Дугин А.Г. 2021

Автор: Дугин А.Г.

Политика Категория: Дугин Александр Гельевич

2021 Статьи/видео. Судя по всему, Дугин А.Г. заключил пакт с черным интернационалом (земельная аристократия, королевские династии, Двор, Ватикан; см. 15.01.2021 Как стать свободным от общества).

Презрение к смерти у черных распространяется и на подлое сословие - говорящих животных, которых можно закрепощать, продавать, насиловать и убивать БЕЗНАКАЗАННО..

Протофашизм, а затем и фашизм, и нацизм - органичны миросозерцанию черных

Отвращение к красным Дугиным А.Г. на время преодолено во имя победы над синими - либерализмом глобалистов.

Все на защиту Донбасса!

По окончании войны РФ с НАТО на Украине наши пути разойдутся.

Идеолог перестройки А.Н. Яковлев исполнил с выдающимся разрушительным эффектом стратагему «Десакрализация»: Лениным ударим по Сталину, Плехановым ударим по Ленину...

Дугиным вдарим по "эхо дождя в медузном соусе ржавых гвоздей" (помойной медиамашине Бригады приватизаторов), демпартии США, Фининтерну и Трансгуманизму. Классической русской литературой и философией - по Дугину. Адепту эксплуатации неорганизованного большинства трудящихся сплоченной бандой осатаневших разбойников

Прямо из эксплуатации Дугин А.Г. кумирню не строит. Но своими гимнами ТРАДИЦИИ он ее оправдывает, окормляет и - был бы попом - осветил бы.

Интеллектуальный инструментарий синих и черных изучать нужно. Хотя бы для того, чтобы не повестись, как повелись при погроме СССР. Админ.

07.03.2021 Манифест Великого Пробуждения
Имперский Ренессанс против «Большой Перезагрузки»

06.03.2021 Манифест великого пробуждения (видео)
О начале войны глобалистов против суверенности любого народа и его самоидентичности. Радио АВРОРА
05.03.2021 О наступающем зле и о том, что Великое пробуждение требует радикального человека (видео)
Максим Шевченко

01.03.2021 Философ – это тот, кто живёт опасно…
четвёртая политическая теория против современного мира

20.02.2021 Машина и женщина
О киберфеминизме

09.02.2021 Что привело к катастрофе современной цивилизации
Почему мы неправильно видим прошлое, настоящее и будущее.

08.02.2021 Свинополису приходит конец
О роли духа

21.01.2021 Почему люди разучились жить
Что делать, если не хочется выходить из дома

15.01.2021 Как стать свободным от общества
О роли интеллектуала
14.01.2021 Последний рубеж. Как мир превратился в свалку
Винишко-тян как спаситель человечества

13.01.2021 Либо глобалисты, либо человечество
Интервью на Радио КП
13.01.2021 Либо глобалисты, либо человечество
Интервью на Радио КП

03.01.2021 Вертикальный Новый год
Этот рывок - пусть символический, но разве есть что-то важнее, чем символ! - отличное начало года, цикла, эпохи

25.12.2020 Нам нужен социализм духа
Четвёртая политическая теория и бразильский логос - интервью для программы "Pisando em Brasa".

23.12.2020 Эсхатологический оптимизм
О коронавирусе, судьбе России, солнечном и лунном Путине в интервью "БИЗНЕС онлайн"

08.12.2020 Путин — это правитель консервативного нигилизма
Из интервью "Свободной прессе"

11.11.2020 Пашинян проиграл войну и потерял Карабах
Выиграв военную часть битвы, Баку предстоит продемонстрировать и своё моральное превосходство

Александр Дугин - скоморох русского фашизма. Рудой

Рудой - свинтивший от мобилизации во Францию балаганный левак, не чуждый грязных методов публичной борьбы - инсинуации, подлоги, вырванные из контекста цитаты, вольные интерпретации, бездоказательные утверждения и т.п. . Его ролик - пасквиль. Но в нем есть перечень увлечений/подвигов молодого Дугина в специфической оккультно-оргиастической среде.

С появлением 4-ой политической теории говорить о Дугине как о фашисте нельзя. Он отрицает все три идеологии Модерна: коммунизм, фашизм и либерализм. Положительного содержания в 4-ой теории немного. Оно указывает на корпус идей консерватизма, традиционализма и протофашизма как реакцию отторжения черным интернационалом наступающей и наступившей власти Капитала в первой половине 20-го века.

У нас нет ни времени, ни желания погружаться в мистические откровения и логику нижеуказанных любимцев юного и молодого Дугина А.Г.:

Бемлер Альфред (1887-1968), Бергманн Эрнст (1881-1945), Гено́н Рене́ Жан-Мари-Жозеф (1886-1951), Зиверс Вольфрам (1905-1948), Лист Гвидо Карл Антон (1848-1919), Розенберг Альфред (1893-1946), Хаусхофер Карл (1869-1946), Чемберлен Хьюстон Стюарт (1855-1927), Шмитт Карл (1888-1985), Штрассер Отто (1897-1974), Эвола Чезаре Андреа (1898-1974), Юнг Рудольф (1882-1945). и др..

Александр Дугин: будущее России и мира. ЭМПАТИЯ МАНУЧИ
Покаяние, переосмысление, война

Философ Александр Дугин откровенно про смерть дочери Дарьи, особый путь России, предательство Горбачева, Вашингтонский обком, потерю Украины, ребус Путина, идеальный мир глобалистов, искусственный интеллект, власть меньшинств и украденные мечты.

07.03.2021 Манифест Великого Пробуждения

Имперский Ренессанс против «Большой Перезагрузки»

Часть 1. Great Reset

5 пунктов принца Чарльза

В 2020 году на форуме в Давосе его основатель Клаус Шваб и Принц Чарльз Уэльский провозгласили новый курс человечества «Great Reset», «Большая Перезагрузка».

План, озвученный Принцем Уэльским, состоит из 5 пунктов:

1. Захват воображения человечества (так как изменения случаются только тогда, когда люди действительно их захотят);

2. Восстановление экономики после пандемии Covid-19, что должно привести к началу «устойчивого развития». Необходимо изобрести иные устойчивые производственные структуры, нежели те, которые оказали зловредный эффект на окружающую среду планеты;

3. Переход к экономике без использования нефти на глобальном уровне. Добиться этого следует с помощью критического влияния на цены на нефть с целью достижения устойчивости рынка;

4. Наука, технологии и инновации должны получить новый импульс развития. Человечество стоит на пороге радикального прорыва, который изменит все наши представления о том, что возможно и что выгодно в контексте устойчивого будущего;

5. Необходимо изменить структуру баланса инвестиций. Следует увеличить долю «зеленых инвестиций» и создать рабочие места в области «зеленой энергии», циклической экономики и био-экономики, развивать эко-туризм и «зеленые» публичные инфраструктуры.[1]

Термин «устойчивое» (sustainable) является важнейшим концептом «Римского клуба» – «устойчивое развитие». Эта теория основана на другой теории – «пределов роста», согласно которой перенаселение планеты достигло критической черты (что подразумевает необходимость сокращения рождаемости).

Тот факт, что слово «устойчивое» используется в контексте пандемии Covid-19, что, согласно некоторым аналитикам, и должно привести к сокращению населения, вызвало значительную реакцию в мировом масштабе.

Основной смысл «Большой Перезагрузки» сводится к:

управлению сознанием населения в глобальном масштабе, что лежит в основе «cancel culture» – введения цензуры в сетях, подконтрольных глобалистам (пункт 1);

переходу к экологической экономике и отказе от индустриальных структур Модерна (пункты 2 и 5);

вступлению человечества в 4-й экономический уклад (ему была посвящена предыдущая встреча в Давосе), то есть постепенной замене рабочей силы киборгами и внедрение развитого Искусственного Интеллекта в глобальном масштабе (пункт 3).

Основная идея «Большой Перезагрузки» – это продолжение глобализации и укрепление глобализма после серии неудач: консервативного президентства антиглобалиста Трампа, роста влияния многополярного мира – прежде всего Китая и России, подъема исламских стран Турции, Ирана, Пакистана, Саудовской Аравии и выхода их из-под влияния Запада.

На Давосском форуме представители глобальных либеральных элит декларируют мобилизацию своих структур в преддверии столь желательного для них президентства Байдена и победы в США демократов, управляемых глобалистами.

Имплементация

Маркером глобалистской agenda становятся слова песни (Jeff Smith) «Build Back Better» («Построим снова и ещё лучше» – лозунг предвыборной компании Джо Байдена). Имеется в виду, что после серии неудач (таких, как тайфун или ураган Катрина), люди (имеется в виду, глобалисты) отстраивают свои инфраструктуры еще лучше, чем было прежде.

«Большая Перезагрузка» – «Great Reset» – начинается с победой Байдена.

Мировые лидеры, главы крупнейших корпораций – Big Tech, Big Data, Big Finance и т. д. – объединились и мобилизовались, чтобы победить своих оппонентов – Трампа, Путина, Си Цзиньпина, Эрдогана, аятоллу Хаменеи и других. Началом стало вырывание победы у Трампа с использованием новых технологий – через «захват воображения» (пункт 1), введение цензуры в интернет и махинаций с голосованием по почте.

Приход Байдена в Белый дом означает, что глобалисты переходят и к дальнейшим пунктам.

Это должно затронуть все области жизни – глобалисты возвращаются к тому месту, где их остановил Трамп и другие полюса поднимающейся многополярности. И здесь контроль над сознанием (через цензуру и манипуляции с социальными сетями, тотальным слежением и сбором данных обо всех) и внедрение новых технологий играют ключевую роль.

Эпидемия Covid-19 дает для этого основания. Под предлогом санитарной гигиены «Большая Перезагрузка» рассчитывает резко изменить структуры контроля мировых глобалистских элит над населением земли.

Инаугурация Джо Байдена и уже подписанные им указы, отменившие практически все решения Трампа, означают, что план начал приводиться в действие.

В своей речи, посвященной «новому» курсу внешней политики США, Байден фактически озвучил основные направления глобалистской политики. «Новым» – да и то лишь отчасти – этот курс может казаться только по сравнению с курсом Трампа. В целом же Байден просто анонсировал возврат к прежнему вектору:

постановку глобальных интересов выше национальных;

укрепление структур Мирового Правительства и его филиалов в виде глобальных наднациональных организаций и эконмических структур;

укрепление блока НАТО и сотрудничество со всеми глобалистскими силами и режимами;

продвижение и углубление демократических перемен в мировом масштабе, что на практике означает:

1) эскалацию отношений с теми странами и режимами, которые отвергают глобализацию – прежде всего с Россией, Китаем, Ираном, Турцией и т. д;

2) усиление военного присутствия США на Ближнем Востоке, в Европе и Африке;

3) распространение нестабильности и «цветных революций»;

4) широкое применение практики «демонизации», «деплатформирования» и сетевого остракизма (cancel culture) в отношении всех тех, кто придерживается точки зрения, отличной от глобалистской (как за рубежом, так и в самих США).

Таким образом, новое руководство Белого Дома не просто не демонстрирует ни малейшего желания вести с кем бы то ни было равный диалог, но лишь ужесточает свой собственный либеральный дискурс, не терпящий никаких возражений. Глобализм прочно вступает в тоталитарную фазу. А это делает более чем вероятной возможность новых войн – включая повышенный риск Третьей мировой.

Геополитика «Большой Перезагрузки»

Глобалистский «Фонд Защиты Демократий» (Foundation for Defence of Democracies), выражающий позицию неоконсервативных кругов США, совсем недавно выпустил доклад, содержащий рекомендации Байдену, где отметил, что такие Трамповские направления как:

1) усиление противостояния Китаю,

2) усиление давление на Иран

– положительны, и Байдену следует двигаться по этим осям во внешней политике.

Осудили же авторы доклада такие действия Трампа во внешней политике, как:

1) работу по дезинтеграции НАТО;

2) сближение с «тоталитарными лидерами» (китайским, КНДР и российским);

3) «плохую» сделку с талибами;

4) вывод американских войск из Сирии.

Таким образом, «Большая Перезагрузка» в геополитике будет означать сочетание «продвижения демократии» с «неоконсервативной агрессивной стратегией полномасштабного доминирования», что является главным вектором политики «неоконсерваторов». При этом, Байдену рекомендуется продолжать и наращивать противостояние с Ираном и Китаем, но основное внимание сосредоточить на борьбе с Россией. И для этого необходимо усиление НАТО и расширение американского присутствия на Ближнем Востоке и в Центральной Азии.

Также, как и Трамп, Россия, Китай, Иран и некоторые иные исламские страны рассматриваются адептами «Великой Перезагрузки» как главные преграды на её пути.

Так экологические проекты и технологические инновации (прежде всего внедрение Искусственного Интеллекта и роботизация) сочетаются с ростом агрессивной военной политики.

Часть 2. Краткая история либеральной идеологии: глобализм как кульминация

Номинализм

Чтобы отчетливо понять, чем именно является в историческом масштабе победа Байдена и «новый» курс Вашингтона на «Большую Перезагрузку», следует окинуть взором всю историю становления либеральной идеологии – начиная с ее корней. Только в этом случае мы сможем по достоинству оценить всю серьезность нашего положения. Победа Байдена не случайный эпизод, а анонсирование глобалистской контратаки не просто агония провалившегося проекта. Все намного более серьезно. Байден и те силы, которые за ним стоят, воплощают в себе кульминацию исторического процесса, который берет начало еще в Средневековье, достигает зрелости в Новое время вместе с появлением капиталистического общества и сегодня доходит до своей последней стадии – теоретически намеченной с самого начала.

Корни либеральной (=капиталистической) системы уходят в схоластический спор об универсалиях.

Этот спор расколол католических богословов на два лагеря: одни признавали бытие общего (вида, рода, универсалии), а другие считали существующими только отдельные конкретные – индивидуальные вещи, а их обобщающие имена толковали как чисто внешние условные системы классификации, представляющие собой «пустой звук». Те, кто были убеждены в существовании общего, видового, опирались на классическую традицию Платона и Аристотеля. Они стали называть «реалистами», то есть признающими «реальность универсалий». Самым ярким представителем «реалистов» был Фома Аквинский и в целом традиция монахов-доминиканцев.

Сторонники того, что реальны только отдельные индивидуальные вещи и существа, стали называться «номиналистами», от латинского nomen, «имя». Требование «не двоить сущности» восходит именно к одному из главных защитников «номинализма», английскому философу Уильяму Оккаму. Еще раньше эти же идеи отстаивал Иоанн Росцелин. И хотя на первом этапе победили «реалисты», а учение «номиналистов» было предано анафеме, позднее пути западно-европейской философии – особенно Нового времени – пошли вслед за Оккамом.

«Номинализм» заложил основу будущего либерализма – и в идеологии, и в экономике. Человек здесь мыслился именно индивидуумом – и ничем больше, а все формы коллективной идентичности (религия, сословие и т. д.) подлежали упразднению. Также и вещь рассматривалась как абсолютная частная собственность, как именно конкретная отдельная вещь, которую было легко приписать как собственность тому или иному индивидуальному владельцу.

Номинализм возобладал прежде всего в Англии, получил широкое распространение в протестантских странах и постепенно стал основной философской матрицей Нового времени – в религии (индивидуальные отношения человека с Богом), в науке (атомизм и материализм), в политике (предпосылки буржуазной демократии), в экономике (рынок и частная собственность), в этике (утилитаризм, индивидуализм, релятивизм, прагматизм) и т. д.

Капитализм: первая фаза

Отталкиваясь от номинализма, мы можем проследить весь путь исторического либерализма – от Росцелина и Оккама до Сороса и Байдена. Для удобства разделим всю эту историю на три фазы.

Первая фаза заключалась во внедрении номинализма в сферу религии. Коллективную идентичность Церкви, как ее понимал католицизм (и в еще большей мере православие), протестанты заменили отдельными индивидуумами, которые могли отныне толковать Священное Писание, опираясь только на свой рассудок и отвергая любую традицию. Так многие аспекты христианства – таинства, чудеса, ангелы, посмертное вознаграждение, конец света и т. д. – были пересмотрены и отброшены, как не соответствующие «рациональным критериям».

Церковь как «мистическое тело Христа» была разрушена и заменена клубами по интересам, создававшимся по свободному согласию снизу. Это породило множество спорящих друг с другом протестантских сект. В Европе и в самой Англии, где номинализм дал самые основательные плоды, этот процесс был несколько сглажен, а самые яростные протестанты ринулись в Новый Свет и создали там свое общество. Так позднее, после борьбы с метрополией, появились США.

Параллельно разрушению Церкви как «коллективной идентичности» (чего-то «общего») стали упраздняться сословия. На место социальной иерархии священников, аристократии и крестьян вступили неопределенные «горожане», а это и есть изначальное значение слова «буржуа». Буржуазия вытеснила все остальные слои европейского общества. Но именно буржуа и был оптимальным «индивидуумом», гражданином без рода, племени и профессии, но зато с частной собственностью. И новый класс стал перестраивать под себя все европейское общество.

При этом наднациональное единство Папского престола и Западно-Римской Империи – как еще одно выражение «коллективной идентичности» – также упразднялось. А на его месте устанавливался порядок на основе суверенных национальных государств, своего рода «политических индивидуумов». После окончания 30-летней войны Вестфальский мир закрепил именно такой порядок.

Так к середине XVII века в Западной Европе сложился в основных чертах буржуазный строй, то есть капитализм.

Философия нового строя была во многом предвосхищена еще Томасом Гоббсом и развита Джоном Локком, Дэвидом Юмом и Иммануилом Кантом. К экономической области эти принципы применил Адам Смит, положив начало либерализму как экономической идеологии. Фактически, капитализм, основанный на систематической имплементации номинализма, приобрел характер связного системного мировоззрения. Смысл истории и прогресса отныне заключался в том, чтобы «освобождать индивидуума от всех форм коллективной идентичности» – вплоть до логического предела.

К XX веку – через период колониальных завоеваний – западно-европейский капитализм стал глобальной реальностью. Номиналистский подход возобладал в науке и культуре, в политике и экономике, в самом повседневном мышлении людей Запада и всего человечества, оказавшегося под сильным западным влиянием.

ХХ и триумф глобализации: вторая фаза

В ХХ веке капитализм столкнулся с новым вызовами. На сей раз это были не привычные формы коллективной идентичности – религиозной, сословной, профессиональной и т. д., но искусственные и также современные (как и сам либерализм) теории, отвергающие индивидуализм и противопоставляющие ему новые – скомбинированные концептуально – формы коллективной идентичности.

Социалисты, социал-демократы и коммунисты противопоставляли либералам классовую идентичность, призывая рабочих всего мира сплотиться, чтобы опрокинуть власть мировой буржуазии. Эта стратегия оказалась действенной, и в некоторых крупных странах, правда, совсем не в тех индустриально развитых и западных, где рассчитывал основатель коммунизма Карл Маркс, пролетарские революции победили.

Параллельно коммунистам произошел – на сей раз в Западной Европе – захват власти крайне националистическими силами. На сей раз они действовали во имя «нации» или «расы», снова противопоставляя либеральному индивидуализму нечто «общее», некоторое «коллективное бытие».

Новые противники либерализма относились уже не к инерции прошлого, как на предыдущих стадиях, а представляли собой модернистские проекты, сложившиеся на самом Западе. Но они также строились на отвержении индивидуализма и номинализма. Это было ясно осмыслено теоретиками либерализма – прежде всего Хайеком и его учеником Поппером, которые объединили «коммунистов» и «фашистов» под общим названием «врагов открытого общества». И начали с ними смертельную войну.

Тактически использовав Советскую Россию, капитализму вначале удалось справиться с фашистскими режимами, и это стало идеологическим результатом Второй мировой войны. Последовавшая за этим «холодная война» между Западом и Востоком к концу 80-х годов ХХ века завершилась победой либералов над коммунистами.

Так проект освобождения индивидуума от всех форм коллективной идентичности и «идеологический прогресс» в понимании либералов прошел еще одну стадию. В 90‑е годы либеральные теоретики заговорили о наступившем «конце истории» (Ф. Фукуяма) и о «однополярном моменте» (Ч. Краутхамер).

Это стало ярким доказательством вступления капитализма в свою наиболее продвинутую фазу – в стадию глобализма. Собственно, именно в это время в США у правящих элит и восторжествовала стратегия глобализма – намеченная еще в Первую мировую войну 14 пунктами Вильсона, но по итогам «холодной войны» объединившая элиту обеих партий – как демократов, так и республиканцев, представленных преимущественно «неоконсерваторами».

Гендер и постгуманизм: третья фаза

После победы над последним идеологическим противником – социалистическим лагерем, – капитализм подошел к решающей черте. Индивидуализм, рынок, идеология прав человека, демократия и западные ценности победили в глобальном масштабе. Казалось бы, повестка дня выполнена – никто больше не противопоставляет «индивидуализму» и номинализму ничего серьезного и системного.

В этот период капитализм вступает в третью фазу. При ближайшем рассмотрении, после победы над внешним врагом либералы обнаружили ещё две формы коллективной идентичности. Прежде всего, пол. Ведь пол – это также нечто коллективное: либо мужское, либо женское. Поэтому следующим этапом стало уничтожение пола как чего-то объективного, существенного и неотменимого.

Половая принадлежность требовала отмены, как и все иные формы коллективной идентичности, изжитые и упраздненные еще раньше. Отсюда гендерная политика, превращение категории пола в нечто «опциональное» и зависящее от индивидуального выбора. И снова здесь мы имеем дело с тем же номинализмом: зачем двоить сущности?! Человек и есть человек как индивидуум, пол же можно выбирать произвольно – как раньше выбирали религию, профессию, нацию и образ жизни.

Это стало главной повесткой дня либеральной идеологии именно в 90-х после победы над СССР. Да, на пути гендерной политики вставали внешние противники – те страны, у которых еще сохранились по инерции остатки традиционного общества, ценности семьи и т. д., а также консервативные круги на самом Западе. Борьба с консерваторами и «гомофобами», то есть защитниками традиционного взгляда на бытие полов, стала новой целью адептов прогрессивного либерализма. К этому примкнули многие левые, заменившие гендерной политикой и защитой иммиграции прежние антикапиталистические цели.

По мере успехов институционализации норм гендерной политики и успехов массовой миграции, атомизирующей население в странах самого Запада (что также вписывается полностью в идеологию прав человека, оперирующей с индивидуумом без учета его культурных, религиозных, социальных или национальных аспектов), стало очевидным, что либералам остается сделать последний шаг – и упразднить человека.

Ведь человек – это тоже коллективная идентичность, а значит, ее следует преодолеть, отменить, упразднить. Этого требует принцип номинализма: «человек» – это только имя, пустое сотрясение воздуха, произвольная, а поэтому всегда спорная классификация. Есть лишь индивидуум, а человеческий или нет, мужской или женский, религиозный или атеистический – это зависит от его выбора.

Таким образом, последний шаг, который осталось сделать либералам, прошедшим многовековой путь к своей цели, заменить людей – пусть частично – киборгами, сетями Искусственного Интеллекта и продуктами генной инженерии. Human optional логически следует за gender optional.

Эта повестка уже вполне предвосхищена постгуманизмом, постмодернизмом и спекулятивным реализмом в философии, а технологически с каждым днем становится все более реалистичной. Футурологи и сторонники ускорения исторического процесса (акселерационисты) уверенно смотрят в ближайшее будущее, когда Искусственный Интеллект станет сопоставим по основным параметрам с человеческим. Этот момент называется Сингулярностью. Ее наступление прогнозируется в пределах от 10 до 20 лет.

Последний бой либералов

Вот именно в этот контекст и следует помещать продавленную победу Байдена в США. Именно это и означает «Большая Перезагрузка» или лозунг «Построим снова и ещё лучше».

В 2000-е годы глобалисты столкнулись с рядом проблем, которые носили не столько идеологический, сколько «цивилизационный характер». С конца 90-х в мире практически не осталось более или менее стройных идеологий, способных бросить вызов либерализму, капитализму и глобализму. В разной мере, но эти принципы принимали все или почти все. Но, тем не менее, процессы имплементации либерализма и гендерной политики, а также упразднения национальных государств в пользу Мирового Правительства затормозились сразу на нескольких направлениях.

Этому все активнее сопротивлялась Россия Путина, имевшая в запасе ядерное оружие и историческую традицию оппонирования Западу, а также ряд консервативных традиций, сохранившихся в обществе.

Китай, хотя и активно включился в глобализацию и либеральные реформы, не спешил применять их к политической системе, сохранял господство Компартии и отказывался от политической либерализации. Более того, при Си Цзиньпине стали нарастать национальные тенденции в китайской политике. Пекин ловко использовал «открытый мир», чтобы преследовать свои национальные и даже цивилизационные интересы. А это в планы глобалистов не входило.

Исламские страны продолжали свою борьбу против вестернизации и, несмотря на блокаду и давление, сохраняли (как, например, шиитский Иран) свои непримиримо антизападные и антилиберальные режимы. Все более независимой от Запада становилась политика таких крупных суннитских государств, как Турция и Пакистан.

В Европе стала подниматься волна популизма, которая нарастала по мене взрыва недовольства коренных европейцев массовой иммиграцией и гендерной политикой. Политические элиты Европы оставались полностью подчиненными глобалистской стратегии, что и видно на Давосском форуме – в докладах его теоретиков Шваба или принца Чарльза, но сами общества пришли в движения и подчас поднимались на прямое восстание против власти – как в случае протестов «желтых жилетов» во Франции. Кое-где – например в Италии, Германии или Греции – популистские партии стали прорываться даже в парламент.

И, наконец, в 2016 году в самих США президентом умудрился стать Дональд Трамп, подвергший глобалистскую идеологию, практику и цели резкой и прямолинейной критике. И его поддержало около половины американцев.

Все эти антиглобалистские тенденции в глазах самих глобалистов не могли не сложиться в зловещую картину: история последних столетий с, казалось бы, неизменным прогрессом номиналистов и либералов была поставлена под вопрос. Это была не просто катастрофа того или иного политического режима. Это была угроза конца либерализма как такового.

Даже сами теоретики глобализма почувствовали неладное. Так, Фукуяма отказался от своего тезиса о «конце истории» и предложил еще сохранять национальные государства под властью либеральных элит, чтобы с опорой на жесткие методы лучше подготовить массы к окончательной трансформации в постчеловечество. Другой глобалист Чарльз Краутхаммер вообще заявил, что «однополярный момент» закончился, а глобалистские элиты не сумели им воспользоваться.

Именно в таком паническом и практически истерическом состоянии провели последние 4 года представители глобалистской верхушки. И поэтому вопрос устранения Трампа с поста Президента США был для них вопросом жизни и смерти. Если бы Трамп сохранил свой пост, обвал глобалистской стратегии был бы необратим.

Но Байдену удалось – правдами и неправдами – изгнать Трампа и демонизировать его сторонников. Тут-то и начинает работать «Большая Перезагрузка», Great Reset. В ней, действительно, нет ничего нового – это продолжение основного вектора западно‑европейской цивилизации Нового времени в направлении прогресса, истолкованного в духе либеральной идеологии и номиналистской философии. Осталось совсем немного: освободить индивидуумов от последних форм коллективной идентичности – завершить упразднение пола и перейти к постгуманистской парадигме.

Успехи высоких технологий, интеграция обществ в социальные сети, жестко управляемые, как сейчас выясняется, либеральными элитами в открыто тоталитарном ключе, отработка способов слежения и влияния на массы делают достижение глобальной либеральной цели вполне близкой.

Но чтобы совершить этот решающий бросок, им необходимо в ускоренном режиме (и уже не обращая внимания на то, как это выглядит) стремительно расчистить путь к финализации истории. А это значит, что зачистка Трампа является сигналом к атаке на все остальные преграды.

Так мы определили наше место на шкале истории. И тем самым получили более полное представление о том, чем является «Большая Перезагрузка». Это не что иное, как начало «последней битвы». Глобалисты в своей борьбе за номинализм, либерализм, освобождение индивидуума и гражданское общество представляются сами себе «воинами света», несущими массам прогресс, освобождение от тысячелетних предрассудков, новые возможности – и, вероятно, даже физическое бессмертие и чудеса генной инженерии.

Все, кто им противостоит, в их глазах представляют собой «силы тьмы». И по этой логике с «врагами открытого общества» надо поступать по свей строгости. «Если враг не сдается, его уничтожают». А врагом является каждый, кто ставит под сомнение либерализм, глобализм, индивидуализм, номинализм – во всех их проявлениях. Такова новая этика либерализма.

Ничего личного. Все имеют право быть либералами, но никто не имеет права не быть либералом.

Часть 3. Раскол в США: трампизм и его враги

Враг внутри

В более ограниченном контексте, нежели рамки общей истории либерализма от Оккама до Байдена, вырванная у Трампа победа демократов в битве за Белый дом зимой 2020-2021 годов также имеет огромное идеологическое значение. Это связано прежде всего с процессами, развертывающимися внутри самого американского общества.

Дело в том, что после падения СССР и наступления «однополярного момента» в 90‑е годы ХХ века у глобального либерализма исчезли внешние противники. По крайней мере, так тогда казалось в контексте оптимистичного ожидания «конца истории». Пусть такие прогнозы оказались преждевременными, но в целом Фукуяма не просто гадал – наступило ли будущее? – он строго следовал самой логике либерального толкования истории, и поэтому с определенными поправками его анализ был в целом верен.

Во всем человечестве, на самом деле, в той или иной мере установились нормы либеральной демократии – рынок, выборы, капитализм, признание «прав человека», нормативы «гражданского общества», согласие с технократическими трансформациями и стремление примкнуть к развитию и внедрению высоких технологий – прежде всего дигитальных. Если кто-то и упорствовал в своей неприязни к глобализации, это можно было рассматривать как простую инерцию, как не готовность быть «осчастливленным» либеральным прогрессом.

Иными словами, это было не идеологической оппозицией, но лишь досадной помехой. Цивилизационные различия должны были постепенно стереться. Капитализм, принятый и Китаем, и Россией, и исламским миром, рано или поздно повлек бы за собой процессы политической демократизации, ослабление национального суверенитета и привел бы, в конце концов, к принятию общепланетарной системы – то есть к Мировому Правительству. Это было не делом идеологической борьбы, но делом времени.

Именно в этом контексте глобалисты и принялись за дальнейшие шаги по продвижению своей основной программы – упразднению всех остаточных форм коллективной идентичности. Это прежде всего касалось гендерной политики, а также усиления потоков миграции, призванных окончательно размыть культурную идентичность самих западных обществ – в том числе европейского и американского. Таким образом, основной удар глобализации пришелся по своим.

В этом контексте на самом Западе стал проявляться «внутренний враг». Им стали те силы, которые возмутились уничтожению половой идентичности, остатков культурной традиции (через миграцию) и ослаблению позиций среднего класса. Постгуманистские горизонты надвигающейся Сингулярности и замена людей Искусственным Интеллектом также внушали все большие опасения. А на философском уровне не все интеллектуалы приняли парадоксальные выводы Постмодерна и спекулятивного реализма.

Кроме того, наметилось явное противоречие между западными массами, живущими в контексте старых норм Модерна, и глобалистскими элитами, стремящимися любой ценой ускорить социальный, культурный и технологический прогресс, понятый в либеральной оптике. Так стал складываться новый идеологический дуализм – на сей раз внутри Запада, а не вне его. Враги «открытого общества» отныне появились в самой западной цивилизации. Ими стали те, кто отвергали последние выводы либералов и совершенно не принимали ни гендерной политики, ни массовой миграции, ни упразднения национальных государств и суверенитета.

При этом, такое нарастающее сопротивление, названное обобщенно «популизмом» (или «правым популизмом»), опиралось на ту же самую либеральную идеологию – на капитализм и либеральную демократию, но толковало эти «ценности» и «ориентиры» по-старому, а не по-новому.

Свобода здесь мыслилась как свобода иметь любые взгляды, а не только соответствующие нормам политкорректности. Демократия истолковывалась как власть большинства. Свобода менять пол сочеталась со свободой сохранить верность семейным ценностями. Готовность принять мигрантов, выражающих желание и доказывающих способность к интеграции в западные общества, строго отличалась от поголовного принятия всех без различия в сопровождении непрерывных извинений перед любыми приезжими за колониальное прошлое.

Постепенно «внутренний враг» глобалистов достиг серьезных пропорций и большого влияния. Старая демократия бросила вызов новой.

Трамп и восстание ничтожеств

Кульминацией этого стало избрание Дональда Трампа в 2016 году. Трамп построил свою компанию на этом самом расколе американского общества. Кандидат от глобалистской партии – Хилари Клинтон – опрометчиво назвала сторонников Трампа, то есть «внутреннего врага» – «depplorables», то есть «жалкими», «достойными сожаления», «ничтожествами». «Ничтожества» в ответ выбрали Трампа.

Так раскол внутри либеральной демократии стал важнейшим политическим и идеологическим фактом. Те, кто толковали демократию «по-старому» (как власть большинства), не просто восстали против нового толкования (как власть меньшинств, направленную против большинства, склонного вставать на популистскую точку зрения, что чревато… ну да, конечно, «фашизмом» или «сталинизмом»), но сумели одержать победу и привести в Белый Дом своего кандидата.

Трамп же со своей стороны провозгласил свое намерение «осушить Болото» (drain the Swamp), то есть покончить с либерализмом в его глобалистской стратегией и «сделать Америку снова великой» (Make Americagreat again). Обратим внимание на слова «снова» (again). Трамп хотел вернуться к эпохе национальных государств, то есть сделать ряд шагов против течения истории (как её понимали либералы). То есть «старое доброе вчера» противопоставлялось «глобалистскому сегодня» и «постгуманистскому завтра».

Следующие 4 года стали для глобалистов настоящим кошмаром. Подконтрольные глобалистам СМИ все 4 года обвиняли Трампа во всех возможных грехах – в том числе в работе «на русских», так как «русские» также упорствовали в непринятии «прекрасного нового мира», саботируя укрепление наднациональных институтов – вплоть до Мирового правительства – и препятствуя проведению гэйпарадов.

Все противники либеральной глобализации собирались логическую в одну группу, куда попали не только Путин, Си Цзиньпин, некоторые исламские лидеры, но и – только вдумайтесь! – Президент Соединенных Штатов Америки, человек номер один «свободного мира». Для глобалистов это было катастрофой. И пока Трампа – с использованием цветной революции, спровоцированных беспорядков, поддельных бюллетеней и методов подсчета голосов, ранее применявшихся лишь в отношении других стран и неугодных США режимов – не сбросили, они не могли чувствовать себя спокойно.

Лишь после этого, снова захватив бразды правления в Белом Доме, глобалисты стали приходить в себя. И снова взялись за… старое. Но в их случае «старое» (build back) означало возврат к «однополярному моменту» – в до-трампистские времена.

Трампизм

Трамп в 2016 году оседлал волну популизма, чего не удалось сделать ни одному европейскому лидеру. Поэтому он стал символом противостояния либеральной глобализации. Да, это была не альтернативная идеология, а всего лишь отчаянное сопротивление последним выводам, сделанным из логики и даже метафизики либерализма (и номинализма). Трамп оспаривал отнюдь не капитализм и не демократию, но лишь те формы, которые они приобрели на последней стадии и постепенной и последовательной имплементации. Но и этого было достаточно, чтобы обозначить фундаментальный раскол американского общества.

