога, что-то для себя решив.
– Кто такой «Наш Совмин» и где его искать?
– Ответ мне нужен сейчас. – Журавлев незаметно от Гоги суеверно сжал кулак.
Гога сузил глаза, как перед ударом.
– Крот. Концы надо искать в Сочи. Месяц назад работал там. Все.
– Я не ошибся в тебе, Георгий. – Журавлев похлопал Осташвили по закаменевшему от напряжения плечу. Сразу понял, больше Гога не скажет, хоть режь. – Максимум через месяц он будет на нарах в Лефортове, это я тебе обещаю.
Едва машина Гоги скрылась за поворотом и с поста наблюдения передали, что она на полной скорости понеслась к Марьиной роще, Белов сорвал с головы наушники и выскочил из вагончика. Последние минуты сидел, как на раскаленной сковородке. Планировали, что Журавлев прощупает Гогу на предмет возможной вербовки. Чуть поиграет компроматом, чуть намекнет на взаимную пользу от более тесного контакта. Гога только входил в силу и авторитетом пользовался по большей части среди молодых, что открывало простор для психологических игр, к которым Журавлев имел особую слабость. Но то, что Белов услышал, шло вразрез не только с планом, но даже с азами оперативной работы. Даже старший отушник недоуменно покачал увенчанной наушниками головой. За свой век он записал немало, но такое, как видно, слышал впервые.
Журавлев сидел в тени чахлого тополя, выросшего прямо между двумя самодельными гаражами. Пристроился на ящике из-под пива, блаженно щурился от едкого дымка «Примы».
– Ну ты, генерал, даешь! – выдохнул Белов, смахивая с лица катящийся градом пот.
– Как я его сделал, а? – довольно, как кот, проглотивший мышь, усмехнулся Журавлев.
– Да меня чуть кондрашка не взяла! – вскипел Белов, оглянулся на черный вход магазинчика и понизил голос. – Ты чего удумал, старый?
– О чем это ты, Игорек? – сыграл непонимание Журавлев.
– Да уж не про политзанятия с бандитским элементом, это уж точно! Плел ты ему классно, слов нет.. Но на хрена ты ему про «наследство» загнул, а? У отушников чуть аппаратуру не переклинило от такого! Получилось, что ты, опер КГБ, вошел в преступный сговор с бандитом. Минимум – должностное преступление.
Максимум... – Белов вместо слов ударил ребом ладони по шее. – И не делай невинных глазок! Завтра запись перед начальством крутить. Догадываешься, куда они нам пленку намотают? – Белов зло сплюнул вязкую слюну. – Черт! Ну объясни ты мне, бестолковому, на кой ты весь разговор перекроил? Ведь три дня репетировали!
– Не делай булек, Игорек. Я все продумал. Будет плохо, все беру на себя.
– Не понял? – протянул Белов. – Так это не импровизация?
– Нет. – Журавлев устало прикрыл глаза.
– А почему я не в курсе?
– Конспирация.
– Да иди ты на фиг!
Журавлев болезненно поморщился, помял левый бок.
– Не голоси, Игорь. Все очень просто. Гога сдает Крота, мы Крота ловим и сажаем. В камере раскрываем карты, Крот лезет на стенку от ярости. На этой волне мы его вербуем и спускаем с цепи, он рвет Гогу в клочья. В результате мы имеем своего человека в высшем эшелоне мафии. И с Гогой будет покончено.
Сплошные плюсы, как ни крути. – Журавлев тихо охнул, нащупав в животе особенно болезненную точку. – Генералами не станем, но дырочку под орден можно сверлить.
Белов закинул голову, долго смотрел в белое от жары небо. Потом быстро пошел к черному входу в магазинчик. Вернулся с двумя бутылками: пиво для себя, «Боржоми» – для Журавлева. Сковырнул пробку, протянул бутылку с Журавлеву:
– Пей, трезвенник.
Журавлев из-за подозрения на диабет неожиданно для всех бросил пить, шуточки по этому поводу выслушивал со стоицизмом обреченного. Благодарно кивнул и надолго припал к горлышку потрескавшимися от жажды губами.
– Слушай, Кирилл. – Белов присел на корточки напротив Журавлева. – Мы всего лишь опера. Нам и Гога может оказаться не по зубам. Сам знаешь, связи у него на уровне замминистра МВД. А по сравнению с Гогой Крот – первый после бога. Не зря же его прозвали «Наш Совмин». Даже страшно подумать, какие на нем концы завязаны! Не наше дело лезть в политику. А Крот – это уже политика! И хоть мне талдычат на партсобраниях, что я боец политического фронта, сам я таковым себя не считаю. Не мой это профиль. Я – опер, мое дело – хватать и сажать.
– Ладно, как опер скажи, плохая операция наклевывается? – неожиданно разозлился Журавлев.
– Да при чем тут это! – Белов хлопнул ладонью по колену. – Гениальная операция, врать не стану. Но не дадут нам ее раскрутить. Не дадут, – произнес он по слогам.
– Дадут.
– Мешалкой по промежности нам дадут! – Белов отхлебнул пива, вытер ладонью рот. – Ты же на свой страх и риск сейчас беседу провел. Думаешь, поставишь начальство перед фактом, что Гога скурвился и можно Крота брать голыми руками, они от радости запрыгают?
– Не все, конечно. Но кое-кто – да. – Журавлев многозначительно посмотрел на Белова.
– Нашел Штрилиц своего Бормана, – зло усмехнулся тот. – Подробности выспрашивать не буду. Может, ты действительно генералом решил стать, если в политику полез... Ладно, не моего ума это дело. – Белов выпрямился, в два глотка допил пиво, отшвырнул бутылку. – Мое дело – сейчас с отушниками водку пить. За успех нашего безнадежного дела.
– Не безнадежного, – тихо сказал Журавлев. – Поверь мне на слово.
Белов опять закинул голову. Тень от чахлой листвы упала на лицо.
– На слово я никому не верю, Кирюха. Ты уж извини. Вот когда нам дадут арестовать Крота, я тебе поверю. И даже прощу, что ты, гад, из конспирации хреновой даже не намекнул заранее, что тут Гоге плести собрался. А я чуть инфаркт от неожиданности не заработал!
Белов развернулся и пошел сквозь ряд редких кустов к вагончику. Журавлев остался сидеть на продавленном пивном ящике.
//-- * * * --//
В тот жаркий вечер с отушниками пришлось пить водку теплую, как парное молоко. Не обмыть удачно проведенную операцию – нажить себе врагов в ОТУ. За нерушимые традиции ему пришлось страдать одному – Журавлев лишь присутствовал, чокался стаканом с «Боржоми». Окосели невероятно быстро. Утром Белов с трудом вспомнил, как оказался дома. Сохранились лишь какие-то обрывки: езда по ночному городу, препирательства с гаишником, окончившиеся дружным тыканьем удостоверений под нос разъяренному постовому. Потом нудный пилеж жены, разбуженной появлением Белова, поддерживаемого смущающимся своего трезвого вида Журавлевым.
Утром он долго стоял под холодным душем. Торопиться было некуда, Журавлев заранее, зная, чем кончаются оперативные мероприятия с отушниками, дал отгул.
Позавтракал, поглядывая одним глазом в телевизор. Ждать предстояло до одиннадцати, раньше Куратор на работу не приходил.
Случайности исключены
Белов поморщился. Воспоминания были настолько отчетливы, что он даже ощутил мерзкий вкус пива под языком.
Прошелся по кабинету. Телефоны молчали. Он достал из кармана связку ключей от машины. "Надо, Игорь, – сказал он сам себе. – И тогда было надо, и сейчас.
Другого выхода нет".
Через две минуты он вывел свой «жигуленок» со служебной стоянки. Попетлял по городу. В хорошо знакомом месте на Пресне, где «наружка» неминуемо выдавала себя, выждал пятнадцать минут. «Хвоста» не было. Нашел таксофон, набрал заученный наизусть номер. Куратор просил никогда его телефоны не записывать.
//-- * * * --//
По-осеннему темная вода канала казалась густой и вязкой. Вдоль дальнего берега еле полз буксирчик. Отсюда, с четырнадцатого этажа, он казался маленьким крутолобым китенком в сбитой на макушку белой шляпке.
Белов прицелился в него пальцем.
– Чпок! И ваших нет, – сказал он вслух и оглянулся. Тихомиров все еще гремел посудой на кухне.
Альберта Ивановича Тихомирова он за глаза называл Куратором. В те славные годы, когда Старая площадь не спускала немеркнущего ока с компетентных, как тогда было принято выражаться, органов, Белов, сам того не желая, попал в поле зрения Куратора.
Тихомиров сразу же поставил условие – о проявленном интересе к молодому сотруднику должны знать только двое: Тихомиров и он сам. В противном случае к заброшенному злой волей в Тмутаракань Белову потеряют интерес все и навсегда.
Белов условия игры принял и никогда об этом не жалел.
«Сами виноваты. Довели, гады. Если бы не стали вытирать об меня ноги, стал бы я палить из главного калибра? Только дурак может подумать, что Куратор давно не у дел. Ого! Эти седые крепыши интригуют, пока дышат. А с их закалкой – еще на наших поминках блинами обожрутся. Куратор и сейчас по старым каналам может так шарахнуть, что на Лубянке в кабинетах все портреты со стен послетают!»
– Любуешься? – Куратор, шаркая тапочками, осторожно пронес поднос с чайником и чашками к столу. – Нет, не помогай! Вдвоем точно уроним.
– Красивый вид.
– По секрету, Игорек, здесь себя чувствую сперматозоидом в пробирке. Нет, что улыбаешься? Что это такое – вместо двух стен – окна во весь рост! Слава богу, что высоко, только с вертолета подсмотреть можно. – Куратор запахнул на груди теплый халат, по случаю сырой погоды накинутый поверх спортивного костюма.
– А на Краснопресненской квартира?
– Вспомнил! Сдаем фирмачу. Продаем свой кусочек социалистической собственности.
– Вместе с аппаратурой? – подколол Белов.
Куратор на секунду замер с чайником в руке, удивленно посмотрел на Белова, потом захохотал, показав крепкие белые зубы.
– Славно, Игорек! – Он вытер заслезившиеся глаза. – Давно сообразил, что квартирка «крестовая»?
– Давно. Не совсем же я дурак. Ваше поколение работало круглые сутки: дома и на работе. Сам бог велел квартиру нашпиговать «клопами».
– Садись. – он указал Белову на кресло напротив себя. – Ты дураком никогда не был. Чай будем пить с мятой. Говорят, от сердца помогает, веришь?
– Не знаю, – пожал плечами Белов.
– И я не знаю. Однако вкусно. – Он разлил дымящийся чай по чашкам, пододвинул к Белову корзиночку с печеньем. – Мне горячий нельзя, а ты пей, если хочешь. Я пока о твоих интеллектуальных способностях поболтаю. – Он сел, закинув ногу на ногу, поиграл свесившимся с пальцев тапком. – М-да, Игорек. Годы тебе на пользу. Заматерел. А я тебя еще волчонком подобрал.
Белову был неприятен цепкий взгляд глаз в мелкой склеротической сетке, но виду не подал. Куратор надкусил печенье, аккуратно стряхнул г упавшие на грудь крошки и продолжил:
– Ты умница, Игорь, и сразу понял, что органы – это лишь часть тела. Что было бы, если печень стала бы жить сама по себе? Согласись, если у тебя кое-что зашевелилось в штанах, скажем, в высоком кабинете, это уже неприятно, да?
– К-хм. – Белов вспомнил утренний разнос у начальника Управления и улыбнулся.
– Только у Гоголя нос жил сам по себе. Но носатый гений был параноиком, что лишний раз доказывает мою правоту. Ты не стал якшаться с теми, кто считал, что органы, твоя контора или другая, не о том речь, есть пуп земли и царь царей. Таких мы давили. До сих пор считаю, правильно делали.
– Только мало. – Белов отставил чашку.
– Ну, дорогой, нельзя же всех сразу! Хотя, согласен, не учли, что мразь размножается со скоростью болезнетворных микробов. Ну и бог с ними! Теперь о тебе. – Куратор потянулся за чашкой, потом махнул рукой. – Ай, еще горячий...
Значит, тебя потянули на цугундер за провал перехвата, и ты прибежал ко мне.
Зачем? Помочь остаться или помочь уйти? Подумай, Игорь. Иногда нужно мужество, чтобы вовремя смазать пятки. Ты и так там пересидел. Дальше ;будет хуже.
– Я все понимаю, Альберт Иванович. Тошно там. Хочется пройтись по коридорам и наплевать на все двери. А потом уйти. Я же не первый день в контрразведке; такой провал возможен только при утечке информации, из отдела или из Управления, меня уже не особо волнует. Служебного расследования не будет, так мне сразу и заявили. А за то, что из-под носа увели три фуры с наркотиками, отвечать придется лично мне. Ну как тут можно работать?!
– Вот что я тебе скажу. – Куратор провел ладонью по аккуратно постриженным чуть побитым сединой волосам. Перец с солью, как говорят. Белов по опыту знал, этот жест означает, что Куратор готовится сделать решающий ход. – Ты стоял в резерве. Я уже начал торить тебе тропинку на переход к нам, в Комитет партконтроля. С Лубянки до Старой площади за пять минут дойти можно, а перетащить человека – это целая наука! Но тут такое началось, сам помнишь.
Большинство, само собой, решало личные проблемы. Самые серьезные занимались эвакуацией. – Он со значением посмотрел на Белова, тот кивнул. – А это работа особая. В такую обстановку привести нового человека я просто не смел. Ну а потом все рухнуло. Но сейчас у меня есть куда тебя пристроить. О деньгах и прочем у нас не принято говорить. Для своих мы решаем эти вопросы раз и навсегда. Будешь думать только о работе. Работа серьезная. На несколько порядков выше твоей.
– Спасибо, Альберт Иванович. Но мне нужно продержаться месяц. Если повезет меньше. После этого я в вашем полном распоряжении.
– Интересно-о! – Еще крепкая ладонь, только кожа стала суше да четче проступили синие жилки, замерла, потом опять поплыла по жесткой щетке волос. – Дело?
– Да.
– Серьезное или дурь ради принципа?
– Очень серьезное. И для меня, и для вас, и для тех, кому вы меня рекомендуете.
– Даже так? Заинтриговал, Игорек. До сих пор наши дела с твоими не пересекались. Давай-ка, братец, колись!
– Допустим, это мой прокол. Неудачный перехват каравана с наркотой. – Белов выложил на клетчатую салфетку кругляшок печенья. – Второе. Абсолютно независимая от этого эпизода информация, что вернувшийся из небытия авторитет решил потребовать назад свое. – Он положил рядом еще одно печенье. – И последнее. Некто крутит операцию, в которой задействован бывший кадровый сотрудник КГБ, в хорошем звании, замечу. Соль операции мне еще не ясна. Но если объединить их? – Он сложил стопкой три печенья. – Крупные дела, как вы знаете, сами по себе не живут. Они обязательно задевают паутину чьих-то интересов. А почему бы не допустить, что в этих трех делах интересы не сплелись в тугой узел? Дела же очень крупные. Под силу немногим. Стало быть, фактура одного дела плавно перетекает в другое. Логично?
– Ты не изображай из себя Чапаева с картошкой, – усмехнулся Куратор. – Если назревает война группировок, то так им и надо. Пусть хоть весь город своей гнилой кровью зальют! А сдуру зацепят мирных граждан, будет повод пощипать нынешних руководителей. Так что ерунда все это. В чем суть-то?
– Суть, Альберт Иванович, в том, что пересечения есть. Причем пересечения по основным фигурантам. А это очень серьезно.
– Допустим.
Белов тонко почувствовал, что старик давит в себе интерес. Школа старая, ничего не попишешь, но по недоброму огоньку, лишь раз мелькнувшему в холодных выцветших глазах Куратора, понял – зацепило, старый гончак сделал стойку.
– Кротов, Гога Осташвили, Журавлев. – Белов по очереди коснулся пальцем трех кругляшков печенья, лежащих на скатерти.
– Журавлев... Я его должен помнить? – Куратор прищурил глаза, успевшие стать острыми, как стальные лезвия.
– Кирилл Алексеевич Журавлев. Мой бывший шеф. В восемьдесят пятом мы вместе с ним затравили Кротова. Кирилл разработал операцию «Палермо». Суть проста: вербануть, намертво вербануть человека из высшего эшелона мафии. Имея такие позиции, можно крутить, как душе угодно. Фактически, через Кротова мы могли получить доступ к рычагам теневого бизнеса Союза. Кирилл не учел, что это уже политика высшего полета. За что и погорел. Не без моего с вами участия.
– Дальше! – Куратор сбросил маску равнодушного, умудренного опытом ветерана бульдожьих драк под кремлевскими коврами, ушедшего на покой.
«Вот теперь я знаю, на кого ты похож, хотя долго прятался, – подумал Белов, подняв взгляд на напряженно застывшего в кресле Куратора. – На добермана-пинчера. Серьезная собачка. Только для травли. И исключительно – двуногих».
– У меня есть все основания считать, что кто-то атакует один из крупных банков. Не буду называть какой, но в десятку крупнейших он входит. Конечно, он завшивлен мафией, но кто сейчас не без греха. Соль в другом. Падение этого мастодонта вызовет кризис на кредитном рынке. Будет эдакий маленький «черный вторник». Простые граждане не заметят, но у банкиров кровушка потечет. Не знаю, в этом ли интерес заказавшего операцию, но таково одно из вероятных последствий. В операции действуют те же фигуранты, что и в «Палермо», – Кротов, Журавлев, Осташвили.
– А ты часом не притянул все за уши? Доля иронии в голосе Куратора была умело дозированной, прием был старый, назывался – «поставить проблему под сомнение». Если позиция заявителя слаба, от этого приема она рушилась, как карточный домик. Тебя вынуждали привести твердые аргументы, а это заставляло открыть все карты, – это был еще один трюк, замаскированный в этом приеме. Белов все это знал и не раз сам применял. Отступать было некуда. Куратор был последней надеждой.
Белов сгреб три кружочка печенья и опять стал по одному выкладывать на стол.
– Первое. Банк фактически принадлежит Гоге Осташвили. Наркотики, которые увели у меня из-под носа, шли ему. Гога личность известная, без пяти минут лидер новой политической партии. Мощные связи на Кавказе. А Кавказ – это Горец, провозгласивший полную независимость. Второе, Кротов. Кротов жив и, как мне представляется, психически абсолютно здоров. – Альберт Иванович чуть дрогнул уголками губ, что не укрылось от Белова. – Более того, я имею стопроцентные данные, что Журавлев посещал Кротова в клинике под Заволжском. И сразу же после визита Кротов пропал. По косвенным данным, по Кротову после ареста работала ваша, Альберт Иванович, организация. Отсюда я делаю вывод, что эвакуацию Кротова из Лефортова организовали ваши коллеги. Скажем так – как эпизод в глобальной эвакуации режима, о которой вы упомянули. Чем он расплатился, не мое дело. Но, как мне кажется, вынырнул он без вашего ведома. А я еще тогда, в восемьдесят пятом, понял, по таким персонам, как Кротов, ничего нельзя делать без вашего ведома или молчаливого согласия. Поэтому и позвонил вам на следующее же утро после встречи Журавлева с Гогой. И поэтому я сейчас здесь. – Он сложил печенье в стопочку и откинулся в кресле. – Вот такие пересечения. О перспективах подумайте сами. Я вам нужен, Альберт Иванович. Вам и вашим друзьям.
– Условия? – коротко бросил Куратор, закручивая темп; торг надо вести быстро, не умеющий моментально считать варианты – обречен. Таких не стоит жалеть. Не суйся в серьезные дела, если кишка слаба.
– Мой шеф должен утереться и промолчать. И не поминать о дюжине трупов, нарисовавшихся якобы по моей вине.
– Об этом забудь. Дальше?
– Месяц работы, несмотря на оргвыводы. Меня же сегодня чуть не выперли!
– Сделаем. Еще условия?
– Дайте довести это дело до конца. Я выйду на организатора этой свистопляски и сдам его вам, мне он не по зубам. Лишь после этого я буду готов рассмотреть ваше предложение о серьезной работе.
Белов дождался, когда Куратор кивнет, значит, условия приняты, и продолжил:
– Таким образом, я приду не мальчиком с улицы, а со своим взносом в общее дело. В наше общее дело.
Куратор машинально провел рукой по волосам, потом резко отдернул руку.
– Еще куришь, Игорек? – спросил он, изменив тон. Сейчас перед Беловым опять сидел радушный от стариковского одиночества хозяин.
– Все бросаю.
– Ну вот и подыми тут. А я выйду в соседнюю комнатку, пару звоночков сделаю.
Сов. Секретно
Т. Подседерцеву
...с 13.15 и до 15.32 объект «Бим» находился по адресу: Ленинградское шоссе, д. 41. Опросом консьержки дома удалось установить, что «Бим» поднялся на лифте на четырнадцатый этаж. От дальнейших вопросов, чтобы не вскрывать оперативный интерес, решил воздержаться. Установочные данные на жильцов данного этажа будут получены через участкового инспектора...
Сов. Секретно
Т. Подседерцеву
Проведен выборочный контроль телефонных разговоров, прошедших из дома № 41 в момент пребывания в нем объекта «Бим». Особый интерес представляет нижеследующая запись.
Стенограмма
Абонент: 150-5672, Тихомиров А. И. абонент: номер не установлен.
Т. – Здравствуй, дорогой. Как дела?
Н. – По-брежнему! Ха-ха-ха!
Т. – Я вот по какому вопросу... Ты мальчика моего помнишь? Ну, из «Большого дома».
Н. – Погоди... На «бэ» фамилия?
Т. – Правильно! Если говорят, что у тебя склероз, плюнь в морду. Обидятся, сошлись на меня. Молодцу помощь нужна. Совсем затюкали парня.
Н. – Организуем. А что случилось?
Т. – Так интриги, батенька. Все они, проклятые. И вот еще что... Если у тебя такая память, может, напомнишь мне, что там за дело такое было... Ну, мы его в 90-м еле-еле в архив сдали, вспомнил?
Н. -Да. Всплыл интерес, я правильно понял?
Т. – Вот-вот. Я тут кропаю кое-что для потомков. Подъезжай, память поможешь освежить.
Н. – Когда?
Т. – А прямо сейчас и приезжай. И напарника своего захвати.
Н. – Считаешь, что дело того стоит?
Т. – Так ведь не для себя – для потомков стараемся.
Н. – Понял. Жди. Молодец будет присутствовать?
Т. – Да. Я так решил. Пора бы ему ума-разума понабраться. А у кого его взять, как не у стариков, которые, слава богу, помнят старые дела?
Н. – Все понял. Немедленно выезжаем.
Сов. секретно т. Николаеву
Срочно запросите установочные данные на Альберта Ивановича Тихомирова.
Обратить особое внимание на его возможные контакты с «Бимом». При обнаружении последних информировать меня немедленно.
Подседерцев
Неприкасаемые
Представившийся Виктором Николаевичем Салиным говорил ровным тихим голосом человека, привыкшего, что его слушают, ловя каждое слово.
– Я хочу, чтобы вы раз и навсегда отдали себе отчет: не мы обратились к вам за помощью, а вы, подчеркну, по собственной инициативе пришли к нам.
Очевидно, ситуация у вас критическая, я правильно понял?
– Да, – кивнул Белов. – Меня обложили. Захват попросту сдали, я уверен, но доказать не могу.
– В данном случае я готов удовлетвориться интуицией профессионала. – Салин снял тяжелые очки с дымчатыми стеклами, поиграл дужками, потом вопросительно посмотрел на второго гостя, представившегося Решетниковым. Тот кивнул, и Салин продолжил:
– Я скажу то, что вам никогда не суждено было услышать, если бы не рекомендации и гарантии уважаемого хозяина этого дома.
«И моя негласная пахота на вашу контору», – мысленно добавил Белов.
– Я не буду спрашивать, где ваш партбилет и где вы провели ночь с девятнадцатого на двадцать первое августа. – Салин улыбнулся одними губами.
Шутка была старой, еще августа девяносто первого. – Мы никогда не были ни формалистами, ни ортодоксами. Комитет партийного контроля был единственным органом, реально обеспечивающим безопасность страны, согласны?
– Да, – ответил Белов. Он остро ощущал вцепившиеся в него с двух сторон взгляды Куратора и Решетникова.
– Почему? – резко задал вопрос Решетников.
– Потому что партия и была государством. – Белов сел вполоборота, чтобы видеть одновременно всех троих. – На вас висело контрразведывательное прикрытие партийных структур. От врагов внешних и внутренних.
– Правильно. – По поджавшимся губам Салина было понятно, что он уловил намек, скрытый в слове «внутренний». – Не ставьте нам в упрек, что мы не пошли на развязывание гражданской войны ради удержания власти. Тем более что ее у нас осталось предостаточно. Если уж судьбе угодно, чтобы в Союзе сменилась внешняя атрибутика власти, то пусть этим занимаются те, кто без этого не мог спокойно спать. Мы можем позволить многое, но рычаги реального управления не отдадим никому. Отменив пресловутую шестую статью Конституции СССР, господа демократы посчитали, что они ликвидировали партию. Нет, они превратили нас в государство в государстве. – Салин сделал паузу, потом с едва заметным нажимом закончил:
– Иными словами, вы имеете дело с представителями тайной полиции тайного государства. Вас это не пугает?
– Я всю жизнь на секретной работе, – пожал широкими плечами Белов.
– Тогда вы должны отдать себе отчет, что встреча и последующая работа с нами, с точки зрения ваших руководителей, может быть квалифицирована как служебное преступление, иными словами – измена.
– Я обращаюсь к вам за помощью. – Белов не спускал глаз с холеного лица Салина. – В деле, которое, как я уверен, представляет для вас определенный интерес.
– Это всего лишь допуск, как и вероятность утечки информации из вашего отдела, – холодно возразил Салин. – Нужны факты.
– Пятнадцать трупов. – Белов вспомнил, как чавкала кровь под ногами. И отодвинул от себя чашку. Показалось, чай отдает тем сладковатым запахом, стоявшим тогда в будке.
– Не аргумент, – отрезал Салин. – Вы же читаете, газеты. Надеюсь, понимаете, что, если все пойдет, как идет, в Грозном будут стрелять не из водометов.
– Пусть допуск, игра воображения и разрозненные факты. – Белов всем телом подался вперед. – Но вы же сами говорили об интуиции...
– А разве интуиция вам не подсказывает, что контригру против вас ведет государственная организация? – ударил сбоку Решетников. По всему было видно, что с Салиным они сработались давно, травили умело, как пара лаек – загнанного зверя.
– Да. – Белов опустил глаза.
– Иными словами, вы, офицер спецслужбы нынешнего режима, осознанно решили противодействовать операции, осуществляемой другой государственной спецслужбой.
– Налицо конкуренция спецслужб, – слабо улыбнулся Белов.
– Не понял? – Салин удивленно поднял брови.
– Один мой подчиненный так ляпнул на совещании.
Решетников крякнул. Куратор тихо зазвенел ложечкой, помешивая чай.
– Нет, Игорь Иванович, – Салин водрузил на нос очки. Лицо стало непроницаемым. – Налицо ваш союз с нами. Осознанный и навсегда.
Белов хотел было вставить «вызванный обстоятельствами, но взаимовыгодный», но в это время под пиджаком у Решетникова запищал зуммер. По тому, как резко повернул голову Салин, Белов понял – произошло что-то серьезное.
– Да? – Решетников прижал к уху трубку. – Уверены? Спасибо. Нет, не высовывайтесь. – Он щелкнул плоской крышечкой, медленно вдавил антенну, так же тягуче поднял взгляд на Белова.
– А вокруг дома наружка топчется. Как я понимаю, по твою душу, парень.
//-- * * * --//
Удобно расположившись на сиденье, Салин подобрал полы пальто, уступая место Решетникову. Тот Долго ворочался, кряхтя, наконец уселся.
– Что такое? Пузо растет быстрее, чем меняю машины, – проворчал он. – Только к «Волге» приспособился, нате вам – перестройка. Дослужился до «Вольво»
– а уже не влажу.
– Ешь гербалайф.
– Сам ешь. Что я, мерин – комбикорм жевать?
– Лучше скажи, как тебе парень. Я не пережал?
– Вроде нет. – Решетников почесал крупный, картошкой, нос. Был родом из деревенских, при Никите была модна дозированная простецкость, чем молодой Решетников умело пользовался. Они оба начали партийную карьеру еще при Сталине, перед самой смертью Хозяин неожиданно двинул против старевших вместе с ним слонов и ферзей строй молодых пешек, и они уцелели при хрущевских экспериментах. Их берегли. Только глупцы и наполеончики из провинции считают, что к власти можно пробиться. К ней ведут, незримо контролируя каждый шаг, помогают стать фигурой, чтобы сделать ею нужный ход в нужное время.
Решетников в трудные минуты привычно косил под простачка, как актер, берегущий себя, на проходных спектаклях играет на штампах. Это так и осталось в нем со времен Никиты Сергеевича, когда сталинский византийский стиль вдруг вышел из партийной моды и все вслед за Генсеком стали играть в «своих парней. родом из народа». Салин знал, что именно в эти моменты показной бесхитростности Решетников максимально собран, и насторожился.
– Сомневаешься? – Вышлонемногорезче, чем хотелось.
– Ты, Виктор Николаевич, сыграть им решил. Или как? – Решетников зевнул, прикрыв рот ладонью.
– Ну не упускать же такую возможность!
– И как ты им собираешься играть, если не секрет?
– Есть заготовка. Мещеряков. В его клинике под Заволжском мы Кротова спрятали. Как тебе, кстати, такие совпадения? – Салин поправил шарф на груди, больше всего боялся сквозняков. – Так вот, недаром же мы его столько лет держали на острове, пока не утих скандал вокруг этого Эдисона от психиатрии. В Москву недавно перебросили, что было, согласись, хлопотно и стоило определенных затрат. Вот пусть и отработает. А наработок у него достаточно. Вчера специально просмотрел его докладную по методам управления поведением человека. Фантастика.
– Уф, и ты туда же! – Решетников недовольно поморщился. – Он же псих, как всякий психиатр, куда же такого в серьезные дела?!
Салин в свое время добился финансирования работ Мещерякова из спецфондов Минздрава. Подкармливать Мещерякова и его единственного помощника было не накладно, а перспективы дело сулило фантастические. Всем, кто пытался высмеять его протеже, показывал данные по аналогичным работам в США: более двухсот пятидесяти частных фирм, три крупнейших университета и неизвестное количество секретных лабораторий проводили аналогичные исследования. Объем финансирования работ над психотронным оружием, методиками управления сознанием и поведением как отдельных людей, так и масс населения был не сравним с крохами, перепавшими Мещерякову. Там, не скупясь, отпускали миллионы долларов, потому что знали – дело того стоит.
– Я не представляю, как иначе можно инициировать Белова. Его надо включить в игру тонко, заставив действовать по собственной инициативе. А времени на комбинации у нас нет. Мещеряков гарантирует высокую эффективность своих методов при минимуме риска обнаружения. А сейчас нам именно это и требуется.
– А попроще нельзя? Не верю я в эту заумь. Есть разведка, а есть шаманство, и еще никому не удалось скрестить слона с тараканом. – Решетников знал, что оспорить бесполезно, но лишний раз решил испытать на прочность убеждения напарника.
– Можешь не верить, – поджал губы Салин. – Тогда рассуждай как оперативник.
Эта девчонка, Настя Столетова, невольно стала узловым звеном. Она нашла Кротова, она вывела на него Белова и она же, в конце концов, бывшая жена Виктора, помощника нашего Мещерякова. Не использовать такой подарок судьбы просто грех, согласись, я прав. А как мы подкинем ей информацию и принудим сдать ее Белову – вопрос техники.
– На мой вкус, чересчур накручено, – с сомнением в голосе произнес Решетников. – Она же мнит себя великой журналисткой, может, с этого бока и подъехать?
– Сам же видел, что Белова посадили под колпак! Он сейчас своей тени бояться начнет. Думаешь, он облобызает эту пигалицу и бросится реализовывать информацию? Нет, он калач тертый! Первым делом насторожится и начнет крутить ее источник информации, и мы потеряем в темпе.
