Философия техники — это сравнительно новая ветвь философии, специфика которой заключается в необычности предмета исследования. При столкновении с предельно рациональным, «весомым, грубым, зримым» миром орудий, машин и автоматов традиционные философские методы представляются на первый взгляд совершенно непригодными. Однако стоит вспомнить, что сущностью любой философской дисциплины является «человеческое измерение», рефлексия над местом человека в мире. Поэтому, в отличие от техниковедения, задачей которого является установление общих законов функционирования технических систем, философия техники может быть определена как взгляд на мир сквозь призму новой искусственной реальности, вобравшей в себя творчество, энергию и терпеливый труд предыдущих безымянных поколений.
К настоящему времени философами накоплен богатый опыт осмысления феномена техники, представшей властной и многоликой силой. Оказалось, что в этой теме стягиваются традиционные философские вопросы — как онтологические, так и гносеологические. Конец XX в. придал размышлениям о сущности техники особый акцент: для современного этапа философии техники характерно внимание к теме ответственности субъекта технического действия (в первую очередь инженера). Неслучайным стало появление понятия «техноэтика»: будущее человечества неизбежно определяется тем, насколько будет сохранён контроль над сотворённой и постоянно творимой в ходе истории «второй природой». Этот вызов не менее серьёзен, чем угроза со стороны стихийных природных сил. И наряду с проблемой ответственности встаёт сопряжённая с ней проблема свободы. Современная техника становится не только физической, но и духовной опорой человека; Сохранение высшего человеческого качества, противодействие властвующему в технической цивилизации духу силы и автоматизма требуют ясного понимания сложности связей в структуре «человек — техника — природа».
«Нет человека без техники», — эти слова принадлежит Х. Ортеге-и-Гассету. В этой антропологической формуле отмечено необходимое условие бытия человека на Земле: лишь он один из царства животных наделен способностью материализовать свою волю, вносить с помощью собственных изделий изменения в окружающий мир. Эта неразрывная связь отмечалась многими философами прошлого (так, можно вспомнить определение Б. Франклина: «человек есть животное, производящее орудия»; оно до сих пор признаётся самым точным объективно-научным определением человека). Однако испанский философ занят не проблемами антропогенеза; он старается найти некую неизменную в чередовании исторических эпох черту бытия человека, через которую можно постигнуть единство человеческого рода. Как до возникновения первых очагов цивилизации, так и ныне, в эпоху научно-технического прогресса, человек ограждён своего рода «магическим кругом». Круг этот — техника; меняются, твердея и утончаясь, лишь его формы, сам же он, подобно тени, неизменно следует за сложной судьбой человека — самого удивительного из феноменов Вселенной.
Определение техники
Методической основой преподавания технических дисциплин является так называемый естественнонаучный подход к технике. Согласно этому взгляду, техника есть принадлежность прикладной науки. Тем самым акцент делается на рациональной стороне современной техники, на доказательство возможности воплощения мысли в природном материале. Однако такой подход недостаточен хотя бы в силу своей исторической локальности: союз науки и техники характерен лишь для Нового времени. В античную эпоху мы наблюдаем нечто прямо противоположное. Так, Аристотель особенно высоко ценил в научном знании его обособленность от практических нужд, его не заинтересованность в утилитарно-техническом применении.
Античная трактовка техники становится понятной через исходный термин «тэхнэ». Это древнегреческое слово первоначально означало как умение, так и искусство. В русской философской мысли имеются попытки представить технику соответственно этому эллинскому эстетическому смыслу — как «умение и искусство преображения действительности, в конечном счёте, как способ творения человеком самого себя и окружающего мира»[38]. Но это — идеальный проект, реализоваться который сможет лишь при наступлении желанной многими мыслителями «антропогенной» цивилизации. Понять сущность техники как могущественной силы современной эпохи можно лишь с учётом четырёх важнейших граней её бытия.