Так сложился феномен «трампизма», во многом превосходящий масштаб личности самого Дональда Трампа. Трамп сыграл на антиглобалисткой волне протеста. Но совершенно очевидно, что он не являлся и не является идеологической фигурой. И тем не менее, именно вокруг него стал формироваться оппозиционный блок. Американская женщина консерватор Энн Култер, написавшая книгу "In Trump we trust"[2], позднее переформулировала свое кредо так: «in Trumpism we trust».

Не столько сам Трамп, сколько намеченная им линия противостояния глобалистам, стала ядром трампизма. В роли Президента Трамп далеко не всегда был на высоте сформулированной им самим задачи. И уже тем более ничего даже близко напоминающего «осушение Болота» и победу над «глобализмом» ему осуществить не удалось. Но, несмотря на это, он стал центром притяжения для всех тех, кто осознавал или только чувствовал опасность, исходящую от глобалистских элит и неразрывно связанных с ними представителей Больших Финансов и Больших Технологий.

Так стало складываться ядро трампизма. В этом процессе важную роль сыграл американский интеллектуал консервативной ориентации Стив Бэннон, мобилизовавший в поддержку Трампа широкие слои молодежи и разрозненные консервативные движения. Сам Бэннон вдохновлялся серьезными антимодернистскими авторами – такими как Юлиус Эвола, и, следовательно, его оппозиция глобализму и либерализму имела более глубокие основания.

Важную роль в трампизме сыграли последовательные палео-консерваторы – изоляционисты и националисты – Пат Бьюкенен, Рон Пол, а также отодвинутые ранее – с 80-х годов – на периферию неоконами (глобалистами справа) адепты антилиберальной и антимодернистской (следовательно, фундаментально антиглобалистской) философии – Ричард Вивер и Рассел Кирк.

Выразителем массовой мобилизации «трампистов» стали представители сетевой организации QAnon, которые облекли критику либерализма, демократов и глобалистов в форму теории заговора. Они распространяли в сетях потоки обвинений и разоблачений глобалистов, замешанных в секс-скандалах, педофилии, коррупции и сатанизме.

Верные интуиции о зловещем характере либеральной идеологии – ставшем очевидным на последних стадиях её триумфального распространения в человечестве – сторонники QAnon сформулировали на уровне среднестатистического американца и массового сознания, едва ли склонного к углубленному философскому и идеологическому анализу. Параллельно этому QAnon расширяли свое влияние, но одновременно придавали антилиберальной критике гротескные черты.

Именно сторонники QAnon как авангард массового конспирологического популизма оказались во главе протестов 6 января, когда возмущенные украденными выборами сторонники Трампа ворвались в Капитолий. Они не добились при этом никакой цели, но лишь дали Байдену и демократам повод еще больше демонизировать «трампизм» и всех противников глобализма, приравняв всякого консерватора к «экстремистам». За этим последовала волна арестов, а наиболее последовательные «новые демократы» предложили лишить сторонников Трампа всех социальных прав – включая возможность покупки билетов на самолет.

Поскольку социальные сети регулярно мониторятся сторонниками именно либеральной элиты, то собрать сведения практически о всех гражданах США и их политических предпочтениях не составляло проблемы. Так приход в Белый Дом Байдена ознаменовался тем, что либерализм прибрел откровенно тоталитарные черты.

Отныне трампизм, популизм, защита семейных ценностей и любые намеки на консерватизм или на несогласие с установками глобалистского либерализма приравнены в США почти к преступлению – к hate speechи «фашизму».

Но все же трампизм не исчез с победой Байдена. В его рядах в той или иной степени оказались те, кто отдал на прошедших выборах свои голоса Дональду Трампу – а это более 70 000 000 голосов.

Поэтому совершенно очевидно, что «трампизм» отнюдь не закончится вместе с Трампом. Половина населения США фактически оказалась в положении радикальной оппозиции, а наиболее последовательные из трампистов представляют собой ядро антиглобалистского подполья в самой цитадели глобализма.

Нечто аналогичное происходит и в европейских странах, где популистские движения и партии все больше осознают себя диссидентами, лишенными всех прав и подвергающихся идеологическим гонениям в условиях ставшей очевидной глобалистской диктатуры.

Как бы ни хотели глобалисты, снова захватившие власть в США, представить предыдущие 4 года «досадным недоразумением», а свою победу объявить окончательным «возвратом к нормальности», объективная картина предельна далека от успокоительных заклинаний глобалистской верхушки. Против нее и против ее идеологии мобилизованы не только страны с иной цивилизационной идентичностью, но на сей раз и половина собственного населения, постепенно приходящего к осознанию серьезности своего положения и приступающего к поиску идеологической альтернативы.

Вот в каких условиях Байден возглавил США. Сама американская почва горит у глобалистов под ногами. И это придаёт ситуации «последнего боя» особое, дополнительное измерение. Не Запад против Востока, не США и НАТО против всех остальных, но либералы против человечества – включая тот сегмент человечества, который оказался на территории самого Запада, но все больше и больше отворачивается от своих же глобалистских элит – вот, что определяет стартовые условия этой битвы.

Индивидуум и дивидуум

Следует прояснить еще один существенный момент. Мы видели, что вся история либерализма представляет собой последовательное освобождение индивидуума от всех форм коллективной идентичности. Последним аккордом в процессе этой логически безупречной имплементации номинализма станет переход к постгуманизму и вероятной замене человечества иной – на сей раз постчеловеческой – цивилизацией машин. Именно к этому ведет последовательный индивидуализм, взятый как нечто абсолютное.

Но здесь либеральная философия подходит к принципиальному парадоксу. Освобождение индивидуума от человеческой идентичности, к чему готовит его гендерная политика, осознанно и целенаправленно превращающая человека в извращенное чудовище, не может гарантировать того, что это новое – прогрессивное! – существо останется индивидуумом.

Более того, и развитие сетевых компьютерных технологий, и генная инженерия, и сама объектно-ориентированная онтология, представляющая собой кульминацию Постмодерна, явно ведут к тому, что «новое существо» будет не столько «животным», сколько «машиной». Именно с этим и связаны горизонты «бессмертия», которые скорее всего будут обеспечиваться искусственным сохранением личных воспоминаний (которые достаточно легко симулировать).

Таким образом, индивидуум будущего, как исполнение всей программы либерализма целиком, не сможет гарантировать именно того, что было главной задачей либерального прогресса – то есть своей индивидуальности. Либеральное существо будущего даже в теории представляет собой отнюдь не индивидуума, то есть нечто «неделимое», но напротив, «дивидуума», то есть нечто делимое и состоящее из заменяемых деталей. Такова машина – она состоит из комбинации частей.

В теоретической физике уже давно состоялся переход от теории «атомов» (то есть «неделимых единиц материи») к теории частиц, которые мыслятся не как «части чего-то целого», но как «части без целого». Индивидуум как целое также разлагается на составные детали, которые можно снова собрать, но можно и не собирать, а использовать как биоконструктор. Отсюда образы мутантов, химер и монстров, которыми изобилует современная фантастика, населяя ими большинство воображаемых (а значит, в каком-то смысле, предвосхищаемых и даже планируемых) версий будущего.

Постмодернисты и спекулятивные реалисты уже подготовили для этого почву, предложив заменить тело человека как что-то цельное на представление о «парламенте органов» (Б. Латур). Тем самым индивидуум – даже как биологическая единица – превратится в нечто иное, мутирует именно в тот момент, когда достигнет своего абсолютного воплощения.

Прогресс человечества в либеральном толковании с неизбежностью заканчивается упразднением человечества.

Именно это и подозревают – пусть весьма смутно – все те, кто встает на путь борьбы с глобализмом и либерализмом. И хотя QAnon и свойственные им антилиберальные теории заговора только искажают действительность, придавая своим подозрениям гротескные черты, которые легко опровергнуть либералам, реальность в ее трезвом и объективном описании оказывается намного страшнее самых тревожных и чудовищных ее предвосхищений.

«Большая Перезагрузка» – это, действительно, план ликвидации человечества. Потому что именно к такому выводу логически приводит доведенная до конца линия либерально понятного «прогресса»: стремление освободить индивидуума от всех форм коллективной идентичности не может не завершиться освобождением индивидуума от него самого.

Часть 4. Великое Пробуждение (Great Awakening)

«Великое Пробуждение»: вопль в ночи

Мы подошли вплотную к тезису, представляющему прямую противоположность «Большой Перезагрузке» – к тезису о «Великом Пробуждении», Great Awakening.

Этот лозунг первыми выдвинули представители именно американских антиглобалистов – ведущий альтернативного телеканала Infowars Алекс Джонс, подвергшегося глобалистской цензуре и деплатформированию из социальных сетей ещё на первом этапе президентства Трампа, и активисты QAnon. Важно, что это произошло именно в США, где назрело ожесточение между глобалистскими элитами и популистами, получившими – пусть на 4 года – своего президента, хотя и стреноженного административными преградами и ограниченностью собственного идеологического кругозора.

И, сами не обремененные серьезным идеологическим и философским багажом, антиглобалисты сумели схватить сущность самых важных процессов, развертывающихся в современном мире. Глобализм, либерализм и «Большая Перезагрузка», являясь выражением решимости либеральных элит довести свои планы до конца, причем любыми методами – включая прямую диктатуру, масштабные репрессии и компании по тотальной дезинформации – натолкнулись на все более растущее и все более осознанное сопротивление.

Алекс Джонс заканчивает свои программы одним и тем же возгласом – «You are Resistance!», «Сопротивление – это вы!» При этом сам Алекс Джонс или активисты QAnon не имеют строго определенных мировоззренческих взглядов. В этом смысле они – представители именно народных масс, те самые «deplorables», которых так больно унизила Хиллари Клинтон. То, что просыпается, это не идеологические противники либерализма, не враги капитализма и не идейные оппоненты демократии. Это даже не консерваторы. Это просто люди – люди как таковые, самые обычные и простые. Но… люди, желающие быть и оставаться людьми. То есть иметь свободу, пол, культуру и живые конкретные связи с Родиной, окружающим миром, народом.

«Великое Пробуждение» – это не о элитах и интеллектуалах, но о народе, о массах, о людях как таковых. И Пробуждение, о котором идет речь, не связано с идеологическим анализом. Оно есть спонтанная реакция едва ли компетентных в философии масс, живо и внезапно осознавших, – как скот перед бойней, – что их судьба уже решена правителями и что в будущем для людей больше нет места.

«Великое Пробуждение» спонтанно, во многом неосознанно, интуитивно и слепо. Это еще отнюдь не выход на осознание, на вывод, на глубокий исторический анализ. Как мы видел в кадрах из Капитолия, активисты трампизма и участники QAnon выглядят как персонажи из комиксов или супергерои из сериалов Marvel. Конспирология – это детская болезнь антиглобализма. Но с другой стороны, это начало фундаментального исторического процесса. Так возникает полюс оппозиции самому ходу истории в ее либеральном понимании.

Поэтому не следует поспешно нагружать тезис о «Великом Пробуждении» идеологической детализацией – фундаментальным консерватизмом (в том числе религиозным), традиционализмом, марксистской критикой капитала или анархическим протестом ради протеста. «Великое Пробуждение» это нечто более органическое, более спонтанное и в то же время тектоническое. Так человечество внезапно озаряется осознанием близости своего неминуемого конца.

И поэтому «Великое Пробуждение» столь серьёзно. И поэтому оно исходит из США, той цивилизации, где сумерки либерализма гуще всего. Это вопль из центра самого ада, из той зоны, где черное будущее уже отчасти наступило.

«Великое Пробуждение» есть спонтанный ответ человеческих масс на «Большую Перезагрузку». Конечно, можно отнестись к этому скептически. Либеральные элиты –особенно сегодня – держат в своих руках управление всеми основными цивилизационными процессами.

Они управляют мировыми финансами и способны делать с ними все, что угодно – от безграничной эмиссии до любых махинаций с финансовыми инструментами и структурами.

В их руках вся американская военная машина и управление союзниками по НАТО. Байден обещает снова укрепить влияние Вашингтона в этой структуре, почти распавшейся в последние годы.

Либералам подчинены практически все гиганты High Tech – компьютеры, айфоны, сервера, телефоны и социальные сети строго контролируются несколькими монополистами, входящими в глобалистский клуб. А значит, у Big Data, то есть у всего объема сведений о практически всем населении земли, есть хозяин и владелец.

Технологии, научные центры, мировое образование, культура, СМИ, медицина и социальные службы полностью в их руках.

Либералы в правительствах и властных кругах страны есть органические компоненты планетарных сетей – все с тем же штабом.

На глобалистов работают спецслужбы стран Запада и их агентура в других режимах, завербованная или подкупленная, принужденная к сотрудничеству или добровольно на него пошедшая.

Казалось бы, как в такой ситуации сторонникам «Великого Пробуждения» осуществить восстание против глобализма? Как – не имея никаких ресурсов – эффективно противостоять мировой элите? Каким оружием пользоваться? Какой стратегии придерживаться? И более того – на какую идеологию опереться, ведь либералы и глобалисты всего мира едины и имеют общую идею, общую цель и единую линию, а их противники разрозненны не только в разных обществах, но и в рамках одного и того же.

И конечно, эти противоречия в рядах оппозиции еще более усугубляется правящими элитами, привычно разделяющими, чтобы властвовать. Поэтому мусульман натравливают на христиан, левых на правых, европейцев на русских или китайцев и т. д.

Но «Великое Пробуждение» происходит не благодаря, а вопреки всему этому. Против либералов восстает само человечество, человек как эйдос, человек как общее, человек как коллективная идентичность, причем сразу во всех ее формах – органических и искусственных, исторических и новаторских, восточных и западных.

«Великое Пробуждение» только начинается. Оно даже толком еще не началось. Но уже тот факт, что у него есть имя, и что это имя появилось в самом эпицентре идеологических и исторических трансформаций – в США, на фоне драматического разгрома Трампа, отчаянного захвата Капитолия и поднимающейся волны либеральных репрессий, когда глобалисты не скрывают более тоталитарной сути и своей теории, и своей практики, имеет огромное (может быть, решающее) значение.

«Великое Пробуждение» против «Большой Перезагрузки» – это восстание человечества против правящих либеральных элит. Более того, это восстание Человека против своего извечного давнего врага, против врага самого рода человеческого.

Если есть те, кто провозглашают «Великое Пробуждение», как бы наивно ни выглядели их формулы, уже значит, что не все потеряно, что в массах зреет ядро Сопротивления, что они начинают мобилизацию. С этого момента начинается история всемирного восстания – восстания против «Большой Перезагрузки» и ее адептов.

«Великое Пробуждение» есть вспышка сознания на пороге Сингулярности. Последняя возможность принять альтернативное решение о содержании и направлении будущего. Полное замещение людей новыми сущностями, дивидуумами, не может быть просто навязано силой сверху. Элиты должны соблазнить человечество, получить от него – пусть смутное, но согласие. «Великое Пробуждение» призывает сказать решительное «нет!».

Это еще не конец войны, даже не сама война. Более того, это еще и не ее начало. Но это возможность такого начала. Нового Начала истории Человека.

Конечно, «Великое Пробуждение» совершенно не подготовлено.

Как мы видели, в самих США противники либерализма – как Трамп, так и трамписты – готовы отвергнуть последнюю стадию либеральной демократии, но и не помышляют о полноценной критике капитализма. Они защищают вчера и сегодня против надвигающегося зловещего завтра. Но у них отсутствует полноценный идеологической горизонт. Они пытаются спасти предыдущую стадию той же либеральной демократии, того же капитализма, от последующих и более продвинутых стадий. А это само по себе содержит противоречие.

Современные левые также имеют границы своей критики капитализма – и потому, что разделяют материалистическое понимание истории (Маркс был согласен с необходимостью мирового капитализма, который он наделся преодолеть через мировой пролетариат), и потому, что в последнее время социалистические и коммунистические движения были перехвачены либералами и переориентированы с ведения классовой войны против капитализма на защиту мигрантов, сексуальных меньшинств и борьбу мнимыми «фашистами».

Правые же ограничены своими национальными государствами и культурами, не видя того, что в таком же отчаянном положении оказались народы и других цивилизаций. Буржуазные нации, возникшие на заре Нового времени, представляют собой рудимент буржуазной цивилизации. Эта цивилизация сегодня разрушает и упраздняет то, что сама же создала вчера, но использует все ограничения национальной идентичности для поддержания противостоящего глобалистам человечества в разрозненном и конфликтном состоянии.

Поэтому «Великое Пробуждение» есть, а идейной основы у него пока нет. Но если оно действительно и является по-настоящему историческим, а не эфемерным и чисто периферийным явлением, то такая основа ему просто необходима. Причем за пределом существующих политических идеологий, сложившихся в Новое время на самом Западе. Обращение к любой из них будет автоматически означать, что мы оказываемся в идеологическом плену становления капитала.

Значит, в поисках платформы для «Великого Пробуждения», вспыхнувшего в США, мы должны выйти за пределы американского общества и довольно короткой американской истории и двинуться за вдохновением в иные цивилизации – прежде всего в нелиберальные идеологии самой Европы. Но и этого недостаточно, так как наряду с деконструкцией либерализма мы должны обрести опору в самых разных цивилизациях человечества, далеко не исчерпывающихся Западом, откуда собственно и исходит основная угроза и где – в швейцарском Давосе! – и была провозглашена «Большая Перезагрузка».

Интернационал народов против интернационала элит

«Большая Перезагрузка» хочет снова сделать мир однополярным, чтобы перейти к глобалистской бесполярности, когда элиты станут в полном смысле слова интернациональными и их местопребывание будет распылено по всему пространству планеты. Именно поэтому глобализм несет в себе конец США – США как страны, государства, общества. Это-то и чувствуют – подчас интуитивно – трамписты и сторонники «Великого Пробуждения». Байден – это приговор США. А через США и всем остальным.

Соответственно, «Великое Пробуждение» в целях спасения народов и обществ должно начинаться с многополярности. Это не просто спасение самого Запада, но даже и не спасение от Запада всех остальных. Это спасение человечества – и западного, и незападного – от тоталитарной диктатуры либеральных капиталистических элит. А это в одиночку не могут сделать ни люди Запада, ни люди Востока. Здесь надо действовать сообща. «Великое Пробуждение» предполагает интернационал народов против интернационала элит.

Многополярность становится важнейшим ориентиром и ключом к стратегии «Великого Пробуждения». Только обратившись ко всем государствам, культурам и цивилизациям человечества мы способны собрать достаточно сил, чтобы эффективно противостоять «Большой Перезагрузке» и ориентации на Сингулярность.

Но в этом случае вся картина неизбежного финального столкновения оказывается далеко не столь отчаянной. Если мы окинем взглядом все то, что может стать полюсами «Великого Пробуждения», ситуация будет представлена в несколько ином свете. Интернационал народов, стоит только начать мыслить в этих категориях, оказывается далеко не утопией и не абстракцией. Более того, мы легко можем увидеть уже сейчас огромный потенциал, который может быть задействован в борьбе против «Большой Перезагрузки».

Перечислим кратко тот диспозитив, на который «Великое Пробуждение» может рассчитывать в глобальном масштабе.

Гражданская война в США: выбор нашего лагеря

В США мы имеем опору в трампизме. И хотя сам Трамп проиграл, это не значит, что и сам он опустил руки, смирившись с украденной победой, и что его сторонники – 70 000 000 американцев – успокоились и приняли либеральную диктатуру как должное. Ничего подобного. Отныне в самих США действует мощное многочисленное (половина населения!), озлобленное и доведенное до отчаяния тоталитаризмом либералов антиглобалистское подполье. Дистопия Оруэлла из романа "1984" воплотилась в жизнь не в коммунистическом или фашистском режиме, но в либеральном. Однако опыт и советского коммунизма и даже нацистской Германии показывает, что сопротивление возможно всегда.

Сегодня США находятся, по сути, в состоянии гражданской войны. Власть захватили либерал-большевики, а их противники отброшены в оппозицию и оказались на грани того, чтобы перейти на нелегальное положение. 70 000 000 оппозиции – это серьезно. Конечно, они разрознены и могут растеряться в ходе карательных рейдов демократов и новых тоталитарных технологий Big Tech.

Но американский народ рано списывать со счетов. Явно, что у него еще есть определенный запас сил, и свою индивидуальную свободу половина населения США готова защищать любой ценой. А сегодня вопрос стоит именно так: или Байден – или свобода. Конечно, либералы попытаюсь отменить Вторую поправку и разоружить становящееся все менее лояльным глобалистской верхушке население. Вероятно, что демократы попытаются добить и саму двухпартийную систему, введя по сути однопартийный режим – вполне в духе современного состояния их идеологии. Это и есть либерал-большевизм.

Но Гражданская война никогда не имеет заведомого исхода. История открыта, и победа любой из сторон всегда возможна. Особенно если человечество осознает, насколько важна американская оппозиция для всеобщей победы над глобализмом. Как бы мы ни относились к США, к Трампу и трампистам, мы все просто обязаны поддержать американский полюс «Великого Пробуждения». Спасти Америку от глобалистов, а значит, содействовать тому, чтобы он снова стала великой, это наша общая задача.

Европейский популизм: преодоление правых и левых

Не спадает волна антилиберального популизма и в Европе. Хотя глобалисту Макрону и удается сдерживать бурные протесты «желтых жилетов», а итальянским и германским либералам изолировать и блокировать правые партии и их лидеров, предотвращая их приход к власти, эти процессы неостановимы. Популизм выражает собой то самое «Великое Пробуждение», но только на европейской почве и с европейской спецификой.

Для этого полюса сопротивления чрезвычайно важна новая идеологическая рефлексия. Европейские общества намного более идеологически активны, нежели американцы, и поэтому традиции правой и левой политики – и присущие им противоречия – ощущаются намного более остро.

Именно этими противоречиями и пользуются либеральные элиты, чтобы сохранять свои позиции в странах Евросоюза.

Дело в том, что ненависть к либералам в Европе нарастает одновременно с двух сторон: левые видят в них представителей крупного капитала, эксплуататоров, потерявших последние приличия, а правые – провокаторов искусственной массовой миграции, уничтожителей последних остатков традиционных ценностей, губителей европейской культуры и могильщиков среднего класса. При этом в большинстве своем и правые и левые популисты отложили традиционные идеологии, не отвечающие больше историческим потребностям, и выражают свои взгляды в новых формах – подчас противоречивых и обрывочных.

Отказ от идеологий – ортодоксального коммунизма и национализма – в целом положителен, это дает популистам новую, гораздо более широкую базу. Но это же является и их слабым местом.

Однако самое фатальное в европейском популизме это не столько деидеологизация, сколько сохранение глубокого отторжения между левыми и правыми, сохранившееся с предыдущих исторических эпох.

Становление европейского полюса «Великого Пробуждения» должно быть сопряжено с решением этих двух идеологических задач: окончательным преодолением рубежа между левыми и правыми (то есть обязательный отказ одних от надуманного «антифашизма», а других от сталь же надуманного «антикоммунизма») и возведением популизма как такового – интегрального популизма – в самостоятельную идеологическую модель. Ее смысл должен заключаться в радикальной критике либерализма и его высшей стадии – глобализма, но при этом сочетать требование социальной справедливости и сохранения традиционной культурной идентичности.

В этом случае европейский популизм, во-первых, приобретет критическую массу, которой фатально не достает, пока правые и левые популисты тратят время и усилия на сведения счетов друг с другом, а во-вторых, станет важнейшим полюсом «Великого Пробуждения».

Китай и его коллективная идентичность

У противников «Большой Перезагрузки» есть и еще один существенный аргумент. Это современный Китай. Да, Китай воспользовался открываемыми глобализацией возможностями, чтобы усилить экономику своего общества. Но Китай не принял сам дух глобализма, либерализм, индивидуализм и номинализм его идеологии. Китай взял у Запала то, что сделало его сильнее, но отверг то, что его ослабляло. Это опасная игра, но до настоящего момента Китай с ней успешно справляется.

По сути, Китай – это традиционное общество с многотысячелетней историей и устойчивой идентичностью. И он явно намерен оставаться таким же и дальше. Особенно ясно это видится в политике нынешнего руководителя Китая Си Цзиньпиня. Он готов идти на тактические компромиссы с Западом, но строго следит за тем, чтобы суверенитет и независимость Китая только росли и укреплялись.

То, что глобалисты и Байден будут действовать с Китаем солидарно, является мифом. Да, на него опирался Трамп и об этом говорил Бэннон, но это следствие узости геополитического горизонта и результат глубокого непонимания сущности китайской цивилизации. Китай будет следовать своей линии и укреплять многополярные структуры. По сути, Китай является важнейшим полюсом «Великого Пробуждения», что станет понятным, если мы примем за отправную точку необходимость интернационала народов. Китай и есть народ с ярко выраженной коллективной идентичностью. Китайского индивидуализма вообще не существует, а если он есть, то представляет собой культурную аномалию. Китайская цивилизация – это торжество вида, рода, порядка и структуры над всякой индивидуальностью.

Конечно, «Великое Пробуждение» не должно становиться китайским. Оно вообще не должно быть единообразным – ведь у каждого народа, у каждой культуры, у каждой цивилизации – свой дух и свой эйдос. Человечество многообразно. И свое единство оно пронзительнее всего может ощутить лишь при столкновении с серьезной угрозой, которая нависла надо всем им. А именно этим и является «Большая Перезагрузка».

Ислам против глобализации

Еще один аргумент «Великого Пробуждения» – это народы исламской цивилизации. То, что либеральный глобализм и западная гегемония радикально отвергаются исламской культурой и самой исламской религией, на которой эта культура основана, очевидно. Конечно, в колониальный период и под силовым и экономическим влиянием Запада часть исламских государств оказалась в орбите капитализма, но практически во всех исламских странах в отношении либерализма и особенно в отношении современного глобалистского либерализма существует устойчивое и глубокое отторжение.

Это проявляется как в крайних формах – исламского фундаментализма, так и в умеренных. В некоторых случаях носителями антилиберальной инициативы становятся отдельные религиозные или политические течения, а в других случаях эту миссию берет на себя само государство. В любом случае, исламские общества идейно подготовлены к системному и активному противостоянию либеральной глобализации. В проектах «Большой Перезагрузки» не содержится вообще ничего того, что даже теоретически могло бы импонировать мусульманам. Поэтому весь исламский мир в целом и представляет один огромный полюс «Великого Пробуждения».

Среди исламских стран полнее всего в оппозиции глобалистской стратегии находятся шиитский Иран и суннитская Турция. При этом, если главная мотивация Ирана – это религиозные представления о приближающемся конце света и последней битве, где главным врагом – Даджалом – однозначно признается Запад, либерализм и глобализм, то Турцией движут больше прагматические соображения – стремление усилить и сохранить национальный суверенитет и обеспечить турецкое влияние на Ближнем Востоке и в Восточном Средиземноморье.

В политике Эрдогана, постепенно отдаляющегося от НАТО, национальные традиции Кемаля Ататюрка сочетаются с желанием играть роль лидера суннитских мусульман, но и то, и другое достижимо только в оппозиции либеральной глобализации, предусматривающей как полную секуляризацию обществ, так и ослабление (и, в пределе, полное упразднение) национальных государств. Как промежуточная фаза рассматривается предоставление малым этническим группам политической самостоятельности, что для Турции было бы губительно – в силу большого и достаточно активного курдского фактора.

Постепенно от США и Запада все больше отдаляется и суннитский Пакистан, представляющий собой еще одну форму сочетания национальной и исламской политики.

Хотя страны Залива больше зависят от Запада, при более внимательном рассмотрении и аравийский ислам, а тем более Египет, представляющий собой еще одно важное и самостоятельное государство исламского мира, оказываются социальными системами, не имеющими ничего общего с глобалистской повесткой дня и естественным образом предрасположенными к тому, чтобы встать на сторону «Великого Пробуждения».

Этому препятствуют лишь искусно разогреваемые тем же Западом и глобалистскими центрами управления противоречия между самими мусульманами, что касается не только шиитско-суннитских противоречий, но и региональных конфликтов отдельных суннитских государств между собой.

Контекст «Великого Пробуждения» мог бы стать идеологической платформой и для объединения исламского мира в целом, так как оппозиция «Большой Перезагрузке» является практически для каждой исламской страны безусловным императивом. Это и позволяет взять стратегию глобалистов и противостояние ей в качестве общего знаменателя. Осознание масштаба «Великого Пробуждения» позволило бы в определенных границах снять остроту локальных противоречий и содействовать формированию еще одного полюса глобального сопротивления.

Миссия России: встать в авангарде «Великого Пробуждения»

И наконец, важнейшим полюсом «Великого Пробуждения» призвана стать Россия. Несмотря на то, что Россия отчасти была вовлечена в западную цивилизацию – и через культуру Просвещения в царистский период, и при большевиках, и особенно после 1991 года, на всех этапах – и в древности, и в настоящее время – глубинная идентичность русского общества с огромным недоверием относится к Западу и особенно к либерализму и глобализации. Номинализм глубоко чужд русскому народу в самих его основах.

Русская идентичность всегда ставила во главу угла именно общее – род, вид, церковь, традицию, народ, державу, и даже коммунизм представлял собой – пусть искусственную, классовую – но коллективную идентичность, противопоставленную буржуазному индивидуализму. Русские упорно отвергали и продолжают отвергать номинализм во всех его формах. И это является общей платформой как для монархического, так и для советского периода.

После неудачной попытки интегрироваться в глобальное сообщество в 90-е годы ХХ века, благодаря провалу либеральных реформ, общество только еще больше убедилось в том, насколько глобализм и индивидуалистические установки и принципы чужды русским. Именно этим и определяется общая поддержка консервативного и суверенного курса Путина. Русские отвергают «Большую Перезагрузку» и справа, и слева – и это, вместе с историческими традициями, коллективной идентичностью, восприятием суверенитета и свободы государства как высшей ценности, составляет не сиюминутную, но долгосрочную, фундаментальную черту русской цивилизации.

Особенно обострилось отторжение либерализма и глобализации в последние годы, когда сам либерализм обнаружил свои глубоко отталкивающие для русского сознания черты. Именно этим обосновывалась определенная симпатия русских к Трампу и параллельно глубокое отвращение к его либеральным оппонентам.

Со стороны Байдена отношение к России вполне симметрично. Он и глобалистские элиты в целом рассматривают Россию как главного цивилизационного противника, упорно отказывающегося принимать вектор либерального прогрессизма и жестко отстаивающего свой политический суверенитет и свою самобытность.

Конечно, и у современной России нет законченной и внятной идеологии, которая могла бы составить серьезную проблему для «Большой Перезагрузки». Кроме того, в России либеральные элиты, укрепившиеся на верхах общества, по-прежнему сильны и влиятельны, а в экономике, образовании, культуре и науке до сих пор господствуют либеральные идеи, теории и методы. Все это ослабляет потенциал России, дезориентирует общество и создает почву для нарастания внутренних противоречий. Но в целом Россия представляет собой важнейший – если не главный! – полюс «Великого Пробуждения».

Именно к этому вела вся русская история, выражающая внутреннюю убежденность, что русским предстоит нечто великое и решающее в драматической ситуации конца времен, конца истории. Но именно этот конец – причем в наихудшей версии – и предполагает проект «Большой Перезагрузки». Победа глобализма, номинализма и наступление момента Сингулярности означали бы провал русской исторической миссии не только в будущем, но и в прошлом. Ведь смысл русской истории был обращен именно к будущему, а прошлое являлось лишь подготовкой к нему.

И в этом будущем, которое наступает как раз сейчас, роль России сводится к тому, чтобы не просто принять активное участие в «Великом Пробуждении», но и в том, чтобы встать в его авангарде, провозгласив императив «интернационала народов» в борьбе против либерализма – этой чумы XXI века.

Просыпающаяся Россия: имперский Ренессанс

Что значит в таких условиях для России «проснуться»? Это значит в полной мере восстановить свой исторический, геополитический и цивилизационный масштаб. Стать полюсом нового многополярного мира.

Россия никогда не была «просто страной» – тем более «просто одной из европейских стран». При всем единстве с Европой наших корней, уходящих в греко-римскую культуру, Россия на всех этапах своей истории шла по своему собственному – особому – пути. Это сказалось и в нашем твердом и непоколебимом выборе Православия и в целом византизма, что во многом и предопределило нашу отстранённость от Западной Европы, выбравшей католичество, а позднее еще и протестантизм. В Новое время этот же фактор глубинного недоверия к Западу сказался в том, что мы оказались не столь затронутыми самим духом Модерна – номинализмом, индивидуализмом, либерализмом. И даже когда мы заимствовали с Запад отдельные учения и идеологии, часто они были критическими, то есть содержали в себе столь близкое нам самим отторжение магистрального – либерально-капиталистического – пути развития западно-европейской цивилизации.

На идентичность России огромное влияние оказал и восточный – туранский – вектор. Как показали философы-евразийцы, в том числе и великий русский историк Лев Гумилёв, монгольская государственность Чингисхана стала для России важным уроком централизованной организации имперского типа, что во многом предопределило наш державный подъем начиная с XV века, когда Золота Орда распалась, а Московская Русь заняла ее место в пространстве Северо-Восточной Евразии. Эта преемственность геополитике Орды закономерно привело к могущественной экспансии последующих эпох. И всякий раз Россия отстаивала и утверждала не просто свои интересы, но и свои ценности.

Так Россия оказалась наследницей сразу двух Империй, которые рухнули приблизительно в одно и то же время, в XV веке – Византийской и Монгольской. Империя стала нашей судьбой. И даже в ХХ веке при всем радикализме большевистских преобразований Россия вопреки всему оставалась Империей – пусть на сей раз советской.

Это значит, что наше пробуждение немыслимо без возврата к исполнению заложенной в нашей исторической судьбе имперской миссии.

По своей ценностной структуре такая миссия прямо противоположна глобалистскому проекту «Большой Перезагрузки». И естественно было бы ожидать, что в своем решительном броске глобалисты сделают всё от них зависящее, чтобы не допустить имперского Ренессанса в России. Соответственно, нам нужен именно он – имперский Ренессанс. Не для того, чтобы навязать всем остальным народам, культурам и цивилизациям свою — русскую и православную – истину, но чтобы возродить, укрепить и защитить свою идентичность и по мере сил помочь другим возродить, укрепить и защитить свои. Ведь адепты «Большой Перезагрузки» нацелены не только против России, хотя во многом именно наша страна является главной преградой для исполнения и планов. Но в этом и состоит наша миссия – быть «катехоном», «удерживающим», препятствующим приходу в мир последнего зла.

Однако в глазах глобалистов остальные традиционные цивилизации, культуры и общества также подлежат демонтажу, переформатированию и превращению в недифференцированную глобальную космополитическую массу, а в ближайшем будущем и замещению новыми – постчеловеческими – формами жизни, организмами, механизмами или их гибридами. Поэтому имперское пробуждение России призвано стать сигналом для общечеловеческого восстания народов и культур против либеральных глобалистских элит. Возрождаясь как Империя, как православная Империя, Россия покажет пример и другим Империям – китайской, турецкой, персидской, арабской, индийский, а также латино-американской, африканской и… европейской. Вместо доминации одной единой глобалистской «Империи» Большой Перезагрузки, русское пробуждение должно стать зачином эпохи многих Империй, отражающих и воплощающих в себе все богатство человеческих культур, традиций, религий и ценностных систем.

К победе «Великого Пробуждения»

Если сложить трампизм в США, европейский популизм (как правый, так и левый), Китай, исламский мир и Россию, предусмотрев, что к этому лагерю могут примкнуть в какой-то момент и великая индийская цивилизация, и страны Латинской Америки, и заходящая на очередной виток деколонизации Африка, а также вообще все народы и культуры человечества, мы получаем не просто рассеянных и растерянных маргиналов, пытающихся что-то возразить могущественным либеральным элитам, ведущим человечество на финальную бойню, но полноценный фронт, включающий в себя разномасштабных акторов – от великих держав с планетарной экономикой и ядреным оружием до влиятельных и многочисленных политических, религиозных и общественных сил и движений.