– Тут ты прав, Виктор Николаевич. – Решетников кивнул. – Но по мне, чем проще, тем лучше.
– Самое простое – вызвать Белова и выложить Кротова на блюдечке. Но это выдаст нас с головой. Думаешь, Белов не сообразил, что мы с самого начала были в курсе? Сообразил, можешь быть уверен. Еще немножко подумает и выйдет на наш главный интерес. И начнет крутить.
– Любой начнет, стоит ему пронюхать про наши дела.
– Вот пусть Мещеряков и поработает! Все должно выйти само собой. Наши ушки нигде торчать не будут. Именно в этом и есть вся ценность исследований Мещерякова, в противном случае я бы с ним столько не возился. Мы только и делали, что подчиняли своей воле и заставляли делать то, что нам выгодно. Но тогда отнять партбилет приравнивалось к гражданской казни, а чем ты хочешь воздействовать сейчас? Тысячу раз говорил, пора менять методы работы. Сколько лет назад выкинули нас со Старой площади, а в мозгах все еще старая труха перемалывается!
– А ну как не выгорит? – Решетников покосился на неожиданно замолчавшего Салина.
– Вот тогда ты вызовешь Белова и сдашь ему нору Крота. Тупо, но просто, как учили. – Салин хлопнул ладонью по колену и отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен.
Салин всю жизнь работал с людьми, даже корпя над документами, не забывал, что эти бумажки рождены самолюбием, завистью, страхом, манией величия, карьерными амбициями, извечной тягой русской интеллигенции к стукачеству, в общем, всей той грязью, из которой господь сподобился сотворить человека.
Пресловутый «человеческий фактор», о котором столько пустословил Горбачев, в организации Салина всегда был краеугольным камнем работы, просто этого никто и никогда не афишировал. Что бы ни пели мистики и парапсихологи о Высших Силах, проявляются они в нашем бренном мире исключительно через человека. А раз так, то надо заблаговременно вычислять готовых резко, по никому не известным причинам пойти в гору, вознестись над пребывающей в счастливой дреме толпой, создать новое, способное спасти или опрокинуть мир. Таких надо осторожно брать под колпак, изучать, как диковинную особь, просчитывать вероятные плюсы и минусы, а потом отпускать, позволяя набирать высоту, но уже в нужном, заранее определенном направлении, используя энергию подъема индивидуума в интересах Системы. И горе тому, кто по собственной прихоти изменит рассчитанную для, него кривую полета. Карьеры и хребты таким Организация ломала беспощадно – в государстве не может быть инициативы вне вектора государственного интереса.
Мещерякова он подобрал случайно. По линии парткома одного из многочисленных НИИ пришла информация об организованной травле какого-то несостоявшегося светила психологии. Дело было обычным, от хронического безделья, помноженного на бездуховность, склоки и травля стали общенациональным спортом, впору было устраивать первенство Союза, в котором, без сомнения, первое место заняло бы спортобщество «Наука», намного опередив сборную команду работников торговли.
Можно было оставить сигнал без внимания, можно было просчитать вероятные последствия склоки и форсировать скандал, возможно, удалось бы провести нужную кадровую комбинацию. Но Салин по наитию решил «покопать вопрос», как с пролетарской образностью выражался друг и соратник Решетников. Навел справки.
Оказалось, неизвестный мэнээс <Младший научный сотрудник, должность в НИИ.> Мещеряков на свой страх и риск, вызвав злобную зависть сослуживцев, решил заняться направлением со странным названием «трансперсональная психология».
Салина заинтересовал сам термин, он даже машинально подчеркнул его красным карандашом. Трансперсональная – выходящая за рамки личного. Это было интересно.
Все, что выходило за рамки личного как производного от обыденного опыта, от повседневной монотонной реальности, автоматически становилось объектом изучения Организации.
Первая же порция информации, затребованная от не связанных между собой источников, заставила Салина вздрогнуть. Во всем мире исследования по этой проблеме шли полным ходом. Изучались все, имевшие запредельный опыт: от ветеранов Вьетнама и наркоманов до переживших клиническую смерть и имевших контакт с НЛО. Буквально всех просеивали через сито оплаченных государством исследований. Салин с интересом пролистал американскую книжку, почти на две трети состоящую из анкет и таблиц, и печально вздохнул. Зарубежные коллеги Мещерякова, не обремененные марксизмом-ленинизмом, уже вышли на прикладные результаты. Анкеты позволяли вычислить человека, в результате шокового опыта наделенного этими самыми «трансперсональными» способностями. А как брать в оборот вычисленного, спецслужбы учить не надо.
//-- * * * --//
Мещеряков в зарубленной научным советом статье проводил мысль, что все обряды посвящения, известные от диких племен до масонских лож наших дней, суть отшлифованные до совершенства методики вывода личности на трансперсональный уровень. У всех, случайно или управляемо переживших пороговую ситуацию, развивались ясновидение, телепатия и прочие феномены, о которых все только и говорят, но мало. кто знает. Работая над прикладными аспектами трансперсональной психологии, можно было выйти на методики создания сверх-солдата, сверх-ученого, сверх-му-зыканта, сверх-пахаря, если будет угодно, утверждал Мещеряков.
Статью (Салину добыли не печатную копию, а ксерокс рукописи с авторскими правками) он прочитал внимательно, с карандашом. Отдельно выделил абзац, в котором Мещеряков предлагал провести анализ всех известных из истории и антропологии обрядов посвящения и перевести всю эту абракадабру на язык современной науки, естественно, отбросив все ненужное и наносное.
Салин посоветовался с Решетниковым. Поспорив, пришли к согласию: создатель суперменов был обречен. Во-первых, потому, что, кроме как в кино, супермены не нужны ни одному государству. Оно работает со средним средне-серым гражданином, а связываться с суперменом накладно и боязно. Но и на обыденном уровне Мещеряков никаких шансов не имел. Погоду все еще делали профессора от психиатрии, научно обеспечивающие борьбу с диссидентами. Заставить прописывающих инакомыслящим лошадиные дозы успокоительных уколов признать необходимость исследований «инакомыслия» как феномена раз – вития личности и цивилизации было бы непростительной глупостью. И в плане человеческом, и в государственном. Но тот же государственный интерес требовал поддержать Мещерякова.
Решетников после получасового молчания, была у него такая привычка: думать, как работать, по-мужицки тяжело, до пота, – просветлел лицом и предложил разыграть вариант «Дедал и Икар». Кроме пролетарски грубых шуточек, он имел тягу к образным, но точным названиям. Так он окрестил один из вариантов управляемой карьеры, используемый Организацией в кадровых играх, отнимавших большую часть рабочего времени. Технология этого варианта, действительно, была близка сюжету мифа о греческих мастерах и первых в истории летчиках-испытателях. Икар, молодой и неопытный в житейских делах, решил долететь до самого солнца, что в те времена расценивалось как святотатство. В результате вошел в анналы истории как первая жертва авиакатастрофы. Папа его, Дедал, человек, явно искушенный во взаимоотношениях смертных с богами, полетал-полетал на безопасной высоте да и приземлился целехоньким на неизвестном аэродроме. Решетников, хитро поблескивая глазами, утверждал, что Дедал, зарекомендовав себя с самой лучшей стороны, был трудоустроен в режимную «шарашку» на Олимпе, где, вдали от людской суеты, мастерил богам летательные аппараты повышенной комфортности. Соль варианта заключалась в том, что человеку, чьей карьерой занялась Организация, предстояло последовательно пережить судьбу Икара и Дедала.
Сначала, нажав на невидимые рычаги, они двинули Мещерякова вверх.
Зарубленную статью неожиданно опубликовал солидный научный журнал. Последовали выступления на конференциях. Руководство института, почуяв, что к опальному мэнээсу проявлен интерес, предложило срочно защитить кандидатскую. Свалить Мещерякова в заранее выкопанную яму Салин не дал, и защита прошла «на ура».
Больше всего веселилась молодая поросль, получившая в лице Мещерякова лидера и мессию одновременно. Руководителям НИИ не оставалось ничего другого, как сплавить набиравшего силу Мещерякова с повышением в Институт имени Сербского, поближе к «инакомыслящим», о которых он так пекся.
А после поездки на международный конгресс, где Мещерякова сознательно засветили перед зарубежными коллегами и теми, кто их опекает и финансирует, из него сделали Икара.
Со сладострастным хрустом зарубили подготовленную докторскую, затем компетентные товарищи с Лубянки вежливо намекнули на какой-то пробел в биографии, заставляющий временно приостановить поездки за кордон. Как на грех, в этот черный период от передозировки ЛСД скончался один из участников опытов.
Гиены и шакалы – с научными степенями и без оных – почуяли запах мертвечины и дружно набросились на Мещерякова. Не прошло и двух месяцев, как восходящая звезда отечественной психиатрии закатилась, и мессия парапсихологии, как и всякий мессия, был публично выпорот и распят.
Но мессии не умирают на крестах. Их возносят в высокие кабинеты на невидимых ниточках, дергая за которые, вершили их земной крестный путь. Там еще не пришедшему в себя объясняют, что угодным богам делом лучше заниматься вдали от людской суеты. И Икар, если готов и согласен, превращается в Дедала.
Под псевдонимом «Дедал» Мещеряков и был отправлен в далекую клинику под Заволжском, где человеческого сырья для исследований было завались, а контроля почти никакого. То, что в этой же клинике укрыли от чужих глаз Кротова, было скорее совпадением, чем умыслом. Для Организации с перестройкой и гласностью наступили трудные времена; приходилось экономить на всем, включая и «убежища» для своих людей.
Неприкасаемые Салин давно взял за правило наиболее острые эпизоды операции контролировать лично. Сейчас был именно такой момент. Мещеряков должен был на практике доказать, что его исследования стоят затраченных денег. Если удастся воздействовать на эту девчонку, подтолкнув ее к действиям в нужном направлении, то в работе с «человеческим фактором» наступит новый этап. С человеком можно будет работать совершенно фантастическими методами, исключающими засечку через обычные контрразведывательные мероприятия. Его не надо будет принуждать, доказывать, вербовать, в конце концов. Умело запрограммированный, он сам захочет сделать то, чего от него ждут остающиеся в тени кукловоды.
Салин снял очки и стал тщательно протирать стекла. Время от времени бросал взгляд на застывшего в напряженной позе Мещерякова.
Сухой и длинный, как жердь. Мещеряков еле уместился в просторном салоне «вольво», пришлось сгорбиться, чтобы не касаться головой потолка салона. Салину он всегда напоминал средневекового проповедника. Прежде всего поражали глаза – равнодушные и пустые, как у птиц, они вдруг становились цепкими и искрились нездоровым огнем. Вечно бледное лицо, казалось, состояло из бугров, шишек и впадин. Не лицо, а издевательство над окружающими. И, вдобавок, все это приходило в движение, когда Мещеряков начинал говорить. А говорил он, как все фанатики, долго и подробно, тщательно подбирая слова и нанизывая их на нескончаемую нить очередной гениальной, как ему казалось, мысли. Салин надеялся, что перевод с острова в Москву хоть немного убавит в Мещерякове аскетической худобы и монашеской угловатости движений. Напрасно. Получив лабораторию, Мещеряков из нее практически не выходил, наплевав на все столичные соблазны.
«Может, это и к лучшему, – подумал Салин, спрятав улыбку и наблюдая, как сквозняк треплет пегий клок волос на голове Мещерякова. – Время бюджетной нищеты, слава богу, кончилось. На талантливых людей я могу тратить столько, сколько потребуется. Деньги у концерна, куда я спрятал его лабораторию, несчитанные, от них не убудет. А структура концерна так запутана, что свои-то в ней не разбираются. Где уж чужому вычислить, чем занимается группка из десяти человек, сидящая на отшибе от основной штаб-квартиры, в полуподвале высотки на юго-западе Москвы? Так что с деньгами и секретностью проблем не должно быть. А вот если бы Мещеряков с великого голода и воздержания пошел в загул – это была бы проблема! Или начал строить особняк... Тьфу, чтоб не сглазить! Но ему, как всякому фанатику, кроме креста и костра, ничего не надо».
– Виктор сейчас войдет в дверь, – прошептал Мещеряков.
– Что вы сказали? – повернулся к нему Салин. В этот момент в рации тихо пропиликал зуммер. Водитель снял трубку.
– Передали, объект вошел в адрес, – сказал он, оглянувшись.
– Очень хорошо! – Салин невольно покосился на Мещерякова. Сколько ни общайся с подобными людьми, а к их парапсихологическим трюкам привыкнуть невозможно.
Случайности исключены
Настю разбудил звонок в дверь. Звонили настойчиво, зная, что дома кто-то есть.
Она потянулась, посмотрела на красные цифры на табло будильника. Долго не могла разобрать, сколько же времени, оказалось, начало девятого.
– Вот несет же кого-то нелегкая! – Она попыталась выудить из-под кровати тапочки, потом махнула рукой и пошла в прихожую.
Звонок опять зашелся, Настя крикнула:
– Ну не пожар же! Сейчас открою. – Сколько читала, даже сама раз накропала статью о мерах безопасности в наше криминальное время, но в глазок смотреть так и не научилась. Распахнула дверь и остолбенела:
– Ты?
На протертом до дыр коврике переминался с ноги на ногу Виктор.
– Вот решил заглянуть. – Он стянул с головы черную вязаную шапочку, прозванную в народе «поларбуза».
– Нет, бабы, бывший муж – это что-то на фиг! – покачала от удивления всклокоченной головой Настя. – Бывших надо резать, иначе жизни не будет.
– Так можно или нет? – Виктор нерешительно двинулся вперед.
– Входи уж. – Настя шире распахнула дверь. – Пользуйся моей слабостью. Нет сил спустить с лестницы, пользуйся... Ботинки снимай, дверь закрой – и топай на кухню!
Она пошла впереди, успела глянуть в зеркало, шепнуть любимое – «ну и рожа у тебя, Шарапов»; поворачивая на кухню, ногой захлопнула дверь в спальню, сохранившую ночной беспорядок, Дмитрий Рожухин ушел совсем недавно. Услышав сквозь сон звонок, сначала даже подумала – вернулся.
– Благоверный, кофе будешь? – Настя грохнула турку на плиту.
– Не откажусь. – Виктор протянул к плите красные от холода руки.
– Вот-вот! Хоть клей, да налей. Мог бы из приличия и отказаться. Поднял ни свет, ни заря...
– Настюха, а ты с детства по утрам ворчишь, или только со мной начала?
– Успокойся, с детства. – Она потянулась, сладко, как котенок, прищурившись. Халатик распахнулся. – Глаза сломаешь! – Она прижала разъехавшиеся в стороны полы. – Следи за кофе, а я в душ.
Вернулась посвежевшей, теперь в глазах, как обычно, играли бесенята.
Виктор успел разлить по чашкам кофе и приготовить бутерброды.
– Хозяйственный ты у меня мужик. Жалко, поздно это выясняется. – Настя с ногами забралась на Угловой диван.
– Все веселишься? – Виктор присел на шаткий табурет, спиной к гудящей комфорке.
– А ты все страдаешь, доктор Фауст? – Настя отхлебнула кофе, закинула руку, нашла на полке пачку сигарет. – Будешь?
– Буду. У меня свои.
– Вот ты мне объясни. – Настя с наслаждением затянулась первой за день сигаретой. – Есть колбаса «Докторская». А почему нет сигарет «Санитарских»? Или водки «Акушер»?
– Не знаю. Что ты такая дерганая? Извини, я свалился, как снег на голову... Ты не одна? – Он кивнул на дверь спальни.
– В принципе или в данный момент? – Настя вскинула голову, и нерасчесанная прядка упала на лоб.
– В данный момент.
– Одна. А остальное тебя не волнует?
– Абсолютно.
– Хм. – Она наморщила носик. – Даже обидно. А у тебя как с медперсоналом?
– Этот этап уже закрыт. Мы с Мещеряковым ушли с острова.
– Бросили бедных психов на произвол судьбы?
– Нет. Клинику закрыли. Нет денег. Больных разбросали по району.
– А вы?
– Мы сидим в одном концерне. Здесь, в Москве.
– А там психов много?
– Там денег много. – Он достал из кармана конверт и положил перед Настей. – Потом посмотришь.
– Что там? А-ха! – Она приоткрыла конверт и неожиданно поджала губы. – И много?
– Полторы тысячи долларов. – Виктор опустил глаза. – Только без твоих дурацких выходок, я прошу. Возьми. У меня они не последние, а тебе пригодятся.
– Спасибочки! – Настя бросила конверт на подоконник. – А хорошо вы подкормились, как я погляжу. Сразу обратила внимание, изменился. Нет, ты всегда одеваться умел. Но сейчас что-то другое. Уверенность в себе какая-то, будто миллион выиграл. У баб на таких везунчиков нюх, ты учти. И много сознаний уже расширили? План, я надеюсь, выполняете? Опять у нас в животе будет пусто, зато сознание – впереди планеты всей?
Виктор грустно усмехнулся. Взгляд, как всегда, когда он начинал говорить о своем, сделался пустым.
– Вся проблема, Настя, в том, что все делаешь исключительно для себя. На кого и за что ты работаешь – не важно. Все, что ты открываешь, ты открываешь в себе и для себя. Мудрено? – встрепенулся он.
– Нет. Нормальный эгоизм, – пожала плечами Настя.
– Ты не права. Это тенденция. Сначала наука была элитарной и пыталась познать все. Потом наступил век Просвещения, когда попытались научить мыслить всех. Помнишь: «Мыслю – значит существую»? И пытались познать тайну коллективных состояний. Отсюда – и великие стройки, и марши у Бранденбургских ворот. – Он не глядя вытащил сигарету из пачки, прикурил. – А теперь век индивидуализма. Доступны ц: практически любые знания, возможности для саморазвития – безграничны! И индивид должен познать сам себя, используя всю мощь науки и техники. Иначе какой в них смысл?
– А какой в этом смысл? – Настя зевнула, прикрыв рот ладошкой.
– Смысл в том, что круг замкнется, когда вновь объединятся просвещенные.
Для них не будет индивидуальных тайн, они уже их раскрыли. Для них не будут загадкой коллективные состояния и психология масс. Потому что это элементарная физика хаоса, не более того. И посвященные вновь сделают науку тайной. А все тайны мироздания можно будет вновь описать в одной Книге: вопрос – ответ, символ – толкование, все просто и понятно, для умеющего понять. Вот и весь смысл.
– Ни фига не понятно, но сердцем чувствую – здорово! Дашь потом эту книжку почитать? Как бывшей жене. – Настя отвернулась к окну. – На улице холодно?
– Очень. Кстати, верни мне тетради.
– Какие? А, тот бред! Можешь забирать. Ой, стоп! Придется подождать. Папка уехал, а тетрадки у него в сейфе. Виктор, не горит же, да? Подожди недельку.
– Подлиза!
– А ты чокнутый! Только такой фанат, как ты, может припереться без звонка в такую рань и парить мозги. Уточняю, одинокой даме. Мамочка адресок дала?
Сразу же после развода Виктор уехал в клинику под Заволжском. Обменом двухкомнатной квартиры пришлось заниматься Насте, в отместку за это решила не давать свой новый адрес.
– Допустим.
– Ладно, я ей тоже какую-нибудь гадость подстрою.
Она допила кофе, перевернула чашку, поставив на блюдце вверх дном.
Вздохнула и с тоской посмотрела за окно, где ветер хлестал по промерзшим ветвям тополя.
– Насть, мы же не чужие, так? – Он накрыл ее пальцы своей ладонью.
– Ой, только не начинай!
– Но должны же нормальные люди друг другу помогать.
– Теоретически, – ответила она, не поднимая головы. – Тут один папин друг помог. Сидел, глазами умными хлопал, кивал, как китайский болванчик... Потом сгинул, топливо истратив. Вот и верь после этого людям. Только на себя надо рассчитывать, тут ты прав. – О том, что благодаря Белову познакомилась с Дмитрием, решила не упоминать. Виктор даже в супружеские годы ревностью не страдал. Но его профессиональная привычка лезть в душу по малейшему поводу Настю раздражала. Чувствовала, что за этой показной сострадательностью стоит голый медицинский интерес, а быть подопытной мышкой не хотела. Даже подружке небезопасно плакаться в жилетку, а врачу – тем более, хоть он и муж.
– С чем не клеится, с работой или с личной жизнью? – Виктор убрал руку, и голос изменился, появились фальшивые нотки. Так уставший врач спрашивает очередного посетителя: вежливо и участливо, но без сердца.
– О, личная жизнь бьет ключом! А толку? Не вставать же к плите, если вдруг с работой что-то не получилось.
– Да, к плите тебе рановато. А хочешь, помогу? Использую служебное положение в личных целях.
– Витя, на молодых санитарках оттачивай свое обаяние. Я уже свое отработала. Ей-богу, в следующий раз выйду замуж за автослесаря! И прост, как гаечный ключ, и денег больше приносит.
– Я серьезно. Вот ты не веришь, а деньги нам же зря платят...
– Откуда мне знать? Вы же горазды мозги пудрить, Фрейды-Юнги несчастные.
– Ты в мою ересь не меньше меня веришь. Иначе не поехала бы на остров.
Она повернулась, посмотрела ему в глаза.
– Чего ты хочешь?
– Помочь. Погадай сама себе. – Он перевернул ее чашку. – Смотри на кофейные каракули и жди, когда в сознании вспыхнет яркая, как сон в детстве, картинка. Не пытайся ничего придумать. Просто смотри. И увидишь то, что хочешь увидеть.
Он положил горячую ладонь ей на затылок, чуть пригнул голову. Настя попыталась сопротивляться, но из ладони ударила горячая волна, ворвалась в мозг, разом растопив волю. В глазах помутнело...
Сделав над собой усилие, она разогнала пелену, застилающую глаза, и отчетливо увидела черно-коричневых пляшущих человечков... Потом они исчезли, растворившись в мягком белом свете. И тогда, как на экране в кино, она увидела дом, стоящий на краю поселка. Почерневшие от времени доски стен. Остроконечную башенку на крытой железом крыше...
//-- * * * --//
Кротов, кутаясь в грубой вязки тяжелую кофту, сидел на веранде. Пустыми глазами смотрел на чашку, стоящую на столе. Облачко пара медленно поднималось над черной жидкостью. Кофе. Она ощутила его густой горький аромат. Кротов тоже потянул большим носом, поморщился и что-то пробормотал.
Вошел Журавлев. Погладил себя по свежевыбритым щекам. От него пахло горько-острым одеколоном.
«Айриш Мус», – подумала Настя. – Отцу такой привозили друзья. Очень им дорожил. А мама знала, как этот запах действует на женщин, и ревновала...
Глупые, нельзя жить рядом и завидовать успехам другого..."
Неприкасаемые
Журавлев погладил себя по свежевыбритым щекам.
– Как я вам. Кротов?
– Спросите у Инги, это по ее части. Мне с вами не Целоваться. – Кротов уткнул нос в воротник.
– Не с той ноги встали? – Журавлев налил себе кофе. – Давно здесь мерзнете?
Может, пойдем в дом? Там теплее...
– Там лучше слышно. – Кротов оглянулся на дверь. – Инга где?
– На кухне.
– Тогда садитесь рядом. Есть разговор. Журавлев пересел поближе, выложил на стол тяжелый портсигар.
– Учтите, дымить буду.
– Да на здоровье! – Кротов слабо махнул рукой. – Вас Гаврилов без бороды не видел?
– Я же только что... Слушайте, Савелий Игнатович, в чем дело?
– Неспокойно на душе. – Кротов похлопал себя по левой половине груди. – Жмет что-то. Сегодня мы взломаем депозитарий банка. Осталось получить от Ашкенази номера счетов, вычистить их до последней копейки, и Гога перестанет существовать. У него не будет ни банка, ни товара, ни канала на Кавказ. Я долго ждал этого дня. Но не поверите, сейчас хочется, чтобы он жил. Чтобы метался, искал выход... Месть не может быть сиюминутной. Ею надо успеть насладиться. Но его сожрут. Льва, ставшего слабым, загрызают шакалы.
– Да будет вам, Кротов. – Журавлев прикурил сигарету, поморщился от дыма, попавшего в глаза. – На этом ублюдке свет клином не сошелся. Думайте, как и чем вы будете жить дальше.
– Я это все утро и делаю. Если честно, то уже не одну ночь. А вы уже решили, что будете делать через неделю?
– В общих чертах, – бодро кивнул Журавлев.
– Хотите угадаю?
– Попробуйте.
– Вы будете лежать где-нибудь в лесочке. Надежно присыпанный землей. А в голове у вас будет маленькая дырочка. Угадал? – Кротов слабо улыбнулся.
– Что с вами такое, ей-богу!
– А с вами?! Я надеюсь, вы еще не совсем осоловели от местного ненавязчивого сервиса. Где ваш нюх, Журавлев? Неужели не ясно, что Гаврилову мы больше не нужны? Вы всерьез думаете, что он вернет меня назад, на вершину пирамиды, с которой я не без вашей помощи слетел? Или мои бывшие соратники с готовностью присягнут вернувшемуся из небытия королю? Сомневаюсь.
– Так, Кротов, давайте разберемся...
– А я что делаю? Поверьте, Кирилл Алексеевич, моему опыту. Если вас сразу не попытались кинуть, то это либо глупость, либо расчет. Ждут, когда сумма «прокида» увеличится. А сейчас именно такой момент, когда могут и обязательно попытаются кинуть. Уж я-то такие дела чую за версту.
– Не думаю, что Гаврилов на это пойдет. Зачем это ему?
– Гаврилов не хозяин, и вы это знаете лучше меня. Это попка-дурак, за которым скрывается, как я думаю, весьма влиятельная персона. Не спрашиваю, кто он, вы же не ответите, так? Ну и ладно. Спрошу как человека, который раз в жизни решил выгадать хоть что-нибудь для себя. Желаете остаться в дураках или попытаться получить свое?
– Продолжайте, я слушаю.
– Прекрасно! – Кротов недовольно поморщился и стал похож на старого ворона, мерзнущего на ветру. – Я исхожу из того, что вы человек умный. Вы же не додумались рассказать Гаврилову о нашем договоре. Старый Журавлев наверняка бы побежал докладывать начальству, как он удачно втерся в доверие к матерому цеховику. А тот, что сидит передо мной, этого делать не стал. И это большой плюс. Второе, у вас прекрасное оперативное мышление. Подумайте, если Гаврилов, сам или по команде, решит рубить концы... Сколько проживет ваша семья? Не будет же он их от щедрого сердца всю жизнь содержать. А не дай бог начнут вас искать... У блатных это называется «быть в залоге». Так вот, Журавлев, вы семью отправили не за бугор, а прямиком в залог.
– Гаврилов никогда на это не пойдет.
– Вы меня пытаетесь убедить или себя? – жестко бросил Кротов. – Нас всех пустят под нож, можете не сомневаться. Выход один – сыграть свою игру, взять сколько сможем – и свалить.
– Куда? Вы не знаете, как они умеют искать. – Журавлев ткнул сигарету в пепельницу и тут же закурил новую.
– Свои деньги я получу через Ашкенази. Ему можно Верить. Пока. Больше раза в год он не предает. Потом нам понадобится надежное прикрытие. За него потребуют часть денег, надо соглашаться. Деньги в обмен на выезд из страны и тихую жизнь там, где мы выберем. Пропорции нашего договора остаются в силе.
Согласны?
– Надо подумать.
– Журавлев, раньше надо было думать! А сейчас надо действовать на рефлексах. Хотите жить?
– Глупый вопрос!
– Вот и не страдайте умственным запором! – Кротов оттолкнул от себя чашку с остывшим кофе. – Чертова баба! Помяните мое слово, яд она мне подаст в такой вот чашечке. Приучила к хорошему кофе. А вам вколет дозу в правую ягодицу. Вы же сами нахваливали ее легкие руки! Вот в момент максимального доверия она и ударит.
– Кротов, вы даете!
– А меня обложили, Кирилл Алексеевич! Со всех сторон. И так уже много лет.
Я даже забыл, что такое жить по-человечески. Все жду, когда же дадут команду.
Гадаю, кто ее исполнит. Шарахаюсь от любого проявления доброты. Потому что боюсь расслабиться, и тогда они ударят.
Журавлев посмотрел на перекосившееся от боли, лицо Кротова и отвел глаза.
– Допустим, мы переиграем Гаврилова. Что дальше?
– Вспомните ваш визит в Лефортово. От кого вы приходили? – спросил Кротов спокойным голосом. – Это же не была ваша личная инициатива, нет?
– Нет.
– Не прошу подробностей, это ваши дела. Меня интересует, насколько плотный у вас с ними контакт. Уточню: насколько быстро через вас мы можем достигнуть договоренности?
Журавлев покачал головой, провел ладонью по мерзнущим без бороды щекам.
– Видите ли. Кротов, – сказал он тихо. – Контакта нет. Мы оба в капкане, и играть с вами смысла нет. Я не вру, контакта нет.
– Как нет? – Кротов привстал в кресле. – Я не понял. Когда он был потерян?
– После увольнения.
– Постойте, постойте! Но вы же приходили в Лефортово с предложением о сотрудничестве. Намечалась серьезная игра, я же еще тогда понял!
– Старые дела. – Журавлев пальцем покрутил портсигар, по скатерти метнулись блеклые зайчики. – Я хотел провернуть операцию с вашим участием, очень хотел.
Опер, он как гончая, встал на след, уже ничто не остановит... А чтобы добиться разрешения, пришлось выходить на тех, кто играл в противостояние с МВД. Моя инициатива стала частью их многоходовой операции по перехвату контроля над страной. Чем это кончилось, вы видите сами: Комитет разгромили, а МВД со своими дивизиями внутренних войск в вечном фаворе у нынешних реформаторов. Кому это было на руку и кто греет на этом руки сейчас, судите сами. – Журавлев вздохнул.
– Утешает только одно: меня сожрали раньше, чем разгромили эту группировку весьма серьезных людей.
– И операция Гаврилова, в которую вы меня сосватали, не имеет ничего общего с той, да?
– Плагиат чистой воды! – усмехнулся Журавлев.
– Господи! Какой же я дурак. – Кротов хлопнул себя по лбу. – Мне и в голову не могло прийти... И вы влезли в эту мясорубку по собственной инициативе? Решили подзаработать деньжат на старом опыте, да?
– Почти угадали. – Журавлев тяжело засопел.
– Слушайте, Кирилл Алексеевич. Родной вы мой! А может, вас отправили, как там у вас говорят, на глубокое залегание? Не жмитесь, какие, к черту, тут могут быть секреты, если речь идет о наших задницах!
– Исключено.
– А статьи? Все эти помои на органы... Это не игра?
– Я их писал... В общем, хотелось отмыться. Постарайтесь это понять, Савелий Игнатович. Вдруг понял: под богом живем и каяться в грехах нужно задолго до смерти.
Кротов молча встал и вышел на улицу. Студеный ветер набросился на него, разметал седые волосы, бил, пытаясь сорвать с плеч кофту. Кротов ничего не замечал. Выскочивший из-за угла Конвой остановился у его ног, посмотрел снизу в лицо и, поджав хвост, потрусил обратно...
Случайности исключены
Настя застонала и открыла глаза.
– Холодно. Ему очень холодно... – Она с трудом подняла голову и посмотрела по сторонам. – Как я здесь оказалась?
– Я принес. У тебя был небольшой пробой, временная потеря сознания. Такое бывает.
Настя села на кровати, машинально одернула полы халата.
– Что это было, Вить?
– Просто видение. По-научному – дистантное считывание информации. Или, как говорят в дебильной передаче «Третий глаз», – ясновидение. Увидела, что хотела?
– Ага. – Она кивнула. – Даже слышала разговор.
– Вот и хорошо. – Он погладил ее по голове. – А ты не верила.
– Ой, башка, как с перепоя... Поедешь со мной?
– Куда?
– Ой, даже не знаю... Нет, место знакомое. Я там однажды была. Совсем недалеко от Москвы. Поехали, а?
– Нет, Настюх. Мне давно уже пора. Ты же час провалялась.