Во-первых, следует указать на то, что современная техника уже представляет собой самостоятельную организованную в соответствии со своей внутренней логикой среду. Эта среда не является органической частью природы и вместе с тем она уже отделяется от мира человека. Это — тот мир, в который входит рождающийся человек. Можно ввести понятие центральной топологической характеристики техники как некоей самостоятельной реальности — её срединное положение между миром человека и миром окружающих его природных стихий. Она проницаема в обоих направлениях, и эта её «мембранность» стала тревожить. Налицо два современных кризиса: нарастающее ухудшение среды обитания (экологический кризис), и не менее опасный антропологический кризис, истоки которого видятся в том, что инструментальная среда неизбежно влияет на сознание человека-триумфатора, избравшего для общения с природой язык силы.
Во-вторых, следует отметить присутствие на элементарном уровне этого множества объектов, в каждой «технической» клеточке обязательного эффекта искусственности, сделанности, не-биологичности, организованности в соответствии с человеческими стандартами. Попытка ослабить остроту вопроса о «противоестественности» технического предпринималась ещё в античности (Демокрит, к примеру, считал, что люди ткачеству и строительству «научились» у пауков и ласточек); можно вспомнить о недавней популярности бионики, исследовавшей возможность заимствования природных «изобретений» для инженерных разработок — однако скоро стало ясно, что сверхсложная природная стройность ещё долго будет недоступна систематическому воспроизведению. И вновь стал вопрос о технике как о материальном воплощении, актуализации «ещё-не-бывшего».
В новейшей философской литературе этот аспект фиксируется с помощью категории «артефакта». Артефакт — это, по определению, нечто искусственно изготовленное, или хотя бы в минимальной степени содержащее момент творчества интеллекта. Это некий воспроизводимый конструкт, обусловливающий процессы социального наследования и организующий пространство человеческого бытия. Наряду с материальными артефактами существуют и идеальные (продукты сознания); можно включить в сферу артефактного также и социальные феномены. Класс технических артефактов более узок: это «материальные артефакты, выступающие средствами преобразовательной деятельности и несущие информацию, необходимую для создания других артефактов»[39].
Третьей важнейшей особенностью техники является её изначальная орудийность, подчинённость задачам, внешним по отношению к конкретному техническому акту. Техника предстаёт как совокупность методов. При этом подходе появляется возможность инструментальной трактовки научных теорий; кроме того, возникает плодотворное поле для исследования морального аспекта в триаде «цель — средство — результат». Отсюда — гносеологическая интерпретация техники как средства познания мира (по существу, близкая к марксистской оценке практики как верховного принципа распознания реальных свойств предметов).
Наконец, понимание техники будет неполным без специального обращения к проблеме обретённого через технику господства над природными стихиями. Эта тема позволяет говорить о реализации в технике одного из важнейших психологических мотивов, идущих со времен архаического магизма. Отчётливо различимое стремление заклясть природу, изменить её в соответствии с человеческими желаниями позволило Н.А. Бердяеву говорить о магических корнях техники. Русский философ противопоставляет магическому мироотношению религиозное, при котором человек стремится изменить в первую очередь свою внутреннюю сущность; магия же принципиально внеэтична. Взгляд на мир как на арену действия железных закономерностей неизбежно приводит к тому, что верховной целью поступков мага становится подчинение (природы, окружающих людей, собственного тела).Но техническая власть над природой отличается от примитивных форм магизма тем, что она проявляется, по Фр. Бэкону, через смиренное «ученичество», требующее вовлечения в собственную логику существования предмета и овладение им через познание этой логики.
Современная техника уже не ограничивается обращением природных энергий ветра, воды и огня. Она движется по принципу извлечения энергий из «недр» — использования редчайших элементов и создания для протекания технологических процессов экстремальных условий, в непосредственном наблюдении не данных. Однако неизменным остаётся властный, завоевательный момент, сформулированный ещё Фр. Бэконом: «два человеческих стремления — к знанию и к могуществу совпадают» (и далеко не случайным видится то обстоятельство, что создатель новой, практически направленной науки отнюдь не пренебрегал магией).