Власть глобалистов, в конце концов, основана на внушении и «чёрных чудесах». Они правят не на основе действительного могущества, а опираясь на иллюзии, симулякры и искусственные образы, которые маниакально стараются внедрить в сознание человечества.

В конце концов, «Большую Перезагрузку» провозгласила горстка выродившихся и на ладан дышащих глобалистских стариков на грани деменции (сам Байдан, сморщенный злодей Сорос или упитанный бюргер Шваб) и маргинального извращенного отребья, отобранного для иллюстрации возможности сделать молниеносную карьеру для любого ничтожества. Конечно, на них работают биржи и печатные станки, мошенники с Уолл-стрит и наркоманы-изобретатели из Силиконовой долины. Им подчинены дисциплинированные люди разведки и послушные генералы армии. Но это ничтожно мало в сравнении с человечеством – с людьми труда и мысли, с глубиной религиозных институтов и фундаментальных богатейших культур.

«Великое Пробуждение» заключается в том, что мы начинаем догадываться о сути фатальной – убийственной и одновременно самоубийственной – стратегии «прогресса», как его понимают глобалистские либеральные элиты. И если мы это понимаем, то способны объяснить и другим. Пробужденные могут и должны пробуждать всех остальных. И если нам это удастся, то «Большая Перезагрузка» не просто не состоится, но справедливый суд настигнет тех, кто сделал своей целью уничтожение человечества – вначале духовное, а затем и телесное.

[1] Английские формулировки 5 пунктов «Большой Перезагрузки» из доклада Принца Чарльза:

· To capture the imagination and will of humanity – change will only happen if people really want it;

· The economic recovery must put the world on the path to sustainable employment, livelihoods and growth. Longstanding incentive structures that have had perverse effects on our planetary environment and nature herself must be reinvented;

· Systems and pathways must be redesigned to advance net zero transitions globally. Carbon pricing can provide a critical pathway to a sustainable market;

· Science, technology and innovation need re-invigorating. Humanity is on the verge of catalytic breakthroughs that will alter our view of what it possible and profitable in the framework of a sustainable future;

· Investment must be rebalanced. Accelerating green investments can offer job opportunities in green energy, the circular and bio-economy, eco-tourism and green public infrastructure.

[2] Ann Coulter. In Trump We Trust: E Pluribus Awesome! New York: Sentinel, 2016.

https://zavtra.ru/blogs/manifest_velikogo_probuzhdeniya

06.03.2021 Манифест великого пробуждения

О начале войны глобалистов против суверенности любого народа и его самоидентичности.

Радио АВРОРА

05.03.2021 О наступающем зле и о том, что Великое пробуждение требует радикального человека

Максим Шевченко

01.03.2021 Философ – это тот, кто живёт опасно…

Четвёртая политическая теория против современного мира

Философия как бытие в максимально рискованном риске

Фёдор Шиманский. Уважаемый Александр Гельевич, вы являетесь самым известным философом в России, но и одним из немногих русских мыслителей, известных за рубежом. На Западе Вас даже называют «the most dangerous man in the world» — самым опасным человеком в мире. Очень часто можно это видеть в различных публикациях. Как вы к этому относитесь?

Александр Дугин. Точнее чаще говорят: «the most dangerous philosopher». Не столько «опасным человеком», сколько «самым опасным философом». Это разные вещи. Потому что есть люди, поопаснее меня. Есть серийные маньяки, есть террористы, убийцы. Я, безусловно, не такой опасный человек. Можно сказать, более или менее законопослушный гражданин.

А вот с точки зрения философии, это иное. Здесь это скорее комплимент для меня, потому что философ — это тот, кто возвращает человеческому бытию его изначальные условия, экзистенциальные кондиции. «Жить опасно» — это формула Ницше. Жить надо «опасно», потому что человек уже в опасности. Мы в опасности, поскольку мы смертны, поскольку мы конечны, потому что мы ограждены стеной, границами, пределами нашей отдельности, нашей смертности. Поэтому часто древние греки называли людей θνητοί — смертными. θνητοί или βροτοί значит «смертные» или «люди». Люди как смертные существа — это наше определение, дефиниция видовая.

Быть человеком опасно, и особенно потому, что смерть он воспринимает не как гибель, как животные, мгновенно — раз, и нет, а человек способен мыслить смерть. А мысль есть нечто вечное. Пересечение вечности, которая дана нам в мысли, в разумной душе, и стесненные условия существования нас как людей, ограниченных временем, создаёт колоссальное, невероятное напряжение. Поэтому все люди живут «опасно». А философы — это те, кто осознают, насколько эта опасность «опасна». Быть философом — быть тем, кто живёт «опасно» и осознаёт насколько это «опасно». Это то же самое.

Так вот, если меня называют «самым опасным философом», значит, я «самый философский из философов».

Конечно, я думаю, были и поопаснее меня, может быть и есть, кто знает. В этом отношении, я просто принадлежу, если угодно, к цепи «опасных людей», то есть философов.

Эту опасность я не смягчаю, я не адаптирую её к интересам толп или обывателей; я сохраняю эту опасность, стараюсь сохранить её в том самом аутентичном состоянии, в котором она и должна, на мой взгляд, пребывать. Куда она, собственно, и была возведена целой плеядой мыслителей — от первых досократиков до Ницше и Хайдеггера. И я стараюсь поддерживать философию в том же состоянии, в котором она и должна быть. Ведь философия — это максимальная форма риска. Мыслить, как человек значит, мыслить о смерти, мыслить о конечности, мыслить о пересечении вечности и времени. Это и есть, собственно говоря, мышление.

Поэтому, когда меня называют «самый опасный философ», я воспринимаю это как комплимент, может быть, немножко незаслуженный.

Против глобализма и глобалистов

Второй момент. Я являюсь убежденным противником либеральной глобалистской идеологии. Более того, я противник современного мира, Модерна как такового.

И в этом отношении у меня двойственное отношение к Постмодерну. В той мере, в которой Постмодерн является продолжением Модерна, мне он отвратителен; в той мере, в которой он является разоблачением Модерна, он мне очень симпатичен и является для меня важным философским аргументом.

Но в любом случае я нахожусь в глубочайшей оппозиции парадигме Современности, которой живёт всё мыслящее и немыслящее человечество сегодня.

Это - второе значение выражения «самый опасный философ», потому что я по-настоящему и фундаментально, интеллектуально, культурно и политически бросаю вызов Модерну и его победившей идеологической кульминационной форме — либерализму. Вот в этом я готов признаться: я - абсолютный, убеждённый, непримиримый, тотальный, радикальный противник либерализма, индивидуализма, и не только в той форме, в которой эта идеология существует сегодня, но в самих её корнях, основаниях и началах. Эти корни уходят в Новое время, в материализм естественных наук, в капитализм, в буржуазную демократию, в индивидуализм, в того человека Модерна, которого я считаю «дегенератом», «выродком», скандальным оскорблением человеческого достоинства. Мир Модерна – это перевёрнутый мир. Гегель говорил о «verkehrte Welt», хотя и в несколько ином смысле. Но выражение глубокое и семантически ёмкое.

«В каждом сердце есть стремление выше»

Современный человек для меня — это человек вверх ногами. Я, конечно, сожалею, о таком его положении. Но я вижу его как монстра. Я испытываю к современному человечеству в последние 500 лет приблизительно то же чувство, которое нас охватывает, когда мы видим искромсанного инвалида или больного с синдромом Дауна. Впрочем, неуместно злорадствовать по этому поводу. Когда мы видим нечто несовершенное, извращённое, искажённое: человека с тремя руками, слепца или калеку с отрубленными ногами, это вызывает ощущение ужаса, но и в каком-то смысле сострадания. Но вместе с тем это непроизвольно желание всё-таки отойти куда-то в сторону, если не удается действенно способствовать оздоровлению или облегчению страданий. Я разрываюсь между отвращением к человечеству Модерна и стремлением ему помочь, поставить его с головы на ноги. Это двойственное отношение. С одной стороны, я вижу, насколько отвратителен этот монстр. С другой, даже несмотря на такое омерзение к мышлению, к быту, к политике, к обществу, к культуре, к науке ко всему человеческому в фазе Модерна – меня не покидает желание помочь ему вернуться туда, откуда оно – человеческое – ниспало и может быть даже выше.

Сама телесность Модерна, его плотоядная зацикленность на материальности, вводит меня подчас в состояние бешенства. Плотин, говорят, очень не любил своё тело, раздражался уже от того, что оно у него есть. Вот у меня очень сходное отношение к нижним аспектам жизни.

Но одновременно я испытываю сострадание к людям. Я считаю, что человек, даже если это урод, вырожденец, всё же заслуживает другого, у него есть другой выбор. «В каждом сердце, — говорил Ницше, - есть стремление к выше». И вот к этому «стремлению выше» я и обращаюсь, как бы помимо тех бесконечных пластов дегенерации, которые представляют собой историю последних пяти веков — историю Нового времени, историю секулярности, историю естественно-научного мировоззрения, демократии и «прогресса».

Четвёртая Позиция

Это сострадание, однако, не распространяется на тех, кто стоит на страже, кто бдит, чтобы человек так и оставался в перевёрнутом состоянии; на тех охранников интеллектуального, концлагеря, в котором мы живём в Новое время - на носителей тоталитаризма Нового времени. Сегодня тоталитаризм Модерна представлен преимущественно в либеральной форме. Вчера более броским и наглядным был коммунистический тоталитаризм или нацистский.

Но вчерашний тоталитаризм страшен как сон или тяжелое воспоминание, а вот тоталитаризм настоящего времени – либеральный – он несет в себе весь кошмар отчуждения, подавления, закрепощения человека в материи, технике, деньгах. Поэтому борьба с тоталитаризмом в наше время есть непримиримая борьба с либерализмом – как с идеологией так и с её носителями.

Для тех, кто отстаивает тоталитарные структуры мышления Нового времени - с пеной у рта, будучи вооруженными новыми технологическими возможностями, стремясь подавить всякую альтернативную формы мышления, политики, культуры, философии, для тех я опасен. И опасен гораздо больше, чем кто бы то ни было, потому что я ставлю под вопрос сами основания.

Довольно легко, борясь с либерализмом, попасть в капкан других идеологий все того же западного Нового времени. Например, занять коммунистические позиции и начать критиковать либерализм слева. Или обратиться к национализму, даже к фашизму — и обрушиться на либерализм справа. Но это во-первых, прямое повторение прошлого; во-вторых либерализм прекрасно с этими альтернативами справляется, а в-третьих – и это самое главное! – и коммунизм, и национализм являются продуктами картины мира Нового времени – с ее материализмом, секуляризмом, естественно-научным мировоззрением, «прогрессизмом» и т.д. А значит, они несут в себе тот же яд, что и либерализм. Мало изжить либерализм, надо преодолеть сама политическую, социальную, философскую парадигму Нового времени.

Моя же позиция — Четвёртая Политическая Теория (4ПТ). Оно состоит в фундаментальной атаке либерализма в его основаниях, но не впадая при этом ни в одну из антилиберальных (иллиберальных) идеологий европейского Модерна. Основополагающий жест 4ПТ есть отбрасывание либерализма вместе с коммунизмом и фашизмом. Вот этого-то либералы как раз и не ожидали. Такой поворот застал их врасплох. Они научились как-то обходиться с коммунистами, как-то их укрощать, приструнять, одомашнивать. И современные левые послушно позабыли о классовой борьбе и сосредоточились на проблемах гендера, феминизма и мигрантах. Справились либералы и с нацистами — их они маргинализировали, демонизировали и превратили в монстров, после чего никакие крайне правые идеи никто объективно рассматривать просто не рискнет.

А вот с носителями 4ПТ, которую я развиваю, либералы сталкиваются впервые. Эта теория иллиберальная, прямо и жёстко антилиберальная, но одновременно она антимодернистская во всех отношениях, поэтому ни коммунизму, ни к фашизму её свести невозможно. И конечно, от этого им тревожно. Так как способности вести аргументированную дискуссию с теми, кто думает отлично от них, они сегодня совершенно утратили.

Тем более я выступаю не только от себя, я привожу в качестве аргументов теории и идеи мыслителей и Запада, и Востока, жёстко критиковавших европейское Новое время. Собственно их работы и сделали такой подход возможным, предвосхитили его, заложили его основания. А это, собственно, лучшие умы и самой западной культуры. Если мы посмотрим на то, какой процент из самых ярких западно-европейских мыслителей и художников придерживался либеральных взглядов и были солидарен с судьбами капиталистической цивилизации, то он окажется ничтожно малым. Те, кем хвалится Запад, чаще всего ненавидели капитализм и либерализм, атакуют его и с позиций прошлого и с позиций будущего, и справа, и слева. Самая яркая и прекрасная сторона культуры Запада была во многом антизападной, и уж точно антисовременной.

Поэтому я не одинок в 4ПТ, я опираюсь на огромное интеллектуальное наследие, в том числе и на русскую философию, которая тоже совершено не западная, не либеральная, не современная. Это не подлежит сомнению в отношении русской религиозной философии, а другой у нас просто нет. Либо русская религиозная философия Соловьёва, Флоренского и Булгакова, либо никакой! Всё остальное — смехотворно.

Русскую религиозную философию подготовили ещё ранее В.Ф.Одоевский с кружком любомудров-шеллингианцев и славянофилы. И снова речь шла о критике Запада, Модерна и либерализма. Их наследниками были позднее евразийцы. Конечно, они не такие большие философы, но с точки зрения интеллектуальных интуиций они заглянули в русскую идентичность глубже многих других. В их случае антизападничество и антилиберализм ещё ярче.

Всё русское – антилиберально, как слева, так и справа. Но не всё русское дозрело до осмысления 4ПТ. Ничего постепенно дозревает и, уверен, в какой-то момент дозреет.

Суммируя всё, я полагаю, что я заслужил - вернее, так: я хотел бы надеяться, что заслужил - это название «most dangerous philosopher in the world». Я несу его с гордостью. Меня хотели этим уничтожить, унизить, раздавить, осмеять, демонизировать, но, на самом деле, сделали мне комплимент.

Традиционалист и хайдеггерианец

Фёдор Шиманский. Хотелось бы спросить вот что. Вас обычно характеризуют одновременно тремя следующими категориями: как евразийца, как хайдеггериaнца и как традиционалиста, в смысле последователя Генона. Кто-то даже думает, что это одно и то же. Но другие считают, что это просто невозможно. И как вам удаётся это совмещать и действительно ли можно вас так охарактеризовать?

Александр Дугин. Это абсолютно так. Я бы расставил приоритеты таким образом:

Я, в первую очередь, традиционалист. То есть, Генон, Эвола, традиционалистская философия для меня являются абсолютным ориентиром. Я вижу себя только и исключительно на стороне традиционалистов, и я полностью разделяю все основные установки традиционализма.

Я хайдеггерианец, безусловно. Я открыл Хайдеггера очень давно — в восьмидесятые годы, и уже тогда начал его изучать. Я изучаю его всю жизнь. В этом отношении для меня Хайдеггер и вся феноменология, а через него Гуссерль, Брентано, а дальше вплоть до Аристотеля, которого я прочитал феноменологически вслед за Хайдеггером, Гуссерлем и Брентано, также есть путеводная звезда. Это невероятный источник вдохновения, поэтому я готов признать себя в полной мере хайдеггерианцем. Традиционалистом и хайдеггерианцем! И на это никак не влияет, что Эвола в "Оседлать Тигра" критикует Хайдеггера. На мой взгляд, это неглубокий, поверхностный анализ. На самом деле Хайдеггер не так далеко ушёл от традиционализма. Эвола был участником Консервативной Революции со стороны традиционалистов, Хайдеггер — со стороны немецких философов. В Консервативной Революции в целом, и у Хайдеггера, и у традиционалистов есть нечто общее, основополагающее общее. Это - радикальное отвержение Нового времени, в самой его сути, в его матрице.

Для меня и традиционалисты, и Хайдеггер являются провозвестниками и отцами-основателями 4ПТ, ведь 4ПТ основана прежде всего на радикальной и бескомпромиссной критике Модерна. 4ПТ в каком-то смысле это не что иное, как обобщение критики традиционалистами и Хайдеггером Нового.

Я убежден, что Хайдеггер, несмотря на своё отношение к национал-социализму, не может быть причислен к Третьей политической теории. Ничего подобного. При том, что Хайдеггер не испытывал никаких симпатий к марксизму и радикально отвергал либерализм (который он называл планетар-идиотизмом), необходимо учитывать и его глубокую и последовательную критику самого национал-социализма. В национал-социализме Хайдеггер отвергает всё то, что было в нем современного, модернистского: расизм, механицизм, атеизм, секулярность, Machenschaft, одержимость техникой. Об этом Хайдеггер ясно говорит в «Чёрных тетрадях», да и в других текстах. Он противопоставляет национал-социализму совокупность установок и идей, которые очень близки 4ПТ. Его критика национал-социализма это не критика ни справа, ни слева. Это критика сверху, то есть с позиции 4ПТ. Поэтому между традиционализмом и Хайдеггером больше общего, чем принято считать.

Но есть и некоторые различия, хотя совместить их не так трудно. Ведь у них есть общий знаменатель — фундаментальное отвержение Модерна, Нового времени, либерализма, демократии, материализма, секулярности, атеизма, марксизма и национализма. Кстати, очень важно, что национализм — это тоже буржуазное, западное, современное, атеистическое, секулярное, направление в идеологии и политике. И поэтому последовательный традиционалист не может быть националистом. Это, впрочем, прекрасно показал Эвола. Нации возникли как буржуазный симулякр Империи.

Евразиец: к субъектности континента

Теперь, что касается евразийцев. Я открыл евразийцев позже, чем традиционализм и Хайдеггера, и был поражён, насколько их интуиции и с точки зрения культурной, и с точки зрения цивилизационной, и с точки зрения философской, и с точки зрения геополитической (это вот очень важно!), идеально сочетаются с этими традиционалистскими антисовременными (антимодернистскими) установками. При этом важно, что такая сходная политическая философия сложилась в контексте русской культуры, русской традиции.

Важно, что кн. Н.С.Трубецкой, основатель евразийства, оказывается, был крупнейшим структурным лингвистом. Его ближайшим сподвижником был еще один великий русский ученый лингвист и филолог – Роман Якобсон. То, что Н.С.Трубецкой был одновременно и главной фигурой евразийского течения и одной из ярчайших фигур структурализма, не случайно. Евразийство ставит во главу угла качественное пространство, месторазвитие, по П.Н.Савицкому. А это своего рода аналог структуре. Как язык предопределяет речь, так пространство предопределяет историю. Отсюда тезис «география как судьба» и важнейший концепт Евразии.

Всё это у меня постепенно сошлось, сложилось в общую картину. Параллельно прояснялась связь структурализма с феноменологией, что давало еще один общий ракурс взгляда на евразийство как фундаментальной политической философии, по сути, русской версии 4ПТ.

Ещё один важнейший аспект – открытие евразийцами геополитики. Они были первыми среди русских мыслителей, открывших и осмысливших на свой лад идеи Макиндера. В германском контексте нечто подобное осуществили Карл Хаусхофер и Карл Шмитт. И как немцы сделали из противостояние Land Power и Sea Power свой вывод, также поступили и евразийцы. Для немецкой школы, более развитой, Heartland’ом, основной «континентального могущества» была сама Германия. А для евразийцев – Россия, что еще более соответствовало модели самого Макиндера.

Евразийцы однозначно опознали русскую идентичность как ядро и оплот сухопутной цивилизации, согласившись с определением «оси истории». Но если Макиндер рассматривал Land Power, Евразию как объект, евразийцы настаивали, что Евразия есть субъект. А это меняло радикально атлантистский взгляд на карту мира.

Евразийцы встали на сторону цивилизации Суши, наделили само это понятие историческим, интеллектуальным, философским содержанием. Фактически евразийцы бросили вызов современному миру с позиции и философии, и русской цивилизации, и геополитики, отождествив Атлантическую цивилизацию, Sea Power с западноевропейским Модерном, с современным миром.

Неоевразийство: как философствуют баллистическими ракетами

Это грандиозное открытие евразийцев, которое придало всей конструкции традиционализма и хайдеггерианства конкретное геополитическое воплощение. Этому я посветил свою книгу, ставшую очень известной – «Основы геополитики». «Основы геополитики» стали платформой уже неоевразийства, в которое были интегрированы и традиционализм, и Консервативная Революция, и геополитика, и цивилизационные теории.

Итальянский философ Карло Терраччано писал, что «евразийство = Эвола + ядерное оружие». Здесь критика западной цивилизации Модерна и тезис о необходимости восстания против современного мира сочетается с русской славянофильской мыслью и с ядерным потенциалом великой сухопутной державы.

Так неоевразийство сформулировало интегральный образ России – по ту сторону идеологии, истории, России вечной. Это Россия, вписанная в неизменное сакральное пространство, Россия как Heartland. И отдельные черты этого вечного архетипа проступают и сквозь монархический период, и сквозь советский режим, и сквозь современную Российскую Федерацию. Таким образом, программа «восстания против современного мира» покидает область романтических грёз консерватора и замыкается на конкретное наличие политического феномена – реально существующей России с ядерным оружием, огромной территорией и несметными природными богатствами. Осознав себя субъектом мировой истории, а не просто пародией на Запад, безнадежно отставшей в развитии провинции (как видят Россию либералы и западники), русские входят в своей метафизическое наследие и основывают свою миссию на сочетании трансцендентных идеалов идеократии и громадного силового потенциала. Ясно, что при таком повороте неоевразийство становится по настоящему опасным, и для Запада вечер, как сейчас принято говорить, «перестаёт быть томным».

Мы переходим от экзотической ностальгии по «золотому веку» и романтических проектов Нового Средневековья к планированию стратегии великой державы и её оборонной и наступательной политики в Генеральном штабе. И вот уже от Генона и конца кали-юги мы переходим к обсуждению с влиятельными и высокопоставленными военными и гражданскими лицами интеграции постсоветского (имперского) пространства в Евразийский Союз.

Если речи о «кризисе современного мира» или тонкие философские построения Хайдеггера могут показаться «заумью», то вот наши баллистические ракеты, наше новое оружие, «Крым наш», или активное поведение на Кавказе или отношения с Турцией на Ближнем Востоке, и в целом нарастающее противостояние Западу — это уже совсем не «ботаника», совсем не смешно и не абстрактно. Это вполне конкретно.

Для меня всё это и есть неоевразийство. Это не разрозненные вещи, а градиенты одного и того же цельного мировоззрения, выстроенному иерархически - от высшего — метафизического уровня - через философский, к геополитическому и конкретному политическому. Ницше снабдил свою книгу "Сумерки идолов" (Götzen-Dämmerung) подзаголовком «как философствуют молотом» (Wie man mit dem Hammer philosophiert). Неоевразийство могло бы быть определено, перефразирую Ницше: «как философствуют баллистическими ракетами».

Геополитика как судьба

Неоевразийство является переходом от метафизики и философии, которые были далеко не чужды основателям евразийства, к практическим вопросам геополитики, внешней политики, стратегии и обороны.

Почему собственно Запад так взвился в свое время от "Основ Геополитики"? Напомню контекст. В начале девяностых годов, когда идеологическое (то есть коммунистическое) обоснование субъектности СССР исчезло, и реформаторы во главе с Ельциным и его шпионским окружением (либералами, продажными агентами влияния Запада, коррупционерами) стали воспринимать РФ как часть единого глобального мира, наши военные круги, наши силовики оказались совершенно растерянными. Они понимали, что идти на поводу Запада никак нельзя, видели, что НАТО продолжает расширяться, чувствовали, что надо что-то этому натиску противопоставить, а идеологии не было. И тут геополитика, прежде всего мои лекции и выступления в Академии Генерального штаба, мои беседы с силовиками, мои тексты и статьи, сыграли очень важную роль. Они заполнили стратегический пробел в сознании. С этого момента геополитика стала своего рода «параллельной идеологией» российского Deep State -- военных, силовых, патриотических кругов. Противостояние Land Power/Sea Power, Суша/Море, евразийство/атлантизм прекрасно и наглядно объясняло существующее положение дел – при чём по ту сторону какой бы то ни было идеологии.

В конечном итоге с приходом Путина это параллельное – геополитическое, евразийское – оборонное сознание было легализовано. Пусть частично, половинчато, но легализировано. И далее «вечер совсем перестал быть томным», потому что 4ПТ, традиционализм и Консервативная Революция, сомкнулись в евразийской геополитике – пусть даже по вполне прагматическим соображениям (необходимость иметь непротиворечивую стратегическую модель в ответ на непрекращающееся давление Запада) – с практической политикой.

Когда я выступал в Вашингтоне в 2005 году в институте Хопкинса, представляя меня, известный специалист по Центральной Азии и Ближнему Востоку профессор Фредерик Старр, (он, кстати, сказал, что когда-то играл на саксофоне в "Поп-Механике" Сергея Курёхина!) сказал: «Давайте посмотрим, что писал Дугин в девяностые или даже ещё в конце восьмидесятых, и что делает Путин в двухтысячные». И список был настолько впечатляющим, что все присутствующие в зале – а зал был полон, включая представителей Госдепа, Конгресса и разных силовиков - широко разинули рот. «После этого не будем спрашивать, какое влияние Дугин имеет на Кремль, потому что сам он никогда не отвечает на этот вопрос. И так все понятно. Просто сравним два столбца – теоретические («империалистические» и «реваншистские») тезисы Дугина с конца 80-х и реальные шаги Путина в 2000-е. В левой колонке Дугин, в правой колонке Путин. Найдите различия…»

Это был 2005 год.

Я сейчас под санкциями после Крыма и Русской весны, в Америку мне въезд закрыт. За мою «опасную» философскую жизнь, я плачу вполне конкретную цену. Но представим себе фантастический сценарий, что меня пригласили снова в 2021 году в Вашингтон читать лекцию в том же институте Хопкинса. Представляете, насколько список совпадений в обоих колонках существенно расширился бы. Уже 15 лет назад он был очень длинный. Теперь же туда надо ясно описанные в "Основах Геополитики" события августа 2008 года на Южном Кавказе, Крымский сценарий, отделение Новороссии, появление право-левого популизма в Европе и многое другое - наше сближение с Ираном, возвращение на Ближний Восток, нашу политику в отношении Турции, Ливии, Сирии и т.д. Вообще-то, осталось бы меня только задержать в Вашингтоне на как можно долгий срок, чтобы остановить рост этих соответствий и как-то предотвратить движение по ещё пока нереализованным пунктам «What to do». А в программе конец глобализации, уничтожение либеральной идеологии, падение гегемонии Запала, выход Турции из НАТО, а затем и полный роспуск этой организации, всемирная победа Консервативной Революции и 4ПТ, установление многополярного мира, возрождение великого Евразийского Союза и других полностью независимых от Запада «больших пространств», планетарный триумф цивилизации Суши. «Stop it! Now!» возопил бы зал Института Хопкинса в 2021 году.

Но этого не произойдёт. И в каком-то смысле уже поздно. «Основы геополитики» написаны – причём ещё в начале 90-х годов.

Конечно, я многое пересмотрел и скорректировал с того времени. У меня существенно изменилось отношение к Турции, к Китаю, отчасти к Азербайджану - после того, как я более внимательно изучил трансформации их политики в последние десятилетия.

Но «опасность» евразийской геополитики и «евразийских геополитиков» для Запада не сокращается, напротив возрастает. Моё участие в разного рода геополитических процессах, мои встречи, консультации, обмен мнений с руководством различных государств, с интеллектуальными элитами, стратегическими экспертами разных стран — всё это продолжается.

Планетарное влияние неизвестного маргинала

При этом интересно, что у людей, которые на Западе (и не только на Западе) меня ненавидят, считают меня «врагом человечества» (а я, на самом деле, являюсь врагом человечества – но не всего, а только либерального и, шире, современного, – ведь в Новом времени меня вообще ничего не устраивает), уживаются на мой счет два взаимоисключающих мнения: «Это очень влиятельный человек, он предельно опасен, он связан со множеством центров принятия решений» и одновременно: «Он полный маргинал, он никому не известен, он вообще ни на что не влияет». И такое раздвоение не у разных людей, а часто у одних и тех же. Почти в каждой фразе, описывающей меня и мои идеи, если внимательно присмотреться, мы найдём логическое противоречие.

Меня представляют одновременно маргиналом, никому неизвестным человеком, эксцентричным фантазером, не имеющим никаких выходов на серьезные инстанции и высказывающим экстравагантные никому не понятные гротескные идеи, но эта «маргинальная», «ничтожная» личность почему-то влияет на большую геополитику – на стратегические решения Кремля, на европейский и американский популизм, на антиимпериализм Латинской Америки, на Иран, Турцию, арабский регион и т. д. Что показательно, они произносят взаимоисключающие оценки на одном дыхании. И отчаянно пытаются встроить меня в какой-то понятный для них карикатурный образ – «экстремиста», «сталиниста», «националиста», «империалиста» и еще похуже.

Однако моя философия будет посложнее, чем эти пустые штампы.

Глашатай 5 королей

Я заметил в этом отношении следующее. В стане либералов, кичащихся своим интеллектуализмом, на самое деле умов-то и нет. Не знаю, чем это объяснить - то ли от лени, то ли от мнимой тотальности их победы, но либералы просто не могут найти в своем лагере интеллектуалов, способных вести достойный диалог.

Вот либеральный think tank Nexus год назад в Амстердаме устроил «дебаты века» между мной и ультралиберальным философом, убежденным и открытым глобалистом и атлантистом Бернаром-Анри Леви. Но ничего осмысленного из этого не получилось. Оказалось, Бернар-Анри Леви не только толком моих книг (а на французский переведено немало моих произведений), но даже своей собственной книги — "Империя и пять королей", не читал. Я могу допустить, что он её не писал, он слишком крупный общественный деятель и состоятельный человек для этого, мог и нанять кого-то, но уж читать-то он её должен был бы… Книга, кстати, в целом неплохая, там есть ряд вполне верных замечаний – хотя и с позиции глобальной гегемонии. Самое важное - автор (Леви или не совсем Леви) замечает, что «Империя» (так в книге называется глобальный либеральный миропорядок, тотальная доминация глобалистов, модернистский и постмодернистский Запада в целом) в последние годы – начиная уже с Обамы (=Горбачев) и особенно при Трампе (=Ельцин) стремительно разваливается, сокращает свое присутствие в мире и эффективность контроля. Параллельно этому «испарению либеральной Империи» происходит подъем пяти альтернативных центров – цивилизаций-полюсов – России, Китая, Ирана, Турции и Саудовский Аравии. Это и есть 5 королей или 5 бывших Империй - Российской/Советской, Китайский, Персидской, Османской и арабского Халифата. Так бывшие Империи стремятся возродиться и вернуться в историю за счет распада настоящей Империи. Автор сожалеет об этом и призывает «Империю» собраться с силами и уничтожить Россию, Китай, Иран, Турция и арабский мир, либо стравив их между собой, либо подорвав изнутри, либо нанеся по ним прямой удар. В принципе это и есть программа действий администрации Джо Байдена. Интересно, что там же в Амстердаме на том же круглом столе я познакомился с Энтони Блинкеном, который был мне представлен как высокопоставленный чиновник администрации Обамы. Сегодня, как мы знаем, он занимает должность Госсекретаря США. Блинкен и Бернар-Анри Леви единомышленники и на дебатах Nexus’а выступали единым фронтом – против России и Китая, а также против … Трампа. Напомню это происходило, когда Трамп был президентом США. Поэтому проект "Империи и пяти королей" отражает основу стратегии новой администрации Белого Дома.

Возвращаюсь к дебатам. Когда я начал говорить о книге Леви, оказалось, что Леви на это может ответить только каким-то заготовленным набором общих фраз. «Немцов. Политковская. Новичок. Скрипаль. Путин плохой. Крым — не ваш. Самый великий человек России был Солженицын». Когда я иронично поинтересовался сказал: «И его антилиберализм, и его критика Запада и Модерна, и его "Двести лет вместе" тоже вы считаете правильно?» Он недоумевал: «А это что такое?» Явно его знания о Солженицыне ограничивались Википедией, каким-то условным обобщенным представлением об антисоветизме в целом. И это называется «интеллектуал»? Это называется «теоретик нового мирового порядка»? Ему лень читать, лень думать, лень искать аргументы, лень даже поинтересоваться тем, что выходит под его авторством…

Я думаю, это от безнаказанности и полной, искусственно созданной либеральной диктатурой, пустоты вокруг. Сторонники «открытого общества» полностью упразднили критику – любой, кто ставит под сомнение их принципы, подвергается демонизации, остракизму, маргинализации, становится объектом cancel culture и деплатформируется. Никто не имеет возможности открыть рот и ничего возразить либералам. От этого они совершенно обнаглели и считают нас, всё человечество, которое отвергает глобализм, «недоумками», «унтерменшами,» «обезьянами», «неандертальцами», «пещерными жителями». Так что и не удосуживаются даже подготовиться к дебатам. Это, конечно, всем сразу бросилось в глаза. Тем не менее, сами дебаты очень многие посмотрели. Они не стали дебатами века, так как либерал Леви высокомерно и снисходительно повторял набор банальностей, которые мы и так каждый день слышим и всех каналов и социальных сетей, контролируемых глобалистами. Мои же попытки перевести дискуссию на уровень философских оснований Леви парировал потоком оскорблений и нападок, переводя всё в плоскость очередного телешоу.

Хотя Леви приписал себе победу, потому что он громче кричал, ярче становился в картинные позы и провозглашал как актёр очень плохого провинциального театра: «Путин, верни Крым». Но при этом он не ответил вообще ни на один вопрос по существу. Это был разговор на двух параллельных уровнях. Я пытался говорить с ним как с философом, а он говорил со мной как визжащий журналист на телешоу.

Я знаю этот стиль. Однажды я был приглашен на Радио Россия в разгар истории с Pussy Riot вместе с оппонентом – либералом Сванидзе. Сванидзе, конечно, не философ, он и не претендует. Так вот, Сванидзе сел в кресло, откашлялся и стал благим матом, не обращая внимания ни на ведущую, ни на меня, орать в микрофон: «Отпустите девочек, они не виноваты!» Я говорю: «Сванидзе, мы с вами разговариваем?» А он: «Молчите, вы нацист, вы радикал, вы там оправдываете страшного преступника Владимира Путина, который посадил этих несчастных девочек» — и так далее. И он орал так 45 минут. Без перерыва. Это была либеральная машина, работающая по принципу стиральной. Её включили и она работала.

Я в начале я слушал, потом попытался что-то возразить. А потом, увидев, что Сванидзе ни на меня, ни на ведущую никакого внимания вообще не обращает, и просто орёт, я тоже решил вступить в роль машины, только патриотической, евразийской. Евразийский Искусственный Интеллект. Так, забыв про Сванидзе, я также громким голосом стал говорить в микрофон обо всём, что думаю - о жизни, о либерализме, о пятой колонне, о шестой колонне, о Соросе, о предателях и т.д. Фактически я просто читал лекцию на повышенных тонах. И так мы вдвоём со Сванидзе одновременно говорили – громко и отчетливо - где-то 45 минут. Каждый своё.