– Серьезно? – Она посмотрела на будильник и безвольно упала на подушки. – Ну и черт с тобой... Сама найду, – прошептала она, закрыв глаза. – Обязательно!
Он поцеловал ее в висок и тихо вышел.
Неприкасаемые
– Успешно? – спросил Мещеряков, едва Виктор, кряхтя, пролез в салон машины и закрыл дверь.
– Порядок. Я же говорил, у нее повышенная сенсетивность. Мама – оперная дива, папа – классный следователь. Еще бы немного поработать, из нее вышла бы ясновидящая не хуже Ванги.
– Фу, – поморщился Мещеряков. – Не к ночи будет помянута.
– Насколько надежно ваше воздействие? – сразу же спросил Салин, не дав Виктору освоиться. Новые методы, может, и хороши, а старые надежнее. Салин срывал первое впечатление, самое чистое, не замутненное расчетом на удачный доклад руководителю. – Учтите, мы первый раз используем ваши методы. Не хотелось бы начинать с прокола.
– Прокол исключен, – уверенно ответил Виктор, устраиваясь на переднем сиденье.
– Результат я гарантирую, Виктор Николаевич. Правда, я не до конца одобряю подобный путь использования чисто научных достижений, – затянул свою дежурную песню Мещеряков.
– А я не люблю пустых разговоров. Вы можете провести грань между «чистой» и «нечистой» наукой? Думаю, нет. – Салин выждал, пока Мещеряков не опустил глаза. – Вот и мы не делим поступки на добрые и злые. Есть результативные действия, дающие перевес, и есть провалы, ослабляющие структуру Организации.
Вот единственные критерии оценки. И не будем больше об этом. – Он отвернулся, снял очки, протер стекла уголком галстука. – Виктор?
– Да, Виктор Николаевич. – Он повернулся лицом к Салину, успевшему надеть очки.
– Вопрос к вам. – Темные стекла надежно скрыли глаза, но Виктор уже успел узнать, каким пронизывающим может быть взгляд этого человека. – Вы отдаете себе отчет, что ваша бывшая супруга с этого момента задействована в чрезвычайно опасную ситуацию? Причем, как говорят профессионалы, «в темную». – Вопрос был на «человеческий фактор». Виктор был ближайшим помощником Мещерякова, случисъ непредвиденное, «Дедала» пришлось бы отстранять от дел. Преемник должен сохранить потенциал учителя, но быть начисто лишенным недостатков, погубивших учителя.
Виктор немного помедлил с ответом.
– Она всегда искала приключений. Есть такой человеческий тип – искатель приключений. Уверена, что ее пронесет, кривая вывезет. – Он, как все слабые, отвечая на прямой вопрос, легко уходил в дебри теории. – В принципе, с таким настроем можно творить чудеса. Самопрограммирование биокомпьютера, как это называют американцы. Тем более что жизненный ресурс у нее выше среднего...
– Не о ней речь, – оборвал его Виктор Николаевич. – Меня интересуете вы.
Разве у вас в душе ничего не шевельнулось?
– Нет, – чуть помедлив, ответил Виктор, – Я – фаталист. Любой изучавший медицину невольно становится фаталистом. Тем более... Короче, это часть большого эксперимента, которому я посвятил всего себя. А лишние эмоции только замутняют взгляд исследователя, мешая разглядеть открывшуюся после стольких трудов истину.
– Понятно, – кивнул Салин. По тону нельзя было угадать, доволен он ответом или нет. Он умел контролировать эмоции, но не для познания истины, а для ее сокрытия. «В преемники сгодится. Ученик в беспринципности переплюнул учителя», подумал Салин, тщательно контролируя лицо, чтобы не дать проступить испытываемой сейчас брезгливости.
– Я предчувствую, что девочке суждено пережить испытание Льдом, – подал голос Мещеряков. – Мы лишь подтолкнули ее к этому, а шла она к кризису, к инициации через действие, всю жизнь. Кстати, – он придвинулся к Виктору Николаевичу. – Я уверен, что на даче находится человек, не раз проходивший подобного рода испытания. Я проанализировал психологические портреты всех живущих на даче, которые вы нам передали. Интерес представляет только тот, кто фигурирует в документах под псевдонимом «Дикарь». Остальные дачники либо отработанный пар, либо несозревшие особи. Можете верить, можете – нет, но я отчетливо ощущаю идущую от «Дикаря» мощь. Такую мощь не дает человеческое, тут нужно хоть раз прикоснуться к запредельному! Даю руку на отсечение, «Дикарь» совсем недавно проходил испытание Льдом.
– Что это такое? – нехотя спросил Салин. Обрывать Мещерякова, как и всякого вошедшего в раж болтуна, правила работы с «человеческим фактором» категорически запрещали.
Мещеряков устроился поудобнее, усевшись вполоборота к Салину.
– Внешне все просто, – начал он, явно польщенный вниманием. – Берется большой кристалл кварца из Луксора. В этом египетском городе был храм бога Тота, а стоял храм на кварцевом грунте. Можете себе представить, что впитал в себя камень! Если долго смотреть на подсвеченный кристалл, то неминуемо впадете в транс. Но тут-то и происходит невероятное. В отключенное сознание врывается сонм образов, так мы ощущаем воздействие энергий, записанных в камне, как на магнитной ленте. А место это было страшным. И видения соответствующие. Один наш подопытный описывал такие картины, что Босх вам бы показался жалким мазилкой.
– Иными словами, Лед – это опыт смерти? – Салин коллекционировал альбомы живописи и сейчас отчетливо вспомнил картины Босха.
– Правильно, Виктор Николаевич! – глаза Мещерякова наполнились искренней радостью. – Но это не просто переживание личного конца, как бывает при клинической смерти. О! Здесь на вас выплескивается водопад смертей, тысячи переживаний конца бытия, часто – под дикими пытками. Представляете, что приходится выдержать испытуемому?!
– С трудом. – Салин провел ладонью по щеке, сбрасывая наваждение. Общаясь с Мещеряковым слишком долго, он замечал, что сознание без всяких кристаллов иногда временно отключалось, голову заполняла вязкая муть, мысли тонули в ней, как мухи в густом сиропе.
– Не одна, а миллионы смертей! – Мещеряков перевел дух и уже другим, просящим тоном закончил:
– Скажите, нельзя ли получить этот экземпляр для исследований? Глупо было бы терять такой человеческий материал.
– Предоставьте нам судить, кого карать, кого миловать, господин Мещеряков, – отрезал Салин, откинулся на спинку сиденья и отвернулся к окну.
Разговор окончен.
Когти Орла
Упорные тренировки превратили его тело в самое совершенное оружие. Занятия по специальным методикам сделали мозг бортовым компьютером боевой машины. Раз за разом сдвигая планку возможного. Учителя развили его способности до того уровня, когда уже не существует невозможного. Они же учили его скрывать все, что делает его отличным от массы. Внутри он давно стал чужаком для большинства, выставить же свою чуждость напоказ означало подвергнуть себя смертельному риску. Он был вынужден ограничить ежедневные упражнения обычной зарядкой и регулярным посещением тира. Навыки, полученные от Учителей Ордена, требовали ежедневных упражнений. Их приходилось проводить в редкие минуты одиночества – ночью или по утрам.
«Медитация на оружие» – прием психологической настройки на индивидуальное оружие, делающий его частью тебя самого, можно было отрабатывать в любой обстановке. Достаточно было достать нож из ножен и непринужденно поигрывать им.
Вряд ли кто-то способен был догадаться, что в эти минуты происходит с человеком и ножом.
Но сегодня Максимов решил провести тренировку в полном объеме. Вечером предстоял выезд на задание. Интуиция подсказывала, что без силового контакта не обойдется. После завтрака он поднялся в свою комнату, плотно закрыл дверь, разделся догола, сел на пол, поджав под себя ноги и положив нож у сомкнутых ковшиком ладоней.
//-- * * * --//
...Тело сделалось невесомым. Струя холодного воздуха из распахнутого окна проходила его насквозь, не встречая препятствия. Сердце превратилось в яркую серебристую звезду. Мерно вздрагивало, выплескивая из себя серебристо-синие протуберанцы. Они сливались в перекрестья светящегося креста. Вертикальный столб свечения упирался в скрещенные ноги, верхняя часть, разбившись на тысячи острых лучей, сиянием окружала голову. С плеч, разведенных в стороны горизонтальным столбом света, свечение стекало вниз по рукам змеящимися струйками, собиралось в дрожащее, как ртуть, озерцо в сложенных ковшиком ладонях.
Он разжал ладони, капельки фосфоресцирующего свечения задрожали на кончиках пальцев. Он осторожно взял стилет. Он был холодным и неживым. В такт ударам сердца свечение стало стекать по клинку, медленно заполняя его ровным серебристым светом. Рукоять в его ладонях стала теплой, и когда на самом кончике острия вспыхнула маленькая звездочка, задрожала в такт ударам человеческого сердца, нож ожил.
Он легко, как проснувшаяся птица, вспорхнул вверх, перевернулся, пряча жало клинка под ладонью, скользил вниз и неожиданно рванулся влево, выставив стальной клюв. Обозначив удар рукоятью вперед, полетел вправо, перевернулся в воздухе, снизу вверх чиркнув серебристым клинком.
Он позволил ножу делать все, что тому хотелось. Сейчас руки и нож составляли единое целое. Желание ножа и желание рук слились в единую жажду полета и в холодную и непреклонную, как сталь, готовность к удару.
...Прикосновение чужого взгляда обожгло его лицо. Он на секунду потерял контроль, и нож выпорхнул из рук, оставив за собой светящийся серебристый шлейф. Он выровнял дыхание и прислушался к своим ощущениям. Все люди в доме были на своих местах, он отчетливо видел их. Но чужой был! Он заставил свечение собраться в переносице. Через несколько вдохов снопы света, растекавшиеся по телу, собрались в маленький тугой водоворот под переносьем. И тогда он увидел...
...Сначала были только губы. Теплые и мягкие, дрожащие в такт легкому дыханию. Он отстранился и увидел все лицо. Девушка была красива. Челка, упавшая на лоб, придавала ей задорный мальчишеский вид. Глаза под расслабленно упавшими веками чуть вздрагивали, словно она пыталась лучше разглядеть что-то, представшее пред внутренним взором.
Он услышал голос, мерный и безжизненный, давящий: «Смотри внимательно, запомни, найди, узнай! Смотри, запомни, найди!»
Он отстранился еще дальше и увидел все комнату целиком. Спальня. На всклокоченной постели лежит девушка. Мужчина держит ее за руку и твердит свое «смотри, найди, узнай».
Он глубоко вздохнул и на выдохе превратил бурлящий в переносье водоворот в острый, как клинок шпаги, луч. Острие впилось в затылок мужчины, серебряной стрелой прошило мозг, нырнуло в руку и, войдя в тело девушки, взорвалось миллионом искрящихся игл. Они оба вздрогнули. Мужчина отдернул руку, и девушка застонала и открыла глаза. Села на кровати, машинально одернула полы халата.
– Что это было. Вить?
– Просто видение. По-научному – дистантное считывание информации. Или, как говорят в дебильной передаче «Третий глаз», – ясновидение. Увидела, что хотела?
– Ага. – Она кивнула. – Даже слышала разговор.
– Вот и хорошо. – Он погладил ее по голове. – А ты не верила.
– Ой, башка, как с перепоя... Поедешь со мной?
– Куда?
– Ой, даже не знаю... Нет, место знакомое. Я там однажды была. Совсем недалеко от Москвы. Поехали, а?
– Нет, Настюх. Мне давно уже пора. Ты же час провалялась.
– Серьезно? – Она посмотрела на будильник и безвольно упала на подушки.Ну и черт с тобой... Сама найду, – прошептала она, закрыв глаза. – Обязательно!
Он поцеловал ее в висок и тихо вышел.
//-- * * * --//
Максимов резко выдохнул и распахнул глаза. Сразу же почувствовал колючее прикосновение ветра к горячей коже. Встал, захлопнул створку окна. Нож, так легко вырвавшийся в свободный полет, уткнулся острием в центральную стойку рамы. Точно в середину доски. Максимов хмыкнул. Раскачал лезвие и вырвал жало стилета из треугольной ямки.
«Только этого мне еще не хватало! Мало того, что стреляют из-за каждого угла, так еще и парапсихологи подключились». – Он накинул рубашку на голые плечи и с ногами забрался на тахту.
Он достаточно хорошо был осведомлен о возможностях современной парапсихологии как науки, впитавшей в себя все возможные тайные и еретические знания, смешав их с революционными открытиями в естественных науках.
Возможности были колоссальные, но только при соответствующем обеспечении. Без серьезной научной и исследовательской базы в этой тонкой сфере дальше бабкиных заговоров и кодирования мужей-алкоголиков по их фотографиям, принесенным измученными женами, продвинуться было нельзя. А этот парень, державший девушку за руку, был именно из таких – с солидной базой, научной и финансовой. Он точно знал, как нужно вести человека через незримую паутину информационных полей к нужной точке, и знал, как помочь увидеть. Хуже всего, что он программировал ее дальнейшее поведение умело и настойчиво. Зная о последствиях и не боясь их.
«Некто ищет повод вмещаться в наши игры, – сделал вывод Максимов. – В ближайшее время надо ждать гостей. Час от часу не легче! Сегодня берем депозитарий банка. А после этого счет пойдет на часы».
Он откинулся на подушки и закрыл, глаза. С каждым днем, несмотря на все усилия и специальные приемы расслабления, усталость давала о себе знать. Он взял за правило отдыхать при малейшей возможности. Резерв сил был на исходе.
Срочно Секретно т. Салину В. Н.
Службой наружного наблюдения зафиксирован контакт объекта «Ассоль» с неизвестным мужчиной. Проведя полчаса в баре «Айриш Хаус», «Ассоль» и мужчина, объекту присвоено обозначение «Паж», направились на такси по адресу: ул.
Адмирала Макарова, д. 4, кв. 68, установочные данные прилагаю.
Проведя двадцать минут по данному адресу, «Ассоль» и «Паж» выехали на автомобиле ВАЗ 2105, 12-72 МО У, принадлежащем «Пажу», в направлении объекта «Плес».
Прибыв на место, провели скрытое фотографирование объекта и находящихся на нем лиц.
Старший бригады наружного наблюдения обращает внимание, что объект «Ассоль» владеет навыками обнаружения наружного наблюдения.
Приложение:
Паж – Хорошев Алексей Геннадиевич, 1969 г.р., студент пятого курса Института стран Азии, Африки и Латинской Америки при МГУ. Контакт с «Ассоль» с 1991 года. Привлекается ею как оператор и фотограф. В настоящее время работает крупье в казино «Азазелло». Имеет обширные контакты в полукриминальной среде, по линии матери – в среде творческой интеллигенции. К судебной ответственности не привлекался. Материалы компрометирующего характера по линии МВД на данное лицо имеются.
Неприкасаемые
Журавлев инструктировал его долго и нудно, хотя роль Максимова в предстоящей операции была проста: прижать Ярового и не дать ему поднять тревогу, пока гавриловские опера будут чистить депозитарий. Потом принять пакет векселей, отвезти на Крымский вал, где в холле Дома художников его будет ждать Ашкенази. Передать ему пакет, проехать «дорожкой», застраховав себя от возможного «хвоста», и вернуться домой.
Максимов понимал, что занудством Журавлев компенсирует свое неучастие в операции: Гаврилов категорически запретил ему выходить из дома. Приученный прежней конторской жизнью «личным присутствием обеспечивать успех операции», Журавлев чувствовал себя не в своей тарелке. С утра сбрил щетину, проросшую на щеках за несколько дней болезни, даже надел костюм. Всем видом демонстрировал активность.
Максимов слушал его вполуха, демонстрировать уважение к начальству научился давно. Его больше заботил сам Журавлев. От Максимова не скрылся неестественный румянец, раскрасивший свежевыбритые щеки Журавлева, и лихорадочный блеск глаз. Признаки были нехорошие. Судя по всему, Журавлев, съедаемый изнутри раком, вспыхнул, как догорающая свечка. Дальше – агония и медленное разложение.
«Если Инга под видом снотворного колет ему морфин, тогда понятно, почему он до сих пор не ревет от боли. Тянут бедолагу до последнего. Гаврилова в гуманизме подозревать просто глупо. Самое лучшее, если бросит Журавлева за ненадобностью в какую-нибудь клинику. Нет, не будет этого. Своей смертью Журавлеву умереть не дадут», – подумал он и демонстративно посмотрел на часы.
Половина третьего, у банка нужно быть к пяти.
– Я все запомнил, Кирилл Алексеевич. Пора.
Журавлев сразу же погрустнел, глаза сделались неприкаянными, как у брошенной собаки. Он со вздохом захлопнул блокнот.
– Буду ждать твоего возвращения, – Он протянул Максимову руку. – Ни пуха!
– Извините, но – к черту! – Максимов крепко пожал одутловатые пальцы Журавлева и встал.
Тот, не разжимая пальцев, притянул Максимова к себе, заставил наклониться и прошептал:
– А я пока поработаю. Думаю, через пару дней нам будет о чем переговорить.
Максимов едва сдержался, так захотелось сказать, что все знает о болезни, и срок Журавлева уже отмерян, времени сыграть Кротова просто нет. Потом вспомнил, что Кротова он уже выиграл, сам, без помощи Журавлева. И торговаться, стало быть, бестолку. Выбор сделан.
– Конечно, – кивнул он. И не оглядываясь – плохая примета! – пошел к дверям. Загадал, что если Журавлев его не окликнет, то все сегодня пройдет без неожиданностей. Едва взялся за ручку, сзади раздалось:
– Максим!
– Да? – он вздохнул и повернулся. Журавлев сидел в кресле у стола. Лицо, попав в тень, теперь казалось пепельно-серым.
– Возвращайся!
– Спасибо. Непременно вернусь.
//-- * * * --//
Из кухни шел приятный аромат специй, обжариваемых в оливковом масле.
«В Корее американский батальон отказался идти в атаку, потому что им не подвезли к завтраку положенный по контракту апельсиновый сок. Янки, конечно, сволочи, но чем я их хуже?» – подумал Максимов и пошел на запах.
Дверь отрыл бесшумно, но Инга все равно оглянулась.
– Ходишь, как кошка, а я все равно научилась тебя вычислять! – Она улыбнулась своей спокойной улыбкой.
– "Вычислять", – передразнил ее Максимов. – Нахваталась!
– С кем поведешься, так тебе и надо, – вздохнула Инга.
– Чем так вкусно пахнет?
– Рыбу жарю. Этот уникум, – Инга глазами указала на потолок, – сказал, что мозгу требуется фосфор.
– Костик?
– Ну а кто еще!
Костя второй день не выходил из-за стола. Все три компьютера работали круглые сутки. К столу выходил с бледным до прозрачности лицом, наскоро ел и убегал наверх. Максимов несколько раз предлагал ему пойти в тир, но тот только вздыхал и отворачивался к монитору.
– Зря смеешься, Инга. В знаниях – сила, не помню, кто сказал.
– Интересно, что его жена по этому поводу сказала. – Инга посмотрела Максимову в глаза и отвернулась. Открыла кран и стала смывать прилипшую к рукам муку. – Подождешь немного? Скоро уже будет готово.
– Некогда, Инга. Ехать пора. Дай что есть.
– Немного вчерашнего борща осталось. И салат, если хочешь.
– Очень даже хорошо. – Он прислонился к косяку, с удовольствием следя за ее движениями. «Редкий тип, даже по кухне двигается, как по сцене». – В брежневском ЦК был единственный умный человек...
– А разве там были умные?
– Я же говорю – один. Товарищ Косыгин. Он к завтраку заказывал борщ.
Калорийно, питательно и не тянет в сон. Кстати, у тебя витамины есть?
– Какие? – Голос ее чуть дрогнул, что не укрылось от Максимова, после разминки врезавшего заранее заготовленным вопросом.
– Для дистрофиков. Ревит, ундевит и прочее? Она пожала плечами, открыла холодильник, перебрала коробочки и протянула ему одну.
Максимов вытряс на ладонь целую пригоршню разноцветных шариков и отправил в рот.
– Витаминный удар, – прокомментировала Инга. – Серьезная поездка?
– Нет, – пробурчал с полным ртом Максимов. – Поди, принеси, пошел вон. За окном мелькнула тень.
– Кто там, Кротов? – кивнул на окно Максимов. Инга, не сводя с него почему-то погрустневших глаз, кивнула.
– С утра круги нарезает. После завтрака о чем-то с Журавлевым поспорили.
Вот с тех пор и кружит. Зайдет на веранду, погреется – и опять.
«Так, кое-что интересное я пропустил», – подумал Максимов.
Инга подошла вплотную, сцепила руки за его спиной. Молча потерлась щекой о его грудь и отошла к плите.
– Где есть будешь, Максим?
– На веранде.
Он отступил за порог. В Инге было все, что должно быть в женщине: покой и опасность. Счастье, если она твой друг. Опасней врага не придумать. Инга была врагом.
Когти Орла
Кротов распахнул дверь и, увидев Максимова за столом, замер на пороге.
Несколько секунд они смотрели в глаза друг другу. Потом Кротов отступил назад, оставив дверь открытой.
Максимов встал и бесшумно вышел следом. Кротов кутался в теплую кофту, лицо было белым от холода. В его глазах Максимов прочел отчаянную решимость.
Черный лис, обложенный со всех сторон, принял решение.
– У меня было время все обдумать, Максим, – прошептал Кротов синими от холода губами. – Сделка висит на волоске. Но она должна, понимаете, должна состояться. Это и в ваших интересах.
Максимов кивнул. С похищения векселей он не получал ни копейки, сам бог велел изобразить на лице заинтересованность.
– Для вас нет невозможного, это я уже понял. – Кротов судорожно вздохнул.Любым путем обеспечьте успех сделки. Вы даже не понимаете, какие перспективы это откроет. И еще. – Он пристально посмотрел Максимову в глаза. – Знающие истинную цену вещам расплачиваются временем и информацией. Превратить их в деньги особого труда не составляет. Так вот, передайте Ашкенази: я требую, чтобы вы были на заключении сделки. То, что вы там увидите, и будет платой за... – Он сглотнул комок. – За канал отхода, как вы выражаетесь.
– А «гномы» пустят меня в свой тайный мирок? – прошептал Максимов одними губами.
Кротов вздрогнул, как будто Максимов прокричал эти слова на всю округу.
Мало кто знает о закрытом братстве финансистов, прозванных «гномами» в память о маленьких хранителях сокровищ и кладов. Мало кто рискнет говорить о них вслух.
Лицо Кротова на мгновение сделалось непроницаемым, как у человека, готового головой вниз броситься со скалы навстречу камням и прибою. Он снял с пальца перстень, вложил в ладонь Максимова.
– Если вы тот, о ком я сейчас подумал, эта вещь вам поможет. – Кротов поднял на Максимова измученные глаза. – Если нет – погубит. Гарантирую. Это избавит меня от иллюзий. – Он сошел с крыльца. – И пусть все останется на своих местах.
//-- * * * --//
Максимов вел машину одной рукой, пальцы второй поглаживали перстень.
Даже на ощупь он был настоящим. Платина с золотой печаткой, старинная, мастерская работа. Но дело было даже не в этом. От перстня исходила аура власти, невидимой и безоговорочной. Не один человек зарядил его своей неукротимой энергией, нечеловеческой силой отдавать приказы и способностью как должное воспринимать их выполнение.
Последнюю фразу Кротова Максимов разгадал легко. А пароль, выгравированный на внутренней стороне перстня, никак не давался, Максимов знал многое о магических свойствах и власти, даруемой носящим подобные перстни. Но без пароля перстень был подобен пистолету без патронов – бесполезная игрушка, способная накликать неприятности. Не зная пароля, надевать подобные перстни не рекомендовалось. Профанов, претендующих на власть, тайные общества ликвидируют быстро и беспощадно.
Он сбавил скорость, плавно ушел в правый ряд и остановил «Волгу» у обочины. Еще раз посмотрел на буквы, выгравированные на перстне, закрыл глаза и постарался забыть обо всем...
//-- * * * --//
Оперативники Гаврилова, наблюдавшие за неожиданно остановившейся «Волгой», облегченно вздохнули, когда она, простояв пять минут у обочины, рванулась с места и понеслась по Кутузовскому проспекту к Центру.
Цель оправдывает средства
Всякий раз, оказываясь в этом кабинете, Ашкенази ловил себя на мысли, что время здесь прекращает свой безумный бег. За окнами могло происходить все, что только может произойти в этой потерявшей себя стране, но за плотными шторами, гасящими гул оживленной улицы, всегда царили покой и полумрак, едва размытый неяркой настольной лампой. Как гласила легенда, когда-то давно известная оперная Дива, не устояв перед хозяином кабинета, набросила на абажур свою шаль.
Что произошло потом, какие клятвы и признания были произнесены в волнующем полумраке, окутавшем стены, не знал никто. Звезда оперы канула в небытие вечной магаданской ночи, а хозяин никому своих тайн не раскрывал. Осталась лишь шаль, навсегда укрывшая бронзового амура, держащего в руках горящий шар лампы.
Соломон Исаевич редко покидал свое убежище в глубине огромного театра, где, сколько помнил Ашкенази, работал администратором. Он пережил многих: безвозвратно теряли голос истеричные примадонны, спивались герои-любовники, со скандалом снимали режиссеров, уходили в бомжи художники, не выдержавшие интриг, а Соломон Исаевич оставался администратором. Его даже не коснулась карающая длань Минкульта, когда среди молодой поросли артистов пошла мода не возвращаться с зарубежных гастролей. Он жил тихо и незаметно, знал обо всем происходящем в театре и вокруг него, но предпочитал не вмешиваться. Истеричная закулисная жизнь, казалось, умирала на пороге его кабинета. Здесь был оазис тишины, неспешных разговоров, тонких намеков и многозначительного молчания.
«Я любопытный, поэтому должен жить долго. Хочется, знаете ли, узнать, чем же это все кончится», – говорил он самым непоседливым, пряча в умных глазах улыбку. И он, действительно, казался человеком вне времени. Лишь благородная седина и тонкая сеточка морщин вокруг глаз говорили, что Соломон Исаевич далеко не молод. Но аристократичность манер и гордая осанка до сих пор волновали дам, щедро одариваемых контрамарками на премьерные спектакли. Как шептали злые языки, Соломон Исаевич для сохранения здоровья до сих пор пользуется услугами молодых дарований из хореографического училища при театре. Слухи лишь укрепляли авторитет нестареющего бессменного администратора. Он знал свое место под солнцем, обустроил и обнес его незримой стеной полумрака и тишины и, само собой, имел право пользоваться некоторыми привилегиями хранителя очага искусства и храма красоты.
Но почему же тогда при приближении этого благообразного пожилого мужчины мелко дрожали драгоценности на пышных бюстах мамаш, выведших подросшую молодежь на новогоднюю елку в Колонный зал? Почему папаши стискивали влажные ручонки чад и вытягивались, как ефрейторы на строевом смотре? Потому что Соломон Исаевич был Администратором.
Ежегодно, фланируя в суете Колонного зала, он как заботливый садовник осматривал едва распустившиеся цветы. Его наметанному глазу достаточно было секунды, чтобы, сопоставив ребенка и напряженных, как на семейном фото, родителей, вынести решение: вести или нет. Забракованных, несших явные признаки вырождения или происходивших из семей, скомпрометировавших себя недостойным поведением, оставлял на откуп случая. У достойных, – а в ребенке, как в щенке, сразу видны порода и будущая стать, – случайностей быть не должно. Тот, кто способен далеко пойти и подняться высоко, должен достичь ему предназначенного.
Но что останется от него, истрепанного в драках за с в о е с безродными и нечистыми, вообразившими, что им что-то полагается в этой жизни сверх отпущенного и предначертанного? Нет, его обязательно нужно поддерживать, вести по этой жестокой жизни.
От всей общины в кабинет Соломона Исаевича стекались данные о подрастающей смене. Он раскладывал сложнейший пасьянс: подбирались учителя, в чьи классы должен был попасть выбранный отпрыск, велись переговоры с деканами факультетов, в нужный год готовыми обеспечить поступление в заранее определенный ВУЗ; молодого специалиста с новеньким дипломом должен был принять свой руководитель, научить всему, что не напишешь в учебниках, и, уходя на пенсию, передать бразды заматеревшему волчонку. Пути избранных ни в коем случае не должны были пересечься: к чему лишняя конкуренция между своими, хватит и чужих. Исключение делалось только для браков. Но и таинство Гименея Соломон Исаевич выверял жесткой логикой и далеко идущим расчетом. Сконструированный им союз не обещал семейного счастья, но гарантировал стопроцентный учет интересов породнившихся семей и общины. Отказавшиеся от пути, предначертанного рукой Соломона Исаевича, навсегда вычеркивались из его необъятной памяти. Дурак, коль он так уж хочет, имеет полное право идти, беззаботно насвистывая, по тропинке, ведущей в пропасть.
Ни Ашекнази, ни его родители дураками себя не считали. Поэтому, выслушав Соломона Исаевича, лишь покорно вздохнули. Администратор, специально приглашенный на праздник совершеннолетия Саши Ашкенази, поковырявшись в рыбе-фиш и выпив полбокала сухого шампанского, с расстановкой произнес:
«Мальчик пойдет далеко. Его мама не узнает горечи нищеты, это я вам говорю. Но! – Соломон Исаевич погрозил сконфузившемуся Саше сухим пальцем. – В таком возрасте уже спекулировать чеками! Оно вам надо, молодой человек? Вы умеете делать деньги, я это знаю. Но этого мало. Нужно уметь делать их осторожно! А вам этого, увы, не дано. Серьезного предпринимателя из вас не выйдет, слишком уж криминальный склад ума. К нашим деньгам вам и близко приближаться нельзя. Будете работать с чужими. И никакой эмиграции, молодой человек. Даже бросьте об этом думать!» – Он строго посмотрел на Сашину маму, только два дня назад получившую приглашение от неизвестных родственников, успешно обустраивающих обетованную землю.
Это было много лет назад. А сегодня постаревший и истрепанный жизнью Саша сидел напротив, но как и тогда, смущенно сопел, ожидая приговора Администратора.
Выслушав Ашкенази, Соломон Исаевич долго молчал, поигрывая серебряным ножичком для разрезания бумаги. Ашкенази щурился, когда острый зайчик, соскользнув с лезвия, попадал в глаза. Заговорить первым он не решался. Вдруг вспомнилась старая хохма о хорошем адвокате.
«Хороший адвокат – это обязательно старый еврей. Выслушав клиента, он обязательно молчит три дня, потому что думает, что сказать. А потом обязательно молчит еще день, потому что думает, говорить это или нет. Так вот, когда он, наконец, говорит, то это не обязательно то, о чем он так долго думал». Соломон Исаевич не был адвокатом, он был Администратором. Но, как в свое время узнал Ашкенази, он был одним из хранителей казны общины. Его слово было законом в любом деле, касавшемся пополнения или урона казны.
– Вот там, – Соломон Исаевич указал ножом на противоположную стену, – там у меня висит Шагал. – Ашкенази послушно повернулся и посмотрел на едва видимую в полумраке картину. – А сзади – Репин. Подлинники, естественно. И мне не надо долго объяснять, что лучше, я это вижу сам. Но! – Он слегка пристукнул ножом по столу. – Марик Шагал – наш мальчик. Пусть у него не все получается, как нам того хочется, но он – наш. Это не делает его живопись лучше, но – делает ее другой. Ты понял, о чем я?
Ашкенази только засопел, его давно отучили демонстрировать свою догадливость в разговоре с серьезными людьми.
– Я о тебе, – вздохнув, продолжил Соломон Исаевич. – У тебя получается не так, как нам бы того хотелось. Но! Ты работаешь с людьми, у которых нет ничего святого, это надо учитывать. Именно поэтому я не виню тебя. Эти босяки и гопники привыкли все делать под нажимом. Сами такие и других ломают под себя.
Но в наших делах нажим исключен, ты согласен?
Ашекнази опять засопел.
– Нажим исключен. – Соломон Исаевич отодвинулся в тень, теперь Ашкенази была видна лишь сухая кисть, поигрывающая ножом. – Я могу связать цепь, о которой просит Кротов, не выходя из этого кабинета. Думаю, ты бы и сам смог найти нужных людей. Но! Ты пришел ко мне. Почему?