«Вся техника есть организация вещей человеческими усилиями в человеческих интересах». Это определение, принадлежащее самобытному «техномарксисту» А.А. Богданову, выражает планетарный, антропокосмический аспект техники. По сути дела в нём содержится взгляд на историю как на процесс технического завоевания Земли. Планета мобилизуется путём деятельного преобразования присущих её изначально форм; иными словами, перед нами констатация не только власти, но и насилия. Однако тотальная власть над этой новой организованностью проблематична, и невольно вспоминается средневековая легенда об ученике колдуна, который смог выпустить в мир страшные силы, но оказался не в состоянии остановить их разрушительное действие. Актуальным примером может служить ситуация, складывающаяся вокруг энергии «мирного атома», по мере «мобилизационного» использования которой растёт опасность не просто выхода системы из строя, но и возникновения экстремальных условий, в которых начинается развитие неподконтрольных, чреватых глобальными катастрофами цепных реакций (как это чуть было не произошло во время Чернобыльской аварии 1986 года).
С учётом приведённых соображений можно предложить следующую формулировку термина «техника». Техника есть особая динамичная среда, состоящая из артефактов, созданных человеком для преодоления собственной биологической недостаточности и для господства не только над естественной, но и над общественной сферой человеческого бытия, а также над его собственной деятельностью. Это определение философски нагружено и может претендовать на статус выявленной категории, хотя и не должно считаться исчерпывающим[40]. Его сильной стороной является сочетание натуралистической интерпретации техники (в которой акцентируется аспект проекции человеческих органов) и волевой трактовки техники как овеществлённой силы знания.
Мир техники и мир человека: проблемы их соотношения
Соотношение мира человека и сотворённой им технической среды достаточно сложно. Мы остановимся на двух важнейших вопросах — на проблеме трансформации человеческой сущности, погружённой в пронизанное техникой бытиё, и на проблеме заменимости человека высокоорганизованной техникой. Рассмотрим каждую из названных тем подробно.
Проблема возвратного влияния техники на социум становится наглядной при анализе процесса циркуляции человеческого содержания в технике. Эта циркуляция может быть описана формулой «человек — орудие — человек». Для её расшифровки нужно обратиться к понятиям «опредмечивания» и «распредмечивания». Опредмечивание происходит в ходе создания техники и заключается в запечатлении в орудиях сущностных сил человека. Распредмечивание — обратный процесс, характерный для стадии использования техники новым субъектом. Распредмечивание можно определить как «прочтение», «разгадывание», перевод заключенного в технике содержания на язык общения. Решающий эту своеобразную «обратную задачу» индивид ставит себя на место практика — потребителя этой техники (особенно интересен случай разрыва непосредственной преемственности). Распредмечивание обогащает человека социально-культурным содержанием прошедших эпох; оно же создаёт специфический модус общения, в котором нужно отметить неизбежный элемент иерархичности (от ученика к мастеру, от подсобного рабочего к «рабочей аристократии»). Таким образом, перед нами процедура «нахождения себя» в инструменте; обратной стороной такого согласования является приспособление к форме и функциям данного орудия.
В заграничной философской литературе утвердился взгляд, согласно которому артефакт является для эволюции культуры тем же, чем ген является для биологической эволюции. Обратим внимание на неоднозначность процесса передачи: орудие разгадано, но разгадавший её человек уже стал иным. Развивая эту точку зрения, можно сказать, что в беге времён техника изменяет сам строй человеческого сознания. Отметим, что такое влияние в отечественной литературе по существу отрицалось. Причина была идеологической: техника рассматривалась исключительно как некий нейтральный фактор, безразличный инструмент, посредством которого выражают себя общественно-политические процессы (подобно зеркалу, она лишь отражает, но ни на что не влияет).
Для того, чтобы ответить на вопрос, в какую именно сторону происходит изменение человека, нужно понять, что за сущностные силы стоят за процессом создания орудий, какая именно сторона субъектности трансцендируется («вбрасывается») сперва в ближний космос — биосферу, затем далее — в бесконечность звёздных миров. Несколько утрируя, можно свести кардинальные сущностные силы человека к триаде «вперёд, выше и вместе». Это значит, что в первую очередь в технике «застывает» опыт господства человека над пассивностью природного мира (в связи с чем можно упомянуть самое раннее двигательное устройство — лук со стрелами); опыт преодоления своего несовершенства как биологического вида (начиная от сшивания шкур костяными иглами и кончая аквалангами и аэропланами); опыт преодоления разобщения человеческих индивидов (коммуникационная техника, взрыв которой мы наблюдаем в последние десятилетия).