Кажется, программу после этого закрыли. Налицо было демонстративное нежелание, и даже неспособность ни слышать оппонента, ни говорить с ним. Ведущая, которая не смогла кричать так же громко и не догадалась просто отключить микрофоны, растерялась и была не в счёт.

Конечно, с Бернар-Анри Леви было не совсем так. Сванидзе, конечно, просто человек невоспитанный, а Леви — воспитанный. Но тем не менее, сухой остаток этих дебатов, «самого опасного философа» в моём лице и самого либерального глобалиста (едва ли можно назвать его «самым безопасным философом», так как он как раз напрямую участвовал в убийстве Каддафи, натравливал курдов на турок, аплодировал бомбёжкам Белграда, призывал Саакашвили нанести ракетный удар по Цхинвалу и вдохновлял украинских неонацистов на Майдане), был близок к нулю. Да, Леви в очередной раз подтвердил свою репутацию, как последовательного апологета однополярного мира, глобализации и западной гегемонии, прямого защитника западно-американской и вообще — Натовской Империи. Он осудил 5 королей (Россию, Китай, Турцию, Иран и Саудовскую Аравию), посетовал на пассивность США и призвал сплотиться вокруг Израиля. Но это он делал и раньше тысячи раз. В чем же состояли дебаты, диалог, обмен мнениями или защита полярных позиций?

Разговор в общем сводился к тому, что каждый высказал свою позицию. При этом я высказал её на философском уровне, то есть так, как говорят философы, не повышая голос, не стремясь кого-то убедить в аудитории. Это, кстати, проходило в роскошной Амстердамской Опере, в присутствии нескольких тысяч зрителей, представлявших в целом либеральную политическую и экономическую элиту Голландии. Конечно, они были заведомо на стороне Леви. То есть, попробовал бы он тоже самое говорить это в Ираке, Ливане, в Сербии или в Иране - я бы посмотрел, что бы от него осталось.

Тем не менее какая-то часть людей, конечно — меньшее количество - были и за меня. Я привёл свои аргументы, выразил мысли философским языком. А Леви «дал Сванидзе»: «ничего и никого не слушаю, ничего не знаю, отдайте Крым, Путин — фашист, крупнейшими философами России являются Ходорковский, Навальный, Политковская и Немцов, они и есть Россия, а Достоевский – антисемит и черносотенец, и т.д.» — всё, больше у него никаких аргументов не было. По Леви, даже не столько я, и не только русские, сколько все вообще вокруг – фашисты, вплоть до американцев, поддерживающих Трампа. Кроме него самого.

Все просто, кого он вспомнил, он перечислил: Хайдеггер — фашист, Ницше — фашист, Трамп – фашист, Хантингтон – фашист и так в периоде. Строго по Попперу – "Открытое общество и его враги". В этой книге Карла Поппера в «фашисты» или в «коммунисты» попадают все: от Платона, Аристотеля до Шеллинга и Гегеля, вообще — все. Кроме Поппера. С такими людьми — с либеральными маньяками -- говорить невозможно.

На мой взгляд, говорить на «языке Сванидзе» в стиле "Эха Москвы" и принятого там автореферентного язвительного монолога, недостойно.

Не Распутин

Фёдор Шиманский. А я вот, кстати, проверил. У нас всё точно. Вот заголовок: «Meet the most dangerous man in the world: Paul Knott on Putin’s fascist philosopher». И ещё: «The most dangerous replication of Rasputin». Всё-таки называют. И самым опасным человеком в мире и даже Распутиным.

Александр Дугин. Да, «репликант Распутина». Ну, хорошо. К фигуре Распутина я отношусь с большим интересом. Он был голосом глубинного народа при последнем Императоре. Многие вещи – и даже в политике – своим глубоким мужицким земляным умом он понимал правильно. Его образ дискредитирован противниками, и показательно, что в его убийстве – как и в убийстве Императора Павла – принимали непосредственно участие англичане.

Но всё же сравнение явно нелепое. Я философ, и если мои идеи и влияют на политику Путина, но никак не через индивидуальный гипноз и не через прямую суггестию. Я оперирую с парадигмами, с семантическими полями. Это практика совсем другого рода.

Продолжение следует

Дугин А.Г.

https://zavtra.ru/blogs/filosof_eto_tot_kto_zhivyot_opasno

20.02.2021 Машина и женщина

О киберфеминизме

Донна Харауэй утверждает, что пока не преодолен пол, женщина будет страдать, подвергаться насилию и эксплуатации. Поэтому чтобы освободить женщину, недостаточно уравнять ее в правах с мужчинами. Пол – это уже неравенство, по Харауэй. Проблема решается отменой пола, а следовательно, самого человека, и дальнейшей к бесполой машине.

Тоска первична. С точки зрения автономной структуры феминистского дискурса она не может быть заполнена. Это тоска по еще большей пустоте, незаполненности. И в машине достигается триумф абсолютной женской тоски – это такой недостаток, который становится абсолютным. И тут происходит разрешение феминистской воли: женщина обретает свободу в машине, свободу быть всепоглощающей тоской.

Нелепо болтаться на ранних фазах феминизма – можно сразу переходить к последней, и быстро поставить перед собой финальную цель – киберфеминизм. Миграция женщины в машине совпадает с общим постгуманистическим направлением (искусственный интеллект, нанотехнологии и пр.)

Но надо называть вещи своими именами: женщинам пора превращаться в машины, тогда их глубинная метафизическая идентичность сможет совпасть сама с собой. Полы лихорадит, с полами что-то не то. Давайте сразу уж к концу, зачем задерживаться на промежуточных стадиях.

Дугин А.Г.

https://zavtra.ru/blogs/mashina_i_zhenshina

09.02.2021 Что привело к катастрофе современной цивилизации

Почему мы неправильно видим прошлое, настоящее и будущее.

По Шеллингу, мы не должны представлять время как линию.

Условно, есть некоторый маршрут точки – мы знаем прошлый маршрут, но его уже нет, и мы не знаем будущего. Свобода выбора маршрута в будущем и составляет специфику нашего вкуса. В каждый момент настоящего разыгрывается будущее.

Когда люди пишут, что прошлого не хватает, а настоящее «не очень», движение в будущее их уже не вдохновляет – нет ни сил, ни желания, ни веры в будущее.

Шеллинг же нам говорит, что существует сразу три времени – прошлое, настоящее и будущее, они находятся в синхронической связи. Время движется в структуре настоящего, которое представляет собой автономное онтологическое состояние.

Отсюда интересный момент: с точки зрения Шеллинга дети – не «наше будущее», а замена нас в настоящем.

Но в настоящем как таковом нет смысла, по Шеллинга – это лишь эмпирическая фиксация того, чего нет в настоящем. Настоящее бессмысленно – оно может стать осмысленным, а может провалиться в тотальную бессмысленность. Это измерение времени, в котором развертывается битва.

Будущее по Шеллингу – это бытие смыслов. Будущее никогда не наступает. Оно может наступить, если радикально выпрыгнем из настоящего, а не будем двигаться по нему. Будущее само по себе наступило, оно уже есть. Поэтому в будущем есть смысл. Что больше не имеет смысла, падает в прошлое. Получается, человек имеет дело только с настоящим.

Так, время посещения Авраама ангелами – нечто живое, нечто будущее, а газета недельной давности уже отцвела, сгнила и исчезла (поскольку было сиюминутно и бессмысленно).

Наше представление о времени сейчас структурируется с точки зрения прошлого – мы не живем по-настоящему, а проходим жизнь, а движемся к тому, что пройдет. Преходящесть бытия – бессмысленность нашего присутствия в мире.

Христианское Воскресение – не потом, это уже Сейчас. На небе – царство смыслов. Поэтому когда всё настоящее пройдет, нам откроется полнота этих картин.

Мы живём даже не в настоящем, а в преходящем. Настоящее – то, где ещё есть битва между прошлым и будущим, где есть борьба за то, чтобы всё было осмысленным или утратило смысл.

Дугин А.Г.

https://zavtra.ru/blogs/chto_privelo_k_katastrofe_sovremennoj_tcivilizatcii

08.02.2021 Свинополису приходит конец

Илл. Уго Симберг. "Сад смерти" (1906)

О роли духа

       Трудно себе представить себе более бездуховное общество, чем сейчас.
       В древних культурах отношение к духу было иным: дух был конкретным, деятельным, ощутимым. Дух был центром.
       Согласно Апостолу Павлу, Адам – живая душа, Христос – дух животворящий. Противопоставление ветхого и нового человека – это противопоставление душевного и духовного человека. Можно сказать, жизнь и душа – как синонимы, почти одно и то же. Апостол Павел имел в виду душу, которая была общей и для человека, и для животного, и для растения. А дух – творит душу, то, что делает жизнь жизнью.
       Душа становится умной, мыслящей, когда касается стихии ума. Когда соприкасается с Богом.
       Забвение о духе привело к тому, что потерялась душа, что она склеилась с телесностью. Мы стали рассматривать душу как нечто, прилегающее к материальной пленке. Потому, что остыл дух. В какой-то момент материалистическая западная культура забыла о душе.
       Мы должны восстанавливать религиозное мировоззрение во всей его полноте, и здесь главное - дух.

Дугин А.Г.

https://zavtra.ru/blogs/svinopolisu_prihodit_konetc

21.01.2021 Почему люди разучились жить

Что делать, если не хочется выходить из дома

О том, почему хикикомори, запертые дома, сегодня более адекватные люди, чем успешные и активные.

Те, кто чувствует, что у них ничего не получается, сегодня ближе к людям. У кого в нашем мире всё получается и они довольны – значит, они погружены в конвейер и подменены программами, которые действуют вместо них.

С ощущения, что что-то идёт не так, начинается процесс пробуждения, выздоровления.

Хикикомори – диагноз психических расстройств, когда люди отказываются выходить из дома и включаться в процесс социализации. Они заведомо решают, что жить у них не получится, и лучше сидеть у родителей на шее и смотреть аниме. Если с молодыми людьми это ещё объяснимо, то когда человеку за 40 лет, и он всё еще сидит дома, без шансов на семью и свидания, это уже диагноз.

Однако есть люди, которые не считают это диагнозом.

Хикикомори выглядят как неполноценные люди, потому что вместо жизни выбирают четыре стены. Однако разница небольшая: тот уровень общения и развлечений, которые предлагает современный мир, не так далеко ушел от анимешных фигурок.

Хикикомори, на мой взгляд, более адекватен, чем не хикикимори. Человек, который понимает, что у него в жизни ничего не получается, более честен и глубок. Хикикомори знает, что что-то пошло не так и это фатально, а другие строят иллюзии, что все хорошо.

Простого решения нет – просто сказать, выходи, иди познакомься в бар с людьми, не получится. Перспектива – «ты нужен нам, не надо отчаиваться» - всё более напоминает сообщения роботов из Сбербанка или домоуправления людям, которые не заплатили кредит, когда бодрый электронный голос бодро рапортует о том, что «всё хорошо, будьте здоровы, хотя коллекторы уже едут к вам».

Всё, что сегодня называют «проживанием жизни», превратилось в плоский симулякр. Мы живем в манге, только скучной и бездарной, написанной идиотами, лишенными воображения.

Где взять силы на протест? Из хикикомори надо возвращаться не в «нормальную жизнь», а двигаться к радикальному протесту. Если вы поняли, что нечего и некому жить (если не поняли, то вам предстоит сначала стать хикикомори), то надо не возвращаться в общество, а радикально протестовать, утверждать альтернативную жизнь. Значит, это жизнь неправильная, а не вы, и надо жить истинной жизнью – а она в борьбе и восстании против того, что есть.

Дугин А.Г.

https://zavtra.ru/blogs/chto_delat_esli_ne_hochetsya_vihodit_iz_doma

15.01.2021 Как стать свободным от общества

О роли интеллектуала

        Интеллектуал – тот, кто владеет некоторыми интеллектуальными способностями, он готов обратиться к разным теориям и рациональным методам. В отличие от интеллигента (хаотической и крикливой особы), он конкретен и полезен.
        Здесь можно обратиться к прочтению Антонио Грамши. У Грамши есть теория значения автономности культуры для социальных изменений.
        С точки зрения Маркса, экономические отношения лежат в основе знаменателя общества, а в числителе – надстройка (политическая надстройка, в которой отражаются процессы, происходящие в базисе).
        Грамши, анализируя опыт большевистской революции в России, заметил, что последовательность была нарушена. Изменения, которые должны были произойти в индустриальной Европе, не произошли, а где не должны были – в аграрной стране – произошли. По Грамши, произошло это потому, что надстройка оказалась автономной по отношению к базису, опередила его.
        Грамши пошел дальше: есть еще и культурная составляющая (более отдаленная от базиса). Культура – зона, которая так же, как и партия большевиков, может забежать вперед и предопределить и партийную структуру, и базис.
        По Грамши, культура делается интеллектуалами. Интеллектуал по Грамши – это человек, который освобожден обществом от необходимости участвовать в физическом труде, а также необязательно представляет собой функционера или партийца. Это человек, свободный от базиса и политической надстройки. Интеллектуал – носитель независимого сознания, который способен сделать выбор, не предопределенный ни классом, ни местом в партии или обществе.
        Грамши говорит, что каждый человек – интеллектуал. Только обычный человек – плоховатый интеллектуал, ущербный или начинающий.
        Культура – поле, где действует интеллектуал.
        Интеллектуал способен поменять мир, повлиять на экономику и т.д., по Грамши.
        Интеллектуал ответственен перед главными онтологическими параметрами истории. По Грамши, интеллектуал делает свободный выбор – между трудом и капиталом. Интеллектуал может сделать выбор в пользу капитала, не имея капитала, и то же с трудом. Он сам предопределяет свою классовую принадлежность. Он может остаться и вне партии. Но когда он сделает выбор, он заключает исторический пакт, который и делает его интеллектуалом.

Дугин А.Г.

https://zavtra.ru/blogs/kak_stat_svobodnim_ot_obshestva

Судя по всему. Дугин А.Г. заключил пакт с черным интернационалом (земельная аристократия, королевские династии, Двор, Ватикан).

Протофашизм, а затем и фашизм, и нацизм - органичны миросозерцанию черных

Отвращение к красным Дугиным А.Г. на время преодолено во имя победы над синими - либерализмом глобалистов.

Все на защиту Донбасса!

По окончании войны РФ с НАТО на Украине наши пути разойдутся.

Идеолог перестройки А.Н. Яковлев исполнил с выдающимся разрушительным эффектом стратагему «Десакрализация»: Лениным ударим по Сталину, Плехановым ударим по Ленину...

14.01.2021 Последний рубеж. Как мир превратился в свалку

· Винишко-тян как спаситель человечества

В феномене «винишко-тян» интересно то, что девушка в разговоре упоминает Ницше, строит общение на цитатах из философских классиках. Конечно, она думает о том, где сделать маникюр или выпить коктейль, но где-то раз - и вворачивает фразу о вечности.

· Критики говорят, что это поверхностно, и что их знания не заходят далее цитат из Википедий. Согласен, но мне в этом феномене нравится другое: элемент философии становится чем-то значимым. В нашем обществе ориентация на то, чтобы быть подчёркнутым идиотом, стала вытеснять старые представления о культуре. Когда-то глупости стеснялись, теперь перестали.

· Не исключено, что винишко-тян можен открыть "Феноменологию духа" или процитировать что-то про стоиков или скептиков. Необязательно, чтобы эта девочка с синими волосами знала больше – хорошо уже что открыла, и этим фактом она спасает человечество. Когда она использует это даже для простых стратегий заумные формулы философии, она показывает: мы низко пали, занимаемся бессмысленными вещами, но есть же что-то Другое? Она открывает некий трансцендентный горизонт экзистирования. Недостижимость человека, постигающего мир и открытого к высокой поэзии, казалось бы, уже невозможна сегодня, и вдруг винишко-тян напоминает об этом. Это озаряет свалку современного мира. Она даёт образ далекой недостижимой луны, тяги к недостижимому.

• И дело не в вине: можно просто быть интеллигентным человеком, много читать и не стесняться этого.

• Мне кажется, студенты уже слишком встроены в структуру повседневности, а школьники более открыты к такому. Когда к философии обращаются люди, не имеющие полноценных данных для занятия ей, и используют ее фрагментарно, мне это нравится. Это напоминает о скромности: человек, приводя цитату, смысла которой не понимает, отдаёт дань исчезнувшей, забытой культуре, миру, который мы утратили.

Дугин А.Г.

https://zavtra.ru/blogs/poslednij_rubezh_kak_mir_prevratilsya_v_svalku

13.01.2021 Либо глобалисты, либо человечество

Интервью на Радио КП

Сергей Мардан и Мария Баченина обсуждают с философом Александром Дугиным, каким будет человечество, почему победу Байдена можно считать госпереворотом и станут ли люди полностью цифровыми.

Сергей МАРДАН. Знаете, с чего хотел начать? Наткнулся на странный текст. Немного процитирую, а потом попробуем его обсудить.

«Начало новой эры совпадает по срокам с подготовкой новой промышленной революции или индустриализации 4.0. Вместе с этими движениями в обществе нарастает и реакционный тренд, запрос на контрреволюцию 4.0 – ответ на глобальную цифровизацию, первым вызовом для которой стал COVID-19». В этой связи несколько довольно влиятельных людей из политики стали что-то говорить про консервативную идеологию, которая становится трендом, про то, что Россия опять станет оплотом мировой консервативной мысли. И даже консервативного движения. А в состоянии ли любая страна, любое общество остановить то, что уже не остановимо, лично мне так кажется, небратимо? Как вы думаете?

Александр ДУГИН. Я думаю, что время не то, чем кажется. И не то, что мы думаем. Наше представление о времени, которое несет само по себе события, изменения, технологические трансформации – это некоторая искусственная, очень слабая, навязчивая идеологическая иллюзия. И вот это принципиальный момент, потому что будучи идеологической иллюзией, нам кажется, что время само по себе, что оно не зависит от нас. На самом деле, пока мы ещё люди, а не роботы, не машины, не вычислительные приборы, то мы можем принять решение о содержании будущего. Пока мы люди. Именно в этом и есть человек в его отношении ко времени, что он определяет. Нет никакой без нашего согласия и решения ни четвёртой революции, ни консерватизма, ни прогрессизма. Мы принимаем решение о том, каким быть будущему. И это принципиально. Есть некие тренды, логические цепи, но мы в этой логической цепи свободны всегда, пока мы люди. И мы способны их разомкнуть, встать на другой путь.

Я категорически не согласен с протестантской идеей линейного времени. Это Кальвин выдвинул в ходе реформы, которая отрицала свободу воли. С этого момента Запад и сбился, когда он встал на кальвинистские позиции, а Кальвин не предполагает свободу воли. Значит, революция, смена формаций, история становится некоей предестинацией, железным законом трансформации, на который человек не влияет. Или влияет очень слабо, искусственно, по сути дела, иллюзорно.

Я придерживаюсь совершенно другой точки зрения. Православной точки зрения, если угодно. Я считаю, пока мы люди, мы свободны. Пока мы свободны, мы можем повлиять на будущее. Более того, мы делаем будущее. Не четвёртая промышленная революция, ни консерватизм или что-то ещё, не какие-то материальные или социальные нормы - принимают решения за нас. Принимаем решение мы. И мне не очень нравится четвёртый уклад, потому что когда мы начинаем что-то объяснять через экономику, мы всегда попадаем в бездну, в свинарник какой-то, потому что материальными поползновениями мы пытаемся объяснить такое сложное и тонкое, изысканное существо, как человек.

На мой взгляд, действительно, сейчас решается очень серьёзный вопрос. Идем ли мы по этому пути прогресса, по которому идёт демпартия США, высокие технологии? А это решение. Это тоже философия, идеология. Сейчас мы видим, что это всё идеология.

Либо мы говорим: этого нет. И то, и другое свободно. Нам пытаются навязать, что нет альтернативы Байдену, она, на самом деле, есть – 70 миллионов американцев думает не так. Нам говорили, что нет альтернативы цифровизации, а она есть. Если мы примем решение, мы либо другую альтернативную модернизацию-цифровизацию предложим, либо её вообще отменим.

Я глубоко убежден, что пока есть человек, есть свобода сказать «да» и «нет» чему угодно. Любой тенденции. И здесь, думаю, действительно, выбор обострился. На одной стороне стоит великая перезагрузка, к которой призывают глобалисты. Сейчас они украли выборы, они навязали свою волю, произошёл государственный переворот в США. И теперь они будут во всем мире наступать. Это называется «great reset» - вернуться к глобалистской повестке дня. С другой стороны, начинается «great awakening» - великое пробуждение. Люди понимают, что речь идёт не просто о технологиях, некоторых закономерностям объектного рокового свойства, а речь идет об идеологической доминации, о гегемонии даже не всей Америки, а её половины, которое стремится навязать свою повестку дня миру. Естественно, будет сопротивление. Я думаю, что России в этом сопротивлении, пробуждении уготована одна из важнейших ролей.

Сергей МАРДАН. Александр Гельевич, если взять конец девятнадцатого века – начало стремительной индустриализации в России, то вот этот вот активный слой был микроскопическим в гигантской крестьянской стране. Купечество, промышленники – сколько это? 1% и даже меньше. Большевики вместе с рабочим классом, дай бог, если процентов десять населения империи занимали к 1917 году. Тем не менее, они обеспечили победу модернистского проекта в России.

Эти проигравшие 70 миллионов американцев, вам не кажется, что они ничего и не решали? Да и не решают. Это попытка реванша, которую предприняли антиглобалисты, она потерпела крах. Может, России присоединиться к товарищу Байдену? И начать внедрять цифровизацию примерно, как это делают в Москве. Железом и кровью.

Александр ДУГИН. Это вопрос открытый. Это вопрос решения. Во-первых, вы совершенно правы относительно того, что революция большевиков не опиралась ни на какие объективные факторы. Наоборот, они действовали во имя будущего, которое им только одним было известно, вопреки всем законам, в том числе, вопреки законам марксизма. Потому что с точки зрения Маркса в стране без капитализма нельзя осуществить социалистическую революцию, а у нас было 99% крестьянского населения среди простого народа, а промышленного пролетариата почти не существовало. Тем не менее, победили. Потому что расшаталась старая консервативная модель. Победили. Оказались самыми агрессивными, самыми такими параноидальными, навязавшими свое видение.

Сейчас нечто подобное произошло и в Америке. Победа Байдена и демократов – это победа таких либеральных большевиков, которые тоже говорят, что во имя высоких технологий, во имя Твиттера, во имя Гугла, во имя искусственного интеллекта, во имя гендерной свободы вы, проголосовавшие в большистве, вы вообще никто. И это, с одной стороны, проигрыш. С другой стороны, мы получили половину Америки, сражающейся против этого прогрессистского проекта, а это немало. Это, действительно, великое событие. И я не думаю, что они так уж сильно проиграли. Они приходят в сознание. Они видят, что это не просто Гугл, Твиттер, Фейсбук, которые используются как средства коммуникации. Что это идеологически проникающие в их сознание щупальца искусственного интеллекта.

Тут очень важно обратиться к Фридриху Георгу Юнгеру, к его книге «Совершенство техники» или к хайдеггерианскому анализу. Техника – это метафизика, на самом деле. Техника несёт с собой идеологию. И те, кто говорят, что такое техническое развитие объективно, хотят навязать свою частную прогрессистскую волю, свой технологический и технократический большевизм всем остальным.

Я не думаю, что консерваторы проиграли. Ведь и в СССР в какой-то момент случился сталинский призыв, партия большевиков стала миллионной за счёт выходцев из русского крестьянства, коорые заменили саму атмосферу большевизма.

Я думаю, что битва только начинается. Она далеко не закончена. Нельзя говорить, что консерваторы окончательно проиграли. Ничего подобного. Настоящая битва начинается сейчас. Линия фронта проходит и по нашей стране. В нашей элите есть такие, как Греф, Чубайс, Кудрин, то есть, цифровики – байденовцы по своим органическим корням, по своему мировоззрению. Это тоже часть гугловского искусственного интеллекта. А есть, во-первых, Путин, который с огромным подозрением к этому движению относится. Есть силовики. И есть подавляющее большинство населения.

Мария БАЧЕНИНА. У меня возник такой комплексный вопрос. Если нам предстоит решать, мы за это или против, но социальное расслоение уже есть. Новые профессии, исчезновение старых. Как изменится формат личности? Структура личности человека? Мы видим, что без изменений никуда.

Александр ДУГИН. Если мы выбираем прогресс, партию Байдена, Гугла, Твиттера и Фейсбука, то прощай, человек! На самом деле, речь идёт о том, что сейчас мы стоим на пороге замены человека постчеловеком, в этом программа постгуманизма. Подготовительным уровнем является гендерная политика. Заканчивается либеральный процесс освобождения человека от всех форм коллективной идентичности.

Конечно, изменится человек. Более того, он изменяется на глазах. И вместо личности, состоящей из духа, из души, из тела, из свободы будет некая новая цифровая личность. Цифровой паспорт, цифровые мозги, заменяемые жестким диском памяти, сменяемый интерфейс. Более того, для того, чтобы быть заменённым искусственным интеллектом, надо создать искусственный интеллект ещё прежде его технологического воплощения. Общество, которое контролируется элитами, где сознание берется откуда-то извне, например, из государства или идеологии, как сейчас на Западе такой экстремистской и либеральной это тренировка по созданию искусственного интеллекта. Это общество уже не само думает. Уже человек отчуждается от самого себя в ходе такой податливости к идеологиям. Идеологии выполняют роль искусственного интеллекта. В какой-то момент это идёт на поток. И сейчас мы видим в той же демпартии сращение идеологии и технологии. Очевидно, что технологии идеологичны, они не просто служат нам, это мы служим им. Я пытался в Фейсбуке сделать критический пост в отношении Байдена, а он просто не появляется, не печатается. Это не просто технологии, как бы компьютер вас цензурирует. Это не компьютер, это новая форма мышления, заложенная в саму технику.

Мария БАЧЕНИНА. Восстание машин.

Александр ДУГИН. Мы уже машины. Для того, чтобы превратить нас в машину окончательно, надо подготовить это. Наше сознание целиком и полностью формируется извне. Нашу свободу мы давно потеряли. Сейчас мы теряем последние её уровни. Вот гендерная политика – это свобода иметь пол, утверждать свою собственную идентичность.

Мария БАЧЕНИНА. Но если мы рассматриваем Россию, не Москву, не Санкт-Петербург, не города-миллионники. Разве об этом можно говорить в разрезе Черноземья, Урала? Люди никак с этим не коррелируются. У них совершенно не цифровая жизнь.

Александр ДУГИН. Но она становится всё более цифровой. Посмотрите на молодёжь. Она мигрирует в социальные сети. И в Черноземье, и за Уралом.

Нет. Этот процесс не остановим. В том-то и дело, что хотя наше общество живет в другой эпохе, кстати, как мы увидели, и половина американского общества. Половина Америки нормальные, популисты Европы нормальные, вообще, весь мир нормальный, кроме этой, на мой взгляд, сатанинской верхушки, которая нами правит в глобальном масштабе. Я противник либерализма, освобождения человека от всех форм коллективной идентичности. Но пока они побеждают, потому что их идеология самая мощная, самая сформулированная. Они говорят: свободу индивидууму от всех форм коллективной идентичности. Последним шагом, который сейчас остается сделать, это освободить человека от человечности, поскольку это тоже форма коллективной идентичности. И просто так говорить, что мы не достаточно ещё цифровизированы, что нас это не коснется - наивно. Нас это касается, мы вовлечены. Часть нашей элиты перешла на сторону идеологических глобалистов. И она действует, проникает в нашу жизнь, в том числе, в глубинке.

Единственный шанс – это великое пробуждение, когда люди осознают, что с ними происходит. И дадут этому осознанный, ответственный и свободный ответ. Скажем, мы не хотим ни этих форм, ни этой сути. Мы хотим сохранить и возродить свое человеческое достоинство! Это не так просто. Право на свободу у нас на глазах утекает. И под видом свободы нам навязывается новый цифровой концлагерь. И это называется каким-то новым четвёртым экономическим укладом. Просто перестаньте быть людьми, и у вас всё получится.

Сергей МАРДАН. Попробуйте спрогнозировать на ближайший год: перелом в этой борьбе может произойти? Или сначала всё должно дойти до самого края, упасть почти до ада.

Александр ДУГИН. К сожалению, предпосылок к тому, что это закончится мирно, одноразово, либо компромиссом, взаимопониманием, коррекцией курса, на это надежды нет. Думаю, что закончится адом. К большому сожалению, войной и адом. Мы видим, насколько радикальны представители глобализма. Они не идут на разговор ни с кем. Консерваторов они мгновенно демонизируют. Республиканцам, если они выражали в социальных сетях симпатии к Трампу, не продают билеты на самолёт - представляете, какая степень тоталитаризма? С отключением сотен тысяч твиттер-аккаунтов, гугл-аккаунтов. В Америке происходит то, что случилось со мной полгода назад, когда отключил мой YouTube-канал, снесли «Царьград» и ряд других российских ресурсов. Это означает, что мы имеем дело с фанатиками, с настоящими либерал-большевиками. С ними разговор невозможен. Они просто будут уничтожать своих противников, а мы, консерваторы, вся Россия попадает туда, особенно патриотические каналы. И вся патриотическая Америка туда попадает. Все мы для них классовый враг, а классового врага уничтожают.

Мы, может, и хотели бы мирного диалога, но нам грозит война не на жизнь, а насмерть. Либо глобалисты, либо человечество. Это война! Я думаю, пока до дна ада мы не дойдём в этой войне, никаких настоящих изменений не будет.

Дугин А.Г.

Публикация: Geoполитика.ru

https://zavtra.ru/blogs/tcifrovoj_kontclager_ili_zdravstvuj_vojna_(interv_yu_na_radio_kp)

03.01.2021 Вертикальный Новый год

Этот рывок - пусть символический, но разве есть что-то важнее, чем символ! - отличное начало года, цикла, эпохи

Встретив Новый год, как полагается, трезвыми, повернувшись спиной к (выключенному/отсутствующему) телевизору, с воздетыми горе руками (поза человека), за чтением философской (интеллектуальной) литературы, мы поступили правильно и достойно. Теперь дело за малым: провести также весь 2021 год.
Этот рывок - пусть символический, но разве есть что-то важнее, чем символ! - отличное начало года, цикла, эпохи. Теперь есть отметка, надрез, к которому можно возвратиться умом и памятью, когда захочется осесть, распластаться, впасть в прокрастинацию, отложить книгу (выпить/посмотреть Шнура или какую-то еще обезьяну). Поэтому весь год должен стать вертикальным. Только высоко поднятые руки, трезвость и умнейшие книги делают нас людьми. И вполне можно практиковать (время от времени) "вертикальный шэйминг" (аутошэйминг прежде всего). Не читать (смотреть телевизор, обсуждать текущую политику, заниматься бытом, ныть, жаловаться и т.д.) стыдно. Во всех наших проблемах виноваты только и исключительно мы сами. Если бы мы были новогодними, то и дела бы у нас были новогодними и шли бы по новогоднему. А не так как обычно. Оставим "как обычно" в старом году, пусть ковид сожрёт "повседневность". Мы же отправляемся в приключения вертикальной жизни. Позади нас - ничего нет, кроме дымящихся руин. Поэтому - вперед и вверх: ориентация - север.

Дугин А.Г.

Источник

https://zavtra.ru/blogs/vertikal_nij_novij_god

25.12.2020 Нам нужен социализм духа

Четвёртая политическая теория и бразильский логос - интервью для программы "Pisando em Brasa".

В чём основная идея Четвёртой Политической Теории? Эта теория подходит ко всем народам или создана специально для русских?

- Четвёртая Политическая Теория конечно не только для русских. Основная идея состоит в деколонизации политического сознания и выход на новый уровень самосознания.

Мы мыслим политику в строго заданной системе координат. Эта система координат сложилась в Западной Европе в Новое время, в эпоху Модерна. Это как историческое и географическое пятно. Особенность этой политики состоит в отказе от вертикали – от платонизма и его трансцендентной идеи и от телеологии Аристотеля. Политика не обладает духовным измерением. Политика не имеет цели. Все делается не сверху вниз и не из центра к периферии. Все делается снизу вверх и от периферии к центру.

Такая политическая теология (по словам Карла Шмитта) отлична от европейского Средневековья и от неевропейских цивилизаций.

Вначале такое понимание политики сложилось в протестантских странах. Потом распространилось на все остальные народы. Вместе с колонизацией и вестернизацией этот политический материализм вышел за пределы Европы и распространился на все человечество.

В последние двести лет европейский политический Модерн приобрел три главные формы. Либерализм, социализм, национализм. Все они современные и все они европейские.

Так произошла тотальная колонизация политического мышления. Во всем мире под «политикой» понималось нечто, что появилось в Западной Европе в Новое время.

В двадцатом веке эти три идеологии сражались. Вначале либерализм вместе с коммунизмом победили фашизм. Потом в «холодной войне» либерализм победил коммунизм. Так их трех политических идеологий осталась одна. Она и легла в основание глобализации в девяностые годы двадцатого века.

Россия стала жертвой этой колонизации под влиянием Запада. Это привело к большевистской революции. В тысяча девятьсот девяносто первом году Россия оказалась под властью либерализма.

Но Россия стремится выйти из-под влияния западной идеологической гегемонии. И ищет выход. Отсюда такой анализ политики. И вывод о необходимости Четвертой Политической Теории.

Однако это не только выбор России. Многие в мире и на Запада и на Востоке не согласны с либерализмом. Но это несогласие отбрасывает их снова в политический Модерн. Либо к коммунизму, либо к национализму. Так мы по прежнему остаемся в плену политического материализма.

Поэтому не только Россия должна искать Четвёртую Политическую Теорию, но все народы, государства и общества, которые стремятся бороться с либерализмом. Чтобы победить либерализм, надо выйти за пределы колонизации сознания.

Для Бразилии и шире Латинской Америки Четвёртая Политическая Теория в высшей степени актуальна.

- В чём состоит особенность Четвертой Политической Теории? Чем она больше всего отличается от других политических теорий и идеологий?

- Особенность Четвёртой Политической Теории состоит в том, что она выходит за рамки всего политического Модерна, а не просто критикует либерализм. Этого нет нигде. Такое преодоление колониального политического мышления возможно через традиционализм, возврат к Средневековью и Античности (отсюда проекты Новое Средневековье и Новая Античность). Но оно возможно и через шаг вперед – через радикализацию Постмодерна.

Такое сочетание архаического и сверхсовременного уникально.

- Почему вы, как мы знаем, так любите Бразилию? Что Вас привлекает в бразильской культуре? Что общего у Бразилии и России?

- Честно говоря, я не знаю, почему мне так нравится Бразилия. Меня очаровывает португальский язык, сама речь. Это как музыка. Бразильская музыка – босса-нова, MPB и другие жанры – на мой взгляд вершина музыкальной культуры.

Меня притягивает также имперское измерение бразильской истории – факт переноса столицы Португалии в Рио-де-Жанейру. Крайне интересны версии эсхатологической теории Пятой Империи применительно к Бразилии. Традиционалистское восстание Контестаду и Канудус.

Очень тонко выразил эти тенденции Глаубер Роша в своем фильме «Бог и дьявол в стране солнца».

Я вижу в Бразилии загадку, туманный знак парадоксального будущего. Судьба нового века и всей Латинской Америки как-то связаны с Бразилией. Но точнее я сказать не могу. Для того, чтобы говорить о бразильском Логосе необходим какой-то особый язык.