– Я подумал... Так будет лучше для всех нас.
– И для тебя в первую очередь. Работать с Гогой дальше нельзя. Этот зарвавшийся уголовник погубит всех, это я тебе говорю! Кротов – совершенно другое дело. Он достаточно серьезный партнер. Если он решил вернуться, мы ему в этом поможем. Если он решил погубить Гогу, мы ему в этом обязаны помочь. За известный процент, естественно. Но! Чтобы было хорошо всем – ты понял меня? Ты будешь рядом с Кротовым и станешь служить ему верой и правдой. Ты должен узнать, кто, зачем и с какой перспективой реанимирует Кротова. Старых партнеров Кротова я знал, но прямых выходов не имел. Старые это дела или новые партнеры, не суть важно. Мы должны использовать шанс и получить выход на этих людей.
Постараемся найти общие интересы. Если это получится, тебе придется устранить лишнее звено. Я имею в виду Кротова. Посредник – враг в любом деле, ты еще не забыл это правило?
– Я помню его, Соломон Исаевич. Я помню все, чему вы меня учили.
Соломон Исаевич надолго замолчал. Мертвую тишину в кабинете нарушал лишь мерный стук ножа по полированной столешнице. Загипнотизированный мерным, как удары метронома, звуком и яркими вспышками зайчика на лезвий ножа, Ашкенази вздрогнул, вновь услышав низкий голос Администратора.
– Ты умный мальчик, Саша. Ты сразу же сообразил, что такие деньги – это уже политика! Так слушай, что тебе скажет старый Соломон, а он пережил многое и многих... Если я еще хоть что-нибудь понимаю в этой стране, Кротова они легализуют без особых проблем. Сейчас миллионерами назначают, как раньше назначали директорами заводов. Назначат и его. Но! – Нож резко ударил по столешнице. – Я хочу задать вопрос: а под какую программу будет делать деньги Крот? Выбор, увы, невелик. Либо военно-финансовая олигархия, как в Латинской Америке, либо возрождение партийного государства. Первый вариант меня не устраивает. Для него придется взбить волну патриотизма. А когда русские вспоминают о патриотизме, я начинаю плохо спать по ночам. Нация напрочь утратила традиции, тут уж ничего не поделать. Восстановлением церквей, памятниками расстрелянным царям и хороводами на Красной площади дело не поправишь. В итоге они получат обычный «квасной патриотизм», а от него до «бей жидов, спасай Россию» – лишь один шаг. Пролетарский интернационализм, хоть я и не отношу себя к пролетариям, меня устроил бы больше. Вот я и хочу спросить: помогая Кротову, не рубим ли мы сук, на котором сидим, как считаешь?
– Соломон Исаевич! – Ашкенази прижал ладонь к пухлой груди. – Вчера я встречался с теми, к кому меня послал Крот. От них за версту пахнет Старой площадью. Клянусь мамой, это серьезные люди!
– Ну, после Гоги тебе любой покажется серьезным! – хохотнул Администратор.
– Сколько требует Крот за векселя? – неожиданно резко спросил он.
– Тридцать пять. И, как всегда, десять процентов с оборота после реализации векселей.
– М-да. Сумма не особо велика. Но достаточная, чтобы испортить себе жизнь.
Или нет?
Ашкенази почувствовал устремленный на него из полумрака холодный взгляд.
Предупреждение было произнесено. Администратор принял решение.
Когти Орла
Печоре
В компьютерной сети МИ КБ мною обнаружен проект договора о соучреждении банка в безналоговой зоне (Кипр). Планируется открытие кредитной линии для данного банка. Часть финансовых операций МИКБ срочно переориентируется под вновь открываемый банк. В состав учредителей вошел «Лотус-банк», ранее являвшийся основным зарубежным контрагентом МИКБ.
Бруно
Норду Зафиксировано создание дополнительного финансового центра. Предполагаю, что таким образом ведется подготовка к возможному обострению внутриполитической ситуации в стране. Времени и оперативных возможностей для получения доступа в систему связи данного центра нет.
Печора
Печоре
Форсировать подготовку финальной части операции.
Норд
//-- * * * --//
Охранник пошарил взглядом по куртке Максимова, места под ней вполне хватило бы, чтобы спрятать автомат. Максимов непринужденно распахнул куртку, сунул пальцы под ремень.
– Душновато тут у вас. – В холле банка витал удушливый запах синтетического ковра. Одну стену занимал огромный экран, звук отключили, и пантерообразные мулатки на нем извивались в немом оргазме. Сидевшие в мягких креслах три толстяка время от времени бросали взгляд на этот безумный телевизор для глухих, страдающих близорукостью, и опять принимались копаться в стопке бумаг на столе.
Судя по раскрасневшимся лицам, спор уже достиг предела. От бурной жестикуляции чашки с недопитым кофе каждую секунду могли слететь на пол. Но толстяки умудрялись скандалить так же беззвучно, как пели мулатки на экране. За тихо сходящими с ума клиентами с тоской в глазах следила буфетчица в белой наколке, едва державшейся на гладко зализанных волосах.
«Капитализм плюс ненавязчивый советский сервис. Цирк, а не страна!» – подумал Максимов.
– Кондиционеры чинят, приходится терпеть. – Охранник удовлетворенно кивнул, признаков ствола за поясом, под мышкой и во внутреннем кармане куртки не наблюдалось.
Ивану Леонидовичу, как значилось на пластиковой карточке, прикрепленной к лацкану пиджака, на вид было лет сорок пять, усугубленных двадцатью годами службы в Советской армии. Наверное, еще недавно гонял на учениях танковый батальон и держал в узде триста архаровцев, ежеминутно мечтающих о бабах и дембеле. Каково ему сейчас стоять у полупрозрачных банковских дверей, Максимов предпочел не спрашивать – каждый делает свою жизнь сам.
– Вы к Яровому? – переспросил охранник.
– Да.
– Тогда извините. – Он взял со стола металлоискатель и принялся делать им пассы, как Юрий Лонго, изгоняющий бесов.
За стилет, спрятанный в рукаве, Максимов не опасался. Нож, хоть и отливал вороненой сталью, был сделан из специального пластика. Прочность и острота клинка были не хуже, чем у стального, а обнаружить металлоискателем было практически невозможно. Пистолет пришлось оставить в машине, но и без него, если в банке вся внутренняя охрана под стать Ивану Леонидовичу, Максимов был уверен, что пройдет сквозь все четыре этажа, как его стилет сквозь масло.
– Порядок? – Бдительность бывшего комбата уже начинала надоедать.
– Пожалуйста, проходите. – Сразу же почувствовалось, что обязательная для новой должности вежливость дается охраннику с трудом. Привыкший к немудрящим командам и витиеватому мату, он лепил нормальные русские слова со старательностью чернокожего студента института Дружбы народов.
– А где он сидит? – уже двинувшись вперед, спросил Максимов.
– Сейчас. Инночка! – охранник окликнул проходившую мимо невзрачную девицу со стопкой папок, прижатой к груди. – Проводи к Яровому.
– Идемте. – Инночка почти как охранник обшарила взглядом Максимова и потупила серые мышиные глазки.
Максимов пристроился сбоку, сзади особенно любоваться было не на что. На каждый его мягкий и бесшумный шаг приходились два дробных удара каблучков. Идти пришлось в самый конец коридора мимо ряда полупрозрачных дверей, откуда то и дело выскакивали ошалевшего вида мелкие банковские клерки.
«Марио идет грабить банк, Марио идет грабить банк!» – с улыбкой вспомнил Максимов фразу из любимого мультфильма «Ограбление по...». Представил себя со стороны. Вышло еще смешнее. Его почти под белы рученьки тащили на грабеж банка.
И никому из служащих, присосавшихся к кассе, до этого не было дела.
– Ну вот. – Инночка остановилась. – Вам – вторая дверь направо. А мне – сюда. – Она кивнула на лестницу на второй этаж. Папки сами собой переместились под мышку. То, что предстало взгляду Максимова спереди, тоже энтузиазма не вызывало.
Лицо у Инны было таким же невыразительным, как и все остальное. Словно кто-то по-школьному старательно выводил правильные черты, потом стер резинкой, но не до конца, оставив блеклые, размазанные линии.
//-- * * * --//
«Не повезло девчонке, – подумал Максимов. – Одна дорога – карьера. Если судить по первой банкирше страны, внешность в финансах как раз и не обязательна, и даже мешает».
– Спасибо, Инна. – Максимов отогнал ненужные мысли и улыбнулся.
Ее лицо на секунду ожило.
– А вы к нам на работу устраиваетесь? Не ее, мышкино, дело было знать, зачем идет человек к начальнику службы безопасности банка. Не удержалась.
Пятница, конец рабочего дня. Впереди бесконечно длинные выходные. Квартирка, купленная на кредит от родного банка, одиночество, спрятавшееся от нудного дождя за тяжелыми шторами.
– Там видно будет, – не стал убивать надежду Максимов.
Каблучки радостно зацокали вверх по лестнице. Он посмотрел на часы. До закрытия банка оставалось сорок минут. И ровно через две минуты люди Гаврилова должны были войти в депозитарий.
«Все, Макс, хватит веселиться. Работаем!» – Он расстегнул манжет куртки, сдвинул ножны ближе к кисти. Досчитав до семи, постучал в дверь с табличкой «Начальник службы безопасности Арсений Павлович Яровой».
//-- * * * --//
После происшествия в Питере, когда его легко, как малолетку, впервые попавшего в отделение милиции, сломал страдающий одышкой толстяк, Яровой тихо запил. Опохмеляться было легко, тормозни у любого ларька, прими на грудь банку джин-тоника – и можно жить. Хуже становилось к вечеру. За дневной маетой никак не удавалось забыть, что в любой момент может появиться этот курящий «Житан» толстяк и выложить на стол расписку. Пришлось подписать, а что оставалось делать, если сын маялся в КПЗ, а лучший друг, даром что начальник отдела милиции, только разводил руками.
На работе звонки шли каждую минуту, и нужные, и бестолковые. Яровой всякий раз вздрагивал, поднося трубку к уху. Но толстяк не звонил. От этого на душе становилось еще муторней. Иногда он не выдерживал, выбегал в соседнее бистро, залпом опрокидывал две рюмки коньяка, закуривал сигаретой и возвращался в кабинет. От того, что пил без закуски и, забивая запах, вечно жевал мятную жвачку, желудок казался набитым ржавыми гвоздями. Жена тихо скулила, а председатель банка один раз, весело подмигнув, погрозил пальцем. Сам был тихий алкоголик, знал, почему от мужика идет концентрированное табачно-мятное амбре.
Шефа Яровой не боялся, знал о председателе достаточно. Если тот и не загремит в больницу с белой горячкой, мина под задницу в «мерседесе» все равно гарантирована.
Яровой, как все, по глупости попавшие в капкан, сначала успокаивал себя.
Толстяк и его подручный с тех пор не появлялись. Он уже несколько раз теребил компьютерщиков, никаких признаков присутствия ч у ж их в сети банка вычислить не удалось. Но потом, взяв себя в руки, просчитал все варианты и обреченно махнул рукой. За свою милицейскую жизнь сам людишек сломал немало, и брали они на себя тяжелые статьи, и дружков сдавали, с человеком можно сделать все, если удалось переломить хребет. Информацию из банка эти люди сосали и без него, так он понял. Он им был нужен для чего-то другого. И они были уверены, что он это сделает. Коды доступа в сеть банка и коды межбанковского обмена, которые он им сдал (а сменить до сих пор не хватило духа), – козырный туз. И приговор одновременно.
– Разрешите войти?
Яровой поднял глаза на вошедшего в кабинет молодого человека в кожаной куртке. Судя по фразе, из бывших военных, таких сейчас, как бомжей, на каждом углу по пачке.
– На работу устраиваться? – Яровой осмотрел парня. «Для внутреннего периметра слишком худой. Там здоровяки нужны. Не мерзнут и одним видом отпугивают. Во внутреннюю охрану? Нет, с председателем договорились, туда берем только пенсионеров, чтобы девок не смущали. В инкассацию», – наконец решил он и указал на стул перед собой.
Молодой человек чуть развернул на колесиках стул и лишь потом сел.
«Хороший знак. Самостоятелен и не стеснителен», – кивнул Яровой, сплюнув безвкусный комок жвачки в корзину. Сунул в рот сигарету.
– И откуда ты такой будешь? – спросил он, поднося огонек зажигалки к дрожащей в губах сигарете.
– Из Питера. Бумажку показать, или так все вспомнишь?
Рука Ярового рухнула вниз.
Когти Орла
– Руки держим на столе. Лишних телодвижений не делаем, – ровным голосом произнес Максимов, вцепившись взглядом в расширенные зрачки Ярового. – Я не оторвал тебе голову в Питере, но могу это сделать сейчас.
– А не боишься, что мои тебя повяжут? – сделав над собой усилие, выдавил Яровой.
– Я-то уйду, не беспокойся. Только ты этого уже не увидишь.
Яровой поморщился, все выпитое сегодня за день настойчиво рвалось наружу из сжавшегося в комок желудка.
– Еще будешь хорохориться или хватит?
– Давай поговорим. – Яровой только сейчас сообразил, что сигарета так и осталась прилепленной к губам. Потянулся к ней, но увидев, как сузились глаза Максимова, отдернул руку и просто сплюнул сигарету на стол. – Что тебе надо?
– Сейчас снизу, из хранилища, тебе позвонят. Пошли этого клерка на фиг.
Конец рабочего дня, имеешь право.
– И все?
– Все. – Максимов развернулся вместе со стулом так, чтобы видеть дверь.Только включишь громкоговоритель, я должен слышать разговор.
Когти Орла
У Ярового все похолодело внутри. Он уже достаточно разбирался в банковских делах, чтобы понять, чего от него добивается этот внешне расслабленный человек, который умеет так неожиданно и больно бить.
По установленным в банке правилам, из депозитария ничего не выдавали без визы начальника службы безопасности. Клиент мог прийти за своими ценными бумагами, принятыми на хранение, мог продать их, и тогда покупатель предъявлял соответствующие документы и забирал причитающиеся ему бумаги. Начальник депозитарного отдела лично проверял передаточные ведомости, печати, подписи и прочую ерунду. Но без звонка Яровому ничего выдать не имел права. Тот посылал вниз специалиста по выявлению подделок документов и прогонял по учетам фирму клиента. При малейшем подозрении можно было давать отбой сделке. За последнее время, когда хоть чуть-чуть перекрыли кислород махинациям с авизовками, лихой народец переключился на операции с векселями.
Вся подлость состояла в том, что банк гарантирует сохранность векселей.
Стоит получить по «липовой» доверенности или купчей пакет векселей, быстро перепродать, и можно всю жизнь греться на солнышке в Калифорнии. А лопухнувшийся банк покроет все убытки возмущенному клиенту. Он, гад, будет громче всех орать «держи вора», хотя в девяноста девяти случаях из ста сам погрел руки на этой афере. Банк, спасая доброе имя, безропотно платит – скандал в прессе обходится дороже.
Яровой знал, что их банк дышит на ладан, «свои» клиенты из бандитствующих коммерсантов и бандитов, пробавляющихся коммерцией, кредиты не возвращали принципиально, а от оборонных предприятий, висевших ярмом на шее, лишней копейки не дождешься. На плаву удавалось удержаться только благодаря махинациям на рынке межбанковского кредита и тому, что банк пока еще обошли стороной охотники за чужими векселями.
– Сколько? – прошептал Яровой. От ответа зависело все. Если это были мелкая шушера, еще полбеды. Откусят кусочек и убегут. Потом можно выследить и раздавить. Если берут много – дело плохо. Тогда за этим человеком стоят серьезные люди, решившие опрокинуть банк.
– Задашь этот вопрос клерку, убью, – спокойно сказал сидевший напротив.
Яровой не мог оторвать взгляда от его золотисто-зеленых глаз. Давно, когда сын еще был мальчишкой, пошли в зоопарк. Дольше всего задержался у клетки с леопардом. И сейчас, как в тот июньский день, по телу прошел холодок. На него смотрели глаза зверя, в любую секунду готового к прыжку. Только сейчас между Яровым и притаившейся смертью не было прутьев решетки.
//-- * * * --//
Телефон мелодично запиликал. Яровой дрогнул, затравленно посмотрел на Максимова, руки к телефону не протянул, ждал разрешения.
«Воля подавлена полностью. Попытки сопротивления не будет», – подумал Максимов и показал взглядом на кнопку громкоговорителя.
– Да? – Яровой снял трубку и одновременно нажал на нужную кнопку.
– Из депозитария беспокоят. Верхновский. – Голос был молодой, чуть дрожал.
– Что там у тебя, Саша?
– Проблема, Арсений Степанович. Фирма «Рус-Ин» изымает пакет векселей.
Надо бы проверить.
– Молодой, ты что, «Рус-Ин» не знаешь?! Они тут уже все ковры в банке истоптали, один ты о них, блин, первый раз слышишь?
– Конечно, знаю, Арсений Степанович! Но они по доверенности...
Яровой машинально потянулся за сигаретой, но Максимов покрутил в воздухе пальцем – давай быстрее.
– Так, Верхновский! – перешел на крик Яровой. – Совсем уже охренел в своем подвале?! Я начальник службы и вопросы решаю с начальниками отделов, а не с шестерками. Где твой шеф? Пусть перезвонит мне.
– Не могу его найти, Арсений Петрович. А если они не получат векселя сегодня, скандал будет! – взмолился мальчик из депозитария.
– Будет скандал, вылетишь с работы! Одним дураком в банке будет меньше.
Думай сам, я финансовых академий не кончал. – Яровой бросил трубку, но забыл отключить громкоговоритель. Из динамика пошли короткие гудки отбоя.
– Кнопочку нажми. – Максимов дождался, пока Яровой покорно, как автомат, выполнит приказ. – А теперь другую. На мониторе.
Вспыхнул экран. С центрального пульта в кабинет транслировали все сигналы, идущие от многочисленных телекамер наблюдения. В холле все еще о чем-то беззвучно спорили три толстяка.
Яровой сам догадался, что хочет видеть Максимов, и переключился на камеру в депозитарии.
– Делаешь только то, что я приказываю. – Максимов посмотрел в глаза Яровому, тот тут же отдернул руку от пульта.
Комнату на экране было видно откуда-то сверху, под острым ракурсом. За столом спиной к камере сидели двое мужчин. Появился молодой человек в темном пиджаке, что-то сказал мужчинам, те кивнули. Клерк исчез из поля зрения, а когда появился опять, у него в руках была плоская коробка, издалека напоминающая толстый альбом. Он открыл крышку и выложил на стол пачку бумаг, крест-накрест переклеенную широкой лентой.
«Если пачка векселей после пересчета перекочует в кейс мужчины справа, перед Журавлевым придется снять шляпу. Операция просто виртуозная!» – подумал Максимов.
Цель оправдывает средства
Ярового рвало мучительно и долго, до желтой желчной пены. Он уткнулся лбом в холодный кафель, уперевшись дрожащими руками в крышку бачка. В животе клокотала нестерпимая боль. Последний позыв рвоты так свел пустой желудок, что он едва не задохнулся. С трудом отдышавшись, он спустил воду. Раз, потом еще раз. Оторвал длинную полосу бумаги, бросил на пол, старательно затер комки слизи. Банк уже наполовину опустел, по коридорам сновали уборщицы, распугивая задержавшихся на работе. Не хотелось, чтобы от этих по долгу службы сующих нос во все углы бабок и пошла гулять сплетня, что кто-то хамски заблевал туалет, предназначенный для высшего руководства.
Яровой бросил липкий комок бумаги в унитаз и еще раз спустил воду.
Прислушался к себе. Боль в животе не унималась, но в голове прояснилось.
Он, покачиваясь на подгибающихся ногах, прошел к умывальнику, стал плескать в лицо холодную воду. Поднял голову. Из зеркала на него смотрело бледное, отекшее лицо. Глаза залило кровью так, словно в них плеснули кислотой.
– Вот и все, Сеня! – прошептал он своему отражению.
В туалет он ворвался после ухода гостя из Питера. Но не сразу – еще минут десять сидел, тупо глядя перед собой. Что с ним произошло, так и не смог понять, словно затмение нашло. Если бы не тошнота, перевернувшая все внутри, до сих пор бы не очнулся.
"Лихо они банк поимели! Все, сволочи, просчитали. Знали, что начальник депозитария после пяти убегает с работы. Фирму подобрали не последнюю, на хорошем счету в банке. Ни у кого и вопросов не возникнет, стабильный клиент!
Таких, с кем руководство крутит шуры-муры, негласно подкапливая на домик в Калифорнии, у нас особенно не проверяют. Это они тоже знали. Накопили информацию, а потом разыграли, как по нотам".
Он закрыл воду, осторожно мокрыми пальцами достал из пачки сигарету. От первой затяжки голова пошла кругом. Страх, паника и отупение – все куда-то исчезло, будто и не с ним это произошло. Сейчас думалось легко, быстро. В нем проснулся инстинкт сыщика. Был когда-то такой, ежечасно бередил изнутри, не давал покоя молодому оперу Яровому. Пока добрые люди с большими звездами не научили «жить как все».
Любой сыщик обладает криминальным мышлением, без него понять и переиграть преступника практически невозможно. Оба знают, как украсть, но сыщику с детских лет вдолбили, что красть грешно, а преступник с малолетства плевал на все законы, кроме правил содержания заключенных. По логике преступления сейчас полагалось рубить концы и подбрасывать ложные следы.
«Нас всего двое. Я и этот пацан из депозитария. Подставил его шеф или прикормили с рук, сейчас неважно. Мальчик должен был выдать векселя, и он это сделал. „Кому выгодно?“ – первым делом спросит следователь. А выгодно Яровому, суке и менту поганому, продавшему родной банк. Как подбрасывают наводящую на нужный след информашку, меня учить не надо! Только Яровой за себя слова уже сказать не сможет. Потому что официально ударится в бега, а неофициально – будет гнить где-нибудь в лесочке».
Пришедшая в голову мысль сначала показалась ему дикой. Он невольно посмотрел на свое отражение, чтобы убедиться, да, это он, Арсений Степанович Яровой, не по-человечески легко подумал о чужой смерти.
Не отпускавший уже которую неделю страх вновь закопошился внутри.
«К черту! Кого первого уберут, тот и виноват. А нас всего двое». – Он до хруста закусил фильтр сигареты и плюнул ею в свое отражение в зеркале.
//-- * * * --//
Монитор в кабинете все еще показывал комнату депозитария. Ничего не подозревающий клерк собирал со стола бумаги. Плащ уже висел на спинке стула.
Яровой открыл сейф, вытащил коробку с тонкими папками, пробежал пальцами по корешкам, выхватил нужную.
Пока Саша Верхновский обстоятельно и аккуратно, как с детства приучила мама, убирал рабочее место, Яровой успел пробежать глазами его досье. Четвертый курс Финансовой академии. Мальчик пока не успел напакостить по-крупному, но и особых заслуг пока не имел. Типичный «подающий надежды, который далеко пойдет», – на радость себе и маме. Все бы ничего, если бы не встречи с некой дамой, старше его лет на десять, о которых докладывала служба наружного наблюдения.
Спал с ней Саша или нет, в досье не указывалось, но регулярно по пятницам сразу же после работы отправлялся к даме сердца. Ужин затягивался допоздна и порой переходил в завтрак. Что он лепил маме по этому поводу, неизвестно.
По линии МВД на даму имелась информация, добросовестно подшитая кем-то из оперативников к последней странице. Бывшая валютная путана, неудачно вышедшая замуж за итальянца, вернулась к родным осинам. На всех, как в молодости, ее уже не хватало, Да и былой дефицит сексуальных услуг практически сошел на нет.
Романтики, понятно, с ее стороны в отношениях не было никакой, сплошной голый расчет. Хомут для Сашиной тонкой шеи был уже приготовлен и украшен бумажными цветочками и яркими лентами. Так могла подумать мама, узнай она о неожиданном увлечении сына. Но Яровой мог дать руку на отсечение – даму Саше подвели не для этого. И регулярные встречи именно по пятницам, когда в банке царит предвыходной бардак, были, естественно, не прихотью дамы, а точным расчетом закрутивших эту операцию.
«Сегодня пятница, – прошептал Яровой, покосившись на экран. – Только он может дать показания, что я отказался проверять доверенность. А так... Нет человека – нет проблем».
Адрес дамы сердца в досье был: Волгоградский проспект, дом семь.
Когти Орла
Далеко от банка отъезжать не стали, проскочив перед тупоносым бетоновозом, сворачивающим к ярко освещенному остову Храма, дружно свернули за музей.
Вспышки электросварки и блики прожекторов близкой стройки долетали даже сюда, всполохи призрачного свечения плясали на мокрых от дождя стенах. Район этот издавна пользовался дурной славой, одно имя чего стоит – Чертолье. Редко кто из забредших в эти тихие переулки не вздрагивал от явственного прикосновения чужого взгляда, а оглянешься – никого, только под сердцем холодок от близкой, но неведомой опасности. Чертовщина, да и только.
Максимов осмотрел вымерший переулок. Ничего. кроме рубиновых огоньков стоящей впереди машины. Он не верил в чертовщину; ложных страхов просто не существует, беда всегда предупреждает о своем приближении. Он заставил себя забыть о скорой и легкой победе над Яровым, и предчувствие западни стало настолько отчетливым, что мышцы сами собой сжались в комок и грудь обожгло волной ярости.
«Тихо, Макс, – приказал он себе. – Затаись! Они же тоже люди, могут почувствовать».
Он намеренно медленно, давая себе время расслабиться, расстегнул левый манжет куртки. Пальцы погладили горячую рукоять стилета. Он дождался, пока они стали мягкими, и лишь тогда, распахнув дверь машины, выскочил под дождь.
Водитель стоявшего впереди «опеля» дал газ, прибавляя обороты двигателя, а боковое стекло на пассажирском месте медленно поехало вниз: готовились передать кейс с векселями и тут же сорваться с места.
«Все, я угадал! У ребят не выдержали нервы». – Он резко бросился вперед, нырнул в окно, правой рукой сбил на колени пассажира протянутый ему кейс, левая скользнула в бок, на ходу защелкнув кнопку стопора двери.
– Сидеть и не дышать! – Стилет вырвался из рукава и чуть ли не уткнулся острием в глаз сидевшего на пассажирском месте. Тот дрогнул от неожиданности, откинул голову назад, но Максимов, осторожно двинув стилетом, прижал его затылком к подголовнику кресла. – Не вздумай рвануть с места. Это я тебе говорю, водила!
Тот ошалело таращил глаза на нож в руке Максимова.
– Скажи этому уроду, пусть заглушит движок и вытащит ключи, – зло прошептал Максимов в перекошенное от боли и страха лицо пассажира. Сейчас ему был нужен именно он, явно старший в паре, посетившей депозитарий банка.
– Делай, как сказали, Богдан, – чуть слышно прошептал старший, бешено вращая свободным глазом.
Двигатель чихнул и заглох. Стали отчетливо слышны звуки близкой стройки.
– Открой окошко и выбрось ключи, Богдан, – приказал Максимов.
Связка ключей забренчала в дрожащих руках водителя, потом клацнула по мокрому асфальту.
– Что же вы, братья, такие бабки без пересчета отдать решили, а? Мне же за них головой отвечать. «Куклу» впарить решили, кидалы дешевые? – зло усмехнулся Максимов.
Водитель коротко вздохнул, дрогнув широкой грудью, с трудом оторвал взгляд от тускло отсвечивающего стилета в руке Максимова.
– Ты не гони, парень. Делаем, как велено. Убери пикало, перетрем по-людски, – с трудом выдавил он.
– Не будет терок, фраер это! Кончать его надо, – зашипел старший. Его рука соскользнула с кейса и вцепилась в ручку двери.
Максимов убрал стилет, резко рванул старшего за шиворот и приложил лицом о панель. Отбросил голову вверх и опять заставил вжать затылок в подголовник, уткнув стилет под глаз.
– Сидеть, урод!
– Хана тебе, олень клешастый, бивни на асфальт выложишь, чтобы мне мамы не видеть! – на одной ноте зашептал старший, причмокивая разбитыми в кровь губами.
«Минимум две ходки», – прикинул Максимов, всмотревшись в его морщинистое лицо. Печать лагерной жизни сейчас отчетливо проступила сквозь внешний лоск удачливого бизнесмена. – Это не люди Гаврилова. Что ж, можно не церемониться".
Он еще раз приложил старшего лицом о панель, вновь отбросил в кресло.
– Где векселя, урод? Говори! Долго мне тут раком стоять?!
Максимов, чтобы быстрее дошло, хотел чиркнуть стилетом по его подбородку, но по вдруг изменившемуся лицу водителя понял, что сейчас все пойдет наперекосяк. Радостно загоревшиеся глаза водителя смотрели за его спину.
Он успел вынырнуть из салона, краем глаза зацепил надвигающуюся тень, развернулся, и ноги сами собой закрутили «карусель». Первый удар правой ногой снес готовую вцепиться в него руку, нападавший потерял равновесие, оступился, левая нога Максимова, описав широкую дугу, врезалась ему в основание шеи.
Нападавший крякнул, просел на ногах и рухнул головой на капот. Второго он остановил ударом в пах, в этот момент Максимов услышал, как распахнулась дверь водителя, оттолкнулся ногой от груди нападавшего и скользнул спиной вперед на низкую крышу «опеля». Куртка взвизгнула на влажном металле, когда он волчком закрутился на крыше. Удар правой пятки пришелся точно в висок водителю, тот без крика рухнул вниз, так и не успев поднять руку с пистолетом. Не прекращая вращения, Максимов перевернулся на живот и, успев схватить за волосы выскочившего из салона старшего, с силой рванул на себя, до хруста ударив затылком об острый край крыши.
Как и предполагал, в кейсе была пачка чистой бумаги. Пакет с векселями он нашел под задним сиденьем.
Максимов перевернул сипло дышавшего водителя, дважды наотмашь шлепнул по щекам, заглянул в распахнувшиеся мутные глаза и прошептал:
– Колись, Богдан! Кто подослал?
– Змей, – выдохнул тот и закатил глаза.
– А в миру как его кличут?
– Самвел.
//-- * * * --//
Он гнал машину к Дому художника на Крымском валу, где его должен был ждать Ашкенази. Дважды проверился, покружив по арбатским переулкам.
"Бестолку, – сказал сам себе Максимов, выруливая на проспект. – Если Самвел не дурак, то Ашкенази уже под плотным контролем. Интересно, почему он решил сорвать операцию? Жаба, наверное, задушила. Как ни крути, а на полтора лимона его банк выставили. Можно сказать, сам себя серпом по яйцам... Жадный он, значит, подсознательно труслив, вот и испугался, что дело слишком далеко зашло.
Ничего, ничего! Сейчас я его протолкну еще глубже, только бы не поперхнулись!"
Он притормозил у метро, купил в ларьке две упаковки импортного пива.
Бутылки были из толстого зеленого стекла, литые и тяжелые, как гранаты. Такими и танк остановить можно. Максимов подбросил в руке одну упаковку, шесть бутылочных горлышек наполовину торчали из тонкой цветастой картонки. Рука должна была запомнить вес и траекторию движения, через несколько минут думать будет некогда...
//-- * * * --//
Как ни убеждал Кротов, что Ашкенази больше раза в год не предает, Максимов не поверил. За неполные трое суток, прошедшие со времени раскола Ашкенази в шереметьевском профилактории, произойти могло все, включая внеочередное предательство. Успокаивало лишь одно – Ашкенази до сих пор жив. О недосмотре или добродушии Самвела не могло быть и речи.
«Или предал, или Самвел с ним решил поиграть, как кошка с мышкой. Не дай бог первое, но скорее всего – второе». – Машина резво взлетела на верхнюю точку моста, Максимов бросил взгляд влево. Фасад ЦДХ был ярко освещен прожекторами, влажный ветер трепал яркие вымпелы на флагштоках. Массивное серое здание показалось авианосцем, неожиданно выплывшим из сумрака и дождя прямо перед носом у вражеских батарей.