Названные демиургические свойства человека не выводятся из природных предпосылок и явно свидетельствуют об особенном месте человека в мироздании. В случае с H omo sapiens мы имеем дело с явной противоположностью адаптационной стратегии, описываемой теорией Дарвина. Поэтому философия техники не склонна поспешно соглашаться с мыслью о том, что человеческая история является продолжением истории природы — ни в её идеалистическом (гегелевском) варианте, ни в материалистическом (представленном в марксизме).
Отсюда ясно, что опасным и неверным искажением понимания техники был бы романтичный взгляд на неё как на «инобытие духа» в его предельной полноте. Точного соответствия нет: мир человека объемлет мир техники, а дух человека бесконечно богаче и шире любой из возможных форм его «объективизации», сколь бы требовательной и властной она не была. Техника же представляет собой отчуждение одного, хотя и чрезвычайно важного, фундаментального человеческого свойства — способности выходить за пределы заданного и стремления изменить окружающую среду в соответствии со своей волей. И именно за развитие этой грани человеческой сущности ответственна техника; что же касается сдерживающих эту безудержную гонку человеческих начал, то они — внетехничны. Они принадлежат иной области человеческой культуры — неутилитарной сфере ценностей. Тем самым область культуры и область техники могут быть разграничены по линии ценностно-ориентированного и целе-ориентированного поведения. Вертикаль — стремление к осмысленному и этически оправданному поведению — должна властвовать над горизонталью — безудержному следованию целям. Иначе неизбежно подпадание под власть подручных средств (техники). Человек в таком случае оказывается детерминированным логикой техники и тем самым становится её придатком, «дворцовым карликом своего собственного машинного парка» (Г. Андерс).
Следующая проблема — вопрос о заменимости человека техникой заострённо встал именно в наше время. С точки зрения философии техники человеческая история распадается на два неравных сегмента: этап допромышленной, орудийной техники и начавшийся с XVIII в. период промышленной революции, в ходе которого между человеком и орудием появился посредник — машина. Ускоренный рост мощности производственных средств, ставший результатом активного внедрения в промышленность научных знаний, привел в середине нашего века к качественному скачку. Этот скачок получил название научно-технической революции; её сущностью является появление автоматизированных средств управления механизмами. Новое время поставило необычные вопросы, за которыми просматривается явное нарушение равновесия между миром техники и миром человека. Возможно ли автономное существование техники (вспомним, что вышедший за пределы орбиты Сатурна и уже никем не управляемый спутник «Вояджер» продолжал исправно посылать на Землю сведения из космоса)? И не настанет ли время, когда человеческий род уступит своё место на планете новой популяции искусственных «киборгов»?
Для ответа на эти вопросы следует внимательно вглядеться в процесс функционирования сложных технических систем. Изучение их поведения раскрывает явную ошибочность отождествления техники с аппаратами (и, соответственно, философскую ущербность тех определений, что сводят технику к материальным средствам использования законов природы). Суть проблемы заключается в характере функционирования технически организованной материи, задающем режим существования техносферы. Любой технический артефакт проходит через чередующиеся во времени фазы реализации своего предназначения. В ходе трудового акта он выступает непосредственным передатчиком исходящего из субъекта «кванта действия» на внешний объект. Но эта активная сторона бытия технического изделия зачастую составляет лишь ничтожную часть срока её жизни, а преобладающее время техника находится «в чехле», в состоянии постоянной готовности к применению; но и в этой латентной фазе хранения и аккумуляции возможности к действию подразумевается контакт (пусть крайне опосредованный) с носителем действия, поддерживающим рабочий статус данного инструмента.