- Какова антропология Четвёртой Политической Теории? Признается ли в ней эссенциализм? Как Четвёртая Политическая Теория объясняет трансформации человека и его поведения в истории?

- Антропология Четвёртой Политической Теории основана на Хайдеггере и учении о Dasein. Это не эссенциализм. Человек это открытое существование, экзистенция, мыслящее территориальное присутствие. В центре человека находится бездна. Человек может стать кем угодно, так как он абсолютно свободен. Еще точнее, человек есть чистая свобода. Это и делает его тем, кто он есть. В каком-то смысле и всем, и ничем.

Поэтому человек должен прежде всего создать самого себя. Он не есть данность, он есть задание. Но здесь мы подходим не просто к отрицанию сущности (как в либеральном релятивизме, номинализме и анти-эссенциализме), но к идее «открытой сущности». Принято понимать сущность как логический закон тождества А=А. Но у самого Аристотеля этот закон применим только к вечности, к Богу, к бессмертию. Все, что есть, диалектично. Поэтому сущность человека не равна самой себе. Это процесс, процесс духовного становления.

В основе Четвёртой Политической Теории лежит открытая антропология. Человек становится человеком только в процессе самопреодоления. Он не должен останавливаться, он всегда лишь путь – путь на истинную Родину, к своему «естественному месту». Это и есть аутентичное существования Dasein.

Антропология Четвёртой Политической Теории экзистенциальная, а не техническая. С нами те, кто разделяет наш подход. А главное в нашем подходе – абсолютная свобода.

- Как относится важнейшая категория Четвёртой Политической Теории Dasein и категория народа? Как понятие народа соотносится с этническим разнообразием, которое характерно для таких стран как Бразилия и Россия?

- Dasein народа и Dasein как народ. Две близкие, но все же различные темы. Dasein не является, строго говоря, ни индивидуальным, ни коллективным. Он как вид у Аристотеля. А вид относится одновременно и к единичному, и к коллективному, не совпадая ни с тем, ни с другим. Также «дух» (=Geist) у Гегеля: в нем «я» совпадает с «мы», частное со всеобщим.

Под «народом» я понимаю «дух народа», то, что делает народ народом. Народ это не масса, не население. Народ не складывается из индивидуумов, как сумма. Народ есть всегда и сразу целиком. И он принимает Решение. Главное Решение: существовать аутентично или неаутентично. Если народ принимает Решение существовать аутентично, он активирует свой дух. Если он выбирает противоположное, то им овладевает das Man, злой рок, Искусственный Интеллект. Аутентичное существование возможно только у свободного народа. Раб не может существовать аутентично. Поэтому для аутентичного существования необходима деколонизация мысли, деколонизация сознания.

Либерализм и политический Модерн в целом это синоним неаутентичного существования. Все три политические идеологии Модерна тоталитарны. С коммунизмом и фашизмом и это очевидно. Но сегодня мы воочию видим, что либерализм – особенно глобалистский либерализм Демократической партии США – представляет собой чисто тоталитарную систему. Глобализм – это абсолютное отчуждение, дегуманизация, электронное кибер-рабство. Цель глобализма вообще упразднить Dasein. Это цель всего политического Модерна. Вот почему необходима именно Четвертая Политическая Теория – а не коммунизм или фашизм. Аутентичное существование народа возможно только за пределами любого догматизма – в том числе и даже прежде всего либерального.

- Какую роль играют идеи и теории такого традиционалистского автора как Юлиус Эвола? Как примерить Эволу с требованиями социальной справедливости?

- Юлиус Эвола важен как носитель наступательного традиционализма. Он не останавливается на констатации того, что Модерн – это зло и извращение. Он призывает сражаться с ним до последней капли крови. Это активная позиция полноценного человека. Эвола больше всего ценил именно свободу, которую человек призван реализовать в своем высшем «Я». А все попытки либералов или коммунистов добиться свободы внешними методами ведут только к новой форме рабства. Эвола критиковал и третий путь. Поэтому он провозвестник Четвёртой Политической Теории. Чрезвычайно важна его критика национализма как буржуазного явления.

И наконец, Эвола важен как философ, сформулировавший принцип «традиционалиста без Традиции». Это фигура близкая к образу Радикального Субъекта. Радикальный Субъект это пробудившееся ядро внутреннего человека, восстающего против Модерна. Но не потом, что такой человек по инерции принадлежит к прошлому, а в силу абсолютного отвердения настоящего. Неприятие Модерна опирается не на Традиции, ведь истинная Традиция скрыта в «темные времена», но на ненависть и отвращение к современному миру. ТО есть речь идет о пробуждении глубинного ядра человека, не благодаря остаткам «священного», но через «правый нигилизм», отвержение «профанного».

Социальная справедливость не была приоритетом для Эволы. Но я вижу в социальной справедливости волю народа к отвержению материальной иерархии, спонтанный протест против капитализма и системы денег.

Социализм, однако, должен быть совмещен с духом, оторван от материализма. Поэтому нам необходим новый социализм – в духе Оскара Уайльда и его учителя Джона Раскина. Человека труда надо не просто освободить материально, его необходимо возвысить и облагородить. Нам нужен социализм духа.

- Как Четвёртая Политическая Теория рассматривает проблему техники? Можно ли подчинить технику себе или мы обречены на то, чтобы она подчинила нас? Можно ли изменить отношения с техникой? Каковы отношения человека с природой?

Проблема техники не является технической проблемой. Техника это отношения субъекта с объектом, и поэтому она суммирует эти отношения, становится их воплощением. Если мы утрачиваем глубинное измерение субъекта, обеспечивающее ему абсолютную свободу, мы создаем себе внешнего идола, которому поклоняемся. Этот идол – объект. И создаем мы его с помощью техники. Техника всегда была опосредованием между человеком и окружающим бытием. Но на этой промежуточной территории и встречается свобода и отчуждающий идол, рукотворный монстр – Левиафан. Если техника это искусство, поэзия, то она служит субъекту. Но если субъект слабнет, то она меняет свое значение и начинает служить идолу. Сингулярность и Искусственный Интеллект это триумф Радикального Объекта, который становится новым господином техники.

Поэтому преодоление техники состоит в ее возврате у чистому творчеству субъекта. Dasein существует как бытие-в-мире. Это и есть искусство существования, экзистенциальная техника. Но самобытный объект разрушает мир, расчленяет его. Дигитализация есть атомизация бытия и расчленение сознания. Отсюда шизо-анализ Делеза и Гваттари. Отсюда почитание техники у спекулятивных реалистов. Техника ведет к постгуманизму как пределу отчуждения человека от своего внутреннего зерна.

Задача истинной Революции уничтожить техническое отношение к технике и вернуть эту проблему туда, куда следует – в область метафизики и онтологии.

- Расскажите кратко о Вашем проекте «Ноомахия»? Как темы Ноомахии и теория трех Логосов соотносится с Четвертой Политической Теорией? Чтобы Вы могли сказать о Логосе Бразилии?

- Ноомахия это двадцать четыре тома. Рассказать об этом кратко трудно. Основная мысль состоит в том, что кроме аполлонического и дионисийского начала в культуре, цивилизации, философии, искусстве и жизни в целом существует третье начало – Логос Кибелы. Ранее оппозиция Аполлона и Диониса заставляла помещать всё хтоническое, материальное, земное в зону Диониса. Тем самым Аполлон противопоставлялся Дионису. Но введение Логоса Кибелы радикально меняет всю картину. Дионис также отличен от Кибелы, Логоса Великой Матери, как Аполлон от Диониса. Есть три корня, три Логоса, а не два. Эти Логосы ведут между собой непрекращающуюся войны. Эта война и есть история, культура, цивилизация.

В каждой цивилизации – и в архаической и в современной и сложной – есть всегда все три Логоса. Но их пропорции различны. И кроме того могут меняться – иногда очень медленно и незаметно, иногда почти мгновенно, резко. Поэтому каждую цивилизацию надо изучать как самостоятельную систему со своими смыслами. И уже в ней исследовать структуру Ноомахии, войны трех Логосов и их пропорции.

В Четвёртой Политической Теории Ноомахия не обязательна. Это разные уровни анализа.

Четвёртая Политическая Теория утверждает принцип множественности Dasein. Это значит, что у каждого народа, у каждой цивилизации и у каждой культуры есть своя совершенно автономная семантическая структура, своя парадигма. Ноомахия углубляет этот тезис, последовательно исследуя структуры всех цивилизаций. То есть Ноомахию можно считать теоретическим обоснованием тезиса о множественности Dasein. Этому и посвящены почти все тома Ноомахии – исследованию культур народов Европы, Азии, Евразии, Африки, Америки и Океании.

Ноомахия в Бразилии имеет свои особые характеристики.

В той мере, в какой Бразилия является современной западной страной с либеральной демократией, она находится под влиянием Логоса Кибелы – как весь Модерн. Однако бразильская культура – как латинская и католическая, так и индейская и африканская – совершенно самобытна. И этот конфликт между Модерном и Традицией определяет бразильскую Ноомахию. Мне представляется, что в Бразилии силен Логос Диониса – отсюда фантастически прекрасная босса-нова и карнавал, последний отголосок дионисийских процессий. Но свой Логос Бразилии еще только предстоит найти. Он должен правильно выражать бразильский Dasein.

И то, с чего мы начали – деколонизация политического сознания – является для этого совершенно необходимой предпосылкой.

Дугин А.Г.

Публикация: Geoполитика.ru

https://zavtra.ru/blogs/chetvertaya_politicheskaya_teoriya_i_brazil_skij_logos

23.12.2020 Эсхатологический оптимизм

О коронавирусе, судьбе России, солнечном и лунном Путине в интервью "БИЗНЕС онлайн"

— Александр Гельевич, 2020 год в некотором смысле эпохальный, один из самых необычных, по крайней мере в последнее время. Как вы считаете, коронавирус — это спецоперация, некая случайность или Божий промысел?

— Я думаю, что для религиозного человека (а я таковым и являюсь) все, что происходит, безусловно, имеет смысл и относится к Божьему Промыслу. Однако это не исключает, что у каждого события, катастрофы либо, наоборот, счастливого разрешения есть глубокие исторические причины. Наличие низшего смысла никак не отменяет высшего. Всё связано с Божьим промыслом. Вопрос только в том, как выяснить это, как выстроить объяснение связи между событиями, в которых мы участвуем, и глубинными духовными причинами, их смыслами.

Я не думаю, что стоит противопоставлять, например, Божий Промысел и то, что происходит само по себе, потому что само по себе вообще ничего не происходит. Все имеет под собой глубокое обоснование. Но в некоторых случаях, как в 2020 году, я с вами согласен, события настолько фундаментальны, что обращение к Божьему Промыслу требуется более, чем когда-либо… Как для верующих, так и неверующих. Сегодня многие — даже агностики — начинают задумываться о том, что что-то здесь не так, слишком неожиданно и резко все случилось. Божий Промысел есть везде, но не всегда его замечают. Сегодня не обратить на него внимания трудно… Труднее, чем всегда…

Поэтому объяснение пандемии как «излияния ангелом чаши гнева Господня — чаши с язвами на человечество» — не противоречит и иному, «рациональному» объяснению. Это две параллельные каузальности — верхняя и нижняя…

Что касается коронавируса, на мой взгляд, трудно сказать, является ли пандемия рукотворной или нет. Не могу высказать однозначной точки зрения. Очень многие люди видят, как сегодня реагируют на коронавирус глобалистские круги, произнося три «B» — Building Back Better. Это так же, как и Great Reset — «великая перезагрузка», означает, мол, «восстановим с лихвой», «будет еще лучше». Вдруг об этом одновременно говорят и Джо Байден, и Борис Джонсон, и европейские глобалисты: «Отстроим заново — и будет лучше». Также Great Reset (великая перезагрузка), New World Order (новый мировой порядок) — эти кодовые фразы звучат сегодня отовсюду. Коронавирус — это new opportunity, как они говорят, новая возможность, новый шанс. Трудно не заподозрить за этими «совпадениями» своего рода «глобалистского заговора».

Глядя на это, создается впечатление, что кому-то коронавирус был выгоден. Но еще раз хочу сказать, что не уверен точно, что это так… Возможно, речь идет и об идеологической апроприации масштабной катастрофы. Есть пандемия, атака на здоровье всего человечества со стороны коронавируса, а глобалисты лишь используют это в своих целях. Они бы давили бы свое и в отсутствие вируса… И один финансовый кризис — без эпидемии и локдауна — стал бы для них основанием, чтобы укрепить свою повестку дня, усилить глобалистскую пропаганду. То есть и отсутствие эпидемии могло бы стать для них стимулом, для интенсификации своей политики, в частности для борьбы с Дональдом Трампом…

Поэтому трудно сказать, запустили ли они вирус осознанно или просто воспользовались им в своих интересах. И того и другого нельзя исключать. Мы не знаем этого наверняка и едва ли узнаем. Однако я склоняюсь все же к тому, что глобалисты всего лишь используют коронавирус в своих интересах. Даже несмотря на кризис глобализма, который сейчас происходит, они говорят: «Ничего, мы оправимся — и будет еще лучше». Локдаун — это самая антиглобалистская мера, которую только можно себе представить, когда все закрывают границы, прекращается международная торговля, обрываются коммуникации, все сосредотачиваются на внутренних проблемах и национальных экономиках. Казалось бы, глобалисты должны кричать: «Ой, все разваливается!» Но они говорят: «Нет, мы еще лучше будем».

Искусство яхтсмена — это не только плыть по ветру, но и против ветра. Лишь бы ветер был — справа, слева, сзади или спереди: если есть ветер, яхтсмен плывет. Только в случае полного штиля яхта останавливается. Глобалисты подобны яхтсменам: готовы использовать любую ситуацию — как в их пользу, так и против них, лишь бы было движение, динамика. Таким образом, нельзя исключить манипуляцию спонтанно возникшей или даже вышедшей из-под контроля эпидемией в глобалистских целях.

Третий важный момент. Нельзя исключить, что речь идет об утечке биологического оружия.

— Значит, всё-таки утечка?

— С моей точки зрения, это утечка. Я ориентируюсь на то, как реагировали на коронавирус разные государства и правительства. Вводить настолько жёсткий локдаун перед лицом обычного вируса с не очень высокой смертностью странно. На это можно было бы пойти, если правительства знали что-то большее, чем нам говорилось. Скорее всего, с этим вирусом что-то не так. По-моему, сегодня все пришли к выводу, что это не обычный вирус. Люди, которые знают о его настоящей опасности, пытаются как-то снизить накал и сказать: «Ладно, ничего, как-нибудь отойдем». Но это успокоение, и оно отчасти оправдано.

Однако есть ряд косвенных указаний на то, что речь всё же идёт о биологическом оружии. Во-первых, есть явные искусственные вкрапления в структуру вируса. И они странно напоминают ВИЧ.

Во-вторых, нас пытаются убедить, что повторных случаев заболевания нет, хотя уже очевидно, что они есть.

— Да, такие случаи заражения уже начали появляться.

— Это скрывать невозможно. Те, кто вводил первый локдаун, об этом знали. Но они боялись, что начнется паника, если людям скажут правду о коронавирусе. С моей точки зрения, правительства и международные организации знали, с чем имеют дело, поэтому пытались максимально мягко локализовать опасность. Они делали, что могли, стремясь при этом всячески избежать паники. А правда легко могла к этой панике привести, особенно вначале.

Постепенно выясняется, что к вирусу нет привыкания. Herd immunity, коллективный иммунитет невозможен. Об этом постепенно даже перестали говорить как наши власти, так и европейские, все остальные. Коллективного иммунитета просто не может быть в том случае, если это биологическое оружие.

— Пока еще о вакцинации говорят.

— До вакцинации мы еще дойдём. С мой точки зрения, тема herd immunity отпала, так как существует опасность повторного заражения. Недавно Владимир Жириновский (а он часто проговаривается) в одной из программ на радио рассказывал в прямом эфире, что многие депутаты ЛДПР переболели коронавирусом дважды. «На третий раз, — говорит он, — они умрут». Это не просто чёрный юмор Жириновского. В такой юмористической форме он обычно говорит о том, что действительно есть. Отчасти упомянутый политик адаптируется к интересам власти, а отчасти идёт навстречу популизму. Так что сегодня уже не скрыть, что повторное заражение коронавирусом весьма вероятно. Значит, заболевание не вызывает иммунитета или из-за мутации вируса, или из-за того, что так и было задумано первоначально.

Следующий важный момент — мы не знаем настоящих последствий этого вируса. Врачи всё чаще признают, что аффектация легких или желудка приводит к большому количеству смертей, особенно среди пожилых и людей, страдающих определенными заболеваниями. Но и это не главный удар. Скорее всего, вирус бьёт по центральной нервной системе и приводит к таким разрушениям, которые не сразу заметны. Это не значит, что те, кто перенес болезнь бессимптомно, окрепли и получили иммунитет, как это бывает при сезонном гриппе или другом вирусном заболевании. Речь идет о более серьезном ударе по центральной нервной системе, последствия которого могут открываться постепенно. Например, в Китае уже прошла волна информации о том, что вирус аффектирует репродуктивные функции.

— Говорят, что особенно мужчины страдают, начинается бесплодие.

— Это более заметно. О влиянии на репродуктивные функции женщин мы пока просто ничего не знаем. Может, его и нет, а может…

Но это еще не все, потому что сюрпризы, вложенные в коронавирус, будут дальше постепенно давать о себе знать.

Если это биологическое оружие, то оно не может приносить столь невысокое количество смертей. Значит, речь идет о чем-то другом, более существенном результате. Возможно, отложенном… И этот результат должен быть масштабным, иначе что же это за оружие…

— Отложенный эффект.

— Да, повторный приход вируса.

Видимо, мы имеем дело с тем, о чем давно говорят глобалисты: достижение пределов роста (демографии, экономики, природных ресурсов), необходимость сокращения населения планеты, прежде всего за счет пожилых людей, изменение баланса производства и потребления (с чем не справляются ни промышленность, ни ресурсная база), необходимость полного контроля над людьми, включая управление сознанием, сращивание человека и машины и так далее.

А для этого нужна волна катастроф или просто резкое сокращение народонаселения планеты.

— Об этом Римский клуб говорит с 1960-х годов.

— Да, там утверждают, что дальнейшее увеличение численности населения вызовет не только перенаселение планеты, но и экономический, ресурсный, социальный и политический кризисы. Коронавирус — идеальный способ регулирования численности населения Земли через истребление, геноцид определенной его части. Признать открыто это невозможно, так как начнутся паника, протесты, восстания, хаос…

Впрочем, я не настаиваю… Я не знаю истины, это лишь мои гипотезы…. Я не настаиваю, для меня это не вопрос веры, я лишь пытаюсь логически анализировать то, что происходит. Я не врач, не вирусолог, о многом читаю в прессе, как и все остальные. Я не ангажирован, никого не стараюсь обвинить или осудить, лишь сопоставляю факты. Возможно, я их неверно складываю, но это лишь мои умозаключения.

Если бы люди во власти не знали, что речь идет о биологическом оружии, едва ли они согласились бы на локдаун и столь резкий удар по экономике. Ведь каждый ресторан, пункт питания — это прибыль, которая распределяется по всему государству, то есть в нашем случае это благосостояние и благополучие целых стран на Западе и на Востоке.

— Все как по команде на это пошли.

— Конечно. Никто бы не пошел на такие жертвы и потери, если бы не было на то серьезного основания, достаточных причин.

— Почему сегодня Россия вновь не ввела локдаун: Европа на это пошла, а мы — нет.

— Решили: пусть население пеняет на себя, раз оно ходит без масок. Я думаю, они просто посмотрели, что народ бушует, возмущается: «Не хотим QR-кодов! «Не хотим сидеть дома!..» Иногда это прорывается в выступлениях наших чиновников, дескать, если так ведете себя, то вымирайте, черт с вами!

— То есть каждый пусть выживает как может?

— Конечно. Я думаю, они решили: «Неужели мы будем из-за вас, придурков, губить нашу экономику?» Конечно, что-то ограничили, но не пошли на крайние формы. Еще один момент: первый локдаун не сработал. Надо было жестче поступать, как в Китае: закрывать аэропорты, локализовать целые зоны, выискивать цепочки заражения… Изолировать эти цепочки и бить уже по-настоящему по вирусу. Мы пошли промежуточным путем: что-то закрыли, что-то — нет. Поэтому вторая волна была неизбежна, она фактически привела к тому, что зона опыления вируса расширилась. И это еще не конец, лишь очередная волна, хотя нам говорят: «До весны подождем, и будет все в порядке…» Но, видимо, на самом деле считают, что надо «опылить» этим коронавирусом всех. Кто выживет — молодец. Кто нет, как Ким Ки Дук в Латвии и множество других умерших, знаменитых и никому не известных, — ну что ж.

Однако это означает, что дальше начнется непредсказуемая эпоха.

Как люди будут умирать? Кто-то сейчас, кто-то позднее, кто-то от одного диагноза, а кто-то от другого. Кто-то даже выживет, но не факт, что останется тем же, кем был, возможно, будут мутации. «Не все мы умрём, но все изменимся», — говорит святой апостол Павел (1 Кор 15:51).

Поэтому все, что сейчас происходит с коронавирусом, — колоссальный удар по человечеству.

Я думаю, исток вируса искусственный, но, возможно (снова гипотеза), это просто незаконченное биологическое оружие, брошенное не завершенным… Мы знаем, что в Америке остановили разработку подобных вирусов, потому что, может быть, не нашли противоядия или с ним возникли какие-то иные проблемы.

— И утечка…

— И она в том числе произошла. Очень похоже на это, так как вирус затрагивает и самих глобалистов. Я представляю это так: если бы они осознанно запустили этот вирус, то сами бы не болели. А Борис Джонсон дважды уже переболел и дважды изолировался; принц Чарльз тоже болел. То есть представители мировой элиты, сами «вожди и идеологи глобализации» оказываются беспомощными перед угрозой. Если бы все было иначе…

— То есть вакцина была бы?

— Конечно. Но сейчас все еще нет и уж точно с самого начала не было лекарства, которое обеспечило бы безусловное исцеление. Глобалисты болеют наряду с обычными людьми. Конечно, для них уровень медицины лучше, их лучше обслуживают, но если это биологическое оружие, то и они от него могут умереть. И в том случае, если переболел, человек уже не может быть уверенным в том, что сохранил здоровье таким, каким оно было ранее. Это касается всех, не только простых людей. Вот в чем проблема. Таким образом, на мой взгляд, случилась утечка вируса, которую все пытаются использовать в своих интересах. И глобалисты в том числе.

И последнее — по поводу вакцины. Совершенно очевидно, что вакцина пока не работает — ни наша, ни зарубежная. По крайней мере, не работает как надежное и безотказное средство, на которое можно было бы целиком положиться. Возможно, на какие-то симптомы коронавируса она оказывает воздействие, но как надежное противоядие не работает. Может быть, для кого-то вакцина станет спасением, но не в том смысле, что привился, и стало безопасно жить в мире коронавируса. Может быть, не умрешь в этот раз, так в следующий или откажут не легкие, а печень. Но я не говорю, что вакцина совсем бесполезна. Кто знает…

Тот же Жириновский в прямом эфире на радио агитировал вакцинироваться: «Я потребую всех депутатов — своих и не своих — вакцинировать. Я сам провакцинировался, и все пусть вакцинируются». А дальше он рассказывает: «Я в своем кабинете посадил двух собак. Когда ко мне приходят наши депутаты, которые не вакцинировались, на них этих собак напускаю, они должны быть на расстоянии пяти метров от меня». Что же хочет сказать нам Жириновский? То, что он сделал прививку, советует сделать всем остальным, но действию вакцины при этом он сам не доверяет, иначе принимал бы всех без собак. Если он после вакцинации опасается возможности заражения коронавирусом, значит, дает нам в своем стиле знать, что она все равно полностью не убережет от болезни. Видимо, власти ему поручили пропагандировать вакцинацию, Жириновский это и делает, но в свой дискурс вставляет намеренное противоречие, намек: вакцинируйтесь, но имейте в виду, что это не помогает.

— Проговаривается, как Штирлиц.

— Думаю, просто считает, что наши чиновники настолько слабоумны, что не заметят, как он в отработку общеобязательной программы он вставляет несколько закодированных элементов. А если ты не пьяный и не идиот, то сопоставишь факты. Если же идиот, то пропустишь подобное мимо ушей, думая, какой смешной Жириновский с этими собаками. А Жириновский, на самом деле, подает знак тем людям, которые не хотят слишком быстро умереть. Всегда кажется, что он говорит ерунду, но за ней больше смысла, чем у человека, который с серьезным видом говорит разумные вещи. Например, Анна Попова из Роспотребнадзора говорит более абсурдные вещи, чем Жириновский.

— Вам не кажется, что Попова — какой-то странный человек, который появился из ниоткуда — и вдруг становится главным человеком в стране, фактически чуть ли не круче Путина?

— Да, но Попова, на мой взгляд, невменяема. Я анализирую ее выступления, во многих заложены логические противоречия. Она говорит странным языком. Вроде у неё серьезное лицо, даже устрашающее и угрожающее, но слова напоминают психопатическую картину бреда…

— «Ситуация напряженная, но управляемая».

— То есть бояться нечего, но вы все умрёте. У нее часто переходные глаголы используются как непереходные. Это некоторое иррациональное косноязычие, возведенное в самостоятельный стиль. Вообще говоря, люди в последнее время уже перестали слушать, о чем им говорят, обращают внимание на жесты, внешний вид, а логическое содержание высказываний часто вообще ускользает. У Поповой это содержание странное. Если его логически разложить и проанализировать, то получается совершенно невероятная поэзия абсурда.

— С чем подобное связано? Она боится проговориться, сказать правду или не понимает, что происходит?

— Трудно сказать, не знаю. Я не берусь определять мотивацию таких странных существ, как Попова. Мне кажется, просто находят таких фигур, которые зависли ровно между иррациональностью и рациональностью, и бредят с полуопознаваемой системностью. Жириновский тоже такой, но у него другое сочетание: он как юродивый, как шут гороховый облекает истину в дурацкие формы. А некоторые, как Попова, наоборот, облекают бред в серьёзные формы. Это симметричные фигуры: Жириновский вменяем, но строит из себя идиота, а Попова невменяема, но пытается выглядеть нормальным чиновником, который отвечает за свои слова. Если слушать обоих и декодировать, у нас будет ясная картина того, что происходит с коронавирусом.

— Если ситуация настолько серьезная, то вы сами как-то бережетесь?

— Я сижу в изоляции, ни с кем не вижусь. Ещё в апреле уехал за город. Если мне приходится появляться (такое было всего 3–4 раза за это время) в публичных местах, то приезжаю в маске, перчатках, укутанный в несколько слоев — с противогазом и в химзащите. Всем рекомендую делать так же.

Но при этом я активизировал свою деятельность в Zoom. Там у меня проходят конференции, я снимаю лекции, устроил студию в своем кабинете и записываю курсы по психологии, по Аристотелю, «Феноменологии Радикального субъекта», по платонизму, не говоря уже про развитие Четвертой политической теории, евразийства. У меня каждый день по 5–6 мероприятий, в том числе на разных языках. Работа интенсивная, я принимаю условия коронавируса и не восстаю против них.

Единственное исключение — посещение церкви. Но у нас там тоже соблюдаются жёсткие правила: дистанция, маски. Это не значит, что не заболею. Наверное, каждый может заболеть. Бороться с подобным бесконечно тоже нельзя, но я, по крайней мере, пока нет ясности и есть откровенные манипуляции с коронавирусом, стараюсь соблюдать все меры предосторожности и всем советую. Если можно, то не надо никуда ходить, многое можно сделать удаленно. Например, я веду образовательные программы в новой школе МХАТа (три дисциплины: онтология и антропология театра; политическая эстетика; культурология) тоже по Zoom, что не менее эффективно. Наоборот, бесконечные переезды и встречи сейчас выглядят необходимыми, но оказываются совершенно ненужным. Я сократил их, больше времени уделяю семье и, главное, науке и преподаванию.

Кстати, почти все вокруг меня уже переболели по разу. Почти все мои издатели — в Бразилии, Италии, Франции, Америке. Многие мои русские друзья: Константин Малофеев, Эдуард Бояков, Сергей Глазьев … Знакомые монахи и монахини, священники…

— Глазьев тоже переболел?

— Да, сейчас он на изоляции с коронавирусом. Мои друзья оправились, преодолели, слава Богу… Но многие болели очень тяжело.

Все они оправились преодолели это, но многие болели очень тяжело… Для меня эта ситуация серьёзна. Кто-то бодрится, говорит: «Мне всё нипочем». Правильно, хорошо… Но ситуация очень серьёзная. Если вы ещё не заболели, дай Господь, чтобы этого никогда не случилось, либо как можно дольше продержаться. Нет идеи побыстрее заболеть, чтобы потом не заразиться. Если быстрее заболеешь первый раз, то быстрее случится и второй. Вот в чём дело.

Таково мое представление о коронавирусе. Еще раз подчеркиваю, что я не придаю этому слишком много значения. Раз моровая язва, так язва; раз чума так чума, раз наказание Господне, так наказание; утечка ядерного оружия — значит, утечка. Надо адаптироваться и не терять человеческого облика. А когда кричат: «Разрешите нам ходить без масок, на шашлыки или еще куда-то», — подобное у меня вызывает чувство недоумения. На мой взгляд, есть у людей какой-то нигилизм… Едва ли они сознательно выбирают смерть, хотя как знать. Человек сложнее, чем мы думаем…

— В сухом остатке получаем, что это боевой вирус со сложным отложенным действием, который непреднамеренно утек из лаборатории. С ним столкнулись мировые элиты, поэтому некоторые до сих пор, как Путин, практически ни с кем не встречаются тет-а-тет. Поднимем планку разговора на несколько ступеней выше. То есть люди понимают, что произошло, но не контролируют ситуацию. А в чем тогда божественный замысел?

— Я думаю, что, с точки зрения логики, человечество должно быть наказано. Лет 500 назад западноевропейская цивилизация отвернулась от Бога, сказав: «Мы и без Бога хороши». Ницше назвал это смертью Бога. «Прогрессивные» люди объявили, что Бог «умер» и, соответственно, теперь все будет решать человек. Человек взял ответственность на себя. Человечество убивает Бога не в самом Боге (это невозможно), но Бога для себя и, значит, себя для Бога. Бога убить нельзя, но человечество, которое поднимает на него руку, бьет по себе. И это смертельно… Сегодня мы подошли к тому, что человечество, которое отвернулось от Бога, стремительно утрачивает и само себя. Они думали, что без Бога только и станут людьми. Но оказалось, что за 500 лет Нового времени, Модерна, когда постепенно расширилась, повсеместно распространилась атеистически-материалистическая цивилизация и культура, человечество само по себе несостоятельно. Без Бога у него нет души, нет бессмертия, ни духа, ни цели, ни смысла. Оно превратилось в материальные скорлупы, которые управляются внешними стимулами. Люди превратились в машины, в животных, а сейчас дошли до такого состояния, чтобы передать инициативу искусственному интеллекту.

Сегодня мы живем в эпоху перехода от гуманизма к постгуманизму.

— И к трансгуманизму.

— Да. Приходят постгуманистические, постчеловеческие сущности в лице киборгов, мутантов. Подготовка к этому шла через либеральное освобождение индивидуума от всех форм коллективной идентичности: сначала религиозной, потом сословной, национальной, затем классовой, профессиональной, а затем и половой.

Мужчина ты или женщина — этот вопрос становится открытым выбором, опцией. Это тоже освобождение индивидуума от коллективной идентичности, так как мужчина и женщина и есть формы коллективной идентичности…

Логически мы прошли все стадии в сторону постгуманизма. Остался последний шаг — освободиться от человеческой идентичности. То есть покончить с человечеством, уступив бразды правления постгуманистским реалиям. Этот момент финального перехода называется сингулярностью, моментом передачи власти искусственному интеллекту.

Даже Путин уже заговорил об искусственном интеллекте и о связанных с ним рисках и опасностях. На мой взгляд, пока эти высказывания достаточно наивны. Но это вполне нормально, он же не философ, не антрополог. Сам себя Путин называет менеджером, поэтому об искусственном интеллекте рассуждает «по-менеджерски». Однако сам факт, что он делает это, уже говорит о том, что тема выходит на уровень политики. Если сегодня гендерная политика — это острие либерализма, то уже завтра в центр будет поставлен постгуманизм — политический постгуманизм… Поэтому столь много внимания уделяется «цифровизации». По сути, мы стоим на пороге миграции в киберпространство, финального расчеловечивания человечества…

С точки зрения божественного, человечество уничтожает само себя. И начало это делать уже давно. Сегодня оно лишь достигает финальной черты.

И тут ему посылается некий знак: «Смотри, что ты делаешь. Ты само себя уничтожаешь. Ты отвернулось от Бога. Сейчас Я нашлю на тебя моровую язву, ангелы выльют фиал гнева Господня (в виде коронавируса или иных катастроф). Ты должно перед этой угрозой встрепенуться, встряхнуться, повернуться, подумать, что ты наделало, зачем ты, человечество, прокричало трескучие глупости о том, что якобы убило Меня. Я вечный и всемогущий, Меня убить нельзя. Ты можешь убить только себя! Мгновение, раз — и увезли человека люди в белых костюмах химзащиты, два — снова увезли… Обратись, пока не поздно, пока еще искусственный интеллект окончательно тебя вместе с глобалистами, Байденом не превратил в механизм и не загрузил на облачный сервис, в Матрицу…» Вот как я прочитываю современную ситуацию.

Таким образом, карантин, пандемия, локдаун — способ вернуться к нашему сердцу, к нашей душе, открыть философию, теологию, историю культуры… Но нет, мы на стену лезем, чтобы нас быстрее пустили в кафе, чтобы поболтать с приятелями, подругами, друзьями. Ведём себя как скоты. Мы не слышим за информационным шумом и мельканием бессмысленных теней голоса гневного и милосердного Бога, насылающего на нас спасительную благословенную чуму…

Тогда будет еще одна волна заболевания, потом еще какой-нибудь заразы. Фактически это как моровая язва.

Наше сознание уже травят, разрушают наш мозг.

Глобалисты же и прогрессисты в целом хотят лечить пожар выплескиванием дополнительного бензина (раз вам мало боли — будет еще больше). Какими-то сомнительными вакцинациями, о которых нам тоже все время говорят то ли полуправду, то ли вообще неправду. Доверять мировой вакцинации невозможно по многим причинам.

Но главное, что мы пытаемся как-то совершенно не так, неправильно; ответить на этот божественный призыв, который ставит нас перед лицом смерти, гибели, уничтожения…

— Опять уйти и спрятаться, не заметить.

— Да, верно, так я читаю пандемию. Мы игнорируем содержание исторического процесса, пытаемся его интерпретировать чисто технически. Мы хотим избежать или уклониться от истины коронавируса. У коронавируса есть как техническая сторона, так и тот божественный смысл, с чего мы начали. Сказано: «Начало мудрости — страх Господень; глупцы только презирают мудрость и наставление» (Притчи 1:7). Если ты не боишься Бога, не понимаешь, что Он силен и бессмертен, а ты смертен, то у тебя ноль мудрости, раз у тебя нет страха Божьего. И страх Господень на нас как бы снисходит в лице коронавируса. Фактически Бог возвращает нас к нашей конечности, к нашей смертности и подразумевает: «Ужаснитесь самим себе, а не Богу. Что вы делаете? Какую цивилизацию вы построили? Отвернитесь от нее, не идите в этом направлении». А мы не внемлем, говоря: «Давай быстрее жить дальше. Пусть побыстрее эта напасть кончится… Пока еще есть время поживем на всю катушку…»

— Фактически это последнее предупреждение, если таким языком говорить.