– Мама родная! – вырвалось у Максимова. – Да это все равно, что незаметно трахнуться на Красной площади!
Пробраться незамеченным к центральному входу и увезти Ашкенази было практически невозможно.
//-- * * * --//
«Начинается!» – проворчал Максимов, с трудом объезжая «девятку», припаркованную прямо у чугунных ворот. Если его и ждали, то только не на «опеле». Гавриловская «Волга» сейчас одиноко мокла под дождем во дворе дома на Чертолье, надежно упакованные в ней «кидалы» придут в себя не скоро. Смена машин давала преимущество, но лишь временное. Он приехал на десять минут раньше, но взявшие Ашкенази под «колпак» уже начали брать под контроль все машины, подъезжающие к Дому художника.
Когда знаешь, что ищешь, обнаружить необходимое труда не составляет.
Максимов на малом ходу проехал мимо ряда машин, припаркованных у центрального входа, и сразу же вычислил нужную. Бордовый «джип-шевроле» размерами и формами напоминал БТР, только без башни. В салоне за затемненными стеклами вспыхнул огонек зажигалки.
В остальных машинах, терпеливо ожидающих своих хозяев, признаков жизни не наблюдалось.
Максимов проехал дальше, к мигающему разноцветными гирляндами входу в ночной клуб. Машин у его входа было меньше, но, в отличие от разной степени подержанности машин любителей прекрасного, припаркованных у центрального входа, здесь собрались исключительно иномарки, ценой и ухоженностью демонстрируя крутизну и богатство их владельцев. Серый «мерседес» единственный из всех на стоянке был развернут к воротам. Он стоял на дороге, как гоночная машина на старте. В салоне были двое. Третий появился от ярко освещенного входа, ему распахнули дверцу, и он нырнул в салон машины, прижав что-то тяжелое, спрятанное на боку под курткой. Максимов сразу же оценил резкость движений крупной атлетической фигуры. Если в «мерседесе» и джипе все были такими, да еще с оружием, то проще было въехать в вестибюль, где ждал его Ашкенази, через стекло.
«Мысль дурная, но эффективная, – усмехнулся Максимов. – Брось, что хорошо в кино, никогда не получается в реальной жизни. Ни пешком, ни на машине, даже на танке нам уйти не дадут. Порознь брать не будут. Позволят подойти к Ашкенази, скорее всего, даже позволят передать ему кейс. А дальше все будет, как в кино: заломят руки и потянут в отдельный кабинет на приватную беседу. Ашкенази сломают на компромате, а тебя, изрядно помяв, пристрелят в тихом месте».
Он свернул за угол и заглушил мотор. Здесь было тихо. Сверху, из огромных окон выставочного зала, лился мягкий свет. Пахло мокрой землей и близкой рекой.
Максимов подышал на лобовое стекло. На кружочке, запотевшем от горячего дыхания, скорописью написал иероглиф и откинулся на сиденье.
Сначала лихорадочно скачущее сознание не давало сосредоточиться. Он заставил себя дышать медленнее, каждый раз на вдохе произнося заклинание. Через минуту мир исчез, остался лишь тающий на стекле иероглиф. Его змеиное тельце плясало, дрожало, пытаясь развернуться в хлестком ударе. Когда и он растворился в темноте за стеклом, исчезло все. Жизнь остановилась. Началась магия.
Крылья Орла
Чаще всего твоими противниками будут ослепленные ненавистью и отравленные презрением. И то, и другое губительно, Олаф. Научись любви и сочувствию, и ты будешь побеждать в ста схватках из ста. Любовь и сочувствие не есть слабость, если они делают тебя непобедимым. Любить – это растворяться в другом. Так ты станешь невидимым и неуязвимым. Сочувствовать – значит чувствовать вместе. Так ты сможешь упредить удар, лишь почувствовав желание его нанести. Сочувствуя противника, ты сможешь управлять его чувствами, как управляешь своими. Он будет видеть, слышать, ощущать то, что захочешь ты. Не сопротивляясь, потому что сам будет хотеть того, что захочешь ты. Да, Олаф, воин должен уметь превращать Любовь и Сочувствие в оружие. Но применять его следует лишь против ослепленных ненавистью и презрением.
Их было семеро. Шестеро были готовы его убить. Один смертельно боялся и был готов предать при первой же угрозе. Нервы у всех были взведены до предела затянувшимся ожиданием.
Их состояние начало передаваться ему, но, выровняв дыхание, он заставил себя улыбнуться, через секунду внутри разлилось спокойствие, а потом теплая волна тихой радости затопила сознание...
//-- * * * --//
...Человек, контролировавший Ашкенази, прислушался к голосам за соседним столиком. Внутри разливалось приятное тепло, как от выпитой рюмки хорошего коньяка. Он поднес к губам чашечку кофе, нет, коньячного привкуса он не почувствовал. А тепло и спокойствие уже растекались по всему телу. Толстяк, за которым ему было приказано наблюдать, все еще сидел за своим столиком. Человеку вдруг безудержно захотелось оглянуться и посмотреть на тех, за соседним столиком, так громко о чем-то спорящих. Он был уверен, что сейчас услышит что-то важное, самое важное, не зная об этом, просто глупо жить дальше. Он бросил короткий взгляд на Ашкенази... и повернулся . к нему спиной.
...Ашкенази вытер взмокший лоб и вдруг почувствовал, как разом ослабла невидимая рука, весь вечер теребящая измученное сердце. Странно, страх куда-то исчез. Он прислушался к себе. Впервые в жизни он ничего не боялся. Господи, до чего же легко и вольно стало на душе! Внутри звучала тихая мелодия, напоминающая вальс, услышанный давным-давно, еще, наверное, в детстве.
Захотелось встать и выйти из прокуренного кафе на воздух. Он посмотрел на часы.
Тот, кого он ждал, опаздывал уже на десять минут. Мелодия, звучащая внутри, стала громче, настойчивее. Ашкенази глупо хмыкнул, взял плащ, брошенный на соседний стул, и пошел к выходу...
...Его пост был у киоска, торгующего никому не нужными безделушками, альбомами по искусству и наборами импортных красок. Отсюда просматривался весь холл и вход в кафе. Он еще раз обвел взглядом снующих у гардероба, прихорашивающихся перед зеркалами и сбивающихся в пары и группки перед широкой лестницей, ведущей на верхние этажи. На местную публику смотреть ему уже опротивело. Он отвернулся к витрине. В глаза бросилась толстая, мощная авторучка с острым язычком золотого пера. Он вздохнул... и больше не мог оторвать взгляд. Этот злой, расщепленный, как у змеи, язычок дразнил, манил к себе, угрожал ужалить и в то же время сам просился в руки. Он попытался отвести глаза, но от этого желание обладать этой ручкой стало жгучим, непреодолимым.
Он оттолкнул возмущенно закудахтавшую бабульку, наклонился к окошку.
– Вон ту ручку. Черную, – выдохнул он.
– Ой, а она дорогая... – протянула девочка.
– Ручку. Черную. – Он нетерпеливо сжал пальцы.
– Сто семьдесят пять, – с сомнением в голосе сказала девица.
Он распахнул бумажник, бросил в тарелочку две сотенные бумажки.
Ручка легла сверху. Он сразу же схватил ее. Снял колпачок. Острый золотой лучик ударил в глаза.
– Сдачу возьмите. Молодой человек, сдачу забыли!
– А? – Он недоуменно посмотрел на ворох разноцветных бумажек на блюдце.
Наваждение исчезло. Внутри осталась только пустота, медленно заполняемая тревогой. Он, не пересчитывая, сунул деньги в карман. Настороженно огляделся.
... Сидевший за рулем «мерседеса» уткнулся остановившимся взглядом в черное стекло. По нему гибкими змейками вились струйки дождя. Азарт предстоящей травли куда-то пропал. Он вспомнил, что приехав почти на час раньше срока, успел заскочить в казино. До ночного столпотворения было еще далеко, но чтобы ранняя публика не скучала, на сцену выпустили девочку-стриптизерку. Он успел досмотреть номер до конца. И теперь в пляске струй на стекле вдруг вновь увидел ее тело. Медленно, завороживающе, по-змеиному гибко изгибающееся в такт едва слышной мелодии...
...В джипе старший группы поморщился от боли в спине. Она шла откуда-то из поясницы вверх, к затекшим плечам, и тугими ударами била в затылок. Он попробовал сесть поудобнее, боль кнутом хлестнула по спине.
– Ты чего? – встревоженно спросил водитель.
– Не знаю. В спину вступило. Аж дышать больно.
– Перекачался, наверно. У меня такое было, – произнес голос за спиной.
Он посмотрел на ярко освещенный фасад. Под колоннами сновали темные фигурки. Двое, контролировавшие углы здания, были на своих местах. Условных знаков не подавали. Просто стояли, как истуканы.
А боль была уже нестерпимой. Тупой и ноющей, словно по спине плашмя приложились доской.
– Ох, не могу, – выдохнул он, упав лицом на панель. – Слышь, разотри!
Водитель сел вполоборота к нему и жесткими пальцами стал разминать мышцы...
Он вышел из темноты на ярко освещенную лестницу. У ближней колонны стоял тот, кто был наиболее опасен. Ашкенази, на ходу кутаясь в плащ, уже вышел из стеклянных дверей.
Он бесшумно подошел сзади к тому, кого заставил сосредоточенно разглядывать лужу, пузырящуюся от крупных капель, срывающихся с крыши. Этого было мало, человек все равно среагировал бы на проходящего мимо Ашкенази.
Не отрывая взгляда от стриженого затылка, вытащил руку из кармана и хлопнул этого человека ладонью по переносице. Тот покачнулся... и остался стоять, закрыв глаза. Лицо сразу же сделалось расслабленным, как у спящего...
//-- * * * --//
...Ашкенази задохнулся от влажного ветра, несколько капель ударили в лицо, он поморщился и беспомощно посмотрел по сторонам. Неожиданно мелодия вальса, звучавшая внутри, сменилась тягучим нервным звуком, словно лопнула перетянутая струна. Он становился все громче и громче, пока в резонанс не задрожало сердце. Ашкенази, сам не зная почему, вместо того чтобы сбежать по лестнице к припаркованной на стоянке машине, развернулся и быстро засеменил между колоннами вправо. Он почти бегом пронесся мимо человека в черном плаще, на ходу отметив, что стоит тот, почему-то закрыв глаза. Мерзкий звук, разрывающий на части нутро, стал гаснуть, когда он увидел блестящий от дождя бок машины. Спасение было там, за приоткрытой дверцей...
Когти Орла
Он специально поставил машину правым боком к зданию. Лишние секунды, пока Ашкенази обходил бы машину, могли стоить жизни. Как только тот тяжело плюхнулся на сиденье, Максимов до боли вдавил себе палец в углубление на затылке. Пора было отключаться. Магия кончилась, начиналась жизнь.
– Пристегните ремень, – как можно спокойнее приказал он недоуменно уставившемуся на него Ашкенази.
Услышав характерный щелчок, он ударил по рычагу скоростей и до отказа вжал педаль. Машина, взвыв шинами на мокром асфальте, задом вырвалась под яркий свет, юзом пошла в бок, развернулась и, разметав лужу, понеслась мимо стоянки.
Максимов краем глаза заметил двоих крепышей, выскочивших из стеклянных дверей. Мог поклясться, что у одного в кармане лежит сейчас ручка с золотым пером. Одной рукой удерживая вырывающийся руль, другой опустил стекло. Сбросил скорость и, поравнявшись с «девяткой», в салоне которой уже начиналась тихая паника, аккуратно всадил пулю в ее переднее колесо. На стоянке с большим опозданием взревел мощный мотор джипа.
Ворота он проскочил, едва не зацепив прижавшихся друг к другу под зонтом девчонок. Ударил по тормозам, развернув машину почти на месте. Успел увидеть, что, набирая скорость, от казино уже несется «мерседес».
Скоростных возможностей своего «опеля» он не знал. Но и устраивать ралли по улицам Москвы в планы не входило. Входя в поворот на набережную, он специально сбросил скорость, они обязательно должны были сесть ему «на хвост».
Удерживая стрелку спидометра на ста, он внимательно следил за картинкой в зеркале заднего вида. Фары «мерседеса» становились все ярче и ярче. Сзади их нагонял вздрагивающий сноп света – более мощный, но и более тяжелый джип наконец начал разгон.
– У вас под ногами две упаковки бутылок, – сказал он Ашкенази. – Без суеты и ненужной возни положите одну мне на колени. Вторую держите в руках.
Выполняйте! – уже резче добавил он, и Ашкенази тут же нырнул головой вниз.
Теперь свет нагоняющих машин заливал салон. Максимов дождался, когда джип, рявкнув сигналом, вспугнет «мерседес», требуя уступить дорогу. Убрал ногу с педали газа, чуть вильнул влево, схватил упаковку, высунул руку в окно и резко подбросил ее вверх.
– Вторую! – Он рванул руль вправо, подхватил едва коснувшуюся колен упаковку и точно таким же броском вышвырнул ее за окно.
Шесть бутылок, упав на асфальт, взорвались, как бомба, разметав вокруг пену и осколки. «Мерседес», уступая дорогу отчаянно сигналившему сзади джипу, всеми колесами влетел в белый круг. Машина сразу же просела, из-под днища вырвался сноп искр. Лобовое стекло вздыбилось, покрылось сеткой, потом в искрящемся облаке осколков из кабины вырвалось человеческое, тело. Джип всем своим мощным, как у мастодонта, телом рванул влево, зацепив никелированными дугами бампер «мерседеса», обогнул его, заставив завертеться волчком, и, едва выровнявшись, влетел в еще одно белое пятно, вскипевшее на черном асфальте.
Машина завалилась на левый бок, отчаянно завыла тормозами, но инерция гнала ее вперед, прямо на парапет набережной. Чудовищный удар вышиб гранитный блок, джип на секунду замер, свесившись в проломе, а потом тяжело рухнул вниз. «Мерседес» в шлейфе рвущихся из-под днища ярких, как сварка, искр задними колесами зацепился за бордюр, трижды перевернулся и остановился. Раздался хлопок, и вспыхнул огненный шар. Он лопнул, пробитый языком пламени, вырвавшимся в черное небо из разбитого чрева машины.
//-- * * * --//
Максимов заглушил мотор и повернулся к Ашкенази:
– Концерт окончен. У вас есть валидол?
– А? Да, конечно, конечно. – Ашкенази захлопал себя по карманам. – Где же он, черт возьми! А, вот. – Он протянул Максимову стеклянный цилиндрик.
– Вот и пожуйте, а то на вас смотреть страшно. Отстраняя руку Ашкенази, он успел почувствовать, что она липкая и дрожащая, как лапка только что пойманной лягушки. Тот послушно вытряс на ладонь таблетку, слизнул языком и захрумкал, бестолково вращая глазами. В воздухе поплыли острые волны ментола.
Максимов распахнул дверь, выбрался из машины. Постоял, подставив лицо дождю. Двор был тихий, запущенный, как все старые московские дворики. Мирно светились несколько окошек. Рядом с исходящим жаром капотом «опеля» стоял горбатый остов «Победы». В открытый всем ветрам салон нанесло мокрую листву.
– Кто вы? – едва ворочая языком, прошептал Ашкенази.
– Глупый вопрос. – Максимов не оглянулся. Он дал себе три минуты на отдых и твердо решил использовать их до последней секунды. – Тот, кого вы ждали.
– А эти... Ну, которые...
– Те, кто ждал меня. Возьмите на заднем сиденье кейс и откройте.
В салоне послышалась возня, потом щелкнул замок.
– А где?... – испуганно охнул Ашкенази.
– У меня, не беспокойтесь. – Максимов последний раз вздохнул полной грудью и вернулся на свое место. – Где и кому вы должны передать векселя?
– Послушайте, почему...
– А потому. – Максимов до хруста сжал трясущуюся кисть Ашкенази. – Потому, Александр Исаакович, что мне приказано называть вас именно так. И потому, что я стоял за вашей спиной, когда Кротов пообещал, что иначе вас называть не будут.
И был готов окончательно отправить вас на тот свет по первому же приказу Кротова. И потому, что сегодня я сделаю все, чтобы назначенная встреча состоялась. – Он разжал пальцы. – В этом вы только что убедились.
Ашкенази тяжело засопел. Полуоткрытый кейс все еще держал на коленях.
– Но вы не назвали пароль, – выдавил он. Максимов от смеха упал лицом на руки, лежавшие на руле. Смеялся до слез и нервной икоты. Едва взяв себя в руки, услышал, что забулькал, заворочался круглый живот Ашкенази, – и того проняло.
– Ну и дурдом! – Максимов кулаком вытер слезы. – Короче, Исаакович, говори адрес.
– Большой театр.
– А почему не мавзолей?
– Нет, я серьезно! Служебный вход. Меня... Нас там встретят.
Максимов достал сигарету, раскурил, сделал пару затяжек и выбросил в окно.
Достал из внутреннего кармана радиотелефон.
– Номер Самвела Сигуа, только быстро!
– 969-77-15, – по инерции ответил Ашкенази. – А зачем вам?
– Сейчас узнаешь, – ответил Максимов, тыкая пальцем в кнопки.
Цель оправдывает средства
Самвел Сигуа, грациозно изогнув кисть, плавно поднимал бутылку вверх, не давая прерваться тонкому жгутику струи. Вино медленно заполняло бокал, красная струйка пробивалась до дна, взбивая вокруг себя колечко весело переливающихся пузырьков.
– Смотри, Наташа, оно оживает! Долго спало, а мы открыли бутылку и разбудили его. Сейчас вино заиграет, как в тот день, когда добрые руки выдавили сок из горячих от солнца ягод. Прошло десять лет, а оно помнит себя молодым, представляешь? На! – Он придвинул бокал к сидевшей рядом девушке. Так же медленно налил себе. – Запомни, Наташа, кто пьет вино, тот никогда не забудет себя молодым. Водка что? Спирт с водой! Ее пьют, чтобы забыться, состариться и умереть. А вино пьют, чтобы помнить все, оставаться молодым и жить долго. – Он поднял бокал, посмотрел на свет сквозь рубиновое вино. – Я пью, Наташа, за твою молодость. Живи долго и не забывай Самвела, который, несмотря на седую голову, хотел быть молодым!
"Умница! – с удовлетворением подумал он. – Кукла безмозглая сразу же полезла бы с комплиментами. А эта промолчала, только глазами повела. Ух и баба!
Пить, правда, не умеет, клюет, как цыпленок". – Он посмотрел на бокал Наташи.
Помада у нее была необычная – следов губ на кромке не осталось. И это ему тоже понравилось. Терпеть не мог кроваво-красных ободков на сигаретных окурках и бокалах.
С Наташей он познакомился случайно. Гога Осташвили создал целый гарем из «мисс», «моделей», «красавиц» и прочих длинноногих дешевок. Время от времени менял состав, для чего экстренно устраивал очередной конкурс красоты. Иногда, не выдержав нудной процедуры награждения победительниц, .сам забирался на сцену, вытягивал из шеренги купальников приглянувшихся девиц, щедро одаривал ключами от автомобилей, турпоездками и шубами. Победительницы, заранее повязанные контрактами с агентствами, продолжали вышагивать по подиумам всех стран, зарабатывая хозяевам, себе и обнищавшей стране валюту. Обласканных вниманием Гоги ждал трудный марафон номеров отелей, кают круизных лайнеров, саун и загородных вилл. До финиша и благополучного сожительства с богатеньким дядей доходили не все, большинство терялось где-то по дороге. Но поредевшие ряды искательниц быстрого и бесхлопотного счастья моментально заполнялись новыми длинноногими куклами.
Самвел был вынужден, следуя в свите Гоги, время от времени оказываться на этих ярмарках несозревшей красоты. Всякий раз чувствовал себя оплеванным, настолько явной была купля-продажа живых кукол. Хотя после стольких лет лагерей от целомудрия не осталось и следа, горская кровь давала себя знать: не мог он спокойно смотреть на предлагающих себя вчерашних школьниц и пускающих слюни покупателей, годящихся им в отцы и деды.
В тот вечер в клубе, открытом на деньги Гоги, шел показ мод. Выйдя вслед за Гогой в зал, Самвел брезгливо поморщился. Воздух пропах сигаретным дымом и духами. В полумраке сновали какие-то тени, сбиваясь в многоголовую темную массу у подиума. По нему, поскрипывая наканифоленными туфельками, фланировали худые девицы. Их тела, высвеченные прожектором, казались полупрозрачными, как у призраков. Лица – обильно напудренные по последней «кокаиновой» моде, с темными провалами теней вокруг глаз.
"В гроб краше кладут, – проворчал Самвел, провожая взглядом тощий зад очередной модели, дерганой походкой спешащей к черной арке, где уже поджидало своей очереди еще одно заморенное существо. Он уже хотел незаметно вернуться в кабинет, но поехавший в сторону луч выхватил из толпы женское лицо. Самвел невольно вздрогнул – такой строгой красоты ему встречать не доводилось. Он прошел ближе, мелкая полублатная шушера, набившаяся сегодня в зал, узнавала его и уступала дорогу.
Девушка стояла у самого начала подиума. Покусывая губы, она провожала взглядом каждую выпархивающую из темной арки модель. Показалось, что суета и возбуждение, царящие вокруг, не имеют к ней никакого отношения. Большинство девиц на подиуме и в зале сотворили со своими волосами черт знает что: прически являли нечто среднее между модой периода НЭПа и гладко зализанными, рассеченными резким пробором немудреными прическами первых чекисток, расстрелявших в подвалах этот самый НЭП. А у этой тяжелая русая коса опускалась ниже пояса. Самвел даже цокнул языком.
«Очередной гениальный модельер без гроша в кармане», – зло подумал Самвел, но интерес к девушке все равно не пропал. Словно почувствовав его пристальный взгляд, она медленно повернула голову. У Самвела сперло дыхание, когда она отыскала его в толпе и несколько секунд не сводила с него глаз, а потом так же медленно отвернулась к подиуму.
Наконец, дали полный свет, и на подиум высыпали все модели, участвовавшие в показе, закружились в показном веселье вокруг невзрачной девицы в черном полупрозрачном балахоне. Самвел понял, что ошибся: хозяйкой коллекции его незнакомка не была. Он подозвал Давида, кивнул в сторону незнакомки и коротко бросил: «Кто?».
Давид на минуту пропал в толпе, вернувшись, выложил полную информацию.
Звали незнакомку Наташей, модельер, содержателя нет, женщинами не интересуется, держит в ежовых рукавицах официальную хозяйку, так «подсевшую на иглу», что уже не в состоянии вдеть нитку в иголку, салон мод тихо и уверенно прибрала к рукам, спонсоры и деловые партнеры предпочитают иметь дело только с ней, показанную коллекцию разработала и отшила сама, но авторство предпочла не афишировать.
Самвел удовлетворенно кивнул и направился к Наташе, что-то выговаривающей двум высоченным девицам в одинаковых канареечного цвета маечках и черных обтягивающих брючках.
– Здравствуйте, Наташа. – Самвел чуть склонил голову, как это делали гангстеры в американских фильмах, когда хотели сойти за порядочных людей.
– Добрый вечер. – В ее глазах не было ни капли удивления, словно так оно и должно было произойти: увидел, ошалел, приплелся на задних лапках.
– Мне понравилась ваша коллекция. – Информация, как и деньги, – основа власти, и Самвел решил сразу же произвести впечатление. – А у вас, оказывается, красивые глаза.
В комплиментах Самвел особо не изощрялся, действовал по принципу: «Не знаешь, что хвалить, похвали глазки, даже лупоглазая лягушка примет как должное». Глаза у нее, действительно, были необыкновенные, глубокого серого цвета. Она улыбнулась, и он невольно дрогнул веками, таким ощутимо теплым стал ее взгляд.
– Спасибо. Вы единственный, на кого я обратила внимание. – Она чуть помедлила, еще раз прикоснувшись взглядом к его лицу. – Вы очень похожи на Джека Николсона. Такая же улыбка змеи, как у него.
– Может быть, – пробурчал Самвел. У двух моделек челюсти уже отвисли до предела, уж кто-кто, а они его узнали. Он похлопал одну из них по твердым ягодицам, для чего ему пришлось поднять ладонь чуть ли не на уровень плеча. – Не буду вам мешать, подойду позже.
Он пошел между столиками наперехват спешащему куда-то Давиду. Судя по суете в зале и замелькавшим у входа крепышам из бригады Давида, в культурную программу клуба вносились резкие изменения. Гога, – его голос уже заглушал музыку, водопадом хлещущую из динамиков, – решил выступить в полный рост, такое с ним в последнее время случалось все чаще. Обслуга как могла культурно освобождала зал от наименее крутых посетителей, для малопонятливых или совсем отмороженных предназначалась «группа обслуживания» из боевиков Давида. Что будет, когда в зале останутся только свои, Самвел представлял, но присутствовать на празднике Гогиного больного самолюбия сегодня не было ни малейшего желания.
– Давид, еще один вопрос. – Самвел ухватил парня за рукав. – Что за мужик... как его... Джек Николсон? Только быстро!
Давид сначала от удивления вытаращил глаза, потом, ничего не соображая, стал шарить взглядом по залу.
– С таким «погонялом» никого не знаю, – задумчиво протянул он. – Может, кому «погремушку» новую прилепили? А! – он радостно хлопнул себя по широкому лбу. – Дядя Самвел, так это же артист американский! Бабы от него сами из трусов вылетают и штабелями падают. Я сам читал...
– Потом расскажешь, – оборвал его Самвел. – Быстро организуй мне кабинет на втором этаже.
Давид вздохнул, приказ Самвела явно перебивал распоряжения, сделанные чуть раньше Гогой. Давид ничего не смыслил в армейской субординации, но Самвел был старший, а это по усвоенным с детства понятиям было намного выше крутизны Гоги. поэтому он развернулся и пошел в угол, где раскрасневшийся метродотель пытался что-то втолковать развалившимся в креслах малолеткам.
Самвел усмехнулся, провожая взглядом его широкую спину борца. Давид, вынужденный крутиться в сложнейшем лабиринте авторитетов, семейных обид, старых счетов и взаимных услуг, где не знакомый с негласным горским кодексом и табелью о рангах давно бы потерял, в переносном и буквальном смысле, голову, уже чисто интуитивно принимал верные решения. В том углу зала, действительно, можно было, цыкнув на малолеток, выполнить распоряжение Гоги и одной фразой заставить метра сорваться организовывать отдельный кабинет для Самвела.
Наташа все еще стояла там, где он ее оставил. Только теперь около нее вился парень неопределенной сексуальной ориентации, одно ухо по всему периметру было увешано мелкими сережками. Через плечо сиреневого блестящего пиджака притоптывающего перед ней парня Наташа смотрела на Самвела. Она знала, что он подойдет. Он медлил, впервые в жизни не решаясь сделать первый шаг навстречу женщине. Знал, это шаг навстречу судьбе.
Она, сама того не ведая, угадала его прозвище – Змей. Давным давно, когда он вернулся в родной Зугдиди, отмотав первые в своей жизни четыре года лагерей, – на большее у прокурора не хватило доказательств – его пригласил к себе в дом старый Рустам. Он внимательно рассмотрел татуировки, сделанные Самвелу в лагере. Они, естественно, не шли ни в какое сравнение с биографией, выколотой на груди старого вора. Потом разрешил сесть, налил вина из запотевшего кувшина, придвинул тарелку с мелко нарезанным сулугуни и пучком зелени.
– Змеем, значит, окрестили, – удовлетворенно кивнул он седой головой. – У смотрящего в твоей зоне глаз наметанный был. Быть тебе, Самвел, мудрым и острожным, как змей, это я, старый Рустам, тебе говорю! По делу ты шел правильно, никого за собой не потащил. Верные люди говорили, на зоне к тебе претензий не было. Это хорошо. – Он пригубил вино, вытер губы. – Не для того тебя позвал, чтобы понятия растолковывать. О другом хочу говорить. Ты еще молодой, кровь гуляет, как это вино. Господь наш благословил человека на любое занятие: хочешь – будь купцом, хочешь – расти виноград и делай вино, хочешь – строй дома. Ты стал абреком, Самвел.
И уже не будешь никем другим. Тебе не надо строить, растить и торговать, ты сам возьмешь то, что тебе нужно. У тебя хватит денег и сил, чтобы взять любую женщину. И это главная опасность, Самвел. Они сгубят на твоих глазах не одного мужчину... Я не хочу, чтобы они погубили тебя. Поэтому слушай меня!
Женщины нашего народа знают свое место. Они всегда немного сзади мужчины.
Русские бабы или висят на шее, или тащат на себе мужика. У тебя будет много женщин, поверь мне. Но благослови тот день, когда господь пошлет ту, которая сможет быть рядом с тобой. Не впереди, не сзади, а рядом! Только с ней ты станешь тем, кем должен стать. – Он хитро прищурился. – Э, вряд ли ты понял мой совет, Самвел! Но если ты когда-нибудь станешь мудрым, как змей, и, дай бог, встретишь такую женщину, ты вспомнишь слова старого Рустама.
//-- * * * --//
Самвел покосился на сидящую рядом Наташу. Кроме красоты – кого ею сейчас удивишь! – бог дал ей великий дар уметь быть рядом. Еще ни одна его знакомая не могла так спокойно ждать, когда сама собой оживет прерванная беседа. Говорила всегда мало и, как отметил Самвел, только о том, что было понятно и интересно ему.
В тот первый вечер, сообразив, что Наташа – штучка особая, назначившая себе высокую цену, он решил проверить ее на слом и сразу же спросил:
– Хочешь, салон будет твоим?
– А он и так мой. – Наташа пожала плечами. – Только какой в этом толк?
– Значит, что-то тебе надо? Проси, я могу очень многое. – В этот миг он был доволен собой. Он привык, что все продают, продаются и покупают, дело лишь в цене. И еще не встречал женщин, которые не пытались решить свои проблемы, используя мужчин. Это было нормально, если ты получил не меньше, чем отдал.
– Модные тряпки от местных портняжек никому не нужны. Всем подавай Версаче и Сен-Лорана. Нужен салон красоты для элитных теток. За реставрацию красоты они готовы платить любые деньги. Но суть не в бабках, главное – связи, слухи, сплетни. Понимаешь, о чем я?
– Хорошая мысль. – Самвел с интересом посмотрел на Наташу, спокойно поигрывающую кончиком косы, упавшей на грудь. – Что надо?
– У меня все давно готово. Есть помещение, оборудование привезут из Италии, косметика будет французская. Нужно вложить пятьдесят тысяч на три месяца. Прибыль делим пополам, за «крышу» плачу я из своей доли.
– Пятьдесят процентов минус тридцать за «крышу», на что ты жить будешь, девочка? – хохотнул Самвел.
– Не тридцать, а всего десять. Или в «общак» уже платят больше?
Она сказала это так, что он сразу же понял, какой хищник прячется в этом стройном теле. Змея – умное, холодное и беспощадное существо, умеющее спокойно смотреть жертве в глаза.
//-- * * * --//
Наташа была с ним уже третий месяц, и Самвел не раз вспоминал слова старого Рустама. Она была рядом, умело избегая зависимости и не пытаясь подчинить.
Самвел свободной рукой погладил Наташу по теплой щеке.
«Если Кроту бог послал такую же женщину, я понимаю, почему он решил раздавить Гогу. Я бы такого не простил. Отнять данное богом – грех. За такое надо кровь выпускать по капле», – подумал он.
Она почувствовала, как напряглись его пальцы, и встревоженно заглянула ему в глаза.
– Ты подумал о чем-то плохом, Самвел. Что-то случилось?
– Нет. – Он убрал руку, откинулся на диване. – Просто вспомнил...
Отдыхаем, Наташа.
Он гордился своей выдержкой, мужчина должен уметь терпеть и ждать. Сейчас он цедил ожидание, как терпкое вино, наслаждаясь каждой секундой. Он мысленно похвалил себя за то, что пригласил Наташу. Соседство ее горячего тела и атмосфера покоя, которым она наполнила уютный кабинет маленького ресторанчика, делало наслаждение еще более острым.
Самвел закрыл глаза и представил, как сюда притащат трясущегося от страха Ашкенази. Нет, разговаривать он с ним будет не здесь, а в подвале, там уже все готово. Стоит выложить перед Башкой пачку векселей, как он изойдет соплями.