Для удобства рассмотрения можно ввести условный образ «технического круговорота энергии». В обеих рассмотренных фазах существования артефакта он сохраняет движение в этом многомерном системном потоке, он вовлечен в непрестанный энергетический и информационный обмен. Но при выпадении из процессуальности изделие либо отдаётся во власть царящего в неорганическом мире разрушения, либо перемещается на музейную полку; в обоих случаях оно, оставаясь материальным артефактом, теряет свой технический статус. Напрашивается вывод, что материально-вещественные структуры («тело техники») сами по себе техникой ещё не являются. Действительно, ни один современный прибор немыслим без взаимодействия с особыми идеальными артефактами (чертежами, программами, инструкциями) — как на этапе проектирования и конструирования, так и в процессе использования. Можно сказать, что эти продукты оформлены материально, но материальные предметы, с помощью которых они оформлены, не составляют их сути; суть «идеальных» продуктов заключена в их значении. Интересно, что в эпоху высоких технологий многие авторы начинают говорить о своеобразном «индустриальном платонизме». Проблема связана с механизмом тиражирования единичного во множественное — воплощении «технического эйдоса» в серию идентичных продуктов. По аналогии с живой природой, озабоченной в первую очередь сохранением рода, можно сказать, что серийный продукт через свою повторяемость преодолевает смерть.
Если соотнести названный «эйдос» с понятием технологии, предстающей как специализированное, подогнанное по определённым критериям знание о способах создания и использования техники, то можно сделать вывод о том, что без технологии (т.е. идеальной структуры) не существует техники. Философским следствием этой мысли будет синтетический подход к технике как к сложному образованию, ядром которого выступают технические артефакты, а сопроводительным, жизнеподдерживающим это ядро «ореолом» выступают артефакты идеальные.
Для автоматизированных систем в таком случае встаёт вопрос о принципиальном существовании технологии защиты от любых возможных сбоев; вооружённое такой технологией автоматическое устройство могло бы, в идеале, стать самодостаточной системой. Проблему можно переформулировать с учетом случайного характера нежелательных эффектов и свести к парадоксу: вряд ли возможно предвидеть непредвидимое. Без участия человека техника обречена на гибель; как бы ни усложнялась техника, функции контроля и управления все равно останутся за человеком.
Этот вывод важен для принципиальной формулировки отношения между человеком и его «тенью» — миром техники. Эти миры не могут существовать друг без друга. Они не изоморфны: не человек символизирует технику, а техника символизирует человека. Для сохранения баланса между мирами человек должен усиливать в себе горизонты не-технического, глубинного слоя сознания. Тогда техника может стать не просто судьбой человечества, но его счастливой судьбой.
Новые тревоги и новые горизонты мира техники
Конец столетия ознаменовался усилением антитехницистских настроений. В ходу несколько драматичный тезис о крахе «великой технологической иллюзии», с которым связывается современное состояние умов. Речь идёт о пересмотре бытовавшей со времён Просвещения надежды на то, что развитие науки и техники непременно и однозначно должно привести к спасительному для человечества результату, а отрицательные эффекты прогресса — не более чем «рябь на воде», которая будет разглаживаться по мере возрастания опыта. В авангарде антитехницистской «контрреформации» идут «зелёные» движения (алармисты), но на волне возрождающегося сентиментализма нередко слышны идущие от представителей «гуманитарного» направления в философии техники предупреждения об опасности более страшной — техногенном саморазрушении человека. Уже поставлен соответствующий диагноз: «прогрессирующая инструментализация разума». Здесь уместно ввести важное для современной эпохи высоких технологий понятие алгоритма. Алгоритм — это жёсткая система правил, последовательное выполнение которых приводит к решению любой задачи данного класса. Алгоритмизация мышления упрощает и стандартизует его, превращая его в операционную технику манипулирования идеальными объектами. Наряду с этой нисходящей линией нужно назвать еще, как минимум, три аспекта проблемы: потеря человеком современной эпохи личностного начала, вторжение дегуманизирующей мифологии, и наконец, зловещий «технократический синдром».