— Может быть, последнее, может, одно из последних. Я не знаю. Ведь в Апокалипсисе речь идет о том, что есть не один фиал гнева Господня. Один ангел заведует землетрясениями, другой — моровыми язвами, третий травит реки. Какая-то серия предупреждений уже в прошлом была, какая-то, возможно, будет в будущем. Но коронавирус — одно из предупреждений.

— Значит, есть шанс услышать и поменяться?

— Конечно, есть. Пока существует человек, шанс остается. Человек свободен, пока его не заменит искусственный интеллект. До тех пор у него будет возможность обратиться, повернуться, измениться и спастись. Но в какой-то момент уже некому будет принимать решение, но оно будет непростым. Это не значит, что надо немедленно бежать в церковь. Церковь, как и мечеть, сама встроена в процесс модернизации — и священники, и муллы охвачены стихией Модерна…

— У нас, по-моему, остались только бизнес-церковь и бизнес-мечеть, других нет.

— Я бы так не сказал. Сам я единоверец.

— Вы же всегда были старовером.

— Да, так и есть. Единоверие — старообрядческое направление. Но я не хотел бы говорить о церкви и тем более мечети критически. Я не мусульманин, я христианин.

— Мы видим, что они встроены в социум, играют по его правилам «золотого тельца».

— Когда так происходит, люди отступают от самих себя, особенно католики. Те вообще в какой-то момент заключили альянс с духом Модерна. Тем самым они предали вечность, на которой стоят религия и вера в пользу времени, осуществили акт апостасии, отступничества. Наша православная церковь гораздо более консервативна, традиционна. Но и здесь, к сожалению, дух века сего, дух вырождения, дух технологий, дух так называемого прогрессизма, материализма, финансизма захватывает и наши церковные институты. Поэтому надо обратиться не просто к церкви, следует обратиться прежде всего против современного мира. Об этом книга «Кризис современного мира» Рене Генона, которую мы перевели ещё в конце 1980-х годов.

— Ее название обо всем говорит.

— Другая важнейшая книга Генона — «Царство количества и знаки времени». Там речь идет о Великой пародии, удивительно напоминающей постмодерн. Мы живём в мире Великой пародии. Глобализм — это строительство новой Вавилонской башни. Когда же мы считаем это прогрессом и развитием, то просто предаем себя, пишем кровавую расписку дьяволу, продаем свою душу, не замечая этого. Считаем, что это просто новые гаджеты, сервисы, новые модели iPhone, привлекательное развлечение, оригинальный сорт кофе… Дьявол входит в быт. Незаметно. Повседневность и дьявол с какого-то момента истории совпали друг с другом. Когда мы тратим свою жизненную силу, свое время, свою энергию на повседневность, то предаем самих себя, свое сердце, свою глубину, свою душу. Конечно, если б приходило рогатое существо и брало у нас расписку, наверное, мы бы отшатнулись, испугались. Но когда нам говорят: «Делай то, что делаешь, будь как все, двигайся в общем ритме… Все голосуют — и ты голосуй…»

— Ты царь природы, тебе всё можно.

— Да. Постепенно человеку через повседневность внушается позиция, которая фактически является его духовным самоубийством. Так незаметно: намыль веревочку, она начнёт приятно пахнуть, и мыло будет очень современным, потом встань на табуреточку, на ней очень весело, интересно, высоко стоять, ты сможешь всю свою комнатку осмотреть, а потом привяжи петлю к потолку… И вот так, в духе TikTok, вас подвигают к самоубийству не какие-то жестокие злодеи, а сама по себе культура, прогресс, технологии, сервисы… И в один момент человек становится деталью, шестеренкой какой-то машины, которая на всех парах несется в бездну. Мы этого не замечаем, думая, что уютно сидим и ждем следующей остановки… Но она, скорее всего, окажется последней. Следующая остановка — сингулярность, конечная.

Но всегда есть возможность если не остановить этот поезд, то что-то все же предпринять. Например, выпрыгнуть из него. А можно пробраться в машинное отделение и попытаться свернуть шею злодею, который там находится. Именно это сегодня пытаются сделать американцы, когда голосуют за Трампа против Байдена. Они пытаются остановить эту несущуюся в бездну глобалистскую машину. То есть не только мы, русские, евразийцы, этому противодействуем. На Западе популисты, сторонники Трампа, консерваторы тоже понимают, что фундаментально происходит что-то не то. Человечество несется на всех парах совершенно не туда, куда должно было бы… И люди начинают просыпаться и пытаются как-то реагировать. Не только правые, консерваторы, но и левые, осознающие гибельность капитализма, этого мирового зла… Это внушает надежду: ведь люди свободны до последнего момента. Мы всегда можем измениться. В этом суть человека — в свободе. Не в свободе от греха, ошибки или преступления, но в свободе преодолеть их, измениться, повернуться в обратном направлении — к своим духовным истокам.

Но это не получится сделать без серьезного философского, религиозного переосмысления настоящего. Легко пойти только туда, куда идет большинство, а это бездна, как Гадаринские свиньи, в которых вселились бесы. Идти в сторону истины приходится против течения. И это не просто…

— Вам не кажется, что человек не прислушивается ни к каким последним шансам, знакам? Значит, какая-то суперэлита или горстка людей, философов должны переключать рычаги, а большинство вряд ли сделают выводы. Как вы считаете?

— У Гегеля есть интересное определение, что такое дух (der Geist по-немецки). Гегель в «Феноменологии духа» говорит: «Дух — это там, где „я“ и „мы“ совпадают». То есть человек как таковой и человек как дух — это не индивидуум, не элита и не все вместе. Как бы мы ни брали всех вместе, массы, большинство или все человечество, из них не получится человека, всегда будут только отдельные части, а не целое. Одновременно с этим один человек — это тоже не весь человек, не дух. Сам человек не находится ни в единичном человеке, ни во всех вместе, ни в малом количестве, ни в элите, ни в массе. Однако верно и обратное, человек находится и в одном человеке, и в массе, и в элите. Диалектика состоит в том, что оба высказывания верны. Человек есть дух, и дух — это как раз самое главное, наша суть. И даже что-то большее, чем суть.

Если пробиться к внутреннему человеку, к духу, то неважно, кто прозреет — один, несколько или все. Когда прозреет человек (Хайдеггер называл это Dasein), тогда все и изменится. Только дух имеет значение.

— То есть один спасись, и тысячи спасутся.

— Совершенно верно. Но только один спасется не как индивидуум, а как дух…

— Свое сознание…

— Не только сознание… Спасать надо человека в нас. А человек в нас, как дух по Гегелю, присутствует так же, как дух, и находится во всех и ни в ком. Это не другой дух, а один. И у одного, и у многих, и у нескольких… Как говорит Гегель: «„Я“ и „мы“ — одно и то же». Это определение духа. Если мы по-настоящему люди, а не индивидуумы, не массы, не население, то, значит, человечество в каждом из нас и во всех нас пребывает полностью. Если мы открываем дух в себе, то это делают и другие. Я не думаю, что мы должны бороться за массы. Они, как правило, искажают мысль. Массы делают любую идею массивной, неподвижной и извращенной. Поэтому речь идет об обращении не к массам, а к человеку в его духовном измерении, к тонкой надстройке. Можно сказать, что дух воплощен в истинной элите, в избранных. Но эти «избранные» должны не просто сами себя избрать или получить одобрение масс. Подчас массы вообще не понимают, что делают. Истинно избранные, пробужденные избраны для того, чтобы служить человечеству и остановить его от падения в бездну. Избранные должны проникнуть в код тех злодеев, глобалистов, либералов и прогрессистов, которые как раз и несут ответственность за убийство Бога, за Модерн, за современность. Генон называл их тёмную верхушку — контринициацией, это совершенно конкретная группа мыслителей, философов, финансистов, политиков.

— Главных жрецов.

— Да, это антижрецы, жрецы Модерна или Постмодерна. Их надо локализовать и понять, как с ними сразиться. И это не просто. Одних добрых намерений здесь недостаточно. Надо быть погруженным в дух и проникнутым им. Массы же — это фон, и они, скорее, на нашей стороне. Человечество инстинктивно отвергает нынешнее положение вещей. Оно, как бараны или коровы, которых везут на бойню, визжит, рычит, упирается. Посмотрите, как настаивает на своем трампистская Америка. Сопротивляется глобалистам, как может. Проигрывает, но брыкается.

Однако со стороны американских масс, deplorables только блеяние, ворчание. Они не могут ничего сформулировать, понять, сказать, в чем же дело. Но они чувствуют, что Байден — это конец.

— Он и сам символ конца — по возрасту, внешнему виду, умственному состоянию.

— Да, Байден — символ гибельного глобализма. Почти труп, не соображает, что говорит, забывает, кто рядом с ним находится. Это неупокоившийся покойник, привезенный из темного замка в Трансильвании и поставленный во главе Демократической партии. Он нечто зловещее. Половина американского общества чувствует, что это конец, но не может этого объяснить, так как у них нет компетентных элит. В США очень плохо с духом. Либерализм разъел их культуру. И хотя простонародные слои чувствуют, что глобалистские элиты несут им гибель, симметрично ответить на этот вызов у них не хватает как раз духовной культуры.

Кстати, я в хороших отношениях со многими американцами, консерваторами. Несмотря на санкции в отношении меня, несмотря на то, что мои книги там запрещены, они всё равно прорываются через блокаду. В США настоящий тоталитаризм: то, что было у нас в 1937 году, у них происходит сейчас.

— Неужели ваши книги запрещены там?

— Именно так. Я под санкциями. В сети Amazon продавать или читать мои книги нельзя, причем напечатанные и в самих США. Мои сайты на территории США недоступны. Это настоящий тоталитаризм!

— Это негласно, наверное?

— Нет, вполне открыто. Мои лекции на YouTube-канале запретили, а сам канал стерли. Вдумайтесь — не политические ролики, а именно лекции — по Аристотелю, платонизму. Закрыли мой Google-аккаунт, деплатформировали из «Твиттера». Это тот самый лево-либеральный тоталитаризм, cancel culture, о которых говорил в своих речах Трамп. Но они поступают так не только с русским философом, но с американским президентом. Трамп сам почти в таком же положении. По крайней мере, многие его посты в «Твиттере» подвергаются цензуре, а вице-президент Камала Харрис требовала вообще закрыть «Твиттер» Трампа. Так что все открыто. Это 1937-й в версии глобалистов.

Тем не менее сквозь всё это американский интерес прорывается и люди ищут мои тексты, пытаются понять и получить философские обоснования того, что происходит. В принципе, основная реакция американцев иррациональная: они знают, что отвергают, но не понимают, ради чего. Они четко чувствуют, что дело плохо, как коровы, которых ведут на бойню. У сторонников Трампа грустные обреченные глаза. Но сами массы ответа на эти вопросы не дадут. Только элита может это сделать.

Если у отвергающих глобализацию масс будут достойные вожди, которые станут не агентами влияния, но интеллектуалами, духовными лидерами, тогда ситуация может измениться. Битва ещё не закончена. Пока существует человечество, есть возможность противостоять этому как в Америке и Европе, так и у нас. Кстати, у нас все не так плохо, если сравнивать с ними, но и здесь — как и во всем мире — постепенно становится все хуже.

— С коронавирусом, если следовать вашей логике, вышли уже на финальный цикл этой эпопеи? Поэтому времени не так много осталось… Так?

— Время тоже ускоряется. Есть даже такое философское движение, акселерационизм, выступающее за то, чтобы искусственным образом ускорять время. Есть акселерационисты в розовых очках, которые говорят о том, что, если бы люди достигли бессмертия, было бы всеобщее счастье. А есть «черные» акселерационисты, такие как Ник Лэнд, которые открыто выступают за уничтожение человечества. Вы скажете, что такого не может быть. Но почитайте книгу Ника Лэнда «Ноумен с клыками» (Fanged Noumena), где есть описание проекта по уничтожению жизни на Земле и человечества как положительной цели технического прогресса. Посмотрите, как нарастает популярность объектно-ориентированной онтологии не только на Западе, но и в российском обществе. Уже возникло поколение мыслителей, философов, которые осознают технический прогресс как способ скорейшего уничтожения человечества даже не в пользу экологии, а в пользу неодушевленной материи, земного ядра.

Кажется, такое могло прийти в голову только нам, критикам Модерна, традиционалистам, которые ищут емких метафор для дискредитации своих идейных противников, прогрессистов. Но на самом деле это влиятельное направление в философии, становящееся все более модным. Оно провозглашает ориентацию на Радикальный Объект, на безжизненного дьявола, который спит по ту сторону вещей, на особую фигуру, известную черной фантастике Говарда Филиппа Лавкрафта, на так называемых Old Ones — древние сущности, Ктулху. То, что было чёрной научной фантастикой, становится современной философией, ориентирующей акселерацию.

Время ускоряется, согласен, мы уже близки к финальной стадии. Но кто знает... Наверное, люди духовные, которые обладают духом или причастны к духу, чувствовали это в любую эпоху, когда начинались мировые войны, эпидемии. Надо быть осторожным. Все кричат: «Конец света!» — а он не наступает. При этом правильно же кричат. Только неправильно говорить, что это последнее предупреждение. Каждый бой для нас должен быть последним, каждое столкновение за истину против зла…

— То есть это может быть просто очередной фазой?

— Может быть, посмотрим. Это зависит от нас. История открыта.

— Вы говорите: фаза. Но все равно, согласитесь, подобного еще — если говорить о пандемии, локдауне, масочных режимах, страхе неизвестности и так далее — ничего не было в истории человечества?

— Не было. Я думаю, что мы, действительно, подходим к финальной черте. Если наступит момент сингулярности, когда искусственный интеллект получит все полномочия, все права, то после этого уже некому будет принимать решения, так как уже никого не будет.

— Учёные говорят, что уже перешли момент сингулярности, то есть человек уже не контролирует техносферу. Есть целый ряд свидетельств этого.

— Это вопрос открытый. Да, вполне возможно. У меня есть несколько философских текстов и лекций по искусственному интеллекту. На мой взгляд, искусственный интеллект как технологическая действительность пока еще невозможен в полном смысле слова. Но наш интеллект и так уже искусственный.

— Мы не понимаем те машины, которые вокруг нас. Они уже зажили собственной жизнью.

— Начинают жить, технологически да. На мой взгляд, мы уже подготовили некоторую философско-социальную платформу для искусственного интеллекта, потому что сами не живем своей жизнью. Хайдеггер говорил, что не мы живем, а das Man — некоторая обобщающая инстанция, отчужденная рациональность живет вместо нас. И таким образом наш интеллект, который мы еще по инерции считаем естественным, уже является искусственным.

Действительно, недавно было обнаружено, что две нейросети в общении друг с другом создали свой собственный язык, которого не знал программист. Вот пример того, что машины выходят у нас из-под контроля и уже способны создать собственный язык. А к чему они дальше придут в общении друг с другом? И что они на этом не известном программисту, оператору языке будут сообщать, мы не знаем.

У Хайдеггера есть такой вопрос: мы живем вплотную к Великой полночи или, может быть, еще нет? Всегда это «еще нет» (noch nicht). На самом деле, нам кажется, что уже крах наступил, ан нет… Еще нет…

— Всегда есть куда хуже.

— Да, может быть, и еще хуже. Поэтому тут надо быть очень осторожным, объявляя «конец Света». Даты не знает никто, потому что у конца Света просто нет даты. Это событие такого рода, что выпадает из сроков и времен.

Но это не меняет общей повестки дня. Надо бороться за достоинство человека, за дух, который делает нас теми, кем мы являемся. И восстанавливать это сегодня возможно только путем радикального нет, сказанному всему современному миру. Дело не в скорости движения (быстрее, медленнее), дело в его направлении.

Нельзя что-то чуть-чуть адаптировать, чуть-чуть притормозить. Ситуация такая: либо мы меняем направление движения, истории, человечества, меняем политическую власть, идеологические модели, капиталистическую систему, возвращаемся к традиции и к вечности, либо конец. Косметические украшения уже не проходят. Либо Модерн нас уничтожит, либо мы с ним должны расстаться. А это требует решимости, радикализма, резкости, революционности, которые современные политические системы, даже оппонирующие Западу, в том числе и религиозные, в себе не содержат,

— Где тогда субъект воли?

— Вот это самый главный вопрос. Я читаю сейчас курс лекций «Феноменология Радикального Субъекта». Об этом я очень последовательно, с опорой на философию от Аристотеля и Платона до Шеллинга, Гегеля, Ницше, средневековой схоластики и православного исихазма я пытаюсь рассказать, выяснив, откуда может прийти спасение. Конечно, если оно и придет, то придет от Бога. Но мы не можем только уповать только на Него и ничего не предпринимать. Мы же активны, нас Бог создал разумными и наделенными волей. Он создал нас субъектом.

Значит, для того, чтобы Бог смог нас спасти, мы должны сами что-то сделать в этом направлении. Мы не можем просто сидеть и ждать, нестись в бездну. Кто должен совершить решающее действие? Кто является Радикальным Субъектом в этой ситуации? Где его отыскать? Вот самый главный вопрос.

— Каково место России в этом глобальном спектакле, частью которого является коронавирус? Мы периферия, как дореволюционная Россия, или центральное звено этой мировой истории? Как вы считаете?

— И то и другое — и периферия, и центральное звено. Нам суждено, согласно нашим старцам, нашим гениям, основателям русской государственности, русскому народу, сыграть в драме конца мира ведущую роль и дать последний бой антихристу.

— В той битве конца, о которой говорили еще ветхозаветные пророки, а сегодня такие политологи, как Андрей Девятов?

— Да. В битве конца у нас центральная роль, как у Ирана и у некоторых других культур. Но мы будем говорить о нас. Я думаю, что Россия призвана сыграть эту роль, став последним оплотом истины, катехоном, то есть «тем, кто сдерживает приход сына погибели». Катехоном в византийской традиции считалась та православная Империя, основанная на симфонии властей. Она-то и не дает прийти в мир антихристу, сыну погибели. Эта византийская идея, которая вместе с идеей Москвы — третьего Рима перешла к нам, сформировала наше мессианское сознание, наше историческую и духовную идентичность, нашу субъектность. Это наша цель. И в данном качестве, конечно, мы никакая не периферия, а главный оплот противостояния и ядро спасения, «сердечная земля», Heartland. Отблески этого иногда можем увидеть и сквозь современную Россию, почувствовать их в нашем настроении, культуре, порой даже в политике.

Но, с другой стороны, мы часть периферии Запада, если посмотреть на образование, культуру, в конечном итоге экономику, на тех же глобалистов во власти или либералов…

— Либерализм за 30 лет нас переварил фактически.

— Да, поэтому на самом деле мы одновременно и то и другое — и потенциальный центр эсхатологического сопротивления, катехон, и глухая умственно неполноценная провинция либерального Запада. Наши либералы воплощают в себе именно эту периферийность, это внешнее управление.

Либералы во власти делают нашу страну провинцией. Капиталисты и чиновники коррупционеры превращают ее в источник извлечения средств, которые они перекачивают на Запад. Поэтому мы отчасти глубокая безмозглая провинция Запада. Наше образование, наука, культура, власть, экономика — это периферия глобального мира. Поэтому то, что происходит в Америке, — шок для наших элит. Там сейчас раскол. А если у хозяев разброд и кризис, то российским либералам Смердяковым не по себе.

С другой стороны, у России есть миссия. Она живет в нашем народе и может осознаваться в том числе некоторыми представителями власти и культуры. И, как носители миссии, как народ-богоносец, как творцы великой державы, мы центр мира.

То есть мы и то и другое. И в этом как раз наш выбор — стать русскими по-настоящему, быть Россией — быть ее миссией, исполнять ее или провалить ее, оставаясь ничтожной, коррумпированной и подражательной периферией Запада.

Это все тот же спор славянофилов и западников XIX века, только в новых, более радикальных, обостренных условиях. Частично этот же спор решался и в советское время, потому что, с одной стороны, Советская Россия была частью западноевропейского мира, а с другой — упорно и яростно противостояла капитализму. Таким образом, формы меняются, а проблема остается.

Я думаю, что это поле битвы проходит по сердцу каждого человека. Поле битвы между русской в широком смысле — евразийской миссией и глобализмом, «общечеловеческим» западничеством.

Россия должна быть не тем, чем она есть сейчас, а чем-то радикально другим. Это наше призвание, задача, цель, миссия. Россия должна измениться, преобразиться, фактически перевернуться, пробудиться. Должен быть совершен прежде всего именно духовный, а не политический переворот. Все то, что сейчас преобладает, должно уйти вниз, а то, что сейчас задавлено и на периферии, должно прийти вверх.

Как и каким образом этот духовный переворот произойдет и произойдет ли вообще — вопрос открытый. Нельзя сказать, что это решает Путин или еще кто-то во власти… Последнее слово за вами, за мною, за нами, за духом — за тем духом, который находится в равноудаленном положении между индивидуумом, группой людей или всеми. Русский дух.

— Александр Гельевич, у вас была Национал-большевистская партия*, потом Евразийское движение. Вы даже ходили к Владиславу Суркову. Судя по некоторым движениям Владимира Путина, к вам прислушивались — Евразийский союз начал воплощаться в жизнь. Но воз и ныне там. Вы уже давно не с властью. За эти 30 лет ситуация стала хуже или нет? В этом смысле Путин какую-то миссию выполнил? К чему готова Россия?

— С одной стороны, по сравнению с 1990-ми, с приходом Путина стало намного лучше. Но я согласен, что частично что-то затормозилось, никак не двигается. С Путиным случился резкий скачок, но потом снова начался застой, некий откат. Нельзя сказать, что я не с властью, скорее, власть не со мной. Вы правильно заметили, что моя принципиальная позиция не меняется уже 30 лет, а то и больше. Она состоит в том, что Россия должна быть субъектом мировой истории, стране необходимо вернуться к своей традиции и исполнить свою миссию, которую завещали нам наши предки. Это чувствует каждый русский, каждый евразийский человек. Не обязательно этнически русский, в широком смысле — каждый татарин, каждый кавказец. Я нахожу отголоски согласия с этим у огромного количества людей, зачастую во власти. Но вы также правы, что решающего влияния на власть, общество, политику мы, патриоты, евразийцы, до сих пор не можем добиться. Совершаем вылазку за вылазкой, но все их либералы во власти, «6-я колонна», «спящие», увы, успешно отбивают. Мы захватываем одни позиции, нас оттуда теснят. Нам удается занять новые, но теснят и оттуда. Чем бы это ни было — партии, позиции в образовании, культуре, СМИ, науке и так далее. Как будто имеешь дело с четко отлаженной машиной, которая прекрасно понимает все значение евразийских идей, стратегий и принципов, но именно потому и сопротивляется им столь упорно и последовательно. Антиевразийский центр, который нам — лично мне — противостоит все это время, просто не может находиться в России — власти такие идеи просто выгодны, более того — спасительны, да и чтобы понять их глубину и действенность, необходимы серьезные умственные способности. Ни такого зла, ни такого ума в российской власти нет. Поэтому мы имеем дело с сетью внешнего влияния. Именно из-за рубежа и координируются все системные модели противодействия евразийству в России, казалось бы, столь естественному. А внутри их исполняет уже четко отстроенная сеть влияния, куда органично входят как либералы, так и прямые агенты, мотивированные не идеологически, но как-то иначе. А они в нашем обществе есть повсюду.

Но это война, и она не закончилась. Моя война не закончилась. Она идёт в России, на Кавказе, на постсоветском пространстве, на Ближнем Востоке — и шире по всему миру. Она проходит также на Украине. В период драматических событий Русской весны я выпустил книгу «Украина. Моя война». У меня много войн, но та была особой, затронула меня необычайно глубоко и болезненно…

Тогда в Киеве пришли к власти атлантисты, русофобы, прямые идейные противники евразийцев — смесь либералов и нацистов. Худшее, что можно себе представить. Они свергли Виктора Януковича, узурпировали власть, начали маховик русофобских репрессий, изготовились отдать Украину, включая, естественно, Крым, нашим противникам из НАТО.

Это нас пробудило. Началась Русская весна. Но открывшийся шанс — и геополитический, и политический, и духовный — мы использовали наполовину. С Крымом воссоединились…

— Новороссию потеряли.

— Да, именно… Новороссию потеряли. Это трудная война, которая еще не закончена. Мы несем очень серьезные потери. Мы сделали несколько шагов вперед, но нас снова отбросило назад.

В чем-то у евразийцев лет 15 назад позиции были лучше, чем сейчас. И внимания больше, и на власть больше влияния. Первое охлаждение наступило в эпоху Дмитрия Медведева, когда страну едва не отбросило назад в 90-е. Но ничего особенно не восстановилось и после возвращения Путина. Я участвовал в митинге на Поклонной горе, ожидая, что возвратившийся президент наконец-то доделает то, что начал, доведет ситуацию до переломной точки… Но нет. Все снова застыло. Вот Русская весна и Крым. Еще одна чисто евразийская победа. Казалось бы, возрождение империи! Самый благоприятный момент — час евразийства… Однако снова что-то не то… И еще более не то, чем раньше…

После 2014 года мои контакты с Кремлем резко сократились. Но тогда шла война, и я ко всему был готов. Важно стало поддержать Русскую весну. И мы поддерживали — всеми силами и средствами. Потому и я, и мои друзья, и единомышленники из Евразийского движения и Евразийского союза молодежи находимся под жесточайшими американскими санкциями. Прежде всего за идеи, позиции, речи, тексты. Но снова власть, сделав шаг вперед, стала резко давить на тормоза…

Нельзя сказать, что нас окончательно разгромили. Ничего подобного! Другое дело, что у этой войны есть разные повороты. Пока одна из сторон не признаёт поражения, а продолжает вести боевые действия, война не закончена. И все может измениться. Атлантистские силы внутри России не смогли предотвратить Крым и Донбасс, но удержали Путина от полноценной евразийской политики на Украине, сорвали Русскую весну, перевели противостояние в затяжной формат унизительных минских переговоров. Это было особенно тяжело. А так как мы бьемся только за идею, когда взгляд на Новороссию у нас, евразийцев, и у власти разошелся, последовало охлаждение отношений и даже некоторая опала…

Если мы, однако, объективно и отстраненно посмотрим на нынешнее положение России, то заметим, что в чем-то мы укрепили наш суверенитет, не сдали позиций перед давлением Запада. В целом мы держимся, а значит, и для нас, евразийцев, все не так уж и плохо. Мы мерим успех именно этим критерием — силой и мощью России, ведь и влияние нам нужно только для данной цели — способствовать ее возрождению.

Признаю, я во многом разочарован Путиным, но это если взглянуть с одной стороны — с позиции того, как он обошелся с Русской весной, как тормозит действенный отбор элит, как страна и власть тонут в коррупции… Но с другой — нет. Если сравнить с 90-ми, то всё совсем не так плохо…

— По крайней мере, он страну не сдал, надо признать.

— Именно. Он ее не вывел на должный уровень, но при этом и не сдал. Это позиционная, сложная, затянувшаяся война — ни туда, ни сюда. Линия фронта меняется тактически, но не принципиально. Мы, Евразийский орден, партия России, сторонники великого возрождения, стражи катехона, не можем добиться реальных и необратимых успехов. Но и власть в целом — прежде всего Путин и военные, силовики — дальше критической черты не отступает. Поэтому все вынуждены сосредоточиться на сохранении уже завоеванных позиций. Хотя время от времени мы и контратаки предпринимаем. В целом же мы не сдали наших позиций. Пока есть Путин, он гарантирует статус-кво.

— Также важно, что ситуация стала хуже на Западе. Они потеряли позиции, у них кризис.

— В Америке идёт гражданская война, которая расколола общество на либерал-большевиков Байдена и либерал-консерваторов Трампа. У нас такого раскола нет, потому что глобалистские элиты в меньшинстве, они не могут претендовать, как в Америке, на половину влияния. Их небольшое количество, как в 1990-е, 10–15 процентов. Но только тогда был некоторый прозападный либеральный энтузиазм, а сейчас и его нет. Либералы по-прежнему контролируют очень многие сферы, но они в отчаянном положении. А тем более при расколе на Западе они могут в какой-то момент и окончательно поскользнуться. Пока еще не сделали этого.

Но их позиция дрожит, становится более хрупкой. Они отбиваются, умудряются сдерживать и нас, блокировать наш подъем. Либералы — хорошие бойцы, но и мы никуда не ушли. Потому вы правы, я не могу похвастаться большими успехами, наоборот, мы, евразийцы, какие-то позиции потеряли, но не все и не до конца. Битва, я бы сказал, зависла. В то же время сами либералы считают, что мы, наоборот, побеждаем. Мы же думаем, что либералы все еще контролируют критические высоты во власти. Это то ощущение, когда линия фронта слишком долго не менялась принципиально, но война продолжается и будет длиться до последнего вздоха.

Я дружил с художником Ильей Глазуновым в последние годы его жизни. Я был поражен его бодростью. Даже на пороге смерти он оставался бодр. Да, его отбросили на периферию, хотя периодически к нему в мастерскую приходил Путин и беседовал о русском народе, судьбах.

— То есть он оставался лидером в русской партии до последнего?

— В каком-то смысле. По меньшей мере, он ощущал себя таковым. Но при всей маргинализации он никогда не терял боевого духа, называл себя «кшатрием», кастой воинов… Меня, кстати, он считал «брахманом», представителем жреческой касты — касты философов.

Он всегда говорил, что в другие времена было еще труднее и еще сложнее. И вдохновлял бороться дальше за Русское дело.

Мне его пример очень нравится. До последнего вздоха он был в бою, до последнего момента боролся, не терял веры, понимая, что где-то мы отодвинулись, потеряли, нашим противникам удалось нас потеснить. Он это все понимал, но не опускал рук.

Если Глазунов являлся консерватором, то ещё один мой друг, но уже Александр Проханов, скорее левый патриот. С ним то же самое. Уже и возраст приличный, сколько усталости и поражений он пережил на своем веку, но он бодр, силён, пассионарен. Глазунов и Проханов — примеры сильных, ярких людей, вождей русской партии, нашего русского, евразийского мессианства, открытого всем народам. Они дают нам пример, что возраст не помеха и всегда может наступить поворот. Если мы не оставили окопы, рубежи, если мы в бою, сражаемся, значит, битва продолжается. Никто не может сказать, что мы побеждены.

— Как вы считаете, Путин определился, на чьей он стороне?

— Нет, я думаю, что он до конца не сдает ни нас, ни их. Мы требуем их головы, они — нашей. Но он сдерживает и тех, и тех. В этом его формула, его план будто бы заморозить страну, чтобы ни шагу ни вправо, ни влево.

— Наверное, есть какие-то скрытые обязательства, непонятные пока для нас. Он как опытный политик должен это учитывать. Тем не менее внутренне он на чьей стороне, как вы считаете?

— Это загадка. Я написал книгу «Путин против Путина», которая переведена на многие языки: испанский, немецкий, английский, итальянский и другие. В ней я утверждаю, что Путин — это загадка, puzzle. Есть наш «солнечный» Путин, евразийский, и их «лунный» Путин, либералов. И это один и тот же человек, который не сдает ни нас, ни их. В конечном итоге всем — и нам, и им — хочется надеяться, что «золотая акция» на весах личности Путина все-таки будет положена на нужную чашу, и та качнется в необходимую сторону. Однако мы видим эту сторону евразийской, либералы же — своей. Вот возьмет, мечтают либералы, и назначит под завязку Путин своим преемником какого-то либерала. С Медведевым уже такой ход имел место. Да и самого Путина привел во власть разваливший СССР, ставший марионеткой в руках Запада полувменяемый Ельцин. Почему бы истории не сделать еще один крутой вираж, только теперь в обратную сторону — назад к 90-м? Русские в ужасе от такой возможности, гонят прочь саму мысль о ней. Либералы же страстно желают…

Вот уже 20 лет каждый смотрит с надеждой на эту загадочную раздвоенность.

С евразийской точки зрения совершенно непонятно, что мешает «солнечному» Путину зачистить либералов, олигархов, коррупционеров и подготовить на их место настоящую евразийскую элиту? Почему не продвинуть проекты действенного укрепления Евразийского союза и не разработать альтернативную крепкую и стройную идеологию? Почему бы не войти в историю своей «солнечной» стороной — как творец русского имперского возрождения? Как настоящий «катехон»?

Тем более ситуация в мире этому благоприятствует, и либеральная идеология прочно вошла в полосу усугубляющегося кризиса. Почему бы не действовать дерзко, открыто, резко, бесстрашно, как делают глобалисты, но с обратным знаком? Почему не сделать катехоническую миссию нашей страны главной осмысленной и связной стратегией и не свернуть голову всем агентам влияния?

Путин как руководитель страны и бывший глава ФСБ не может не понимать, что он буквально окружен американскими шпионами, не условными, не просто сторонниками либерализма, а людьми, которые работают на внешний центр и передают информацию за рубеж. Сегодня на шпионов идет некоторая охота, но ловят каких-то стрелочников, а реальные фигуры на самом верху чувствуют себя в то же время совершенно спокойно, уверенно. Путин об этом, конечно же, знает, но он их по какой-то причине сохраняет, держит, даже пестует. Мне кажется, что давно пора было бы с подобным покончить, но нет, президент к ним привязался. Возможно, убежден, что одних посадишь — пришлют других. Но критическая масса «6-й колонны» так существенно и не сокращается. Мы не понимаем, почему «солнечный» Путин хочет быть таким не на 100 процентов, а лишь на половину.

С другой стороны, либералы говорят: «Давно пора покончить с этими русскими патриотами. Что они себе позволяют? О чем они говорят? Они любое либеральное действие стараются дискредитировать, а любому просчету с их либеральной — атлантистской — точки зрения (типа вмешательства в Сирию или воссоединения с Крымом), наоборот, рукоплещут, тем самым создавая для экономики России и их собственного положения новые проблемы. Фактически эти патриоты все портят, подталкивая самого Путина к таким шагам, которые ослабляют экономику России и позиции либеральных западнических — „прогрессивных“ — элит».

Вот как либералы президенту все преподносят, требуя покончить с евразийцами, с Русской партией. Но он не сдает ни тех, ни других; время от времени отодвигает то нас, то их. В итоге получается, что Путин постепенно окружил себя людьми, которые вообще не имеют взглядов — ни патриотических, ни либеральных.

— Те, которые слушают его, это тоже неплохо. Они все-таки исполняют его волю.

— Да, они слушают его, исполняют его волю, вы правы. Но они бессубъектны. Подай-принеси. Такими легко управлять, но возрождения с такими не осуществить. Это отложенный распад.

— По крайней мере, не сносят, не делают переворот.

— Да, это верно.

— На Украине, посмотрите, Януковича снесли, и тут тоже могли бы.

— Я согласен. Есть какой-то прагматический алгоритм, какая-то рациональность в политике Путина. Действительно, с послушными коррумпированными нулями править комфортно. С ними не надо спорить, не требуется их убеждать. Они с одинаковой услужливостью примут и верное решение, и ложное, аплодируют и умному изречению, и случайно вырвавшейся пошлости…

Но Путин полностью упускает из виду дух. А тот, кто это делает, тот глубоко ошибается. В исторической перспективе подобное бывает фатально.