Жаль, нельзя будет поизмываться над гадом, неровен час сдохнет от страха. Без помощи плешивого Башки на первых порах не обойтись, только это и спасает суку от ножа, его башка еще пригодится, когда не станет Гоги. Именно теперь, когда в его жизнь вошла эта женщина, он готов взять все в свои руки и стать тем, кем ему предназначено быть судьбой.
Тишину в кабинете нарушил мелодичный сигнал радиотелефона. Наташа потянулась через стол, взяла трубку, протянула ее Самвелу.
Он сначала пригубил вино, потом бросил в трубку:
– Але, слушаю! – Этот номер знали только самые близкие люди, обычные звонки шли через Артура, телохранителя и секретаря. Именно ему должен был позвонить старший бригады, захватившей Ашкенази.
– У тебя проблемы, Самвел, – произнес незнакомый голос. – Забери своих «кидал». Они в «Волге», за музеем Пушкина. Там же парочка, что их прикрывала.
Поторопись, а то приедут менты и оприходуют как бесхозных. Потом придется из морга МВД выкупать. А бабок у тебя нет. Намек понял?
– Кто ты?
– Еще увидимся.
– Убью суку, – прошипел Самвел в трубку, откуда шли гудки отбоя.
Тонкая ножка бокала хрустнула в его пальцах. Самвел остановившимися глазами смотрел на растекающееся по скатерти пятно.
В кабинет без стука ворвался Артур.
– Самвел, наших у Дома художника...
– Не здесь! – оборвал его Самвел, жестом приказав убраться из кабинета.
Встал, обратил внимание, что пролитое вино забрызгало платье Наташи. – Извини.
Купи себе новое. – Он машинально достал из кармана пачку долларов, бросил несколько сотенных бумажек на стол. Лишь после этого сообразил, что же он сделал.
«Если она, как последняя дешевка, возьмет деньги, она мне не нужна. Если не возьмет – уйдет сама. Так или иначе, я ее потерял». – Он медлил, делая вид, что поправляет пиджак. Боялся встретиться с ней взглядом.
– Тряпок не жалко. – Она протянула руку, взяла пачку сигарет, стряхнув с нее зеленую бумажку. – Береги себя, Самвел.
Он не выдержал и посмотрел ей в глаза. В них не было ни злобы, ни обиды – лишь ровное тепло.
– Я еще побуду здесь, потом поеду домой. Освободишься, позвони обязательно, хорошо? – сказала Наташа Самвел схватил ее руку и прижал к губам. Потом вышел из кабинета, мягко притворив за собой дверь.
//-- * * * --//
Наташа докурила сигарету почти до фильтра. Аккуратно раздавила уголек в пепельнице. Достала из сумочки радиотелефон. На его корпусе по заказу Самвела прилепили золотую змейку. Наташа брезгливо наморщила носик: со вкусом у этого человека большие проблемы, все его подарки были такими – дорогими и вычурными.
Она набрала номер. Дожидаясь соединения, перебросила тугую косу на грудь, зажала в пальцах раздвоенный кончик, провела по кромке выреза платья. Невольно поджала колени, когда по-змеиному раздвоенный язычок коснулся кожи, – такой острой, звериной была эта ласка.
Срочно т. Силину
Агент «Модистка» сообщает, что неизвестный по телефону проинформировал объекта «Сом» о срыве его операции. «Сом» экстренно покинул адрес.
По характеру сообщения с большой долей вероятности можно предположить, что звонил объект «Дикарь».
Владислав
Срочно т. Салину
Старший бригады обеспечения докладывает, что объект «Дикарь» предпринял насильственные действия в отношении группы объекта «Сом».
«Дикарь» вступил в контакт с объектом «Финансист». Им уничтожена группа неизвестных, попытавшихся блокировать. «Финансиста». Наше участие не потребовалось. «Дикарь» с «Финансистом» ушли от преследования, в настоящее время их машина движется по направлению к известному Вам адресу. Возможен перехват «Дикаря».
Жду дальнейших распоряжений.
Владислав
Владиславу
Действиям «Дикаря» не препятствовать.
Салин
Когти Орла
Максимов ушел в левый ряд, пристроился в хвост едва тянущемуся «Москвичу» с эмблемой «чайника» на заднем стекле. Так было спокойнее, сил терпеть нервотрепку езды среди вечно спешащих, подрезающих друг друга уже не было.
– Что притих? – спросил он у Ашкенази. Десять минут как выехали из двора на проспект, а тот еще не проронил ни слова. Сидел, закатив глаза в потолок, и ловил ртом воздух, как выброшенная на песок рыба.
– Я уже труп, – прошептал Ашкенази.
– Не уверен, – хмыкнул Максимов.
– Нет, я труп! – взвизгнул Ашкенази. – Если Самвел это затеял, то я уже труп. Понимаешь, труп!!!
– Расслабься. Он тебя не тронет.
– Ага! Он же зверь, ты не знаешь. Он всю семью вырежет!!!
Истерику Максимов ожидал, ее просто не могло не быть.
//-- * * * --//
«Лучше уж пусть попищит, чем окочурится от инфаркта. Что я буду делать с трупом и пачкой векселей? – подумал он. – Да еще в угнанной машине».
– Остановите, слышите, остановите! – Ашкенази вцепился в руку Максимова, лежащую на руле. – Мы уже никуда не едем!!!
Максимов освободил руку и резко шлепнул Ашкенази по мокрой от слез щеке.
– Заткнись! – Он выждал, пока Ашкенази, онемевший от неожиданности, пришел в себя. Потом потрепал его по колену. – Не нервничай. Сигуа тебя не тронет. Он бы тебя уже давно за ребро подвесил, была бы возможность. А ты жив. Помолчи и подумай, почему он тебя терпит. Что-то должно произойти в ближайшие дни. И без тебя там не обойтись.
Ашкенази несколько раз шмыгнул носом и закатил глаза к потолоку.
– Приезжают боливийцы. Потребуют финансовый отчет, – сам себе сказал он.
– Когда?
– Факс уже прислали. Завтра с утра ждем.
– Вот и весь секрет, – усмехнулся Максимов.
– А кстати! – встрепенулся Ашкенази. – Я же еще не видел векселя. – Он столкнул с колен кейс. – Где они?
– У меня.
– Извольте предъявить. Что же это получается, приведу человека, а он окажется несостоятельным клиентом!
– Ожил! – покачал головой Максимов. Достал из-под свитера пакет, бросил на колени Ашкенази. – Проверяй.
«Чем бы дитя ни тешилось, – подумал он, обгоняя „чайника“, – лишь бы не плакало».
В кабинете Соломона Исаевича как всегда царили полумрак и тишина. Но сегодня тишина была тягучей и нервной. Собравшиеся за столом ждали Ашкенази.
Кроме самого Соломона Исаевича, их было трое. Старый, со сморщенным лицом злого гнома Абрам Моисеевич Рубин – в прошлом ведущий специалист Минфина, несмотря на преклонный возраст, к финансовым аферам не охладевший и время от времени консультирующий ведущих биржевых игроков, По левую руку от Соломона Исаевича сидел длинный, как жердь, Юхансон, потомок славного Густава Юхансона, через Стокгольмский банковский дом которого вождь пролетарской революции Ленин обстряпывал кое-какие делишки, наплевав на международную изоляцию Совдепии. Соломону Исаевичу молодой, но уже успевший подрастерять половину белесых волос Юхансон очень понравился. По-скандинавски флегматичный, он без видимых усилий переносил затянувшееся ожидание.
Кто раздражал Соломона Исаевича, так это последний из собравшихся, – Веня Ляшинский. Веня был из новой поросли банкиров, пришедших в мир финансов "прямо с институтской скамьи, имея в багаже лишь опыт мелкой студенческой фарцовки.
Его банк, как и многие, был продуктом компромиссов и договоров основных кланов и негласных центров власти, бросившихся срочно конвертировать метафизику партийной власти в более осязаемые ценности. Военные, комитетчики, коммунисты, националисты Кавказа, Якутии и Прибалтики, профсоюзные боссы, нефтяники и валютчики, мэры и воровские авторитеты – все имели определенные интересы в банке Вени Ляшинского. Если бы не эта паутина интересов и негласная помощь общины, банк давно бы издох, как динозавр, – слишком уж не соответствовал объем мозга массе тела.
Веня с трудом оторвал от стула грузное тело, встал, представив на общее обозрение тугой живот, вылезший из бордового пиджака. На поясе, где горцы носят признак мужественности – кинжал, у Вени был современный признак успеха и власти – радиотелефон в кожаном чехле.
– Где его черти носят? – Веня тряхнул кистью, в приглушенном свете настольной лампы брызнули острые золотые лучики. – Уже полчаса прошло.
– Веня, золотко, – не выдержал Абрам Моисеевич. – Непоседой хорошо быть в детстве. С вашими формами и положением в обществе нужно быть спокойнее. Инфаркт молодеет, или вы не слышали?
– Вон, уже начали! – В кабинет донеслись первые такты прелюдии к «Щелкунчику». – В кои веки выбрался с женой на балет... Эх, пропал вечер!
– Дайте денег, вам все сыграют на бис, какие проблемы! – усмехнулся Абрам Моисеевич.
– Ой, только не надо про «новых русских»! – болезненно поморщился Ляшинский, покачиваясь с пятки на носок.
– И я говорю «не надо»! Между прочим, сегодня вечер Субботы, если вы еще помните, что это такое. – Голос Абрама Моисеевича стал строгим, как у учителя, отчитывающего зарвавшегося ученика. – Мне давно пора быть с семьей, а я любуюсь вашим костюмом и делаю вид, что он мне нравится. Сядьте, Веня, от вас у меня кружится голова.
Ляшинский обиженно засопел, но спорить не стал. Правда, в знак протеста сел не за стол, а на диван, скрывшись в полумраке, на свету остались лишь блестящие носки туфель.
Эти трое были узловыми звеньями цепи, сплетенной Соломоном Исаевичем за два дня. За каждым тянулась цепочка фирм, со счетов которых собирался капитал, достаточный для перекупки похищенных векселей. И каждый имел каналы, по которым капитал, обслужив сделку, рассыплется на мелкие суммы, чтобы уже никто, кроме самого Администратора и его трех партнеров, не мог отыскать концы в адовом водовороте финансовых потоков.
Самым слабым звеном, конечно же, был непоседа Веня. Но Администратор не был бы Администратором, если бы первым не знал, что дни Вени как банкира уже сочтены. Слишком уж выразительная внешность, якобы польской фамилией тут не открестишься. Еще куда ни шло демонстрировать ее в узком кругу. Но Веня полюбил публичность. Как подтвердили свои из Останкина, специально платил за мелькание собственной физиономии в репортажах со светских раутов и встреч чиновников с бизнесменами. Коллективными усилиями банк вывели на третье место, а Веня, паразит, десятью тысячами взятки втиснул свою фамилию на седьмое место в рейтинге самых влиятельных людей, публикуемом самой зависимой из всех «независимых» газет. В ответ кто-то тут же запустил шепоток о «сионистском капитале» и «жидомасонских банкирах».
Дожидаться, пока мысль об очередном «еврейском заговоре», успевшая разбередить не одну депутатскую голову, материализуется в конкретные действия Администратор не стал. Экстренно созвал совет стариков, на котором и вынесли приговор. Будь Веня умным человеком, он бы платил деньги за молчание газет, деньги любят тишину, а раз до этого не додумался, то пусть идет торговать газетками. Нет, ставить Веню в шеренгу пенсионерок у метро никто не собирался.
Просто решили «перевести с понижением», как говорили старые кадровики, в руководители концерна, стряпающего и продающего новости.
«М-да. Малый он хоть и не дурак, но и дурак – немалый! – подумал Соломон Исаевич, щурясь на яркий блик света, играющий на лакированных туфлях Вени. – Разучился понимать намеки. А ведь Абрам на том совете был И сейчас вполне доходчиво объяснил суть претензий. Да что уж тут говорить... А Сашенька Ашкенази действительно опаздывает. Как бы чего не случилось».
Замигала лампочка на панели селектора. Соломон Исаевич нажал клавишу с надписью «служебный вход».
– Слушаю, Маргарита Юрьевна. – Память была феноменальной, всю многочисленную рать, обслуживающую вверенный ему театр, знал в лицо и по имени-отчеству.
– Добрый вечер, Соломон Исаевич. К вам пришли. Подойдете к нам или пропустить?
– Конечно же подойду, Маргарита Юрьевна. Мало ли кто придет, сами знаете, в какое время живем.
Он отбросил угол шали, закрывавшей лампу, круг света стал шире, полностью осветил стол. Обвел взглядом напряженные лица присутствующих.
– Забудем о личном, начинается дело. Приготовьтесь работать, господа.
Он шел по длинному коридору, и долетающие из зала звуки музыки становились все громче. Он постарался попасть в такт, и походка сразу же сделалась легкой, летящей.
У поворота к служебному входу его ждал молодой человек в неброском темном костюме. Свободного покроя брюки позволяли свободно использовать в драке ноги.
А драться ему в жизни, насколько знал Администратор, пришлось немало. Не проучившись в университете и года, Женя угодил в армию, а из полковой школы связи, куда его удалось пристроить, прямиком попал в «ограниченный контингент».
За всем не уследишь, пришел срочный запрос на связистов, и начальник школы, впопыхах забыв о договоренности, для круглого счета сунул Женю в отправляемую партию. Боевая нагрузка досталась мальчику из хорошей семьи двойная: днем он отбивался от душманов, ночами – от дедсостава, без анкеты определившего национальность молодого радиста.
Спас капитан, руководивший группой «охотников на караваны», забредшей в расположение Женькиного батальона. Потеряв в рейде единственного радиста, он вышел на связь со своим командованием и хриплым матом в эфире добился включения Женьки в состав своей группы. Служить легче не стало, но теперь приходилось отбиваться только от «духов», днем и ночью, но это легче, чем от озверевших своих.
Соломон Исаевич, чувствуя вину, специально пришел на праздник по случаю возвращения Жени из ада. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять – Женя изменился и уже никогда не станет прежним. Научившихся жить по ту сторону смерти эта жизнь отвергает. Попытка прижиться в мире не знавших войны, как правило, кончается тюремной камерой или палатой психушки. Администратор решил дать Жене возможность найти себя, не ломая стальной стержень, выкованный и закаленный войной. Женя, привыкший рисковать и умеющий держать язык за зубами, стал «офицером по особым поручениям», как сначала в шутку, а потом всерьез стал называть его Администратор.
– Евгений? – Соломон Исаевич согнал с лица сдержанно-радостное выражение, предназначенное для вечно толпившихся у служебного подъезда случайных людей.
– Ашкенази не один. – Евгений встал так, что проход оказался наполовину закрытым. В этом он был весь: предупреждение сделано, решение за старшим. Риск решения брал на себя Администратор, весь риск исполнения – Евгений.
– Вот как! И кто с ним?
– Серьезный человек. Это я вам говорю.
– В каком смысле?
– В моем, естественно. Их машину, улицу и вход мои люди взяли под контроль. Мы прослушиваем милицейскую волну. На набережной у ЦДХ большой кипеш.
Разбиты две машины, одна слетела в реку. Думаю, это связано с Ашкенази.
Соломон Исаевич провел ладонью по волосам. Евгений знал, у Администратора этот жест означает крайнюю степень раздражения.
– Сделаем так, Евгений. Я пойду посмотрю, кого приволок этот шаромыжник.
Если проведу их за собой, значит, все в порядке. Если нет... – Он притянул Евгения к себе. – Только прошу, не здесь. И очень-очень тихо.
Евгений кивнул, достал из-под пиджака маленькую рацию:
– Внимание! Работаем «дубль-два».
Ни в глазах, ни на лице Евгения не отразилось ничего, отметил Администратор. Ни сомнения, ни азарта, ни страха.
Когти Орла
По лестнице бодрой походкой сбежал седовласый мужчина, чем-то неуловимо напомнивший Максимову Кротова. Остановился на последней ступеньке, посмотрел поверх голов толпившихся у стойки вахтерши людей на Максимова и прижавшегося к нему Ашкенази.
– Соломон Исаевич, вот те господа... – начала вахтерша.
– Вижу, вижу, дорогая Маргарита Юрьевна. – Легкий поклон в ее сторону.
Потом руки широко распахнулись, словно он готовился принять в объятия всех жаждущих контрамарок, набившихся в служебный подъезд. – Да что же вы стоите?
Прошу! Жду давно жду. Маргарита Юрьевна... Товарищ, – он кивнул милиционеру, который при его появлении вытянулся и чуть ли не взял «на караул» своим укороченным автоматом. – Пропустите.
Все головы повернулись к Максимову и Ашкенази. Сам собой образовался узкий просвет, по которому им удалось протиснуться к лестнице.
– Саша, дорогой, надеюсь, все в порядке?
– В порядке, – кивнул Ашкенази, тяжело вздохнув и как-то искоса посмотрев на поддерживающего его под локоть Максимова.
– Очень рад, – седовласый протянул руку Максимову. – Что скажете хорошего?
– сказал он, понизив голос.
– Он просил передать, что все остается на своих местах. – Максимов слегка сжал ухоженные пальцы Соломона Исаевича. Его средний палец при этом скользнул по мягкой ладони Администратора. Соломон Исаевич пристально посмотрел в глаза Максимову.
Руку можно жать по-пролетарски – до хруста, можно сунуть вялую ладонь, можно сжать и трясти, демонстрируя неудержимую радость, можно раболепно прикоснуться к вельможно протянутым пальцам. У посвященных разработаны сотни вариантов рукопожатий, позволяющих братьям сразу же узнать ранг и степень посвящения друг друга, а главное – кому из них дано приказывать, а кому – подчиняться. «Рукопожатия мастера» от этого человека с таким холодным взглядом, – в тысячу раз холоднее и безжизненней, чем у Евгения, – Соломон Исаевич явно не ожидал. Он повернул руку Максимова так, чтобы увидеть перстень на безымянном пальце.
– Простите, не знаю вашего имени... – Он тонко сыграл незаконченность фразы.
– Оно сейчас не играет роли, – сходу ответил Максимов.
Он не хуже Соломона Исаевича знал язык перстней. Носящий перстень-пароль на безымянном не должен называть своего имени. Он выступает безликим и безымянным вестником пославшего его лица.
– Прошу, прошу за мной, – повысил голос Соломон Исаевич, вновь превратившись в радушного хозяина.
Они повернули за угол.
– Сегодня у нас дают «Щелкунчика». – Соломон Исаевич повел кистью, словно перебирал звуки, разлившиеся в воздухе. – Прелестно, просто прелестно. Какая музыка! – Он неожиданно остановился. – А вы, молодой человек, к балету равнодушны или нет?
– Скорее первое. – Максимов, не закончив шага, сделал полуоборот влево и отступил к стене, семенивший за его спиной Ашекнази перекрыл путь вынырнувшему из ниши человеку в темном костюме.
– С таким владением телом вам надо работать на сцене. – Соломон Исаевич покачал головой. – Поверьте старому знатоку.
– Не берут, – усмехнулся Максимов, не спуская взгляда с человека, прижатого к стене толстым животом Ашкенази.
– Все в порядке, Евгений. – Соломон Исаевич потянул за рукав Ашкенази, освобождая пространство для маневра своему телохранителю. – Они идут со мной.
Лишнее попрошу оставить здесь.
Максимов бросил взгляд по сторонам, отметил, что с выдержкой у Евгения все в порядке, глаз от Максимова не оторвал, – и достал из-под куртки пистолет.
Евгений быстро сунул его в карман, скользящими движениями ощупал куртку на Максимове.
– Что там? – он слегка шлепнул Максимова по животу.
– То, что я должен передать. – Максимов посмотрел на Соломона Исаевича. – Не доверяю чемоданам.
– Евгений, у тебя еще есть вопросы? – в голос Соломона Исаевича послышались нотки нетерпения.
– У меня есть. – Максимов протянул Евгении связку ключей. – Бежевый «опель» на стоянке ЦУМа. Полчаса покрутиться по городу и отогнать в надежное место.
Потом делайте с машиной, что хотите. Мне нужна новая.
Евгений чуть дрогнул губами, попытавшись растянуть их в улыбке. Со времен службы в армии с ним таким тоном никто не разговаривал. Так спокойно и ни секунды не сомневаясь, что его приказ будет выполнен любой ценой, говорил с подчиненными его капитан, потому что был на руку скор и беспощаден.
От стоящего напротив исходила та же холодная решимость, делающая человека страшным без крика и показной ярости. Такой противник самый опасный, он бросается в схватку без перехода и бьет, как машина, равнодушно и насмерть.
Евгений краем глаза заметил характерный жест Администратора: сухая ладонь скользнула по седым волосам.
– Женя, возьми ключи, – ровным голосом произнес он. – И сделай так, как тебя попросили.
Максимов положил связку в протянутую ладонь. Перстень теперь был у него на указательном пальце. Евгений, естественно, не знал этого знака. Зато Соломон Исаевич отлично все понял: сейчас носящий перстень-пароль имеет право приказывать.
– Что у вас еще есть для старого Соломона? – усмехнулся Администратор, проводив взглядом удаляющегося по коридору Евгения.
Максимов снял с пальца перстень, протянул его Соломону Исаевичу так, чтобы были видны буквы, выгравированные на обратной стороне, – OK.ONL.
– Old Keys Open New Locks. Старые ключи открывают новые замки, – с расстановкой произнес Максимов.
Он весь подобрался, готовый к самому худшему. Если не угадал пароль перстня, то можно ставить точку. У Администратора хватит выдержки, чтобы не подать виду. Но приговор будет вынесен и приведен в исполнение. Что это будет – яд в бокале, поднесенном с улыбкой, нож в спину или мина под днищем машины, не суть важно. Тайные общества за вторжение в святая святых не жалуют. Самозванец, рискнувший проникнуть в мир посвященных, сам себе подписывает приговор. Так какое ему, бестолковому, дело, как он будет приведен в исполнение?
Рука Администратора скользнула по виску, пригласив серебристую прядь.
Опускаясь вниз, ладонь задержалась на сердце, потом нырнула за лацкан пиджака.
Это был жест приветствия равного равным. У Максимова отлегло от сердца.
– Вы еще так молоды, – задумчиво произнес Администратор, пристально посмотрев в глаза Максимову. – А впрочем, о чем это я! Что хочет знающий пароль перстня? – одними губами прошептал он.
– Увидеть все своими глазами, – прошептал Максимов.
– Двери открыты, – кивнул так же беззвучно Администратор и уже не оглядываясь пошел вперед.
//-- * * * --//
Абрам Моисеевич хлопнул ладонью по столу.
– Работаем, господа, работаем! Все сразу же отвернулись от Максимова, расположившегося в кресле, где до него сидел Веня Ляшинский.
Абрам Моисеевич водрузил на нос очки в простой оправе и сразу же стал похож на бухгалтера мелкооптовой базы, не хватало только мышиного цвета нарукавников. Он брал каждую бумажку, смотрел на свет, потом подносил практически к носу, читал, казалось, по буковке. Юхансон ждал, спокойно откинувшись в кресле. Веня нетерпеливо поскрипывал туфлями под столом. Соломон Исаевич щурился на мягкий свет лампы, его мысли сейчас явно были где-то далеко.
Он изредка бросал взгляд в сторону Максимова и быстро отводил глаза. Ашкенази молча потел, примостившись на краешке стула, казалось, больше всего ему хотелось раствориться в сумраке, окутавшем кабинет, и не материализоваться ни при каких условиях.
– Подлинность сомнений не вызывает, – наконец вынес вердикт Абрам Моисеевич, отодвигая от себя пачку векселей. – Юхансон, слово вам.
Юхансон откашлялся и коротко бросил скрипучим голосом:
– Сингапур.
– Согласен, – кивнул Веня.
– Пусть будет Сингапур, – очнувшись от своих мыслей, произнес Соломон Исаевич. – Саша, твоих клиентов это устроит?
Ашкенази встрепенулся, беспомощно заморгал, потом взял себя в руки и как мог солидно сказал:
– Они дали счет в «Креди Ассосиосьен Банк», Цюрих. Я проверял, корреспондентская связь с нашим банком в Сингапуре у них есть. Думаю, проблем не будет.
– Прекрасно, – проворчал Абрам Моисеевич, проведя морщинистой, как у обезьяны, ладошкой по лбу. – Решение принято, работаем через банк «Голден Сан» в Сингапуре. Прошу обменяться чеками и подписать индоссамент на векселях.
Все придвинулись ближе к столу. Несколько минут Максимову были видны только выхваченные светом лампы кисти рук, заполняющие передаточные записи на векселях и ставящие подписи на чеках.
– Прекрасно, – картавя, как ворон, протянул Абрам Моисеевич, три раза стукнув колпачком ручки по столу. – Дело сделано. Векселя перепроданы фирмой-однодневкой банку уважаемого Вени. Который в свою очередь передал их в обеспечение кредита «Нордик Банк». Через «Истерн Инвестмент Фанд» векселя тремя пакетами будут реализованы через биржу. Уполномоченных дилеров я назову позже.
Вам, Соломон, предстоит получить от них деньги и увести в надежное место. По первому вопросу у меня все. Теперь о последствиях. Всем вам дали возможность ознакомиться с развернутым балансом МИКБ. Надеюсь, всем ясно, что эта акция – последний удар по банку. Можно считать, что его больше нет. У них остался последний шанс – обратиться за поддержкой к правительству. Мне даны гарантии, что таковой им не окажут, какой бы нажим им не удалось организовать. Банк обречен. Рынок межбанковского кредита схлопнется на следующей неделе. Я обязан спросить, все успели принять меры?
Он обвел взглядом присутствующих, все по очереди кивнули.
– Я готов закончить собрание. У кого есть что сказать?
– Думаю, надо закрыть вопрос с нашим гостем, – произнес своим скрипучим голосом Юхансон.
– Естественно, – кивнул Абрам Моисеевич. – Молодой человек, прошу подойти к столу.
Когти Орла
В свете лампы, приглушенном шалью, лица сидевших вокруг стола показались ему мертвенно бледными.
Абрам Моисеевич скользнул по Максимову тем же тяжелым взглядом, который подарил ему, когда Максимов по приглашению Администратора вошел в кабинет. Взял со стола перстень Максимова, сделал вид, что изучает печатку.
Юхансон выложил на стол плоский футляр, достал из него черную пластиковую карточку.
– Пожалуйста, прижмите к ней большой палец. Сначала правой, потом левой руки.
– Зачем? – Максимов посмотрел на Абрама Моисеевича как на главного. Он предполагал, что его отпечатки могут храниться в Объединенной картотеке НАТО: как они их добыли, их дело, не зря же хлеб едят. Но лепить «пальчики» самому и подарить их неизвестному дяде как-то не улыбалось.
– Если бы я знал! – пожал острыми плечиками Абрам Моисеевич.
– Бонус вашего патрона за организацию сделки составил десять процентов, они через Ашкенази поступят на названный им счет. Деньги за векселя будут находиться в моем банке на счету анонимного клиента. – Юхансон поднял взгляд на Максимова. То ли от света лампы, то ли от природы, как бывает у альбиносов, белки его глаз были розовыми. – Для анонимов в моем банке внедрена специальная система контроля. Ни подписи, ни документов не требуется. Вам предложат приложить палец к такой же карточке. Ее вместе с этой, контрольной, сканирует компьютер. Подделка, как понимаете, исключается полностью. После этого вы получаете доступ к счету.
Максимов быстро просчитал варианты. Белобрысый, сам того не подозревая, давал ему шанс выжить. И если хоть чуть-чуть повезет, то и победить. А потом начать новую игру. Орден, он был уверен, не преминет использовать контакт с иудейскими «гномами» в своих интересах. Но опыт подсказывал, что нельзя соглашаться даже на самый выгодный вариант, предложенный противником, если не внес в него свое уточнение. Оно становилось маленьким плацдармом на чужом берегу, за который зубами уцепилась передовая рота. Лишь имея такой плацдарм, можно просчитывать варианты наступления.
– Два пальца на тот случай, если мне оторвет руку, так я понял? – усмехнулся он. – А где гарантии для вас? Я могу прийти в банк с двумя руками, но с «хвостом» за спиной.
– Иными словами... – проскрипел Юхансон.
– Да. Классический вариант гарантов, как дополнение к этой штучке.
– Принято! – хлопнул ладонью по столу Абрам Моисеевич. Теперь его взгляд стал теплее. Лицо еще больше сморщилось: судя по направлению морщин, это была улыбка. – Старые способы надежнее. Не верю я в эти электронные чудачества.
Слово порядочного человека ничем не заменишь, так, Соломон?
– Согласен. – Соломон Исаевич пригладил седую прядь на виске. – Вариант прежний. Он вам, Юхансон, известен. Сейчас... – он потряс кистью, часы на толстом золотом браслете выскользнули из рукава. – Девятнадцать часов, пятьдесят две минуты и двенадцать секунд. Прошу запомнить. Кого назначаете со своей стороны, молодой человек?
– Александра Исааковича, – Максимов указал на сидевшего в самом конце стола Ашкенази. Тот с трудом сглотнул, словно подавился куском яблока.
– Принято! – хлопнул своей обезьяньей ладошкой Абрам Моисеевич.
Максимов прижал пальцы к пластинке и передал ее Юхансону.
– Дело сделано, господа! – торжественно произнес Абрам Моисеевич, три раза по три ударив колпачком ручки по столу. – Пусть все остается на своих местах.
Он встал первым, быстро сунул поднявшимся со своих мест сухую ладошку и вышел из-за стола.
– Веня, не смотрите на меня так печально! Еще успеете насмотреться на девочек, дрыгающих ножками.
– А Соня что скажет, вы представляете? – вздохнул Веня. – Хоть бы до антракта успеть!
– Ну, если имея от вас такие деньги, она еще и имеет право голоса, – пожал острыми плечиками Абрам Моисеевич, – то о чем с вами еще говорить?
Максимов ждал, пока Администратор протрет уголком белоснежного платка слезящиеся от смеха глаза.
– Вы правильно поняли, молодой человек, – сказал тот, наконец пряча платок в карман. – Вам надо ненадолго остаться.
Крылья Орла
Соломон Исаевич прошел в дальний угол кабинета, повозился у книжного шкафа, Максимов слышал, как скрипнул ключ в замке. Вернулся к столу с пузатой бутылкой темного стекла и бронзовым подносиком. На нем стояли две рюмки и тарелочка с дольками лимона.
– Выпьем, молодой человек, за успех. – Соломон разлил в рюмки тягучую темную жидкость и медленно опустился в кресло напротив Максимова. Посмотрел на него, чуть склонив голову набок. – Нет, как же вы все-таки молоды для таких дел!
– Это поправимо, – усмехнулся Максимов. – Со временем пройдет.
– Не стоит торопиться, послушайтесь совета старого Соломона. Проблем к старости не убавляется, а сил, увы, все меньше. Возможно, мы вошли в эпоху, когда историю будут творить тридцатилетние генералы. Как знать, как знать...
Он протянул Максимову изящную рюмку, чуть прикоснулся к ее краю своей, в тишине кабинета поплыл мелодичный звон, словно ветром качнуло серебристый колокольчик. Они пригубили коньяк и как истинные ценители стали греть рюмки в ладони, дожидаясь, когда из них поднимется терпкий аромат.
– Не хочу вас ставить в затруднительное положение, но не могли бы вы угадать марку коньяка? – В глазах Администратора мелькнула лукавая искорка.
– Попробую. – Максимов приподнял рюмку, вдохнул аромат согревшегося коньяка. Запах был настоявшийся, тягучий и крепкий, как сам напиток. – Не уверен, но, кажется, «Метакса». Больше пятнадцати лет выдержки.
– Браво! – Соломон Исаевич откинулся в кресле, забросил ногу на ногу. – Только одна ошибка, молодой человек. Выдержка больше, гораздо больше. Не помните, кто предпочитал эту марку коньяка?
– Адмирал Канарис, шеф абвера. – Максимов уже понял, что ему устроили еще одну проверку, но еще не догадался, к чему затеял ее Администратор.