Французский персоналист Э. Мунье был одним из тех, кто отвергал тезис о принципиальной нейтральности техники. «Сама по себе машина способна превратиться в мощную обезличивающую силу», — писал он. Речь идёт о так называемом «присвоении субъектности», в ходе которого труд оператора рутинизируется и омертвляется. Человек теряет не только чувство удовлетворения своим делом, но и нечто более существенное. Функционирование крупных технических коллективов представляет собой пример подчинения личности навязанной извне дисциплине, диктуемой логикой «технического закона самого процесса производства» (выражение К. Маркса). В этой ситуации может не помочь и обращение к техническому творчеству, ибо оно тоже несёт в себе печать безличностности. Разумеется, гениальные изобретения Эдисона, Дизеля, Яблочкова навсегда останутся авторскими, но обыденное техническое творчество сводится к модификациям ранее найденных решений и является плодом совместных усилий целой плеяды безымянных мастеров. Большинство исследователей соглашаются в том, что замещение человека машинами — магистральный путь развития современной техники. Будет ли этот полусказочный властелин, H omo procurator — «человек управляющий», человеком в сокровенном, жизнеобразующем смысле этого слова — неясно. Стоит обратить внимание и на феномен «массовой культуры»: то, что она принята львиной долей цивилизованного человечества — факт, и этот факт как будто бы указывает на проявление «эскапистского» рефлекса (бегства от поиска смыслов в окружающем мире и, в конечном итоге, от самого себя).
Однако самым разрушительным проявлением отчуждённости человека от мира, в котором царят, если вспомнить А. Куприна, «законы Молоха», является внутреннее согласие с потерей человеческой сущности. В наши дни оно находит выражение в своеобразном мифе XX в. — технической картине мира. Это примитивно-материалистический образ Вселенной, утверждающий представление о человеке как об «устройстве», то есть как о системе, подобной технической. Он продолжает возникший в философии французского Просвещения образ «человека-машины», но его сторонники используют прежде всего кибернетическую терминологию. Предоставим им слово. «Как известно, в кибернетике машиной называют систему, способную совершать действия, ведущие к определённой цели. Значит, и живые существа, человек в частности, в этом смысле являются машинами»[41].
Здесь необходим комментарий. Носителем «интеллекта» ЭВМ является операционная система — комплекс стандартизованных программ, распределяющих ресурсы и управляющих внешними устройствами ЭВМ. Анализ современных исследований в области искусственного интеллекта позволяет сделать вывод о том, что в компьютере отображается лишь рационально-исчислительная способность человеческого интеллекта, далеко не исчерпывающая многообразие «человеческого качества». Следовательно, отождествление естественного и искусственного интеллекта философски неправомерно; при этом обращение к операционной системе как к «рабочей модели» психики грозит деструктивным навязыванием субъекту ложного образа «Я».
Спасение духовной культуры от угрозы её замещения техногенными эрзацами связано с «силой тяги» к её животворным источникам. В этой тяге — залог самовосстанавления культуры; а встречные, исходящие из культурного пространства импульсы способны возвратить современному человека ускользающий смысл бытия. Но обращение к культуре само является поступком, определённым духовным усилием; и здесь выявляется главная опасность технокультуры. Она в распространении апатии, пассивизации человека. Отметим, что понятие «технокультуры» не тождественно понятию технической (производственной) культуры; последняя невозможна без развития гуманитарной составляющей в деятельности инженера. Задачей философии техники становится разрушение современных дегуманизирующих мифов и возвращение веры в то, что человек не есть ни часть среди частей, ни вещь среди вещей, ни объект среди объектов(Г.С. Батищев).
Уходящий век стал веком сбывшихся утопий, заострив до предела проблему соотношения техники и власти. В эпоху господства автоматизированных систем, управляемых ЭВМ, нарастает стремление выстраивать отношения между людьми по аппаратным, «клавишно-кнопочным» стандартам. Другой человек предстаёт как подлежащий управлению прибор, и многочисленные методики в области социального менеджмента явно или неявно используют восходящий к Сен-Симону базисный принцип технократизма — «отношения между людьми должны быть выстроены по образцу отношений между вещами».
Термин «технократизм» обычно связывается с идеями американского философа Т. Веблена, резко противопоставившего финансистов людям, вовлечённых в промышленный труд, и призывавшим к своеобразной «революции менеджеров». Однако уже раньше звучали голоса, требовавшие расширить степень участия технической элиты в процессе принятия политических решений. К примеру, в 1895 г. на заседании «Союза Американских Инженеров» его руководитель Дж. Моррисон провозгласил: «Мы, инженеры, жрецы новой эпохи — эпохи без суеверий». Но эти слова вполне можно истолковать в ключе отказа от нормативных требований («этических предрассудков»), и в таком случае не будет ошибкой констатация «технократического синдрома». Его сущность — в сужении поведения человека рамками целеориентированного способа существования («целерационального действия» по М.Веберу). Технократизм элиминирует духовно-нравственную составляющую человеческой жизни; можно сказать, что в нём достигла апогея тенденция, изначально свойственная технической цивилизации. Она отводит подчиненную роль ценностям, и даже такие понятия, как равенство и свобода нередко рассматриваются в качестве регуляторов, позволяющих оптимизировать процесс перераспределения рабочей силы.
