XLIII
Все, что уже не живется, превращается в подделку. Поддельна и слава
прошлого. И наше восхищение давними победителями.
Нет подлинности и в новостях, потому что завтра от них ничего не
останется.
Научитесь видеть внутренний стержень -- наполнитель всегда подделка.
Я выявлю тебя в тебе, как пространный пейзаж, туманная пелена над
которым мало-помалу рассеивается, -- из близи тебя не увидишь. Так выявляет
истину ваятель. Он не лепит отдельно нос, потом подбородок, потом ухо.
Творчество -- всегда создание целостности, а не методичное присоединение
одной части к другой. Творчество -- общая работа всех, кто сгрудился вокруг
идеала, кто строит, кто трудится, кто спорит вокруг него.
XLIV
Наступил вечер и для меня, я спускаюсь с моей горы по склону нового
поколения -- лица его я не знаю. Я заранее устал от слов; в скрипе повозок,
в звоне наковален я не слышу биения его сердца, -- я безразличен к этим
незнакомцам, как если бы не знал их языка, равнодушен к будущему, которого
для меня не будет, -- меня ждет земля. Но мне стало горько: как крепко я
замурован в крепости эгоизма. "Господи! -- воскликнул я. -- Ты оставил меня,
а я оставил людей!" И я задумался, что же меня в них так разочаровало.
Ведь мне ничего, совсем ничего от них не нужно. Моим пальмовым рощам не
нужна новая отара. Моему замку не нужны новые башни -- плащ мой тянется из
залы в залу и кажется мне кораблем, преодолевающим морской простор. Мне не
нужны слуги, я и так кормлю тех, что по семь или восемь человек выстроились
у каждой двери, словно колонны, и вжимаются в стены, заслышав шорох моего
плаща на галерее. Мне не нужны новые женщины, я укрыл их всех моей
молчаливой любовью и не слушаю больше ни одной, чтобы лучше услышать... Я
уже видел, как они засыпают, сомкнув ресницы и погрузив глаза в бархат
сна... Я оставил их и поднялся на самую высокую из башен, купающуюся в
звездах, я хотел узнать у Господа, что же такое сон. Вот они спят, и нет
больше дрязг, мелочности, жалких уловок, тщеславия и суетности, но настанет
утро, и все это проснется вместе с ними, и для каждой не будет важнее
заботы, чем унизить свою товарку и занять ее место в моем сердце. (Но если
позабыть их слова, останется щебетанье птиц и трогательность слез...)
XLV
Вечером, когда я стал спускаться с моей горы по склону, где никого не
знал, чувствуя себя погребенным в ангельской немоте покойником, меня утешили
за то, что я состарился, за то, что стал раскидистым деревом с узловатым
стволом и морщинистой корой, которую так трудно поранить, за то, что от
пергамента моих пальцев веет запахом времени, будто я успел сбыться. Вот
оно, мое утешение: я подумал, нет больше тирана, который устрашил бы меня,
старика, запахом пытки -- у пыток запах кислого молока, -- ничего не
изменить тирану в том, что уже состоялось, какова бы ни была моя жизнь, она
уже есть у меня, она позади, словно плащ, и держится на тонкой тесемке. Люди
уже запомнили меня, и отрекайся не отрекайся -- ничего уже не изменишь.
Утешало меня и то, что вскоре я избавлюсь от своих тягостных пут, мне
казалось, что я уже обменял заскорузлую плоть на легкие неосязаемые крылья.
Будто разрешился от бремени самим собой и гуляю наконец подле ангела,
которого искал так долго. Словно сбросил старую оболочку и снова стал юнцом.
Но не порывы, не желания сопутствуют моей юности -- безмятежная ясность. Моя
юность тяготеет к вечности, а не к сумятице жизни. Новая моя юность была
пространством и временем. Мне показалось, я стал вечным.
Я напоминал себе путника, который подобрал на дороге раненную ножом
девушку. Он поднял ее и несет, словно охапку роз, а она без сил, без
сознания, усыпленная стальной молнией, улыбается, отдыхая на крылатом плече
смерти, но несет он ее к поляне, где собрались те, кто могут ее исцелить.
Задремавшее чудо, я наполню тебя своей жизнью, я простился с
суетностью, вспышками гнева, гордыней и притязаниями, свойственными людям; с
радостями, которые выпали на мою долю, с горестями, которые меня мучили, --
есть только ты, которой становлюсь я; и, пока я несу тебя к целителям на
поляне, я превращаюсь в сияние глаз, в прядь волос, упавшую на чистый лоб,
ты поправишься, и я научу тебя молиться, чтобы совершенство души помогло
тебе выпрямиться, словно стебель цветка с прочными корнями...
Я больше моего тела, оно треснуло, как скорлупа перезрелого ореха. Не
спеша спускаюсь я с моей горы, и плащом за мной тянутся склоны и поляны с
разбросанными там и сям золотыми звездочками -- огоньками моих домов. Я
клонюсь под тяжестью моих даров, словно дерево.
Спящий народ мой, благословляю тебя -- спи.
Пусть помедлит солнце лишать тебя ласкового крова ночи! Пусть мой город
как следует выспится перед тем, как расправить пчелиные крылья и приняться с
зарей за работу. Пусть те, кого постигло вчера горе и кому Господь дал
сейчас отсрочку, не спешат вернуться к трауру, нищете, смертному приговору
или смертельной болезни. Пусть помедлят они на груди Господа, прощенные и
обогретые.
Я тебе охрана.
Я не сплю, так поспи еще ты, мой народ.