– Так вот, коньяк этот из его погребов. Только не надо спрашивать, каким путем несколько бутылок оказались у меня. Адмирала казнили за участие в заговоре против Гитлера, а память о нем хранят те, кому адмирал оказал некоторые услуги. Грешно забывать об оказанных услугах, как считаете? – чуть ужесточив интонацию, закончил Соломон Исаевич.
– За такие грехи следует расплачиваться при жизни, – в тон ему ответил Максимов.
Соломон Исаевич помолчал, поигрывая рюмкой в тонких ухоженных пальцах.
– Давайте закончим с формальностями, – сказал он. – В разговоре я назвал время, вы запомнили цифры?
– Да. Девятнадцать, пятьдесят два, двенадцать.
– Очень хорошо. Вот четыре контрамарки. – Он достал из нагрудного кармана четыре карточки из плотного картона. – За мной постоянно забронированы несколько мест в зале. Приходится иногда оказывать услуги, увы, это часть работы. По ним вас пропустят на любой вечерний спектакль. Желательно явиться с дамой, поэтому контрамарок четное число. В антракте к вам подойдет Евгений, его вы видели в коридоре. Он шепнет вам число, на которое нужно будет умножить цифры, которые вы запомнили. Назовете полученный результат в Стокгольме, в банке Юхансона. Перед отъездом встретитесь с Ашкенази и назовете ему любую цифру. К вашему прибытию в банке ее уже будут знать. Служащий, а это будет не ниже заместителя управляющего, перемножит час нашей сделки на число Ашкенази и назовет результат вам. Система, как вы видите, достаточно проста, а посему – надежна.
– А если я буду работать под контролем чужих?
– Достаточно переврать первое число. Служащий поймет это как сигнал тревоги. Он вызовет, в кабинет ответственного за безопасность. Вам обязательно помогут, не сомневайтесь. А возможности у братства финансистов гораздо серьезнее, чем у многих правительственных служб.
– Все понятно. – Максимов допил коньяк и поставил рюмку на поднос.
– Я вас задержу буквально на пять минут. – Соломон Исаевич взял со стола перстень. – В каких вы отношениях с его обладателем?
– В партнерских, – ни секунды не раздумывая ответил Максимов.
– Я так и предполагал, – задумчиво протянул Соломон Исаевич, поглаживая печатку перстня. – В партнерах этот господин на моей памяти еще ни разу не ошибался. Чем же вы рассчитываетесь друг с другом, если не секрет?
– Временем и информацией.
– Так я и предполагал, – кивнул Администратор. – Деньги были придуманы для профанов, не ведающих, что самое ценное в мире – это время и информация.
Сколько времени вы сегодня выиграли для него?
– Дня два, от силы – три.
– Надеюсь, ему этого хватит. Он знает, чьи деньги он найдет у Гоги?
– Да. И я это знаю.
Соломон Исаевич привстал, плеснул в рюмки коньяк, протянул одну Максимову и, взяв свою, еще глубже ушел в мягкое кресло.
– Послушайте, что я вам скажу, молодой человек. Я, как и Кротов, крайне редко ошибаюсь в людях. Просто не могу себе этого позволить. И сейчас я, кажется, знаю, с кем имею дело. Осталось объяснить последнее. – Администратор пригубил коньяк. – Почему я решил оказать услугу Кротову, который так неожиданно решил воскреснуть? Для отмыва векселей вполне бы хватило связей Саши Ашкенази.
Сортом они, конечно, гораздо ниже, но их для такого дела за глаза хватило бы.
Почему вмешался я, как считаете?
– Очень просто. Диаспора не хочет грядущей войны на Кавказе. Вне зависимости от результата, война усилит «исламский фактор» в регионе. А это эхом отзовется в арабском окружении Израиля. Исламиты никогда не дружат меж собой, они умеют только дружить против кого-то. На следующий же день после объявления войны они начнут дружить против Израиля, Америки и России, растоптавшей Афганистан, предавшей Ирак и расстреливающей их единоверцев в Кавказских горах. Разве я не прав?
– Ваш ответ говорит о том, что я не ошибся. Сомнений больше нет. – Соломон Исаевич в два глотка допил свой коньяк, отставил рюмку и замолчал, прищурившись на свет лампы. В ее приглушенном свете его лицо показалось Максимову маской мудрого и жестокого бога. – Я спрашиваю у человека, способного пролить кровь и после этого коротать вечер в беседе за рюмкой коньяка, – начал глухим голосом Администратор, постепенно повышая тон. – Я спрашиваю у человека, знающего пароль этого перстня. Я спрашиваю у человека с повадками зверя, но способного угадать марку и срок коньяка. Я спрашиваю у человека, присутствовавшего при сделке, опрокинувшей финансовый рынок страны, – так, словно всю жизнь этим занимался.
Спрашиваю у того, кто ценит время и информацию превыше всего золота мира. Я спрашиваю у вас, знающего о моих интересах чуть меньше меня самого... Что вы попросите в обмен на услугу?
– Информацию, – коротко ответил Максимов, не поддавшись гипнотическому воздействию голосом, чему был явно обучен Администратор. – Которую сочту равноценной оказанной услуге.
– Тогда слушайте. – Голос Администратора опять стал обычным. – Мы, к сожалению, не в силах остановить вторжение этих денег, вы понимаете, о чем я говорю. Поверьте, я делал все, что мог. Вряд ли это получится у тех, с кем работает сейчас Кротов. Даже у его прежних партнеров, боюсь, ничего не выйдет.
Силе нужно противопоставлять силу, а она сейчас в дефиците как у тех, кто сейчас у власти, так и у тех, кто ее недавно потерял. С Кротовым или без, вы должны остановить вторжение. Если почувствуете, что ради воскрешения он готов пойти на компромисс, ликвидируйте Кротова в ту же секунду! Сами деньги меня не интересуют. Считайте их трофеем, так и передайте тем, кто стоят за вами.
Главное – остановить вторжение «капитала влияния» на эту территорию. Иначе плохо будет всем, и нам, и вам. Это вам не «перестройка», будь она неладна! Это будет просто конец.
– Я все понял, – кивнул Максимов.
– А теперь плата. – Соломон Исаевич вернул Максимову перстень. – Возьмите и слушайте. Перстень, который дал вам на время Кротов, один из тридцати трех, изготовленных по заказу Джузеппе Бензони, члена тайной коллегии Ломбардийцев.
Да, да, тех самых финансистов, что ссужали деньгами проклятых королей Франции.
Имя достославного Бензони на иврите, естественно, звучит несколько иначе. Со временем перстней осталось двадцать семь.
Ваш попал в Россию в девятнадцатом веке. Некий известный купец первой гильдии направил своего сына обучаться коммерции в Лондон. Там толкового парня приметили. Спустя двадцать лет, когда его имя уже гремело по России, эмиссар тайной коллегии Ломбардийцев передал ему этот перстень, как ключ от кладовых, где «гномы» берегут все золото мира. Перстень передавался в роду от отца ко второму по старшинству сыну. Кротов, хоть и выдавал себя за сироту безродную, на самом деле – последний отпрыск этой славной фамилии. Со смертью жены и сына линия наследования прервана. Это известно всем, кому это положено знать. Сейчас перстень в ваших руках. Берегите его, их в бывшем Союзе ровно пять. Других нам не дадут, можете мне поверить. – Соломон Исаевич пристально посмотрел в глаза Максимову. – Принимаете в оплату эту информацию?
– Да.
– Это была плата лично вам. В кредит, хотя, как говорят наши старики, он и портит отношения. Плата за гарантию уничтожения Крота, если у него не хватит сил не поддаться нажиму. Под принуждением, как известно, серьезные люди не работают. Есть тысяча способов уйти из западни, не запятнав себя изменой. Вы понимаете, о чем я говорю? Вот и помогите старику, если потребуется.
– Можете не сомневаться, я это сделаю.
– И последнее. – Соломон Исаевич запустил пальцы в карман жилета. – Если Орден выиграет эту схватку, то я данной мне властью признаю Стража Порога, сидящего передо мной, законным обладателем перстня и поручусь за него перед лицом своих братьев. Это и будет платой, которую я гарантирую Ордену своим именем и именем своего перстня. – Он вытянул вперед руку. На указательном пальце блеснул такой же перстень с двумя скрещенными ключами на печатке.
– Плата принята, – сказал Максимов, чуть подавшись назад от протянутой к лицу руки. Теперь он понял, что Администратор ходил к шкафу не только за коньяком. Пока шли переговоры за столом, он взвешивал все «за» и «против» и выстраивал этот разговор. Бремя решения на временный союз с Орденом, пусть и в чрезвычайных обстоятельствах, лежало только на его плечах. И он принял решение, назначив за помощь Ордена максимальную плату.
– А у вас великолепная выдержка! – усмехнулся Соломон Исаевич, опуская руку на колено. – Предупреждаю, не пытайтесь использовать перстень при неудаче.
Он будет объявлен утратившим силу, и любой, кто предъявит его и назовет пароль, а он на каждом перстне свой, будет немедленно уничтожен.
– Проблема только в одном. Я могу не прийти. – Максимов сказал это спокойно, но заметил, что у Администратора чуть дрогнули губы. К смерти с возрастом относятся по-разному. Максимов знал, что ему вряд ли суждено дожить до таких лет, когда при упоминании о чужой смерти вспомнишь о своей, уже близкой, и невольно жалобно дрогнешь губами.
– Назовите свое имя, – произнес Соломон Исаевич немного севшим голосом. – Оно будет паролем для пришедшего вместо вас. Клянусь, его будут знать трое: вы, я и тот человек.
Максимов понял, какое имя хочет услышать Администратор. Наклонился вперед и чуть слышно прошептал имя, данное ему в Ордене:
– Олаф.
Соломон Исаевич взял бутылку, плеснул в рюмки коньяк.
– Я пью за удачу, – сказал он. – За удачу носящего имя воина, пролившего кровь на Белой горе. И не спрашивайте, откуда я знаю эту легенду.Администратор чуть улыбнулся. – Поверьте, я буду искренне рад, если через несколько дней увижу вас в пятом ряду партера своего театра. Пусть будет так! – Он приподнял свою рюмку. – И пусть все останется на своих местах.
– Пусть все останется на своих местах, – произнес Максимов.
Истинный смысл этих слов ведом лишь тем, кто сражается с Хаосом, кто знает, какая узкая грань отделяет мир от безумия. Рюмки ударились друг о друга тонкими краями, и в тишине кабинета поплыл нежный звон, словно ветер качнул серебряный колокольчик.
Когти Орла
«И мне хоть что-то перепало!» – усмехнулся Максимов, до отказа вжимая педаль в пол. Машину ему передал Евгений. «Форд» был изрядно изношенный, но двигатель работал отлично. Радиотелефон он взял в безвозвратное пользование у «кидал» Сигуа. Рацию Гаврилова раздавил в драке.
«Жаль, – подумал он. – Хотелось бы услышать тот мат-перемат, что стоит сейчас в эфире. Потеряли меня почти на полтора часа, уже по потолку наверняка от ярости бегают! Надо позвонить идиоту, как бы не наломал дров».
Он потянулся за радиотелефоном. Машина приближалась к последней контрольной точке – к стадиону «Крылья Советов» на Можайском шоссе. Там он решил ждать приезда Гаврилова. Опера Гаврилова его уже засекли, Максимов проехал по контрольному маршруту, сбрасывал скорость у каждой машины, в которой опознавал оперативную, сигналил фарами. На третьей по счету точке наконец сообразили, что подержанный «форд» заменил белую «волгу», которую они ждали, и сразу же в хвост Максимову пристроился невзрачного вида «жигуленок». Чтобы успокоить оперов, Максимов выскочил из машины на первом же светофоре – якобы протереть лобовое стекло. «Жигуленок» мигнул фарами, его узнали, но «с хвоста» не ушли.
Свернув с Можайского шоссе вправо, он резко сбросил газ и отложил радиотелефон. Его уже ждали. Прямо под фонарем белела «Ауди» Гаврилова.
– Не хе-хе! – покачал головой Максимов. Такая прыть Гаврилова предвещала серьезный разговор. А ведь мог бы и на даче дожидаться. Значит, разбора полета при свидетелях не хочет. Знает кошка, чье сало слопала. Вернее, сука знает, кого сдала.
Максимов дважды мигнул фарами, «Ауди» в ответ мигнула три раза.
Он вышел из машины, поднял воротник куртки-ветер стал уже по-зимнему колючим. Успел осмотреться по сторонам. Место было глухим и темным, район пролетарский, к пьяным дракам под окнами давно приучен. На шум никто не выскочит. А ветка железной дороги всего в сотне метров. Там можно пристроить свежеиспеченный труп под колесами поезда.
"Умеет Гаврила места загодя подбирать! – вздохнул Максимов. – Будем надеяться, что его ребятки уже успели померзнуть, мышцы не такие быстрые стали.
Дай бог, отобьюсь".
Гаврилов вылез из машины, быстрым шагом пошел ему навстречу.
//-- * * * --//
– Ну, ты даешь, герой! Где тебя черти носят?
– Дело делал, – пробурчал Максимов, делая вид, что занят застежкой на куртке. Чуть наклонив голову, было удобнее следить за ногами приближающегося Гаврилова и одновременно периферийным зрением контролировать ситуацию за спиной.
– А рация на что?!
– Накрылась рация медным тазом. – Он заметил, что носки туфель Гаврилова, не дошедшего до него полушага, развернулись в сторону, словно Гаврилов готовился принять плечом удар. Этого было достаточно.
Максимов развернулся. Из темноты на него бросился огромный детина.
Бросился правильно, грудью, руки вперед не вытянул, сберегая их для медвежьего захвата сбитого с ног противника.
Максимов высоко подпрыгнул, влепил каблук ботинка в лоб гориллообразному детине, одновременно с ударом развернулся в воздухе, приземлившись рядом с Гавриловым. Тот уже успел достать пистолет. Максимов перехватил его руку, рванул вверх, до хруста заломил кисть, повернувшись вокруг себя, нырнул за спину Гаврилова, в этот момент мимо, ревя, как обезумевший носорог, пронесся ослепленный здоровяк. Максимов успел пнуть его в копчик, здоровяк охнул, замер, вытянувшись на носках. И плашмя рухнул на землю.
Максимов погнал руку Гаврилова по дуге вниз, а потом круто вверх. Успел подхватить выскользнувший у того из пальцев пистолет и заломил руку в локте.
Гаврилов вытянулся вверх, потом тело разом сделалось тряпичным. Он задохнулся от дикой боли, сам от спазма выдохнуть не смог бы, если бы не Максимов, воткнувший ствол пистолета ему под ребра.
– Тихо, урод! – зло прошипел Максимов. Голова была абсолютно ясной, ярость играл только для Гаврилова. – Кишки, на фиг, выпущу. Дай команду, пусть твои орлы валят отсюда. – Может быть, Гаврилов привез с собой больше людей, но из темноты пока вынырнули лишь трое. – Эй, братья, нам с Никитой Вячеславовичем поговорить надо. Без вас обойдемся. – Он сильнее вдавил ствол, стараясь подцепить им последнее ребро. От новой боли Гаврилов вздрогнул всем телом, но начал соображать.
– Уйдите все! – прохрипел он.
– И кабана подберите. Менты подкатят, а тут эта туша валяется. – Отступая к машине, Максимов слегка пнул неподвижно лежащего на земле. Судя по тому, что тот даже не дернулся, шок был полный.
– Пусти, руку же сломаешь! – Каждый шаг к машине стоил Гаврилову нового взрыва боли в заломленной руке.
– Потерпишь.
Дверь в машину Гаврилов не закрыл. Максимов сел в кресло, ногами наружу, потянув Гаврилова за руку, заставил опуститься на корточки, – Пока из тебя дурь ветром не выдует, посидишь жопой на асфальте.Максимов прижал пистолет к затылку Гаврилова. Осмотрелся по сторонам. Двое тащили бесчувственное тело в темноту, очевидно, там была машина. Третий присел на капот максимовского «форда». Судя по положению рук, уже успел достать пистолет и взять на прицел «Ауди». – Сколько твоих здесь?
– Еще четверо в машине, – просипел Гаврилов. – Пусти!
– Попробуют подобраться на бросок, я тебе голову снесу первому, – ровным голосом сказал Максимов, но при этом тюкнул Гаврилова стволом в ложбинку под основанием черепа, Гаврилов охнул. – А будет еще больнее, – прокомментировал Максимов. – Специально выстрелю так, чтобы не убить, оставлю на всю жизнь дебилом. – По тому, как обмякли мышцы Гаврилова, понял: клиент созрел для спокойного разговора, на глупые выкрутасы уже не осталось воли. – А теперь, Никита Вячеславович, докладываю. Задание выполнил. Ярового держал на контроле, пока твои люди чистили банк. Мне было приказано передать векселя Ашкенази, что я и сделал. Почему-то мне решили сунуть «куклу», времени разбираться не было.
Векселя отобрал и передал Ашкенази. Сопроводил его на встречу. Какие-то умные евреи векселя оприходовали и передали чек Ашкенази. Дело сделано.
– Да отпусти ты! – Гаврилов попытался привстать, но, охнув от боли, опять осел на корточки.
– Еще не все. Я не Кротов, тонкостям банковских дел не обучен. Но там вышло нечто странное. Деньги переведены на счет в Стокгольм. Снять их могу только я. Мне пришлось оставить отпечатки пальцев вместо подписи. Известна тебе такая шутка?
– Да.
– Вот и выходит, что теперь меня надо любить и лелеять. А не бросаться со стволом наперевес. Вот и все. – Он разжал захват, и рука Гаврилова безжизненно упала вниз.
Гаврилов выждал немного, потом осторожно встал. Кряхтя от боли, стал разминать плечо.
– Ублюдок! Чуть руку не вывернул, – тихо выругался он. Достал из кармана рацию, коротко бросил: «Отбой, у меня порядок». Махнул сидевшему на капоте «форда», тот явно нехотя встал и ушел из полосы света. – Почему я должен тебе верить? – сказал он, повернувшись к Максимову.
– А почему я должен верить тем, кто переигрывает все в последнюю минуту? Я же, между прочим, тоже жить хочу.
– В этой операции не все так просто, и до тебя, как исполнителя, все, естественно, не доводится!
– Поменьше гонора, Гаврилов! Я сейчас нервный, шлепну тебя в два счета, а потом побегу в сторону города Стокгольма. За денежками.
– Кто может подтвердить твои слова? Кто?! – Гаврилов увидел, как приподнялся пистолет в руке Максимова, и сразу же сбавил обороты. – Назови хоть одно имя, – сказал он без всякого нажима в голосе.
– Ашкенази. Но его чересчур трясти не надо. Его выбрали гарантом сделки.
Без его подтверждения, что я не работаю «под колпаком», деньги снять нельзя.
– М-да! Понаворотили, братья носатые, черт ногу сломит! – Гаврилов с оттяжкой плюнул себе под ноги.
– Ну, за три тысячелетия истории Израиля можно научиться крутить дела, или я не прав?
– Понахватался! Даже интонации те же. – Гаврилов уже пришел в себя. – Так, вопрос первый. Почему не выходил на связь?
Максимов свободной рукой вытащил из-за пояса рацию. Хвостик антенны болтался на тонком проводке.
– Дерьмо гонконгское. – Он через плечо бросил рацию в салон.
– Понятно. Почему на чужой машине?
– Подарили. В моей отдыхают «кидалы». Двое в салоне, двое в багажнике. К ЦДХ я подъехал на их машине.
– Кстати, на Крымском валу ты накуролесил?
– А что там было?
– Две машины разбиты, одна слетела в Москва-реку.
– Нажрутся водки, а потом за руль садятся. – Максимов пожал плечами. – Мне теперь что, все преступления по Москве на себя вешать?
– Уж больно почерк похож, – зло усмехнулся Гаврилов.
– Да черт с ними! Подробности докладывать?
– Естественно.
Гаврилов обошел машину, сел на пассажирское место.
Но поговорить им не дали. Через две минуты запел зуммер радиотелефона;
Гаврилов, чертыхнувшись, снял трубку. И сразу же побелел лицом.
– Успокойся, прошу тебя! – Он едва вклинился в бурный поток нечленораздельной брани, несущейся из трубки. – До моего приезда ничего не предпринимай. Очень прошу. У меня важные сведения. Да... Да... Минут пятнадцать... Все, еду!
– Начальство на цугундер потянуло? – сочувственно вздохнул Максимов. – Так всегда, ценные подарки – им, а нам, чернорабочим, все остальное на букву «пэ».
Гаврилов что-то хотел сказать, но задохнувшись дымом только что раскуренной сигареты, надсадно закашлялся.
– Бля, он еще подкалывает! – просипел он и опять зашелся в кашле.
– По спинке похлопать?
– Иди на фиг! – Гаврилов глубоко вздохнул, подавив спазм. – Уф! Так, душегуб, с тобой поговорим , после. Дуй на дачу и сиди там тихо. Дров ты уже наломал на год вперед.
– Понял, – кивнул Максимов. – Субординацию нарушать не будем. Сначала отгребает непосредственный начальник, а потом уже рассыпает подчиненным. А я, дурак, думал, мне премия полагается.
– Хватит ржать! – Гаврилов вскинул руку для удара, но, вспомнив про пистолет Максимова, уронил ее на колени. – Короче, вали на дачу. Отдыхай. Да, с Журавлевым особо не трепись.
– Это как же, интересно знать? Он же из меня всю кровь сейчас выпьет! Ему подробности подавай, а я от усталости лыка уже не вяжу.
– Не проблема. Сейчас позвоню Инге, пусть вколет старому оперу в задницу что-нибудь снотворное. Он свое отработал, вот пусть и отсыпается.
– А проснется?
– Утром доложи, что все в порядке. Скажи, что я запретил до моего приезда обсуждать операцию. Пусть ждет, я буду к обеду.
– Журавлев на уши встанет, – с сомнением покачал головой Максимов. – С его-то амбициями!
– Пусть подотрется своими амбициями! – вскипел Гаврилов. – Старший в деле я, еще не забыл?!
– Помню. А я работаю на вас. – Максимов ногой распахнул дверь. – Только уже пора понять, я тупой, но исполнительный. Что мне говорят, то и делаю. Сказали передать векселя, я и передал. Не мешали бы, не пришлось бы применять силу.
– Ладно, иди! – Гаврилов протяжно выдохнул через свернутые трубочкой губы.
– Какие к тебе претензии... Душегуб он и есть душегуб.
Максимов хмыкнул, выбрался из машины. Потянулся всем телом, сбрасывая напряжение.
Гаврилов завозился в салоне, перебираясь на место водителя. Усевшись за руль, достал рацию.
Максимов наклонился к окну.
– Оба погорячились. Давай замнем. Дело сделано, это главное.
– Ладно, разберемся, – пробурчал Гаврилов. Максимов бросил ему на колени пистолет.
– На, у меня свой есть. И извинись за меня перед тем парнем. Когда очухается.
Он походкой смертельно уставшего человека пошел к своей машине. За спиной взревел мотор машины Гаврилова. Она пронеслась мимо, ударив по ногам жидкой кашицей, вылетевшей из-под колес. Из темноты вырвался микроавтобус, пристроился в хвост Гаврилову.
Максимов проводил взглядом выскочившие на шоссе машины. Достал из кармана сигареты, закурил. И долго стоял посреди пустынной темной улочки, подставив лицо злым ударам ветра.
Цель оправдывает средства
Первым желанием было убить Гаврилова на месте, удавить голыми руками.
Самвел вытер трясущимися пальцами испарину со лба и благословил господа, < пославшего ему этот десяток минут. Хватило, чтобы успокоиться и взять себя в руки.
Его не зря прозвали Змеем; там, где одни наживали авторитет грубой силой, а другие – удалью, он заслужил уважение неспешностью и рассудительностью, за которыми, тем не менее, скрывалась нечеловеческая жестокость.
– Проходи, садись! – сказал он замершему на пороге Гаврилову. – Шашлык сегодня кушать не будем. О деле поговорим.
Гаврилов осмотрелся. В захламленном зале недостроенного торгового павильончика гуляли сквозняки. Место было тихим, Кутузовский проспект шумел чуть дальше, за непрерывным рядом высотных домов.
– Я ничего не вижу. – Гаврилов сделал несколько шагов и чертыхнулся, угодив ногой в разорванный до половины мешок цемента.
– Посветите ему, – сказал Самвел и добавил что-то по-грузински.
Из темноты, сразу же из двух точек, вырвались рубиновые лучики лазерного прицела. Гаврилов охнул, когда ярко-красная точка проползла по животу и замерла, чуть вздрагивая, на левом кармане куртки. Второй лучик, шедший из угла справа, кольнул глаз и уперся в висок.
– Все понял, дорогой? – усмехнулся Самвел. – Здесь недалеко Киевский рынок. Ребята там сейчас мясо на утро рубят. Я уже договорился, тушу одного барана они для меня разделают и на шашлык нашинкуют. Завтра всех бомжей в округе тобой накормлю. Или не веришь?
– Верю, – выдохнул Гаврилов. Сигуа долго раскуривал сигарету, время тянул намеренно, давая возможность Гаврилову до дрожи в поджилках представить скорую смерть.
– А теперь говори. – Самвел удобнее устроился на единственном пластмассовом стульчике. – За стрелков не беспокойся, они по-русски не понимают.
Гаврилов несколько раз судорожно вздохнул и начал сиплым, дрожащим голосом:
– Самвел, убей меня. Хотя я и не один, охрана пальбу поднимет... Мне уже будет до фени, но шашлык из меня сделать не удастся. Или поезжай прямо на дачу, ты же это решил, да? Всунь там всем по паяльнику в задницу... Или Ашкенази повесь вниз головой... Чего ты этим добьешься? Ничего!
– Дальше! – Самвел затянулся сигаретой, поморщился и сплюнул вязкую никотиновую горечь. Именно этот банальный вариант расправы и пришел ему в голову. И больше ничего. Что делать дальше, Самвел не представлял. Обращаться за помощью или советом было просто глупо. Он надеялся, что Гаврилов, пытаясь спасти шкуру, сумеет найти решение. Безумное, как у всех обреченных. Но обреченными сейчас были оба.
– Что мы дергаемся, а? – уже громче и увереннее заговорил Гаврилов.Деньги за векселя Максимов перегнал в Стокгольм. Счет открыт на анонимного пользователя, можно не трепыхаться. Три фуры с товаром держит у себя Подседерцев. А против СБП с помповыми ружьями не попрешь. Выходит, Самвел, хоть съешь меня, легче тебе не станет.
– И это все? – Самвел едва скрыл разочарование. Оставалось одно – рубить все концы, наплевав на убытки.
– Ты поторопился, Самвел. Нельзя было сегодня рубить. Дай мне неделю, максимум – две, и я верну деньги, верну товар и еще принесу тебе Крота на тарелочке.
– Сладко поешь, – усмехнулся Самвел. – А не проще убрать вас всех, а?
– Я думал, ты умнее. Забыл, что влез в операцию СБП?! – Гаврилов попытался сделать шаг, но рубиновые лучики дрогнули, расписав грудь ярко-красным вензелем, и вновь замерли на своих местах. – Черт! Короче, Самвел, тут так понаворочено, что ни одного трогать нельзя. За каждым кто-то стоит. Дай неделю, и я переиграю все под наш интерес!
Самвел шестым чувством угадал, что шакал, живущий внутри Гаврилова, нашел путь к спасению. Естественно, первым побежит по нему сам. Это не страшно, всегда можно всадить нож под лопатку, как только станет ясно, что путь вот-вот выведет на свет.
Гаврилов говорил быстро, захлебываясь словами, их нервная вязь была ниточкой, на которой сейчас висела его жизнь, но, потянув за которую, можно вылезти из западни. Самвел терпеливо ждал, когда Гаврилов выговорится до конца, вынуждая шакала невольно выдать тропинку, заготовленную для бегства.
– Граждане пассажиры, коцайте талончики. Некоцанный талончик – стрем, коцанный талончик – клевая отмазка. – Этой старой лагерной присказкой Самвел неожиданно прервал Гаврилова. Дальше слушать было небезопасно: слишком уж уверенным сделался голос Гаврилова, он, справившись с приступом паники, уже начинал крутить, умело склоняя хозяина к принятию выгодного для себя решения.Считай, что отмазался. – Самвел щелкнул пальцами, и рубиновые ниточки, тянувшиеся из темноты к груди Гаврилова, погасли. Послышались крадущиеся шаги, потом заскрипели мелкие камушки под двумя парами ног в соседнем зале. – О моих делах знают многие, но никто не должен знать, что я собираюсь делать, прокомментировал уход охраны Самвел.
Гаврилов осмотрелся, глаза уже успели привыкнуть к темноте, ногой подтянул к себе пластмассовый ящик из-под пива.
– Я сяду? – спросил он. Самвел был хозяином, Гаврилов всем нутром ощущал идущую от Самвела жестокую и неукротимую силу; опыт подсказывал, что у таких хозяев надо испрашивать разрешение на каждый шаг. Гнет несамостоятельности был противен и сладостен одновременно.
– Постоишь. Некогда рассиживаться. – Самвел встал. – Людей я тебе дам. Пусть стерегут Крота, пока он мне не понадобится для разбора. Этого отмороженного, как его? – Самвел щелкнул пальцами.
– Максимова, – подсказал Гаврилов.
– Я беру на себя. Ему, козлу, голову оторвать мало!
– Только не руки, – нервно хихикнул Гаврилов. – Его «пальчики» сейчас больших денег стоят. – Он осекся, сообразив, что зря напомнил о провале.
– Если бы у тебя были такие бабки, ты бы давно лежал с паяльником в заднице. А так, что с тебя брать? – Самвел с презрением сплюнул. – Максимова ты мне отдашь завтра же, понял?
– А как я...
– Завтра!
Голос Самвела, усиленный гулкой пустотой помещения, ударил резко, как кнут. Гаврилов невольно вжал голову в плечи и кивнул, хотя понимал, что в такой темноте Самвел вряд ли это увидит.
Когти Орла
Калитка распахнулась. Максимов отметил, что впервые не услышал мерзкого скрипа проржавевших петель. По согласованию с Гавриловым, сосед-морпех временно замещал Стаса.
– Узнаю флотский порядок, – он пожал цепкую, как клешня, руку морпеха.
– Петли ерунда, а вот в сторожке весь день приборку делал. Это же надо такой бардак развести! – Тот был явно польщен и смущенно улыбнулся, блеснув стальными зубами. – К-хм. С прибытием, значит.
Максимов закрыл за собой калитку, протяжно выдохнув, присел на корточки, прижавшись спиной к столбу.
– У тебя привычка такая, на чужих тачках возвращаться? – Морпех кивнул на ворота, за которыми остался «форд».
– Не подкалывай, Василий. Друзья дали покататься. – Максимов слабо улыбнулся.
На веранде кто-то приподнял занавеску, свет от тусклой лампочки упал на лицо Максимова, и морпех тихо присвистнул.
– Шел бы ты спать, парень. Тачку я сам загоню. Или и эту прикажешь сплавить?
Максимов подумал немного и сказал:
– А можно поставить где-нибудь? Так, чтобы под рукой была.
– Отчего нельзя? Загоню к себе во двор, тентом прикрою – и все дела.
Искать же не будут?
– Вряд ли. – Максимов с трудом встал. В темноте блеснули два янтарных огонька и раздалось тяжелое сопение. – Ладно, Конвой, не скромничай. Иди сюда, псина. – Он похлопал себя по бедру, и Конвой с треском выломился из кустарника, уткнулся носом в ладонь и радостно забил хвостом.
– Вот еще что, Максим. – Морпех потянулся к щеколде на калитке, потом, передумав, сунул руку в карман. – Чужие тут крутились.
«Господи, только этого мне не хватало», – подумал Максимов, а так как не полегчало, добавил длинную витиеватую тираду из репертуара начальника разведки 14-й армии, который, к прочим достоинствам, был еще и виртуозным матерщинником.
– Кто? – Он постарался спросить как можно равнодушнее.
– Девчонка. Пигалица такая, но грудь – полный порядок.
Максимов хмыкнул, когда морпех описал своими лапищами кривую, соответствующую линиям тела незнакомки.
– Еще что запомнил?