Для Путина дух, философия, богословие, эсхатология, идеология — очень далекие вещи. Он считает, что если способен обеспечить себе власть и сохранить ее и в то же время страна остается суверенной и независимой, то все остальное неважно, не имеет решающего значения. Это обеспечивает Путину власть и легитимность в настоящем. Но не в будущем. Будущее не может быть вписано в такую чисто маккиавелистскую — реалистскую — модель. Будущее не технологии, а миссия и смысл. Путин разменивает будущее на настоящее.

Но и это в конце концов не так плохо. Пока Путин есть, ладно, мы как-нибудь еще продержимся. Но рано или поздно это длящееся настоящее завершится. Тем или иным образом. И тогда будущее повернется к нам своим истинным лицом. И вот тут уже прежде всего будет иметь значение Идея. Русская идея или ее отсутствие.

— Скорее всего, «потом» не будет. В ближайшее время определится судьба и России, и мира. Как вы считаете?

— Может быть.

— И COVID-19 этому и есть знак?

— Я тоже так думаю. Действительно, скоро определится судьба мира, вы правы. В любом случае будущее не только нечто материальное. Будущий век в христианстве — это более совершенный мир, мир воскресения мертвых, мир смысла, который откроется сквозь телесную оболочку, восстанет… Это мир идей, как небесный Иерусалим, который спустится однажды на Землю. Готовиться же к такому моменту истории снисхождения небесного Иерусалима надо сейчас, а не когда это будет происходить наглядно. Тогда уже поздно станет готовиться.

Потому уже сейчас власти — настоящей, в историческом смысле — необходимо сосредоточиться на духовном измерении будущего. Ведь России вверена миссия катехона, удерживающего. Чтобы ее исполнить, надо в центре внимания ставить дух. Но Путин это игнорирует.

Может быть, это своего рода послушание, возможно, он что-то втайне все-таки делает и в таком измерении. Но если все же не делает, то он просто копает яму для русского будущего. Тогда все эти косметические действия по фасадному патриотизму просто оттягивают неизбежный крах России.

Как оно обстоит на самом деле, мы узнаем, когда закончится путинский режим. Тогда мы точно сможем сказать, на какой чаше весов лежала «золотая акция» — либералов-атлантистов или русских патриотов, евразийцев. Сейчас Путин всех запутал, и распутается это только после конца его властвования. Пока же идет переход, но мы не знаем — к лучшему или худшему. Это точно переход. Но к чему?

— Чтобы какой-то переход произошел, все-таки должна появиться некая идея, идеология, которая будет принята большинством, как в 1917 году идея большевизма или в 1991-м — либерализма. Согласитесь, сейчас в России нет той привлекательной идеи, которую бы поддержал весь народ. Как бы кто ни критиковал Запад, но он умеет создавать привлекательные картины мира, будущего, начиная от iPhone и заканчивая свободой. Например, в чем проигрывает Александр Лукашенко? В том, что у него нет образа будущего. В России то же самое. Или такая идея все-таки есть? Может, Путин просто ждет, что она спустится откуда-то? Кто ее должен родить, или же она спускается сверху?

— Это довольно фундаментальная тема. Подобная идея есть, с одной стороны. Она вытекает из логики русской истории, осмыслена на разных ее этапах, но не сформулирована сегодня.

— Нет книги, манифеста.

— Нет и не может быть. Книги есть, но Путин их не читает, а должен был бы. Либо читает, но не понимает, либо только мельком, пролистывает. Дело не в том, что ему не то готовит окружение. Он сам не готов прочесть книгу русской истории, русской судьбы. У нас все связано с властью. Поэтому книга, может быть, и есть, но ее идея никем и ничем не овладеет в русском обществе, если она сначала не овладеет властью.

— Большевики, Ленин, Сталин не были во власти, когда появилась идея.

— Да, это оказалась группа фанатиков, которые стали, кстати, частью западной идеологической сети. Они это мировоззрение не создали, а заимствовали. Либералы — такие же большевики. Они тоже взяли чужую идеологию и таким же насильственным образом, опираясь на внешние сети, только еще более мощные к этому времени, навязали ее в 1990-е годы, захватив власть. И до сих пор ее держат.

А патриоты — это те, которые живут здесь, те, кто осознает судьбу народа и государства своей собственной. У них нет центра внешнего управления. Им ничего не присылают в готовом виде. Им сложнее, потому что мы сами — Россия, и нам кажется, что все ее смыслы, цели и горизонты очевидны, интуитивно понятны. Придавать этому форму, объяснять, трудолюбиво строить образ будущего нам трудно, потому что для этого надо как-то отвлечься от самих себя, посмотреть на себя со стороны, достичь самосознания. Но такая идея есть. Она есть, но расплавлена в народе и государстве.

Я согласен, что идея должна быть сформулирована. Но не просто должны найтись люди, которые это сделают. Необходимо осуществить некоторый внутренний поворот власти. У нас центр России — это власть. У нас спонтанно и органически монархический строй. И власть — это один человек. Или если не один, то ее просто нет, место вакантно. Как правило, таким оно остается недолго.

Либеральные круги сегодня — это не наша власть, а внешняя. Но у нее есть идеологическая составляющая. Глобалисты имеют образ будущего, пусть ужасающего (постгуманизм, замена людей машинами и так далее). И сильны они именно тем, что являются всемирным явлением, транснациональной паутиной. Чтобы отбиваться от них, нам нужна своя русская власть. Высшая — то есть монархическая.

Если власть сомкнется с русской Идеей, почти мгновенно появится та книга, тот манифест, о котором вы говорите. Она легко может быть составлена из трудов и заветов наших святых отцов, славянофилов, софиологов, евразийцев, монархистов, некоторых социалистов, эсеров. Сделать это технически нетрудно. Но должен возникнуть запрос власти.

Пару раз я такой сам получал. В начале 2000-х меня в Кремле попросили написать учебник по обществознанию. Я все сделал и отдал. Потом издал. Но беда в том, что его не прочли. Еще несколько человек получили такое же задание, но никто ничего не выполнил. Поэтому был только мой учебник «Обществознание для граждан Новой России». И поначалу всем все понравилось — народ как субъект истории, он же «глубинный народ», суверенитет как высшая ценность, преемственность исторической субъектности на всех этапах истории, центральная роль православия и других традиционных конфессий в формировании сакральной идентичности, необходимость модернизации с опорой на русское начало и традиционные ценности и так далее.

Но кто-то пришел и сделал какие-то замечания, усомнился в одном, раскритиковал другое. А так как внятной самостоятельной позиции не было, то вся инициатива оказалась постепенно сведена на нет обычной операцией сетевой войны «6-й колонны». Но это стало возможно только потому, что власть неспособна читать, потому что она не понимает, что такое Идея. Пока это так, любой краеугольный текст окажется тщетным. То есть он может и быть, но его не опознают как таковой. Ведь Идея предполагает ум, который ею наполняется, который в ее лучах преображается.

Теперь о народных массах. Они находятся сегодня в очень разобранном состоянии. 70 лет им внушалась жесткая материалистическая доктрина. Возможно, массы не поняли доктринально марксизма. Но то, что Бога нет, души нет и все бытие, вся реальность исключительно материальны, советские люди усвоили глубоко. Образование, фильмы, культура советского периода выжигали дух, Идею как буржуазную химеру. Материализм стал не мировоззрением, но естественным восприятием, чувством, бессознательной установкой.

Это продолжалось 70 лет, а потом еще 30 лет либералы делали то же самое, тот же материализм, но с другой стороны.

— Теперь уже «золотым тельцом»…

— Да, теперь уже деньгами, карьерой, технологиями, гедонизмом. На место полного равенства встало равенство возможностей, то есть попросту неравенство. Но материализм только окреп. Массы стали материалистическими не в доктринальном, но в бытовом смысле.

В результате с людьми очень сложно говорить. У одной половины коммунистические предрассудки, но они этого не осознают. Уже никто не читает Маркса, Ленина, Сталина, но все равно апеллируют к останкам материалистической советской науки, мыслят какими-то штампами, которые уже ничему не соответствуют, но тем не менее по прежнему занимают центральное место в душе, сознании.

Вторая половина общества насыщена либеральными капиталистическими мифами. Они тоже не читали Адама Смита, Джона С. Милля, Фридриха фон Хайека или Карла Поппера, но тем не менее либеральный материализм быстро в нашем обществе укоренился. Стал камертоном в российской, постсоветской культуре.

Вместе получается, что сознание современного россиянина отформатировано коммунизмом и либерализмом, а материализм является общим знаменателем и для того, и для другого. Поэтому пробиться к нему с более тонкими, изысканными философскими идеологическими воззрениями очень трудно. Один кричит: «Сталин!», другой — «Свобода!». Третий все сваливает на «понаехавших». Еще одна форма вульгарного отталкивающего материализма, только шовинистического.

А в результате хочется и того, и другого, и третьего немножко отодвинуть, попросить помолчать. Если людям заведомо все ясно, они просто еще не начинали думать. Но стоит отодвинуть самоуверенную посредственность, попросить ее разойтись, и площадь опустеет. Тех, кто способен прийти на митинг по Шеллингу, найдется немного. А нам нужно именно это, именно такой митинг, потому что Шеллинг и его идеи как раз и лежат в основе нашей философии — в основе славянофилов, софиологов, Серебряного века. Без Шеллинга мы не поймем русский ум и русский дух, каким он пытался раскрыться на том ближайшем к нам историческом витке, когда русские еще были способны мыслить. И окажется, что и сам Шеллинг обретет смысл в контексте глубин православной византийской традиции, в мистическом богословии и традиции старцев-исихастов. Это необходимо для России, это ее Логос. Но мы сказали это, и площадь совсем пуста…

Тех масс, которыми могла бы овладеть хорошая Идея, Идея в полном смысле слова, нет. Теми массами, что есть в России, способна овладеть только плохая идея. А, скорее всего, вообще никакой.

Массы массам рознь. Чтобы из масс получить народ, извлечь народ из массы, как из скорлупы, как золото из жилы, надо осуществить огромную работу по воспитанию полноценных, настоящих духовных элит. Это как фабрика по добыче и обработке золота.

У нас же в элиту отбирается какой-то случайный мусор. Каждого берут заведомо с каким-то мешком компромата за плечами, который пускают в (уголовное) дело тогда, когда возникает «политическая необходимость». Вместо извлечения золота, то есть воспитания народа из масс с постепенным взращиванием всего наиболее ценного, у нас, наоборот, в элиту идет самый шлак, абсолютный мусор, послушный, покорный, скомпрометированный, коррумпированный уже заранее. Каждый новый губернатор или депутат — уже готовый чемодан компромата, без этого наверх не попасть. Соответственно, люди возвышаются порченые, пробитые, нечеловеческие. Конечно, с ними проще, потому что они управляемы, как гнилые гвозди, которые можно гнуть в любом направлении.

А мы говорим о тех массах, том народе, который станет золотом. Надо поставить стратегическую задачу рождения народа из масс. Тогда хорошие, великие идеи России, духа, энергии духовного возрождения овладеют золотым — возвышенным, преображенным — народом. А имеющимися массами ничего, кроме какой-то пошлости (нового iPhone, искусственного интеллекта или нового сервиса в Сбербанке), овладеть не может. Какие массы — такие и идеи, которые ими овладевают.

И здесь снова без государства, без Правителя мы не справимся. И никогда не справлялись.

Большевики, опираясь на собственную волю и фанатичную механическую идеологию, наплевали на русские массы. У них было в сто раз меньше сторонников, чем у «эсеров», но они пришли с пулеметчиками, всех расстреляли и навязали свою картину миру. Практически так же поступили и либералы, захватив в России власть в 1991 году. И снова с опорой на международную сеть.

«Настоящего перерождения большевизма в национальном, русском, народном ключе так и не произошло»

— Но на штыках не продержишься, поэтому они сформулировали идеи, которые овладели массами.

— Они вначале массы превратили в свиней, и темные идеи овладели сбитым с толку, растерзанным, порабощенным народом. Большевики уничтожили элиту, разорили все традиционные сословия России: священство, аристократию, крестьянство. И на останках разрушенных деревень, взорванных храмов, вычищенной дворянской элиты создали своих «киборгов».

— Но, с другой стороны, они основали цивилизацию, которая выдержала бой со всей Европой, «коричневой чумой» и победила духом. Если бы были прощелыги или какие-то нелюди, они не смогли бы одолеть такую мощь.

— Возможно. Это был русский народ; он пробился даже сквозь пролетарские эксперименты. Я сторонник как раз национального толкования советского периода, но сами большевики ставили перед собой совершенно другие — и крайне жестокие — задачи. Для того чтобы удержаться у власти, они были вынуждены идти на компромисс с русским началом, народным духом, и постепенно это пролетарское, задуманное как нечто искусственное государство все-таки наполнилось народным содержанием, но только вопреки большевикам, а не благодаря им. Они сделали все возможное, чтобы этого не случилось. Когда стало жарко, Сталин открыл церкви и обратился к народу: «Братья, сестры». Но как только после падения Гитлера опасность миновала, опять начинается закручивание гаек. Все-таки это оказалась подлая политика.

Я понимаю, какую огромную роль русский народ играл в советский период и как он упорно отстаивал вопреки всему свои интересы, как поддержал большевиков, увидев в них что-то свое. Но это было все же заблуждением, соблазном, и мы расплачиваемся за фатальную ошибку до сих пор. Ведь настоящего перерождения большевизма в национальном, русском, народном ключе так и не произошло — до самого конца СССР. Коммунизм исчез, но так и не стал перерождаться.

Советский период — это не ответ, а вопрос. Мы должны по достоинству оценить советскую эру русской истории, но большевизм как идеология, мировоззрение — вещь абсолютно антирусская по своей сути. В нём самое хорошее — антикапитализм (капитализм — это чистое, абсолютное зло, вообще не совместимое с русской идентичностью). В антикапиталистической направленности СССР и проявилось нечто созвучное русскому народу, его общинному духу. Но то, в какие философские, идеологические, социальные, интеллектуальные формы марксизм вылился — это был настоящий кошмар, геноцид духа.

Да, страну отстояли, но только для того, чтобы потом сдать либералами и мировому правительству в 1990-е. Все наши достижения, героические подвиги русского народа в советский период оказались аннулированы выходцами из той же самой партноменклатуры. Государство развалили, отдали на откуп криминалу и агентам внешнего управления.

Коммунизм — проклятая в начале, середине и конце вещь. Это не ответ. Надо по достоинству отдать должное русскому народу — нашему народу, евразийскому — в советский период. Но к такому вернуться невозможно и не нужно. Социализм лучше, чем капитализм, так как хуже последнего вообще ничего не существует. Но социализм не выход.

«За границами трех политических идеологий нам надо искать русский путь»

— А что альтернатива? Где третий путь? Есть социализм, капитализм, а еще что?

— Капитализм, социализм — два продукта западноевропейской цивилизации Нового времени. У нее есть еще третий путь — национализм. Но и он нам также совершенно не подходит. Как не нужны ни коммунизм, ни либерализм.

— Фашизм? То есть национализм, переходящий в фашизм, тоже не подходит?

— Да, категорически. Нам не подходят ни либерализм, ни коммунизм, ни фашизм. Почему? Потому что все это западноевропейские политические идеологии Нового времени, а нам надо выходить за указанные пределы. Это гипноз, галлюцинация, колонизация. За границами данных трех политических идеологий нам надо искать русский путь. Именно так мыслили и мыслят все полноценно русские умы. Наши отцы-основатели, старцы, правители, философы — славянофилы, евразийцы, софиологи… Категорически нельзя примеривать на Россию стандарты западного мира — все его идеологии тоталитарны, жестоки, материалистичны и безнравственны. Ни одна из них нам не подходит категорически. Нам нужно обращение к совершенно другим духовным, сакральным ценностям за пределами Запада и западного модерна. Что, разве Западом все исчерпывается?

— Да, но на Востоке тоже нет моделей.

— Ищут. Исламский мир в поисках своей модели, Китай — своей. Есть своя цивилизация у Индии.

— В Китае тот же капитализм в чистом виде. Я знаю ваше хорошее отношение к Си Цзиньпину и этой стране.

— Знаете, не в чистом. Это капитализм без конкуренции или социализм без западноевропейского материализма. Китайская цивилизация жива, она использует и капитализм, и коммунизм в своих интересах. На мой взгляд, в своей основе китайская модель — это конфуцианство, иерархия, солидарность, единство китайского духа и китайской культуры. Меритократия, уходящая корнями в тысячелетия китайской истории.

Я неоднократно бывал в Китае, преподаю в Шанхайском университете. Сначала я скептически относился к данной стране, но постепенно распознал в китайском обществе фундаментальное конфуцианское ядро. Это традиционная цивилизация, внешне представленная как нечто подражательное и современное. Они не Запад нисколько. Ни левый, ни капиталистический. Это особый логос. Мы просто их не понимаем. Смотрим на них чужими — западными, русскими, исламскими — глазами. Но для того, чтобы понять Китай, надо как-то найти к нему точку доступа. Кажется, что там капитализм, но это не так. Представляется, что коммунизм, но нет, и это не так. И не национализм. Там нечто особое.

Китайская модель является решением. Альтернативой. В целом современная китайская система в миллион раз лучше либеральной и советской. В ее основе лежит китайский народ, культура и цивилизация. Там правит Желтый дракон.

Но это для них решение, а не для нас. Нам надо искать свое… Свой русский Логос

— Китай не универсальная модель.

— Да, не универсальная. Подобная система не может быть автоматически применена к другим. Если мы поставим в данной системе на место китайца некитайца, то она просто перестанет работать. Если это сделаем, от нее останется лишь то, что что мы видим со стороны — то есть коммунистический идеологический тоталитаризм, либеральная капиталистическая экономика, велико-китайский (ханьский) шовинизм. Но если мы поставим на место китайца, то все изменится. Китайский человек, китайский дух — это то, что все трансформирует, преображает. А раз так, то все, что нам кажется одним, на самом деле внутри данной культуры имеет иной смысл. Это сильный китайский Логос.

У России нет такого же. Точнее, есть, но он не лежит на поверхности.

Наш Логос изранен, избит, истерзан материализмом, атеизмом большевиков, извращен и искорежен либералами. Мы сейчас в очень плохом состоянии.

Но в любом случае русскому человеку нужно другое политическое, идеологическое решение за пределами западных моделей — либерализма, коммунизма и фашизма. Мы же бродим только в трех соснах: если не либерализм, то коммунизм, если не коммунизм, то национализм фашистского толка, если не фашизм, то либерализм и так далее. Надо выйти за пределы этих трех сосен. Лес начинается дальше. Истинная свобода открывается за пределами западноевропейского политического пространства Нового времени. Мы должны выйти за данный заколдованный круг — это я называю четвертой политической теорией. Моя книга о ней переведена почти на все языки в мире и пользуется огромным спросом, вызывает большой интерес у читателей, а также настоящую ярость глобалистов. Прежде всего потому, что критикует либерализм не с позиций коммунизма или фашизма, а с новой — четвертой. И коммунизм, и фашизм в ней также отвергаются, как все западное и современное, как модерн и его философские и политические конструкции. Четвертая политическая теория — это деколонизация сознания, прежде всего политического. А сегодня это жизненно необходимо не только незападным обществам, но и самим западным.

— Кроме критики, позитивные тезисы есть в данной книге?

— Есть и позитивные, но они непростые и требуют особого разговора. Речь идет о том, что нам необходимо радикально отказаться от самого субъекта Нового времени в качестве базовой оси для построения политической теории. Картезианский субъект как чистая рациональность — общий знаменатель всех трех политических теорий — либерализма, коммунизма и национализма. Этот субъект должен быть подвергнут деконструкции и заменен живой экзистенцией, дазайном (по Хайдеггеру).

Если же упростить, то в центре политической системы — государства и общества — предлагается поставить народ и его живое бытие, историческую культуру, идентичность. Подобного нет в коммунизме, либерализме и фашизме. Везде фигурируют лишь надстройки над живым народом, абстракции. Например, либералы считают, что народ складывается из индивидуумов, коммунисты — из двух классов; нацисты и фашисты оперируют абстрактными категориями «расы» или «политической нации». А мы говорим, что народ не является ни тем, ни другим, ни третьим, но представляет собой историческую общность судьбы. Он ни из кого не складывается, но является духом, организующим материю. Народ первичен по отношению к своим произведениям — не может к ним сводиться.

Русский народ — это историческая общность судьбы. Каждая историческая общность судьбы создает свои политические системы. Мы, русские, должны отстоять свое право создавать политическую систему так, как нас зовет сделать это наша миссия, наша воля и наш дух. А подобное возможно только за пределами трех политических идеологий западного модерна.

Народ может создать для себя ту политическую систему, которую пожелает, не оглядываясь ни на кого и ни на что, кроме самого себя. Он вполне способен, если захочет, учредить монархию, как это имело место в случае Земского собора 1613 года, избравшего династию Романовых. Народ может выбрать империю. Но он может предпочесть и форму земской демократии, сделать выбор в пользу аристократии или теократии. Народ может все. В частности, как Византия в древности или исламский мир сегодня, способен основать политическую систему на религиозных принципах в соответствии со своей традицией.

Так, мои иранские друзья говорят, что в моей книге о четвертой политической теории (она переведена и на фарси) они узнали свою систему — «велаят-е факих», «правления мудрецов». Ведь модель политического шиизма не является ни либерализмом, ни коммунизмом, ни национализмом, она совершенно другая и вполне соответствует моему представлению о четвертой политической теории.

— Но Россия все-таки это не только русские, но и татары, кавказцы, северные народы и так далее.

— Конечно, евразийские народы…

«Наиболее приемлемая для всех формула русской идеи — евразийская»

— Это православные и мусульмане, сложнейший субстрат. Как найти форму, в которую он должен вылиться, чтобы всем было комфортно, а не только русским или татарам, например?

— Это и есть евразийство. Я более 30 лет бьюсь за то, чтобы доказать, что наиболее приемлемая для всех формула русской идеи — евразийская. Не эксклюзивно русско-славянско-православная идентичность, а евразийская, включающая в себя экзистенциальные горизонты, идентичности, месторазвития разных этносов и конфессий, которые отождествляют свою судьбу с нами.

— По сути, демократия учитывает интересы всех участников.

— «Демократия» — такое слово…

— Затасканное.

— Евразийская модель уникальна — это не коммунизм, не либерализм, не фашизм. Потому четвертый путь и есть евразийство. Именно четвертая позиция, а не третья. В моей теории евразийства огромное значение имеет такое положение — данная теория именно четвертая, а не третья. Этого никто не хочет понять. Или осознают прекрасно, но лишь делают вид, что не понимают. Впрочем, я не оправдываюсь. Я достаточно бесстрашен для того, чтобы называть вещи своими именами — если бы я был согласен с фашизмом или коммунизмом, то как бы к ним ни относились в обществе, я бы так и сказал. Но я не солидарен ни с тем, ни с тем категорически. Хотя еще менее я согласен с либерализмом, который в моих глазах и есть абсолютное зло.

Четвертая политическая теория — искреннее стремление выйти за пределы всех западноевропейских моделей, включая национализм (нацизм, фашизм), который тоже западноевропейское учение и также оперирует искусственными материалистическими моделями субъекта. А мы, евразийцы, русские, должны иметь другой субъект — наш евразийский народ, именно евразийский. Он имеет полное право строить свою политическую систему так, как он хочет, не обращая внимания на то, что навязывают нам извне. И меньше всего следует смотреть на то, что пытаются в качестве универсального критерия навязать глобалисты и либералы.

Классовое или советское, социалистическое, капиталистическое или националистическое учение — из этого мы можем какие-то элементы брать, какие-то нет. Что хотим, то и сделаем. Мы народ-суверен и сами определяем ту политическую систему и ценности, которые нам близки, не обращая внимания ни на кого и не считаясь ни с какими универсальными образцами, ни с правами человека, ни с демократией, ни со свободами, ни с нормами политической корректности, с тем, что современно, а что нет.

Хотим — будет свобода, не хотим — не будет. Хотим — будет монархия, не хотим — не будет. Хотим — церкви, религиозным институтам дадим власть, захотим — светское государство построим. То есть ничего обязательного нет. Вот что значит свобода.

И такая свобода пугает. Это напряжение, ответственность, риск. Хорошо, если правильно выберем, а если нет? Кому отвечать? Вот оно, бремя духовного суверенитета. Взрослый народ отвечает за свой выбор перед историей сам.

На самом деле, все носители политического модерна глубоко тоталитарны. Коммунисты считают, что может быть только коммунизм, фашисты — только фашизм, а либералы — только либерализм. И никто не имеет права выходить за эти грани. В данных идеологиях свобода невозможна по определению. С коммунизмом и фашизмом понятно почему, а с либерализмом именно сейчас такая противоположность свободе предельно ясно обнаруживается. Для современных либералов каждый свободен быть либералом, и никто не свободен — кроме «врагов открытого общества», а их, как мы знаем, уничтожают, — не быть либералом.

А мы, сторонники четвертой политической теории, говорим: нет, ничего обязательного для нас в данных трех идеологиях — и за их пределами — нет. Хотим — примем, хотим — отвергнем.

— То есть универсальной модели нет. Политическое творчество.

— Да, с опорой на наши традиции, историю, культуру — в евразийском контексте. Евразийство, над которым я столько лет работал и которому столько сил отдал, здесь обнаруживает все свое значение. Это наиболее последовательное и полное выражение русской идеи. Здесь и татары, и кавказцы, и жители Сибири, и финно-угры понимаются как органические части единой общности. Они имеют полное право соучаствовать в целом и одновременно сохранять собственную идентичность, культивировать ее, совершенно свободно развивать свои особые, этнические и религиозные формы. Но вместе нам нужно идти к евразийскому синтезу. Он должен основываться на глубоком диалоге мыслителей, на симфонии евразийского духа, который сам состоит из множества лучей. Это будет уникальная политическая модель, не напоминающая ни китайскую, ни исламскую, ни западноевропейскую, ни африканскую. О подобном и говорили, к такому и вели евразийцы, когда говорили о евразийском отборе, об общеевразийском — не русском — «национализме» (Н.С. Трубецкой). Общеевразийский не значит, что русский, нет. В том-то и дело. Да и не национализм это вовсе — в европейском смысле чисто индивидуального гражданства.

— Книги Трубецкого и Савицкого мы читали, как и ваши. Но почему данные идеи не овладевают массами, элитой, как считаете? В чем проблема: в «разобранности» человека, в кризисе духа?

— Кризис духа, точно. В чем он состоит, элиты могли бы понять, но они, увы, либеральные. И к тому же, как я говорил, они постепенно вырождаются все больше и больше. А для масс это понять сложно. Они живут простыми вещами и, кроме того, уже насыщены и разъедены материализмом, коммунизмом, либерализмом, а где-то и бытовым национализмом. Национализм — тоже враг четвёртой политической теории. Например, если взять идею «Россия — для русских», то это самый антирусский лозунг, который можно себе представить: его в смысл в том, чтобы развалить страну и устроить гражданскую войну. Думаю, что за «русским национализмом» стоят те же глобалистские структуры, что и за либералами.

Сейчас появилось еще одно курируемое либералами направление — «новые коммунисты». Приезжают разного рода сомнительные личности из Америки, ранее занимавшиеся сомнительными делами, подчас с ложными документами и биографиями, и внезапно начинают проповедовать внутри России какой-то искусственный «коммунизм», «интернационализм», «антифашизм».

— Новотроцкисты.

— Да. Их присылают, как и других агентов влияния. И вдруг они попадают на все экраны страны, правдами и неправдами пробираются в органы власти и с опорой на серьезный американский капитал начинают активную борьбу против русских консерваторов якобы с точки зрения защиты «советской идеи». Хотя это вообще даже не советские люди, а миллионеры, приехавшие из Нью-Йорка и связанные с американской разведкой. Такие же искусственные механизмы видны в русском национализме, но там попроще.

Фактически три политические теории — либерализм, коммунизм и национализм — оказываются на практике инструментами внешнего управления. И все они — борцы с евразийством. Либералы ненавидят евразийцев по одной причине, коммунисты — по другой, националисты — по третьей. Вы спрашиваете, почему евразийство не овладевает массами? Потому что это сложное, ответственное мировоззрение, соответствующее интересам нашего народа, но тот не опознает в нем самого себя, потому что подобное требует слишком больших усилий и ему это не дают сделать. Элита, которая могла бы взять на вооружение евразийство и действовать исходя из данной платформы, у нас преимущественно антирусская, либеральная. Потому и идет затяжной саботаж евразийства.

Путин провозгласил Евразийский союз, но подчас поручает задачу евразийской интеграции убежденным атлантистам. Они из покорности будут это делать, но одной рукой…

— Начнут песок сыпать в колеса?

— Одной рукой станут делать, а другой — разрушать. Как, если чиновник законченный коррупционер, дегенерат или либерал (атлантист), а то и с комбинацией из этих качеств, он будет заниматься евразийской интеграцией, возрождением российской геополитики, продвижением высокого образа России?

Против евразийства идет системная борьба внутри России и за ее пределами. А руководят ею из США разнообразные «евразийские центры». Вы знаете, что в Америке еще лет 30 назад советологические центры стали переименовываться в евразийские? Очевидно, что американские и шире — натовские — советологии отнюдь не продвигали советские идеи, а наоборот, изучали советский мир, чтобы эффективнее бороться с Советским Союзом. Так и «евразийские центры» на современном Западе. «Евразия» фигурирует в них применительно к главному врагу, поэтому одна из их главных задач — дискредитация евразийства, его демонизация или маргинализация, а параллельно создание псевдоевразийских организаций. Все это является осознанной стратегической целью могущественных институтов США и НАТО. Как советологические центры боролись против Советов, так и американские «евразийские центры» борются против евразийства. И, как мы видим, довольно эффективно.

При этом евразийство остается оптимальной идеологией для России. Конечно, каждый раз приходится делать апгрейд некоторых формул, искать оптимальные организационные пути, но само евразийство никуда не ушло. Если мы встанем на путь полноценного возрождения России, следующий виток — это только евразийство, ничто другое невозможно. Все остальное заведомо приведет к катастрофе. Никакого иного пути у России нет в будущем, это совершенно точно.

Я лично столкнулся со стеной со всех сторон — и с непониманием простых людей, и с активной агрессией других политических теорий, и с противодействием прозападных элит, и с дискредитаций, демонизацией со стороны научного сообщества, которое вообще потеряло всякую идейную ориентацию. Компас у российской науки не работает, ее лихорадит, а ученые занимаются больше бытом, чем наукой. Преподавание, наука, мысль — все потеряно. Преподаватели транслируют, как правило, нечто совсем уж отрывочное, фрагментарное и подчас откровенно бессмысленное. Они запутались, потерялись. Ведь столько раз они присягали разным идеологиям, что уже не верят ни во что. Им самим все безразлично, чему они могут научить?!

В такой ситуации продвигать евразийскую идею чрезвычайно трудно. Ее и фальсифицируют, и дискредитируют, и демонизируют, и маргинализируют, и превращают в чиновничьи идиотские симулякры, создают очередные «евразийские банки» и «фонды», которые возглавляются неизменным жульем. Евразийские инициативы возглавляют люди, которых регулярно ловят на взятках. И такое «евразийство» становится частью нашей привычной российской системы. Здесь, как всегда, все самое важное отодвигается, затушевывается, забывается, отходит на второй план, а самое второстепенное, но сулящее прибыль и чем можно поживиться, наоборот, берется на вооружение — как правило, разного рода пройдохами, проходимцами. Делается куча бессмысленных дублей, спойлеров, и в результате «евразийство» уже довольно трудно защищать. Но осознание трудностей не означает, что этого не надо делать. Евразийство продолжает жить, а его идеи, несмотря ни на что, становятся со временем актуальнее.

— Ваше евразийское движение, по сути, разгромлено?

— Нет, почему же… Оно есть. Частично его идеи превратили, конечно, в чиновничью рутину, частично отодвинули на периферию. Наше движение есть, но ему уделяется меньше внимания, чем раньше. К тому же люди смотрят, как реагирует власть, а она к нему безразлична. Российская власть не видит, конечно, в Евразийском движении врага, оно и не враг. Но она и не видит в нем своего собственного будущего. И зря. Если власть не усматривает в евразийстве будущего, то Евразия не видит будущего у власти. Либо власть в России окажется евразийской, либо ее просто не станет — ни власти, ни России.

— Вы вошли в общество «Царьград», созданное Константином Малофеевым, а также близки к партии Захара Прилепина. Это связано с вашим желанием продвигать через них свои идеи? Или у них есть собственные, а вы им помогаете? Все-таки Малофеев и Прилепин кажутся консерваторами, чуть ли не националистами — такой образ складывается. А вы другое проповедуете.

— Я евразиец, и это не меняется от того, какие движения поддерживаю. Что касается Константина Малофеева, то его общество «Царьград» — это не партия. Там есть представители всех партий — и «Единой России», и коммунистов, и ЛДПР, и «Справедливой России», и многих других. Данное движение сегодня самое мощное, самое массовое. Его можно вполне назвать консервативным и патриотическим, можно назвать русским, но оно не является националистическим.

— Нет, вы уверены?

— Нет, не является. На недавнем учредительном съезде даже не я, а многие другие ораторы говорили, что идеология «Царьграда» непременно должна быть евразийской. Я же рассуждал о другом: о русском субъекте, необходимости широкого объединения правых и левых патриотов и так далее. А другие докладчики и члены центрального совета неоднократно подчеркивали, что евразийство — единственная альтернатива либерализму. Многие из них монархисты (я сам считаю монархию наиболее легитимным политическим институтом), но вместе с тем они не напирали на монархию. Большинство из них (как и я сам) православные, но не напирали они и на православие. Больше звучала как раз тема евразийства. На съезде также были представители Рамзана Кадырова, муфтии. Мне это мероприятие напомнило первый съезд Евразийского движения. И «Царьград» — это не партия, а движение. Я в дружеских отношениях с Константином Малофеевым, мы вместе создавали телеканал «Царьград», потом, правда, несколько отдалились. Я все время уделял 24-томной «Ноомахии»… А в последнее время занимаюсь сайтом katehon.com, и мы снова с Малофеевым возобновили тесное сотрудничество. Я его движение поддерживаю. В совет «Царьграда» вошел академик и патриот Сергей Глазьев, кстати, он занимается евразийской интеграцией и является редким исключением, будучи убежденным патриотом, серьезно и глубоко относящимся к евразийской идее и к возрождению России в целом.

Что касается Прилепина, то я не член его партии. Я к нему хорошо отношусь. Ведь он выходец из Национал-большевистской партии*, которую я в 90-е годы создал вместе с Лимоновым для борьбы с либерализмом и марионеточным режимом Ельцина. Её идеология была одной из форм левого евразийства. Но у Прилепина дискурс попроще, Так, я в очень хороших дружеских отношениях с Эдуардом Бояковым, художественным руководителем МХАТ, где как раз работает Прилепин.

Все те движения, где есть русская мысль, евразийство, стремление усилить русскую субъектность, суверенитет и где нет провокационных, экстремистских, абсолютно несовместимых с моими взглядами тезисов, я стараюсь поддержать. Но пока у меня более тесные отношения складываются с движением «Царьград».