Сегодня технократизм предстаёт как безлюбовное, безжалостное отношение к природному и человеческому окружению, как явление, во многом родственное тоталитаризму (т.е. обществу, в котором осуществляется контроль не только над поведением его членов, но и над их сознанием). Призраком, питающимся кровью живых называл такое общество К. Ясперс. Их роднит принцип холизма — предпочтения целого в ущерб части, находящий выражение как в инженерной практике, так и в представлениях о «колёсиках и винтиках единого социал-демократического механизма». И лишь распознав эту опасность и предотвратив её, можно надеяться на то, что «новое рабство» не станет неожиданным финалом величественной эпопеи, начавшейся в годы Просвещения. О негативных последствиях массированной и тотальной технизации жизни много размышляли философы — экзистенциалисты. Можно выделить две сформировавшихся в рамках этого направления традиции — антропологическую и онтологическую. Первая рассматривает технику как «вбрасывание» человеком своего содержания в мир. Её ярким представителем был Х. Оргега-и-Гассет, полагавший, что «человек — это животное, которому нужно только избыточное», и что именно через технику человек вмещает своё сверхмировое бытиё в мир. Концепция М.Хайдеггера обозначает иную зависимость: через технику в человеческую жизнь проникают, «просачиваются» действующие в мироздании силы. В его трудах своеобразно преломляются мысли Шпенглера о том, что техника есть «нечто невыразимо всеобщее». Обе тенденции сходятся в стремлении понять технику в рамках фундаментального философского отношения «человек и мир».
Согласно Хайдеггеру, техника может заместить собой «забытое бытие» и стать судьбой забывшего истину человека. Следует ожидать изменения самой сущности человека: так, «думание» уступит место чему-то схожему с кибернетикой. Это перерождение уже началось (в связи с чем философ говорит о конце «века метафизики»), оно незаметно входит в нашу жизнь и ощущается как тяготящая зависимость от «предпоставленной» системы правил обитания в мире искажённой, неподлинной реальности. «Между тем на самом деле с самим собой, то есть со своей сущностью, человек сегодня нигде уже не встречается». Предотвратить это сползание к пропасти возможно, по Хайдеггеру лишь путём возвращения некогда присущей людям «открытости бытию». Человек должен стать глубже техники; это возможно посредством осмысления техники через другие сферы обнаружения бытия — в первую очередь, религию и искусство.
Анализ соотношения техники и власти чрезвычайно интересно представлен в трудах американского философа техники Льюиса Мэмфорда (1895-1988). Этот философ примыкает к антропологической традиции и можно сожалеть о том, что его труды до сих пор плохо известны нашим соотечественникам. Он различает два вида техники: политехника (или биотехника), находящаяся в гармонии с многообразными потребностями и устремлениями жизни и монотехника, монополизированная узким кругом специалистов. Этот вид техники ориентирован на экономическую экспансию, материальное насыщение и военное превосходство — в конечном итоге, на власть. Современная эпоха монотехнична, но пик монотехники, согласно Мэмфорду, приходится на эпоху становления древнейших цивилизаций Востока. В Египте времён Хеопса и в Китае эпохи строительства Великой стены была реализована идея «мегамашины» — грандиозной и строго иерархизированной социальной организации, трудовой армии, воплотившей в живом человеческом материале некий издавна присущий внутреннему миру человека эйдос. Этот прообраз машины вновь материализовался уже как машина в общепринятом понимании в эпоху Промышленной революции — таков смысл указания Мэмфорда на то, что машину следует изучать в аспекте её психологического происхождения.
[1] Поппер К. Логика и рост научного знания М., 1983.
[2] Тулмин С. Человеческое понимание М., 1984.
[3] Фейерабенд П. Избр. труды по методологии науки М., 1982.