– Челка у нее вечно на лоб падала. Губки – бантиком. Но умная, по глазам видно.
– Так ты с ней разговаривал?
– Ну! – Морпех сунул в рот папиросу, чиркнул зажигалкой. – Она по улице туда-сюда шастала, все на ваш дом косилась. Я и подрулил с разговором.
Говорила, что приехала в гости к Каневским да заблудилась. – Он затянулся так, что огонек сразу же сожрал половину папиросы. – Вот. Только тюльку она мне гнала. Нет здесь никаких Каневских и не было никогда. Я весь поселок в лицо знаю.
– Дальше что? – Максимов потрепал по холке сладострастно заурчавшего пса.
– Она на станцию попрыгала. А я – авоську в руку и вроде как в магазин. – Морпех хитро прищурился. – Там она встретилась с белобрысым сусликом. Дохлый такой, соплей перешибешь, но с гонором, знаешь, такие бывают. – Максимов кивнул. – Вот. Сели в «жигуль», небось, папочка подарил, и поехали.
– И все?
– У салаги этого фотоаппарат был. Длинный такой. Под курткой прятал, да я засек, когда они в машину садились.
– Те-ле-вик, – произнес Максимов по слогам, а мысленно добавил самую любимую тираду начразведки, состоящую из пятнадцати слов, только три из которых можно произносить в приличном обществе. – Кого он щелкал – неизвестно. Но на всякий пожарный... – Он не договорил, потому что, прислушавшись к себе, с ужасом понял, что сил на бессонную ночь уже не осталось. Перетерпеть можно, но тогда в любую секунду может произойти срыв. А малейшая ошибка сейчас, когда события закрутились в адовом водовороте, становилась смертельно опасной.
– Это я обстановку довел, ты же вроде как за старшего здесь. – Морпех почему-то почувствовал себя виноватым. – Ты спать иди, я покараулю. Вон и Конвой гавкнет, если надо.
Максимов молча кивнул, голова была занята другим. Утренний «перехват информации» показался чем-то давним, как яркий сон, оставшийся в памяти с детства. Но он видел эту девчонку, слышал ее имя – Настя – и знал, что она пойдет их искать, непременно пойдет, слишком уж умело программировал ее тот, сидевший рядом на постели.
Морпех понял молчание Максимова по-своему. Затоптал окурок, зачем-то осмотрелся по сторонам и прошептал в самое ухо:
– Только Гавриле не говори. Я ребят из Одинцова высвистал. Троих. Сидят у меня в доме. По два часа каждый будут нести службу с тыла дома. А я у ворот покемарю. Все понял?
Максимов быстро просчитал варианты. Морпех мог врать, Гаврилов после сегодняшней свистопляски вполне мог дать команду усилить охрану. Но появление Насти с Гавриловым никак не связано, в этом Максимов был абсолютно уверен. В дело мощно и коварно вступала некая третья сила. Это было одновременно и хорошо, и плохо. С одной стороны, светила реальная возможность оказаться между молотом и наковальней. С другой, превращая дачу в тюрьму усиленного режима, Гаврилов невольно делал ее крепостью на случай нападения тех, кто послал эту Настю на разведку.
«На дальнюю перспективу шансов никаких. Пойдут стенка на стенку, тебя растопчут, как два слона лягушку. Но эту ночь можно спать спокойно. И на том спасибо». – Максимов оттолкнул пса, перегородившего тропинку к дому.
– Спасибо, Василий.
– Да ладно тебе! – Тот на этот раз осторожнее хлопнул Максимова по плечу, но и этого хватило, чтобы тело отозвалось тягучей болью.
//-- * * * --//
В гостиной уютно светила настольная лампа. Инга, свернувшись калачиком, лежала на диване. Кротов, укутав ноги теплым пледом, сидел в. кресле. Оба разом захлопнули книги, стоило Максимову появиться на пороге.
– Макси-им! – протянула Инга.
– Живо-ой! – Он спародировал ее удивленную интонацию и невольно охнул.
Боль тугим комком гуляла по всему измученному телу, никак не желая остановиться в каком-нибудь одном месте.
– А Журавлев вас, к сожалению, не дождался. – Кротов отложил книгу, смерил Максимова взглядом и удовлетворенно кивнул. – Как съездил?
– Пришлось задержаться. – Максимов расстегнул куртку, присел на угол стола, достал пистолет, выщелкнул на ладонь магазин. – Инга, от ужина что-нибудь осталось?
– Конечно. – Инга уже была на ногах. На лице опять играла спокойная всепонимающая улыбка.
– И чаю. Желательно с медом. Она подошла к Максимову.
– Давай повешу куртку.
Пока он с трудом стягивал с себя задубевшую от холодного дождя кожанку, она терпеливо ждала, не опуская протянутой руки. Принимая у него куртку, чуть развернула его кисть, посмотрела на красные ссадины на костяшках, чуть дрогнула уголками губ и спросила:
– Йод, бинты, обезболивающее?
– Нет, только чай с медом. Инга пожала плечами и вышла на кухню. Максимов передернул затвор, сделал контрольный спуск, щелчком вогнал магазин на место и сунул пистолет в кобуру.
– Теперь вы, надеюсь, готовы сказать пару слов пожилому человеку, дожидавшемуся вас до столь позднего часа? – проворчал Кротов, подмигнув Максимову и указав глазами на потолок.
– Разве что пару... – Максимов плюхнулся в кресло напротив и, чертыхнувшись, вытянул ноги.
Кротов достал из-под кресла магнитофон, пристроил на коленях, щелкнул клавишей.
По первым тактам Максимов догадался, что сейчас будет, – Эдит Пиаф. Второй день Кротов несчетное количество раз ставил одну и ту же кассету. Можно было по пальцам пересчитать тех из мира искусства, кого Максимов уважал и любил. Пиаф была первой в этом списке. Но то, как изводил себя Кротов, раз за разом пытая себя голосом этой маленькой женщины, в котором билась одинокая душа, не укладывалось в голове. Иногда он ловил себя на мысли, что Кротов выдумал новый способ самоубийства и ждет. когда его сердце не выдержит и разорвется, как у этой певицы, уставшей от любви и уставшей жить без Любви.
– Как? – спросил Кротов одними губами.
– Нормально. – Максимов положил на подлокотник кресла Кротова перстень.
Быстро достал из кармана две контрамарки, показал Кротову и тут же убрал обратно.
– Очень хорошо, – кивнул Кротов. – Я все понял.
– Все остается на своих местах, – сказал Максимов, взглядом указав на перстень.
– Да будет так, – прошептал Кротов и смел перстень в карман кофты. – Кто там был?
– Гусь голландский, старая обезьяна, толстый мальчик, трусливый поросенок и Администратор.
Кротов на секунду задумался, потом зашелся мелким кряхтящим смехом.
– Вам рассказы писать, Максим! – Кротов платком промокнул заслезившиеся глаза.
– Спасибо, в балете плясать сегодня уже предлагали. – Боль, наконец, выбрала себе место/вцепилась острыми когтями в плечо.
– Стокгольм? – спросил Кротов.
– Да. Все там. Вот под него. – Максимов показал большой палец.
Кротов кивнул.
– Это я понял по контрамаркам. Играют через Сингапур?
– Кто из нас там был, хотелось бы знать? – проворчал Максимов.
– В мире мало что меняется, молодой человек. Гораздо меньше, чем хотелось бы реформаторам. – Кротов мягко улыбнулся. – Я, не поверите, даже знаю, о чем вы говорили с Администратором.
– Тогда я сплю. – Максимов устроился поудобнее и закрыл глаза.
– Только один вопрос, Максим. Что-то вас задержало?
– Змея дорогу переползла, – пробормотал Максимов, все глубже проваливаясь в сон. Еще несколько секунд он боролся с собой, но сознание угасало, как догорающая свеча. Лишь голос певицы, то причитающий, то захлебывающийся счастьем, удерживал его от полного забытья. Щелкнула клавиша магнитофона, голос пропал, сорвавшись на высокой ноте, и в тело ворвалась теплая волна, растопившая остатки воли.
Когда Инга внесла поднос с ужином, он уже спал беспробудным сном. Под глазами проступили темные тени, морщинка, рассекавшая лоб пополам, стала еще глубже.
– Не будите, – прошептал Кротов, собираясь укрыть Максимова пледом. – Пусть сойдет первая усталость. А то он, не разобрав со сна, перестреляет здесь всех.
– Он глазами показал на руку Максимова, уютно устроившуюся поверх открытой кобуры. – Часок поспит, потом можно будет перевести наверх.
Инга поставила поднос на стол.
– Вы идите, Савелий Игнатович, я его посторожу. Кротов замялся.
– Берегите его, – сказал он шепотом. – Вы не представляете... Этому человеку цены нет.
– Я знаю, Савелий Игнатович. – Мягкая улыбка чуть тронула ее губы.
Кротов кивнул, на секунду его взгляд, задержавшийся на лице Инги, сделался жалким, как у брошенной собаки. Он передал Инге плед и, шаркая тапочками, стал подниматься по лестнице.
Срочно
Т. Салину В.Н.
Сделка состоялась. По сообщению источника «Кукушка» объект «Дикарь» прибыл в адрес.
После посещения адреса объектом «Ассоль» на нем введен усиленный режим охраны.
Владислав
Когти Орла
За ночь ветер сбил остатки листвы с берез, только малинник еще горел темно-красной листвой. Вокруг блестящих от мороси стволов вился утренний туман.
Траву побил утренник, редкие зеленые проплешины выделялись на желтом ковре лужайки.
Максимов сошел с крыльца и внимательно осмотрел участок.
«Бесполезно, – сказал он сам себе. – Даже если, не мудрствуя лукаво, попрут прямо от ворот, в одиночку их не удержать».
Он свернул за угол. Вдоль забора тянулись густые заросли крапивы, спутанные ветром в тугие снопы. Кусты шиповника вдоль забора топорщили темные ветви.
«Так, с флангов подобраться будет проблематично. – Он зашел за дом. – А тут сам бог велел».
Сосновый бор примыкал прямо к их участку. Забор из двойного ряда колючей проволоки надежным препятствием считать было нельзя.
Максимов натянул тонкую леску, один конец привязал к последнему столбу забора. Прошел вдоль колючей проволоки к противоположному углу участка, воткнул в землю принесенный с собой колышек. Скотчем прикрепил к нему запал от гранаты, развел усики на предохранителе, продел леску в кольцо и завязал узлом.
«Растяжка» предназначалась для тех, кто попытается незаметно проникнуть на участок. Остановить не остановит, для этого надо было привязать гранату, но сигнал подаст. Можно будет сменить позицию, перенеся огонь в тыл.
Максимов присел на корточки, уперевшись спиной в темные трухлявые доски сарайчика. Достал из кармана сигарету, прикурил, закрыв зажигалку ладонью от резкого ветра.
«Гости будут непременно, в этом я не сомневаюсь. Все сроки вышли, давно пора нас гасить. Не Самвел, так те, кто подсылал сюда девочку с фотографом. И морпех со своей бригадой их не остановит. Если Гаврилов не дурак, а он далеко не дурак, то откупится, на время налета сняв охрану дачи. Ему, кстати, давно пора уносить ноги. Так, хватит мерзнуть, не фиг себя обманывать, в одиночку дачу не удержать». – Он последний раз затянулся и бросил окурок в траву.
В сарайчике послышалось сопение и какая-то непонятная возня. Максимов вскочил, выхватил из-под куртки пистолет. Бесшумно обогнул угол сарайчика.
Дверь, едва держащаяся на петлях, была приоткрыта.
Максимов медленно выдохнул, палец сам собой скользнул вниз, сняв предохранитель. Рванул дверь и резко присел, вскинув руку, держащую пистолет.
В полумраке, прошитом острыми лучиками света, врывающегося сквозь щели в стенах, едва разглядел груду хлама и султанчики сухой земли, ритмично вылетающие из-за ржавой бочки с продавленным боком.
– Не понял. – Максимов опустил руку. – Конвой, это ты?
Из-за бочки высунулась перемазанная землей морда. Пес рыкнул, но, узнав Максимова, радостно Заскулил, хвост забарабанил по железному боку бочки.
– Ты что тут окапываешься, а? – Максимов вошел в сарайчик, заглянул за бочку. – Ни фига себе! Подкоп был глубокий. Пес сам продемонстрировал это, нырнув в яму, скрылся в ней до хвоста, потом вылез, еще больше перемазанный землей.
Максимов на секунду задумался, вспомнил, что Стас закрывал Конвоя в сарае за то, что тот чуть не разорвал на куски Самвела. Очевидно, пес, наученный горьким опытом, решил заблаговременно оборудовать тюрьму подкопом.
– Ах ты умница! – Максимов потрепал пса по холке. – Только дурак входит туда, выхода откуда не знает.
Он вышел из сарайчика. Посмотрел на тыльную стену дачи. На эту часть участка выходило только одно окно – Ингино.
«Второй этаж, спрыгнуть труда не представляет. Рывком к сарайчику, переждать в подкопе, пока будут штурмовать дом, – и в лес. Галопом к железной дороге, прыгать на первый же товарняк. – Он еще раз осмотрел участок, вычисляя вероятные сектора обстрела. – Похоже, вариант! Если дадут шанс, я им воспользуюсь».
Максимов пошел вокруг дома, Конвой увязался следом, оставляя на побитой, инеем траве отпечатки перемазанных землей лап.
– Конвой, сторожи! – Максимов, повозившись с замком, открыл дверь в тир.Сиди здесь. – Он оттолкнул морду пса, попытавшегося сунуть нос внутрь.
Стас, само собой, не успел сдать по описи свое хозяйство, слишком быстро приговорили и привели приговор в исполнение. Максимов в тот же день обшарил весь тир и сейчас не стал тратить время зря. Распахнул стальные дверцы шкафа. В ряд стояли три помповых ружья, карабин «Тайга» и обычная тульская двустволка.
Выше на полке лежали семь пистолетов.
Максимов просунул палец в дырку от сучка на боковой доске, нажал на невидимую кнопку. Полка с ружьями отошла вперед, скрипнув несмазанными петлями.
В нише за шкафом лежали более солидные средства: два автомата «Кедр», «Стечкин» с глушителем и АКМС-У, за укороченный ствол и бестолковость прозванный армейскими юмористами «мухобойкой».
Максимов взял «Кедр» и пару снаряженных магазинов и вернул полку на место.
//-- * * * --//
На даче еще спали, только внизу, в полуподвале журчала вода.
«По Инге можно часы проверять». – Максимов посмотрел на часы. Половина восьмого. Дверь на кухню была открыта. На плите медленно закипал чайник.
Положил автомат в кротовское кресло, прикрыл сверху курткой. Встал на пороге кухни, прислушался, внизу в сауне загудел нагреватель.
Максимов закусил губу, постоял, в нерешительности, потом выключил конфорку под зазвеневшим крышкой чайником. Стянул через голову свитер.
«Все еще дрыхнут, конспирации мы не нарушим. Да и до приезда Гаврилова нас вряд ли штурмовать начнут», – подумал он и стал спускаться в полуподвал.
Инга вздрогнула от испуга, когда он открыл дверь в сауну. Потом в ее глазах вспыхнул огонек, губы тронула улыбка победительницы.
– Учти, Максим, оставишь народ без завтрака, – сказала она, протягивая навстречу ему руки.
Крылья Орла
Запомни, Олаф, только сила, дарующая жизнь, может дать бессмертие. Когда твои силы на исходе, когда раны не дают спать, единственное, что вернет тебя к жизни, – любовь женщины. Сумей разбудить дремлющие в каждой могучие первородные силы, и они омоют тебя животворным бальзамом. Разбудить силу женщины – великое искусство. Но совладать с ней, направив ее себе во благо, – истинная магия.
Научись отдавать ровно столько, сколько надо отдать, и брать столько, сколько тебе требуется. Разбуженная сила женщины подобна солнечному свету: она согревает и врачует, но может испепелить. Бессмертие лежит посредине. Не удержишься на тонкой, как волос, грани, погибнешь сразу или навеки станешь рабом.
//-- * * * --//
...Сначала она следила за ним сквозь опущенные веки. Потом взгляд замутился, веки плотно, безжизненно легли на глаза, губы раскрылись. Пальцы, сжимавшие его поясницу, ослабли, безвольно скользнули вниз, чиркнув по высушенной жаром коже острыми ноготками.
//-- * * * --//
...А он вел ее все дальше и дальше. Выше и выше. Поднимал на самую вершину, останавливался, давая захлебнуться высотой, и сталкивал в бездну. Но тут же подхватывал и вел еще выше. К новой вершине. И так сотни раз, пока она не поняла, что нет вершин, есть только безбрежное небо. Бездонное, как бездна, и пьянящее, как высота.
Он уже видел, как в ней ожило и забурлило красно-золотое свечение. Оно тугими горячими волнами билось в его бедра. Он ждал, когда исчезнут красные тона и волны станут цвета морской воды за мгновение до рассвета, и лишь тогда позволил горячей волне устремиться внутрь себя. Золотистый, прозрачный свет хлынул в поясницу. Он, выгнув спину, помогал свету подняться по позвоночнику вверх, к дрожащим от напряжения плечам. Вскрикнул, когда свет взорвался тысячей золотых искр в голове. Свечение схлынуло вниз, превратившись в нежно-розовое, в нем вскипали и тут же гасли красные водоворотики. Острая боль буравчиками колола тело, выдавливая все, что накопилось в нем за долгие, изнуряющие дни и ночи. Он со стоном упал на ее горячее тело, прижался губами к выемке под острой ключицей. Золотисто-розовое свечение, переливаясь перламутровыми волнами, затопило все вокруг. На бесконечное мгновение мир исчез, остались лишь гулкие удары двух сердец...
//-- * * * --//
Инга пришла в себя первой. Села, встряхнула головой, рассыпав по плечам влажные волосы.
– Максим, ты жив? – Голос ее стал глубоким.
– Больной скорее жив, чем мертв, – прошептал Максимов, не открывая глаз.
– И я. – Инга провела ладонью по его груди. – Сердце вот-вот выпрыгнет.Она вздохнула и опять тряхнула головой, словно пытаясь прогнать наваждение.Зверь ты, Максимушка. Я о таком только читала.
– Знания, полученные вне чувственного опыта, для женщины – смертельный яд, – пробормотал Максимов.
– Ладно, чревовещатель, не добивай несчастную. – Она встала, подхватила с пола полотенце. – Моя бы воля, я бы этих охламонов не только без завтрака, но и без обеда оставила бы.
Он повернул голову и посмотрел на стоящую у дверей Ингу. Полотенце осталось в руке, свободная, раскованная поза женщины, уверенной в красоте своего тела. На плечах еще алели следы его пальцев.
– Инга, спроси то, что хотела спросить.
Она облизнула прикушенную губу и улыбнулась.
– Максимушка, а можно так всегда?
– Можно.
Искорки в ее глазах неожиданно погасли.
– Наверно, только в твоем городе в маленькой зеленой долине, – вздохнула она. – Только там любовь не причиняет боли.
Сейчас она напомнила ему прирученную тигрицу. Остались грациозная сила и завораживающая опасность, скрытые в каждом изгибе тела. Но глаза уже не высматривали жертву, а щурились от разливавшегося по телу умиротворения.
– Не знаю, Инга. Я там еще не был.
Дверь захлопнулась. Холодная волна донесла до него полынный запах ее волос и неповторимый аромат здорового женского тела.
Максимов сел на полке, встряхнул плечами. Усталость и боль исчезли без следа. Он знал, что теперь ссадины и синяки пройдут сами собой за день. Он прижался затылком к горячим доскам стены. Тепло приятно жгло кожу. Сердце мерно стучало в груди, тугими волнами толкая по венам кровь.
Он заставил себя вспомнить, кто он, кто Инга и как они оказались рядом в этой точке пространства и времени.
«Врага можно и должно любить, иначе победить невозможно. Но никогда не забывай, что он – враг», – вспомнил он старое правило и тяжело вздохнул.
Магия кончилась. Жизнь продолжалась.
Цель оправдывает средства
Гаврилов, брезгливо поморщившись, смахнул промасленную ветошь с табурета.
Садиться не стал, сиденье блестело от пролитого масла. Он огляделся по сторонам. В боксе автосервиса кроме этого колченого табурета и пары автомобильных кресел сесть было не на что. Он протер ладонью полированный бок «Ауди» и присел на край капота, пристроив ногу на бампере.
Хотелось курить, он помял в руках пачку и сунул в карман, запах дыма, смешавшись с маслянистым духом, пропитавшим воздух бокса, особого удовольствия не сулил.
В яме под машиной послышался тихий свист, потом что-то зашуршало по днищу.
– Что там у тебя? – спросил Гаврилов, постучав каблуком по бамперу.
Из ямы вылез человек в синем комбинезоне, поднял с пола ветошь, стал тщательно протирать перепачканные руки.
Гаврилов обратил внимание, что пальцы у него были не как у нормального автослесаря – крючковатые, битые-перебитые, а тонкие и нервные, как у пианиста.
Этот человек был его лучшим специалистом по подслушивающим устройствам. В автосервисе, работающем под «крышей» Гаврилова, он появлялся раз в неделю, когда оперативные машины агентства проходили профилактический осмотр «на вшивость», как шутили опера.
– В салоне все чисто. – Человек прищурился на солнечный зайчик, играющий на боку машины. – С днищем проблемы.
– Что?
– Радиомаяк. Вмонтирован качественно, сразу не найдешь. Спецы работали, Никита Вячеславович, – он вздохнул, словно найденный «жучок» был его самой главной личной неприятностью в этой жизни.
– Твою маму! – Гаврилов зло сплюнул сквозь зубы. – Заблокировать сигнал можно?
– Исключено. – «Слесарь» бросил на табурет ветошь. – Приборчик очень редкий. Я про такой только читал. У нас же все больше гонконговское дерьмо лепят. А этот – высший класс. Делает маленькая фирма в Израиле. При попытке заблокировать сигнал сам перестраивает рабочую частоту и заодно дает кодовый сигнал о том, что он обнаружен.
– И на сколько пашет это чудо еврейской мысли?
– При ручном слежении – до пяти километров с точностью плюс-минус метр. А в дежурном режиме... – «Слесарь» опять вздохнул. – Связь идет через спутник.
Точность обнаружения объекта до ста метров. Судите сами.
Гаврилов не выдержал и закурил.
– Название фирмы можешь вспомнить? – Он прищурил один глаз, спасаясь от едкого дыма.
– Фирмы нет, а прибор называется... – «Слесарь» на секунду задумался. – Во!
«Белил-69».
– "Белиал", – поправил его Гаврилов, нехорошо усмехнувшись.
Партия приборов с именем древнееврейского духа вероломства была закуплена агентством через цепочку посредников и передана Подседерцеву.
"Сволочь, под «колпак» посадил! Хотя почему сволочь? Умный человек, страхуется, как умеет. Пусть спит спокойно, я работаю в рамках операции.
Единственная вольность – пропаду в неизвестном направлении в самый неожиданный момент".
– Давно стоит, как считаешь? – спросил он «слесаря».
– Не больше трех дней. Могу сковырнуть, Никита Вячеславович. Но этот «жук» даст сигнал, а потом спалит микросхему.
– А вот этого делать не надо. Имущество казенное, денег стоит. – Гаврилов сплюнул сигарету на бетонный пол, расплющил каблуком. – Открывай ворота, мне ехать пора.
Неприкасаемые
Обедать решили в гостиной, на веранде было уже слишком холодно.
Журавлев едва притронулся к супу, нехотя поковырял вилкой жаркое, "налил себе большую кружку чая, посопев, достал из кармана упаковку таблеток, выдавил две на ладонь, отправил в рот, поморщившись, проглотил.
Гаврилов, с аппетитом жующий горячее мясо, на секунду оторвался от еды, посмотрел на Журавлева и покачал головой:
– Совсем вы у меня дошли.
– Без сочувствия обойдусь, – проворчал Журавлев, облизнул белый налет на губах и сделал два больших глотка из кружки. – Итоги подводить будем?
– А разве Максим вам еще ничего не рассказал? – деланно удивился Гаврилов.
– Поздравил с успехом, – поморщился Журавлев. – Остальное, сказал, доведете вы.
– И правильно сделал. – Гаврилов промокнул губы салфеткой и отодвинул тарелку. – Кстати, где Костик?
– Отсыпается. Двое суток компьютеры насиловал, – сказал Максимов.
– М-да. – Гаврилов развалился в кресле, задумчиво забарабанил пальцами по столу.
– Так какие результаты? – не выдержал Журавлев.
– Можно было бы откупорить шампанское, – усмехнулся Гаврилов. – Если бы не боязнь сглазить. Благодаря этому молодому человеку, – Гаврилов кивнул на Максимова, – вчера успешно обчищен депозитарий. Костик, как я догадываюсь, уже готов пройтись по счетам банка. По идее, операция окончена. Но благодаря Максиму мы имеем шанс продолжить наше плодотворное сотрудничество. Вы же настаивали на перспективе, Кирилл Алексеевич, так? Вот мы ее и получили.
– Подробнее, пожалуйста. – Журавлев достал из портсигара сигарету, прикурил, выпустил в потолок облако дыма.
Гаврилов налил себе кофе, сделал глоток и лишь после этого продолжил:
– Сначала свежие новости. По косвенным признакам, мы добились своего. К нашему «Казачку» уже приходили рассерженные дяди. Вроде бы, пока ему удалось доказать свою полную непричастность. А председателю МИКБ сегодня вынесли первое китайское предупреждение – кто-то жахнул из дробовика по его «мерседесу».
Обошлось без жертв. Пока.
– Гога? – спросил Кротов, чуть подавшись вперед.
– Не все сразу, Савелий Игнатович. Дойдет и до него очередь. – Он со значением посмотрел на Журавлева. – Как говорили в застойные годы, есть мнение двигать господина Кротова на самый верх. Так, будто Гоги уже нет.
– Иными словами, переходим ко второму этапу. – В голосе Журавлева сквозило неприкрытое торжество.
– Можно сказать и так, – кивнул Гаврилов. – Для начала я усилю охрану дачи.
Береженого бог бережет. Вечером привезу серьезных ребят, в обиду они вас не дадут. Во-вторых, Максиму сегодня предстоит торжественный выход в свет. Женушка нашего «Казачка» решила потрясти задницей на одном рауте. На «Казачка» сейчас пол-Москвы зуб точит. Такое прикрытие нам терять рановато. Вот Максимов и последит за ним. Соответствующий случаю костюмчик я привез. Инга сейчас его почистит-погладит, и вперед. – Он говорил быстро, словно боялся, что его остановят, переводя испытующий взгляд с угрюмо пыхающего сигаретой Журавлева на Кротова, катающего хлебный шарик по скатерти.
– Не проще усилить охрану «Казачка»? – яасто-рожился Журавлев.
– Чтобы доказать, что шапка горит на воре? – усмехнулся Гаврилов. – Нет, Кирилл Алексеевич, лишних телодвижений я сейчас делать не хочу и не буду. Ибо жить хочется. Мое агентство официального договора на охрану фирмы «Казачка» не имеет, так какого рожна мне там маячить? А Максим числится его сотрудником.
Ничего странного не будет, если он нарисуется на этом приеме.
– Для охраны одного Максима мало, – решил гнуть свое Журавлев.
– Да никто этого сосунка мочить там не будет! – Гаврилов нервно забарабанил пальцами. – Максим просто присмотрит за ним. Если и возникнет ситуация, то разборки будут где-нибудь в другом месте. Вот тогда Максим и свистнет моим орлам по рации. Все ясно? Короче, Максим уже включен в список приглашенных, и обсуждать тут нечего.
– Это мелочовка, – выдавил Журавлев. – Что конкретно решили делать дальше?
Максимов слушал их перебранку так, словно речь шла не о нем. Аргументы Гаврилова были шиты белыми нитками, это было ясно. Почему он не сказал просто:
Максим мне нужен в городе. Вряд ли Журавлев стал бы возражать.
«Играем в „я знаю, что ты знаешь, что я знаю“. Как дети, ей-богу! – Максимов подлил себе кофе и откинулся на стуле. – А все потому, что ходов в этой партии осталось мало, стало быть, все легко просчитываются. Вот и не знают, как соврать половчее».
Гаврилов закурил, покрутил в пальцах золотой цилиндрик зажигалки.
– Суть проста. По моим данным, к Гоге приехали хозяева пропавшего товара.
Грядет серьезная разборка. За три фуры товара боливийцы удавят кого угодно.
Если сейчас Кротов заявит, что наркотики он конфисковал в счет долгов Гоги, но готов вернуть, то Гоге конец. Ашкенази поручим срочно организовать встречу с боливийцами, вы. Кротов, их быстренько охмуряете, заключаете соглашение о партнерстве – и дело в шляпе. Вы, Савелий Игнатович, возвращаете себе корону, а Гога отправляется прямиком на Ваганьковское. – Гаврилов рукой разогнал дым. – Все гениальное просто!
Кротов расплющил хлебный шарик и поднял глаза на Гаврилова.
– Разве не знаете, что в таком случае полагается заплатить неустойку?спросил он. – Из-за временной пропажи груза боливийцы понесли определенные потери. Мне придется их покрыть, иначе разговор не получится.
– Вот и заплатите из денег за векселя, какая проблема! Не для личных же нужд мы их сперли? – натянуто хохотнул Гаврилов. Кротов кисло улыбнулся.
– Именно этого я и ждал.
– Не понял иронии, Кротов? – сыграл удивление Гаврилов. – Вы хотите добить Гогу?
– Да, хочу!
– Тогда звоните Ашкенази. – Гаврилов выложил на стол радиотелефон.
Кротов крутил перстень на пальце и молчал. В гостиной повисла гнетущая тишина.
Максимов одним глотком допил кофе, встал, громко отодвинув стул.
– Пойду собираться, – сказал он.
Смотреть, как Кротов подписывает себе приговор, не хотел. Был уверен, что Кротов сейчас возьмет трубку, ничего другого ему не оставалось. Гаврилов, возможно, и не ведал, что предложил, но Кротов должен был отлично понимать.
Направить деньги из Стокгольма в счет неустойки за похищенный груз наркотиков означало сохранить цепь, по которой «капитал влияния» проникал в страну. Даже если Гога Осташвили будет отстранен, Кротов, заняв его место в криминальной империи, будет вынужден продолжать ту же линию. Потому что ничто так не вяжет, насмерть и навсегда, как первый шаг. И шаг этот Кротов сделает под недвусмысленным нажимом Гаврилова, если не найдет в себе силы выйти из игры. А за работу под нажимом, как предупреждал Администратор, полагалась смерть.
Максимов медленно поднимался по лестнице на второй этаж, трое оставшихся внизу не спускали с него глаз. Это он отлично чувствовал. Как прекрасно чувствовал и состояние всех троих.
Гаврилов затаился, скрывая гложущий изнутри страх за маской наглой самоуверенности. Отчаянно боялся, что не хватит сил доиграть роль. В этой внутренней зажатости была взрывная готовность пуститься наутек при первой же возможности.
Кротов сжался, как лис, услышавший клацанье капкана. Еще не пришла боль в перебитой ноге, еще не вспыхнула отчаянная решимость грызть лапу. Пока были только страх и беспомощность. И еще дикая усталость загнанного зверя.
Журавлев злился на себя. Слишком трудно рождались мысли и текли медленно, как склизкие пиявки в теплой воде. Голову заполнила какая-то вязкая муть. Он еще не связал свое состояние с уколами, которые делала ему Инга. А морфий уже начал подтачивать мозг. Больше всего Журавлев, чувствовал Максимов, хочет сейчас выйти на свежий воздух, от напряжения его вдруг стало клонить в сон, и это раздражало еще больше.
Можно было все переиграть, смешав розданные карты. Можно было вызвать гипертонический криз у Журавлева, неожиданную истерику у Инги, заставить Кротова разбить радиотелефон. Можно... Но Максимов запретил себе даже думать об этом. Есть предел магии, она не может изменить предопределенность событий. А все шло к тому, что Кротов возьмет трубку, и вслед за этим события рванутся в заранее подготовленное русло.
– Максим, заодно разбуди нашего Кулибина. Пусть идет сюда, разговор есть, догнал его голос Гаврилова.