[4] Поляни М., Личностное знание М., 1985.
[5] Рациональность как предмет философского исследования М., 1995.
[6] Аристотель. Соч. В 4 т. Т.1. М., 1976. С. 119-120.
[7] Соколов В.В. Средневековая философия. М., 1979. С. 355.
[8] Майоров Г.Г. Формирование средневековой философии. Латинская патристика. М., 1979.
[9]Resher N. Philosophy of Possible. L ., 1975.
[10] Рассел (Рессель)Б. Проблемы философии. СПб., 1914. С. 35.
[11] Рассел Б. Человеческое познание: его сфера и границы. М., 1957. С. 343.
[12] Тульчинский Г.Л. Проблема осмысления действительности. Логико-философский анализ. Л., 1986.
[13] Розов М.А. Пути научных открытий // Вопр. философии. 1981. №8. С. 138-147.
[14] Гусев С.С. Наука и метафора. Л., 1984; Кулиев Г.Г. Метафора и научное познание. Баку, 1987; Metaphor and Thought. Cambridge etc., 1980; Metaphor: Problems and Perspectives. Brighton, 1982.
[15]Salmon N.U. Reference and Essence. Oxford, 1982; Metaphor and Thought. Cambridge etc., 1980
[16] Бессонов А.В. Предметная область в логической семантике. Новосибирск, 1985.
[17] Саймон Г. Науки об искусственном. М., 1972.
[18] Майоров Г.Г. Формирование средневековой философии: Латинская патристика. М., 1979. С. 285.
[19]Quine W.v.O. Word and Object. Cambridge (Mass.), 1960. P. 199-200.
[20] Платон. Соч.: В 3 т. Т.2. М., 1970. С. 237-304.
[21]Kripke S. Naming and Necessity // Semantics of Natural Language. Dordrecht etc., 1972. P. 272-273.
[22]Chisholm R. The Logic of Knowing // The Journal of Philosophy. 1983. Vol. 60. No. 25. P. 794-795.
[23] Попович М.В. Очерк развития логических идей в культурно-историческом контексте. Киев, 1979. С. 240.
[24] Тульчинский Г.Л. Проблема осмысления действительности. Л., 1986.
[25] Слинин Я.А. Современная модальная логика. Л., 1976.
[26] Аристотель. Соч.: В 4 т. Т.4. М., 1983. С. 173-174.
[27] Тульчинский Г.Л. «Новые» теории истины и «наивная» семантика // Вопросы философии. 1986. №3. С. 27-32.
[28] Тульчинский Г.Л. Проблема осмысления действительности. Л., 1986.
[29] Аристотель. Соч.: В 4 т. Т. 2. М., 1978. С. 120-121.
[30] Бахтин М.М. К философии поступка // Философия и социология науки и техники: Ежегодник. 1984-1985. М., 1986.
[31] Бахтин Н.М. Их жизни идей. Статьи. Эссе. Диалоги. М., 1995.
[32] Тульчинский Г.Л. К живому философствованию // Философская и социологическая мысль. 1991. № 3. С. 123-128. См. также: Энергия понимания. Л., 1990. С. 199-205.
[33]Epstein M. Symposion and Russian Filosofia // Symposion. A Journal of Russian Though. 1996. Vol. 1. P. 3-6.
[34] Флоренский П.А. Symbolarium (словарь символов). Предисловие // Ученые записки Тартуского государственного университета. Вып. 284: Труды по знаковым системам. Т. V . Тарту, 1971. С. 521-527.
[35] Бэкон Ф. Новый органон. Л., 1935.
[36] Чаадаев П.Я. Полное собрание сочинений и избранные письма: В 2 т. Том 2. М., 1991. С. 18-64.
[37] Вопр. философии. 1998. №3. С. 178-184.
[38] Горелов А.А. Экология — наука — моделирование. М., 1985. С. 102.
[39] Игнатьева И.Ф. Антропология техники. Екатеринбург, 1992. С. 37.
[40] О проблеме определения техники см.: Е.А. Шаповалов. Курс лекций по философии техники. СПб., 1998, глава 5. Е.А. Шаповалов — автор первого в отечественной науке курса философии техники, изданного в Санкт-Петербурге в 1991 г.