У Константина Малофеева движение ранее называлось «Двуглавый орел». Оно являлось, пожалуй, чисто монархическим и правоконсервативным. Мне оно тоже было вполне симпатично. Но сейчас образование «Царьграда» стало инициативой по выходу за рамки правоконсервативного монархического движения. Тот факт, что выступавшие подчеркивали необходимость евразийства для «Царьграда» и даже критиковали меня за то, что я о нем не упомянул, мне понравился. Это значит, что идея живет. Я был очень рад на съезде: мою идею, за которую я бился столько лет, озвучивал уже не я сам, а другие — уважаемые и основательные люди. Я вернулся с данного съезда воодушевленным. В последнее время никуда не выезжал, поскольку коронавирус очень серьезно воспринимаю.

— Хотелось бы закончить тем, с чего начали. Каков ваш прогноз (если он в нынешних условиях возможен) на ближайшие полгода – два года? Что ждет человечество в контексте последних событий? Насколько реален эсхатологический сценарий?

— Я думаю, что мы живем в последние времена, и ничто из событий этих времен нас не минует. За одной катастрофой, скорее всего, последует другая, язвы будут сменять друг друга подобно ритму danse macabre. Если данная эпидемия закончится, то начнется что-то еще. Я предполагаю, что разразятся катастрофы, войны… Не исключена гибель значительной части человечества…

Но не думаю, что подобное должно нас удивлять, ведь войны и катастрофы всегда существовали. На фоне этого параллельно с упадком, кризисом, ужасом могут происходить и какие-то духовные процессы — просветления, очищения. Любой минус сопровождается определенным плюсом. Поэтому вхождение в период турбулентности, испытаний, возможно, предельно трагическую эпоху, способен сопровождаться одновременно пробуждением, духовным возрождением… То, что тучи сгущаются над человечеством, я думаю, не просто случайность. Чем они больше сгущаются, чем темнее ночь, тем ближе рассвет. И самое темное время ночи — когда рассвет совсем уже близок. В это время тьма дает свой последний бой. Так пусть уж, наконец, тьма станет самой плотной и жуткой, пусть разверзнутся бездны… Пусть придет очистительная катастрофа — для того чтобы все встало на свои места и мы увидели бы истинный свет.

Я против компромиссов. И даже согласен на определенное ускорение времени. Мы не должны в этом соучаствовать, без нас его ускоряют, без нас все летит на всех парах в бездну. Ну летит, так летит. Статус-кво не заслуживает того, чтобы его спасать. Если тьма и так почти непроглядна, то новый рассвет впереди ближе, чем старый — уже почти совершенно забытый вечер, закат — Der Untergang des Abendlandes.

Я считаю, что нам нужно новое человечество. Это человечество неправильное, оно все, что ему было доверено осуществить, провалило. А если и существовало в нем что-то правильное — как наша Церковь и наш русский народ, — так это должно восстать и воспрянуть в финальной катастрофе, битве. Я не рассчитываю на благополучный исход для всех — слишком уж много совершенно ошибок, преступлений, предательств и отступничества. Это надо как-то привести к справедливой каре. Но, как Бог говорит в «Библии»: «Мне отмщение, и Аз воздам». То есть не наше дело — мстить и вершить суд. Не нам приближать, усугублять катастрофу. Наше дело — не удивляться, что Бог карает человечество, совершившее такое количество преступлений и не собирающееся по доброй воле приходить в чувство.

Это закономерно. В то же время мы должны стоять на стороне Бога, даже если сами окажемся в положении жертвы. То есть, быть может, придется свидетельствовать и против самих себя. Ведь главное — свидетельствовать в пользу Бога. Вот что самое важное. Не свою шкуру надо спасать, не самим спасаться, а выступать за истину, справедливость, правду, возрождение, дух, культуру, веру, чего бы это ни стоило. Даже если мы лично окажемся на противоположной стороне — на стороне тех, кто осужден и кто, увы, не смог оправдаться.

Вот с таким настроением я вхожу в 2021 год. Надеюсь, он будет не менее радикальным, чем 2020-й.

— У вас крайне пессимистические настроения.

— Наоборот, это эсхатологический оптимизм, как говорит моя дочь Дарья Платонова.

Беседовали Рашид Галямов, Елена Колебакина-Усманова

Публикация: Бизнес Online и Бизнес Online

*организация, запрещённая в РФ

Дугин А.Г.

https://zavtra.ru/blogs/to_chto_proishodit_s_koronavirusom_kolossal_nij_udar_po_chelovechestvu

08.12.2020 Путин — это правитель консервативного нигилизма

Из интервью "Свободной прессе"

— Александр Гельевич, в современной России — той, которая с 1991 года, я имею в виду — выросло уже несколько несоветских поколений людей, которые сегодня вливаются в общественную, политическую жизнь. И для этих людей стала нормой поляризация. Ты либо «патриот» — либо же «либерал». Ты либо этатист, либо же ярый оппозиционер. И общей площадки для диалога практически нет. Эти полюсы работают, как половины разделенного мозга. Как вы считаете, такая ситуация — признак кризиса или же это нормальная тенденция, в которой общество может развиваться?

— Да, интересный вопрос. Первое, что я бы не хотел выбирать ответ из предложенных. Я готов порассуждать на тему этого разделения. Да, это разделение есть. И это разделение, на мой взгляд, очень важное и интересное. Потому что оно не означает раздел, скажем, двух «идеологий». Потому что как минимум одна из этих половин не имеет идеологии. Люди, которые выступают за либерализм в нашем постсоветском обществе, в принципе имеют эту структуру. Либо осознано, чаще всего — неосознанно. Но эта общая идеологическая структура в одном из полюсов есть. Второе отличие этого либерального полюса — что этот полюс обладает очень серьезным властным ресурсом. В 90-е годы именно эта идеология, именно это направление, эта система мышления, это мировоззрение, эта эпистема — то есть эта база науки — победила. И доминировала в течение десяти лет. Притом патриотическая половина была в эти десять лет в глухой оппозиции и в идеологическую структуру не сложилась. Третье — основа либеральной части нашего общества. Большинство старых действующих и активных либералов — не диссиденты, а выходцы из позднесоветской комсомольской номенклатуры, то есть чудовищные циники, властолюбцы и сластолюбцы, которые выкрались из позднесоветского мира и стали носителями этой либеральной идеологии, потому что она прельщала их классовым интересом паразитов, циников, которые готовы за власть и материальные блага служить кому угодно. И поэтому они правили и в значительной степени составляют основу и ядро постсоветской элиты.

Не надо забывать, что наша элита - либеральная. Она состоит не из идейных либералов — типа Новодворской, Льва Пономарёва, которые всё-таки остались маргиналами и в 90-х — это либералы другого поколения. Это бывшие комсомольские работники, часто бывшие сотрудники КГБ или агенты. При этом они были не готовы за эту идеологию страдать, как диссиденты, которые прошли адовы муки на фоне выходцев из комсомольских бань. Совершенно омерзительная прослойка, которая стала сегодня основой, ядром правящего класса. И они воспитали позднесоветское поколение в этих идеях.

Ещё одна особенность этого полюса: он имеет глобальное могущество. Мы видим, что попытка даже в Америке противостоять ему некоторых своих американских патриотов (тоже таких же безалаберных и неорганизованных, как наши) увенчалась победой с приходом Трампа, но долго не продержалась. И не мытьем, так катаньем этот самый либеральный полюс в Америке сместил консервативное направление.

Поэтому пусть у нас либералов, либерально ориентированной молодежи совсем не большинство, но за ними огромное количество институтов. В конечом счёте за ними геополитическая мощь глобалистов, либерального Запада. Это очень серьёзная, имеющая глобальное планетарное разветвление, имеющая контроль над пакетом образования, имеющая власть и в России, и за её пределами, основывающаяся на политических элитах и правящем классе, группа - вот что такое либералы.

При Ельцине либералы доминировали однозначно, открыто, то что называется эксплицитно. При Путине либеральный полюс чуть-чуть потеснён, немного завуалирован, приглажен, немного отступил, но он никуда не делся. Всё очень серьезно.

А ему противостоит патриотическое направление. Здесь мы видим вообще все по-другому. Мы не видим здесь никакой идеологии. Мы видим лишь отвержение либеральной идеологии. Мы можем назвать это иллиберальным отношением, но идеологией это назвать нельзя. Потому что среди патриотов есть и ностальгические коммунисты, и националисты, и православные, и монархисты — кто угодно.

То есть на самом деле это очень широкий и пёстрый идеологически не объёдиненный тип людей, к которым принадлежит, на мой взгляд, вообще большинство нашего народа независимо от возраста, от образования. Это просто народ как таковой. В то время когда либерализм сосредоточен в первую очередь в элитах. Где-то есть, наверное, такие маргиналы либеральные, но их немного и всё меньше и меньше. Потому что либерализм — это как бы доминирующая парадигма, а патриотизм — оппонирующая. Эта парадигма есть, конечно. Но патриты не идеологичны — раз. Во-вторых, не институционализированы. И в-третьих, не имеют прямого и ясного выражения во власти.

Смутно, частично можно увидеть патриотические или консервативные элементы в самом Путине или в силовиках. Или в военных, например. В некотором подчас спонтанном чувстве патриотизма того или иного чиновника. Но обычно это купируется бессвязностью дискурса, вовлеченностью в коррупционные схемы, которые являются средой для государства. И поэтому такой яркой фигуры или яркой институции, на которую можно было бы опереться и сказать: «Вот они патриотического начала в элите», нет.

В партийной политике это всё превращено еще в 90-е годы в симулякры, и левый патриотизм и правый представляют собой просто такие шутовские лавочки, бессильные, бесконечно перепроданные и никому не внушающие доверия. Это чистое замещение. Поэтому в политике у патриотического лагеря воплощения нет. В образовательной перспективе — нет. В культуре — нет, мы не можем сказать: «Вот это патриотическая культура». Мы можем сказать: «Вот либеральная культура». И можем сказать, что есть нечто, кроме этого, которое где-то на периферии копошится. Но это не тенденция.

Поэтому между этими двумя направлениями существует очень много асимметрии. Поэтому мы не можем уподобить их двум полюсам или двум полушариям мозга. Это, скажем так, жизненные установки. Одна жизненная установка имеет серьезное идеологическое обоснование, связанное с прогрессом, с глобализмом, с технократией, с индивидуализмом, с гендерной политикой, и опирается на огромную систему внутри России и вне ее. Образовательные институты, культура, гранты — просто весь почти правящий класс. А в народе это меньшинство. И они… скажем, лишь их наиболее парокситические, наиболее яростные экстремальные формы мы видим в движении ультралибералов. Но это вершина айсберга. Потому что за этими движениями — часто аляповатыми, бессильными, с которыми легко справиться — стоят на самом деле огромные маховики мировой истории, которые движутся в этом либеральном направлении. Не без проблем движутся, но движутся. И поэтому при всем меньшинстве либералы представляют собой класс, который действует в нашем обществе от имени якобы будущего или, по крайней мере, того будущего, которое воплощено в постгуманизме, гендерной политике, в глобализации. А патриотическое движение противостоит этому, отбиваясь инстинктивно. В патриотизме больше телесности, инстинктивного нежелания идти туда, и четкого или нечеткого, чаще всего размытого ощущения, что либералы ведут нас к гибели. Вот это очень точное чувство, но реакция часто бывает не более выразительной, чем у коров или баранов, которых везут на бойню. У них есть подозрение, что что-то не так, и подчас это подозрение как бы переходит в глубокую уверенность, но за этой уверенностью ничего не следует, здесь нет каких-то ярких идеологических конструкций. Это не выливается как раз во что-то цельное, не связано ни мировоззренчески, ни организационно и остаётся размытым.

Вот так я вижу эти два полюса. Я вижу, что один отлился, а другой нет. Они сосуществуют в нашем обществе и создают тот мир, в котором мы живём. А власть сама по себе после прихода Путина. Она отменила эксплицитность либеральной политики и стала замуровывать её, косметически маскировать. Власть стоит строго между полюсами. В некоторых случаях поворачиваясь, обращаясь к патриотам для получения легитимации, но сохраняя основные рычаги управления в руках либералов. Власть на самом деле очень не хочет ни раскола, ни победы одной из этих сил друг над другом, ни формирования их. Но она не может предотвратить некоторую субъективацию либерального полюса и поэтому просто наносит подчас превентивные удары только против самых ярких и крайних проявлений, жёстко оппозиционных. Одновременно власть ещё больше боится патриотической идеологизации, поэтому держит, вцепившись зубами в карикатурные образования, в такие политические паразиты, как парламентские партии, которые призваны заместить собой левую и правую идею. Эти исходящие на опилки монстры, набитые какой-то ерундой, или просто мешки с песком, которые выставлены для защиты от пробуждающегося народного самосознания ещё в 90-е. Власть крепко держится за сохранение этих симулякров, в ужасе перед возможностью того, что патриотическая часть приобретёт более сильные самостоятельные черты и с ней придётся считаться, придётся как-то разговаривать.

А власть совершенно на это не настроена. Поэтому она сохраняет своего рода нейтралитет или баланс, или равновесие между полюсами, стараясь не допустить откровенного срыва в либерализм и всячески одновременно стараясь подавить рост любого движения в сторону обретения субъектности на патриотическом фланге. Хотя срыв в либерализм в течение правления Медведева был очевиден, и поскольку его еще сохраняют в качестве такого, может быть, игрушечного, но возможного преемника, мы все время живём под дамокловым мечом, что опять этот срыв в либерализм с ним, с Медведевым, или без Медведева может наступить. Мы живём в очень патологическом состоянии. С одной стороны, можем поблагодарить власть за то, что она остановила тотальную либерализацию, но можно её с такой же степенью пожурить как минимум или подвергнуть основательной критике, что, видимо, из-за ужаса перед патриотическим полюсом она делает всё возможное, чтобы он не сложился, и заменяет его ручными симулякрами, с которыми научились справляться ещё либералы ельцинского периода.

— Мы перешли к разговору о власти. Сегодня многие сравнивают Россию с СССР брежневского периода. Даже достали из чулана термин «застой». Вы считаете такое сравнение сколько-нибудь справедливым? И если это есть, то это кризис управления или кризис идей?

— Я отчасти с этим согласен. Потому что ощущение именно очень похоже. Потому что в поздний советский период было чувство, что ни туда, ни сюда — мы не можем двигаться никуда. Как будто что-то застряло, вот как подумал Винни-Пух, который пришёл в гости к Кролику. Это такое застревание в безвременьи. Советский Союз ведь тоже застрял. Он застыл именно потому, что он не мог двигаться ни в одном направлении, ни в другом. И в конечном итоге это привело к параличу мысли. Когда огромная, гигантская, прекрасно сложенная система, ещё не и исчерпавшая своего потенциала, просто рухнула в силу того, что замыкание было именно «софтовое», то есть коммунистическая идеология перестала жить, перестала работать. И весь «хардвер», вся инфраструктура рухнула в силу того, что в какой-то момент синильная позднесоветская элита просто не смогла думать. И вполне ещё жизнеспособное государство, обладавшее огромными, как мы сейчас видим, неизрасходованными возможностями, стало жертвой именно ментального коллапса. Ментальный коллапс погубил Советский Союз в первую очередь. И, соответственно, конечно застой — это были его яркие признаки.

Я вижу признаки ментального коллапса и сейчас. Они точно есть. И этот ментальный коллапс имеет в каком-то смысле сходную природу, то есть неспособность к мышлению.

Есть некоторая неспособность принять вещи как они есть. Неспособность столкнуться с идеологическими вызовами. Но есть одна разница, мне кажется. То, что отличает позднесоветский застой от нового застоя, застоя 2.0, путинского: в Советском Союзе существовала идеология, и она начала работать в какой-то момент вхолостую, то есть она стала абстрактной, она не могла быть подвергнута reality check ("проверка реальности"). И из живой, действенной, взаимодействующей с реальностью, трансформирующей реальность — эта идеология превратилась в что-то, что больше не соответствовало ничему. Она не соответствовала ни реальности, ни внутренней воле. Она зависла и фактически мешала, не позволяла жить. Это не просто бессмыслица, которая ничего не понимает. Нет, это некоторый бывший смысл. Как пожилой человек, впавший в маразм или в Альцгеймер — он повторяет одно и то же. Когда-то это были правильные фразы, распоряжения, которые он давал близким или на работе. Но в состоянии деменции эти высказывания кажутся совершенно лишенными смысла, потому что они не к месту. Так же и позднесоветская идеология была не к месту. Она не способна была ответить на сформулированный вопрос, говорила невпопад. На Горбачёва посмотрите: вот типичный пример, ранняя деменция во всей ее красе. Он, кстати, с возрастом не глупеет, как многие. Он таким же и был всегда, вот что поразительно. Во главе государства оказывался человек не просто низких интеллектуальных уровней, а человек, повторяющий что-то как бы само по себе, может быть, и верное, но абсолютно не контекстуальное. Но там была идеология, которая впала в сон.

А у нас сейчас вообще нет идеологии, власть идеологии боится, как огня. Поэтому в застое 1.0 существовало остывание идеологии. А в застое 2.0 свирепствует безыдеологичность. Но ужас идеологии парализует любое поползновение мысли. В советское время нельзя было мыслить потому, что мысль была известна, истина была достигнута и надо было только ей соответствовать. Мыслить было нельзя потому, что уже за тебя помыслили: партия, Ленин, Маркс, прогресс, пролетариат. Не надо было мыслить: мыслить не твое дело. В итоге старческое политбюро оказалось единственным носителем мысли, но мыслить оно не могло, отсюда это короткое замыкание такой деменции, которая выбрала себе молодого «дементора», молодого Горбачева, который был носителем неспособности к мышлению уже, видимо, с юности. Потому что глупые люди — это не только продукт возраста, и не всегда люди глупеют — иногда они такими рождаются и живут. А в путинское время мыслить нельзя не потому, что за тебя помыслили, а мыслить нельзя вообще. Потому что это опасно, потому что это не очень способствует карьере; потом мыслить — это накладно, это ресурсоемкий процесс, не ведущий к прямой цели.

И в путинском периоде две фазы я отмечаю. Первая фаза «сурковская», когда мыслить было можно, но только как бы осторожно, по таким искусственным, намеченным администрацией президента маршрутам. То есть мышление должно быть замкнуто само на себя; если кто-то мыслил слишком ярко — находили человека, похожего на него внешне или по фамилии, создавали спойлеры партий, движений, даже институтов. То есть как только мысль пробуждалась, создавали дубликаты, её завешивали, с ней вступали в сложные отношения. Администрация президента не культивировала мысль — она её погружала в процесс такой сложной центрифуги. И фактически прямо запрета на идеологическую мысль не было, была идея её подменить. И создали такую управляемую систему со всеми остальными партиями, которые просто были государством, а не партиями. А последние годы мысли не стало вообще. И даже фиктивная мысль эпохи Суркова исчезла. Раньше казалось, что это ужасно, чем он занимался, а сейчас уже понимаешь, что это была хоть какая-то симуляция интеллектуального процесса. А потом и симуляция отпала.

Государственный логос превратился в складскую логистику.

Даже если Путин публикует какие-то совершенно верные статьи, то он находит в них, наверное, какое-то своё удовлетворение, однако он сам их не воспринимает как действительно заветы или указания. Это некоторые довольно хорошо составленные слова, никого ни к чему не обязывающие и в первую очередь — его самого.

Поэтому и другие на это плюют. Если у первого человека нет трепетного отношения к Идее или нет Идеи вообще, а есть только чувства или какие-то подсчёты, то в нашем обществе, центрированном на одну фигуру, это очень быстро всеми считывается - и окружением, и близкими, и далекими. И отсутствие идеи становится бытовой практикой. То есть «ну что там идеи? Давайте более конкретно поговорим». И вот это «чисто конкретно» — я даже раздумывал, откуда оно вошло в блатной язык 80-х годов. Я думаю, как раз от тех же самых комсомольских работников, которые тогда уже стали сближаться с криминалом. И, собственно, у них ещё были, болтались в голове фрагменты лекций по диалектике, которые они вынужденным образом слушали в Ленинском университете миллионов или на курсах повышения квалификации, и они принесли эти непонятные, смешные, как им казалось в силу их слабоумия, фразы в преступный мир. И «понятия» кстати — вот что значит «жить по понятиям»? Begriff — это важнейшая гегелевская категория. У нас оно приобрело криминальный характер, но все это, на мой взгляд, продукты и субпродукты вырождения позднемарксистской интеллектуальной культуры в лице криминализированных комсомольцев, которые, собственно, и дали все основные фигуры нашего олигархата и всех политических лидеров сегодняшнего дня.

— Поговорим о Международном Евразийском движении, создателем, лидером и идеологом которого вы являетесь. 20 ноября отпраздновала семнадцать лет организация. Каковы результаты ее работы? Какие перспективы и главная повестка сейчас? Политические амбиции в России у вас есть?

— Неоевразийство как мировоззрение я стал развивать еще с конца 80-х годов. Семнадцать лет этой структуре, зарегистрированной международной организации. Так-то можно сказать, что неоевразийству, связанному со мной, уже больше тридцати лет. С конца 80-х годов я стал продвигать это мировоззрение как политическую философию. На первом этапе ее смысл был в том, что Советский Союз надо сохранить, интернациональность советского союза надо сохранить, но перейти к другой идеологии, как сами евразийцы первого поколения 30-х, 20-х, 40-х годов предполагали — передав власть от компартии евразийскому органу, который сохранит державу, социальную справедливость, интернационализм, но только предаст этому консервативный характер, вернёт религию, традиционные культурные ценности.

С этим, будучи еще молодым человеком, я обращался к разным политическим деятелям. Потом нашёл Проханова как единомышленника, который был еще в советской системе. И журнал «Советская Литература», а потом газета «День» стали рупором этой идеи, у которой, конечно, были прямые политические амбиции еще тридцать с лишним лет назад. Я участвовал в разных фронтах, в разных оппозиционных антиельцинских структурах, участвовал в защите Белого дома, в штурме «Останкино». Я был «евразийской» частью всего этого направления. И большинство людей, которые так или иначе «справа» или «слева» примыкали к этому движению, они тоже так или иначе разделяли и как-то воспринимали евразийские идеи. Потому что евразийское мировоззрение являет собой синтез «правых» и «левых» идей. Это не антисоветское в полном смысле слова течение. Поэтому, будучи антиатеистическим или, скажем, нематериалистическим, оно признавало важность борьбы большевиков против Запада — это очень важно, создание мощной сильной государственности, хотя очень многие вещи, конечно, идеологически отрицало. То есть это была право-левая идеология с самого начала политическая, которую я старался имплементировать политически. Потому что уже тогда стало понятно и мне, и Проханову, что нужна альтернативная платформа для патриотов, которые сражались с либералами в 90-е годы. Когда я увидел, что само общее движение не идёт, я попытался эти право-левые идеи воплотить в более резкой, более молодёжной форме: с Эдуардом Лимоновым тогда было создано национал-большевистское движение (имеется в виду НБП — партия, деятельность которой запрещена на территории РФ; признана экстремистской организацией — прим. ред.) — мне не нравилось слово «партия», я хотел оставить «движение», как источник такого модуля мировоззренчески, — тоже это дало какой-то определенный эффект, эстетический прежде всего. Но постепенно организационно мне это показалось в общем не тем, что нужно: очень узким, с культом личности покойного Лимонова, что сужало идеологическую направленность. Я оставил это. И вот с тех пор я уже в большей степени посвятил себя собственно политической философии евразийства.

Когда пришёл Путин, вначале власть очень положительно отнеслась к моим инициативам, через некоторое время меня пригласили в Кремль. Сказали, раньше при Ельцине было внешнее управление, атлантизм, а теперь будет евразийство. Я искренне этому поверил, включился. Меня поддержали в одной инициативе, в другой. И фактически я был уверен, что теперь нет никаких преград для воплощения политической философии евразийства в дело. Я не настаивал на каком-то месте или роли себя. Я — выразитель идеи. Я много дисциплин в российскую жизнь привнёс. В начале и в середине 90-х годов я опубликовал «Основы геополитики», которые изменили стратегическое мышление силовиков и военных элит. Я работал не покладая рук все эти годы в интересах своего государства и в интересах того, чтобы придать нашей стране Логос, вернуть его, не просто искусственно его придумать — это невозможно. Чтобы воссоздать полноту русской традиции, чтобы найти ключи к смыслам русским, русской истории, русской стратегии.

В начале тысячных я видел, как многие мои идеи реально воплощают: Евразийский союз, геополитика, суверенитет, даже суверенная демократия в значительной степени, по крайней мере, «суверенная» часть этой демократии Сурковым была в значительной мере была взята из этой системы. Мне Кремль посоветовал делать Евразийскую партию: она будет очень влиятельна. Но постепенно что-то пошло не так. И в какой-то момент я понял, что к этому нет серьезного отношения. Это было очень болезненно. Потому что я думал, что моя миссия выполнена именно с точки зрения политической борьбы — потому что в 90-е годы это была борьба против режима, который открыто стоял на прозападных либеральных позициях, и все в нём было ненавистно, и всё требовало уничтожения. Этот режим был нелегитимен, государство было нелегитимно, им правили нелегитимные абсолютно антирусские, русофобские элиты. Сейчас это признают все.

И когда Путин пришел на этой волне и начал говорить приблизительно то же самое, конечно, я очень обрадовался и подумал, что моя миссия выполнена. У меня амбиций властных, депутатских или каких-то административных никогда не было. Я человек Идеи. Но тот факт, что эта идея стала побеждать — я очень был этому рад. Готов был включиться в любой форме в этот процесс. Меня пригласили Демидов и Батанов, втроем мы сделали телеканал «Спас» как такое консервативно-православное телевидение. Оно до сих пор есть.

А Евразийское движение — ему семнадцать лет, это было ощущение того, что надо как-то чётко обозначить нашу политическую философию, придать ей организационный характер, распространять эти идеи за рубежом. Потому что эти идеи глобальные — это борьба с однополярным миром в пользу многополярного. Это идея континентализма против атлантизма. Это поиск альтернативы либерализму в глобальном масштабе, это признание ценности всех культур и всех народов, антирасизм и антинационализм являются одними из главных силовых векторов евразийства, борьба с гегемонией, с колонизацией.

Постепенно я стал замечать, что происходит некоторая изоляция, то есть тот «застой», о котором мы говорили, проявлял себя постепенно. И многие вещи были неясны. Я не понимал, почему то мировоззрение, та позиция, которые настолько соответствуют и целям России, и необходимости патриотического подъема, его возрождения, и укрепление суверенитета, — почему они не берутся в полной мере. Вначале я думал, что противодействуют враги. Так оно и было. И агенты влияния Запада, и либералы, и политическая элита. Но с этим можно было довольно легко справиться, найди евразийство поддержку в лице первого человека.

Если бы Путин по-настоящему заинтересовался не просто даже евразийством, а миром Идей, миром Мысли, если бы для него Мысль, философия, исторический взгляд на вещи имели бы какое-то значение, я думаю, всё бы сложилось не так. Но увы. Оказалось, что он — действительно, как он говорит, он не обманывает — он технолог, он менеджер, он управляющий, он прагматик, он реалист.

И, соответственно, он имеет дело только с реальными вещами. Идея — это не его. И постепенно поэтому некое внимание к евразийству власти ушло. А противодействие тех, кто за атлантистскую позицию - сохранилось.

Соответственно, движение в политической реальности находится в очень сложном положении, потому что вовне борьба евразийства против атлантизма ведется вполне открыто, спокойно. Поэтому меня деплатформируют с YouTube и санкции на меня наложили, запрещают практически любое передвижение на территории Европы, стран НАТО, отслеживают это тщательно. Для них я один из главнейших идеологических противников. Евразийское движение находится в списках запрещенных организаций везде только за нашу идеологию, только вдумайтесь. Они относятся к этому серьезно. Мы сосредоточили свою работу на внешнем фланге. И там это затребовано, это важно, там растёт число сторонников и ненависть глобальных элит.

— Следующий вопрос связан с вашей теоретической базой. Отдельно поговорим о вашей книге «Четвертая политическая теория», вышедшей в 2009 году, и одноименной концепции. Вы говорите о падении двух теорий: «фашизма» в 1945 году и «коммунизма» в 1991 году вместе с распадом СССР. И о кризисе третьей теории «либерализма». Также о падении субъектов: класс — в коммунизме, раса — у фашистов, индивид — в либерализме. Эти субъекты не выполняют больше роль актора истории, насколько я понимаю. Ключевое понятие «четвертой теории» — «Dasein» — можно перевести как «бытие присутствия». Это новый субъект, новая действующая сила. Для человека далекого от современной философии как объяснить этот конструкт? Кто является его «физическим» воплощением?

— Замечательный вопрос. Я приступил к оформлению Четвёртой политической теории не так давно, лет пятнадцать назад. Если говорить серьёзно, это результат всей моей политической философии. Это последнее слово, или синтез всех тех идей — в том числе евразийских, национал-большевистских, консервативно-революционных, традиционалистских, — которые я продумывал на протяжении всей своей жизни. Это некоторая кульминация, можно сказать так. Акме политической философии, к которой я шел очень постепенно, через много разных учений и теорий. Постепенно Четвёртая политическая теория отлилась в такую довольно простую модель, которую вы сейчас изложили. Суть ее вы уже изложили. И именно потому, что это был уже результат жизненный, жизни внутри политической философии, глубокого исследования и самой политологии, и политических наук, и философии как таковой, и философии истории, социологии, психологии, онтологии, религиоведения — это все стало такими составляющими нитями, которые привели к Четвёртой политической теории. Именно благодаря тому, что это синтез моего мировоззрения, эта книга получила очень широкое распространение. Не у нас — в силу застоя и такой атрофии, ментального коллапса того самого. У нас тоже было несколько изданий. Но в мире перевели на все европейские языки, включая датский, венгерский, греческий, сербский, польский, чешский. Она есть на иранском, на турецком, в Китае сейчас переводят, на арабский переводят. Она есть на множестве языков, потому что то, что вы сейчас сказали, можно изложить в одной фразе. Это её суть. Я там это на 300−400 страницах это рассказываю более подробно, чем вы изложили, но смысл именно в этом.

Есть три главные политические идеологии. Сейчас победил либерализм. И оставшись одним, этот либерализм на самом деле всех остальных пытается «загнать» в фашизм и в коммунизм или приравнять, чтобы никто его не смел трогать. И когда мы соглашаемся с тем, что мы коммунисты или фашисты, мы подыгрываем либералам, которые уже знают, как обращаться с двумя политическими теориями, тоже западными, тоже атеистическими и материалистическими, как и сам либерализм. И легко бьют карту нации или расы, или государства — в случае национализма. Или карту класса своей картой, своим субъектом — индивидуумом, которому обещают всякие блага: карьера, успех, продвижение, полная свобода. В этом смысл этой стратегии.

Так вот либерализм не способен отстоять себя, если он не осуществляет опыт редукции, не говорит, что «мы имеем дело с фашизмом», достает фотографию Гитлера, приклеивает на лоб любой критике либерализма, если она справа, и на этом заканчиваются все диалоги. Сразу: «Ты сторонник газовых камер, сторонник уничтожения шести миллионов евреев, отвечаешь лично за холокост, тебе слова не давали». Кто-то говорит: «Я же просто за то, что мужчина и женщина должны составлять семью». Тебе отвечают: «Ты нацист, ты сжег всех возможных, кого только можно было». И приблизительно с такой же логикой, чуть помягче, обращаются либералы с коммунистами. Им говорят: «Социальная справедливость». Они достают фотографию из ГУЛАГа, показывают Сталина, говорят: «Мы это уже проходили, это тоталитаризм, это насилие, социальная справедливость вот чем кончается, поэтому вы покушаетесь на самое главное, на свободу, на права человека, и вон отсюда».

Это некий диалектический момент, когда Четвёртая политическая теория предлагает бороться с либерализмом за совершенно другие, находящиеся вне европейского модерна политические идеалы. Может быть, религиозные, традиционные, постмодернистские, локальные, глобальные. И чтобы найти эту четвёртую позицию, откуда можно было бы атаковать либерализм не из европейского проигравшего прошлого. Не как наследники коммунизма и дискредитировавшего себя реально криминальными практиками фашизма. А чтобы начать как бы заново это противостояние либерализму. Если есть тезис — может быть и антитезис. Кто-то говорит: «Как хорошо! Права человека, гражданское общество! Свобода слова — там». Дальше гей-браки, аборты и семья из пяти человек одного пола плюс козёл. И еще этим пяти человекам плюс козлу надо давать право усыновления детей в такое просто козлиное сообщество первертов на самом деле. И что это является тезисом, это признак или мерило прогрессивности, на это можно и нужно отвечать — на этот тезис — определенным антитезисом. Например: «Нет, не пойдет, мы не согласны».

Что касается субъекта. Субъект — вещь такая довольно сложная. Когда субъект определяется, определяется некий центр этой политической теории. Думая над тем, как подвергнуть субъекты классической политической идеологии деконструкции, я конечно же обратился к Хайдеггеру, который занимался деконструкцией западноевропейского субъекта на уровне философии, и его принцип, который является результатом и откровением этой альтернативы, как Бытие или Dasein, применил это к политике. Вы скажете, что это очень сложно. Но если бы это было очень сложно, разве бы мою книгу переводили бы на все языки? Согласитесь, имела бы она такое фундаментальное влияние, когда сейчас уже, наверное, несколько десятков книг написано: где-то критических, где-то наоборот апологетических, развивающих, толкующих эту теорию в мире? Но это только начало, недавно начался этот процесс.

Так вот Dasein — это некая путеводная звезда. По какому направлению пойти? Не просто сразу мгновенно защищать какой-нибудь премодернистский тип устройства — монархию или религиозное общество, теократию или империю. Всё это вполне возможно, но тоже должно быть сопряжено с различием цивилизаций, с учетом разного рода обществ. И дальше всё становится сложнее. Отвергнуть довольно просто, а утвердить альтернативу сложно.

Dasein — это для более глубокой критики западноевропейского субъекта, для более глубокого уровня деколонизации. Хайдеггеровский Dasein я интерпретирую с точки зрения множественности Dasein’а, тем самым включая весь методологический арсенал новой антропологии. И моя теория ведет нас напрямую к теории многополярного мира. И каждый Dasein, каждое историческое Бытие в каждой культуре само подсказывает те решения, как организовывать субъект Четвёртой политической теории, который не может быть заведомо всем предложен. И тем не менее, с сохранением важности всего того, что я говорил, есть более простой ход: Dasein есть народ. Вот у Хайдеггера есть такая фраза: Dasein существует через народ, по-народному. Народ является, если угодно, той средой, в которой Dasein присутствует. Но народ не как общество, не как класс, не как совокупность индивидуумов, не как население, не как люди. А народ как культурно-историческая общность судьбы. Вот это народ. Народ, который считает себя носителем определенной судьбы, определенного языка, определенной мысли, определенной идеи. И он определен не только прошлым, но и будущим.

— Кто будет носителем воли народа? Волеизъявление как будет происходить? На демократических рельсах? Выборы?

— Вы знаете, Четвёртая политическая теория не даёт такого однозначного результата. Каждый народ, каждая традиция, каждая цивилизация, каждый Dasein организован по-разному. И если в одном случае можно говорить о волеизъявлении этого Dasein’а через демократию, понимаемую, например, как Артур Меллер ван ден Брук предлагал, что демократия — есть соучастие народа в собственной судьбе, такая демократия — это прекрасно. Но насколько я представляю на основании исторического опыта, начиная с опыта афинской демократии, очень редко когда репрезентативная представительская демократия действительно соответствует этому принципу соучастия. Органичная или прямая демократия, органическая демократия — да, прямая демократия в небольших коллективах, в земских областях, в ограниченных общинах, где каждый друг друга знает, там принцип коллективного решения действует по-настоящему, и он прекрасен. Но как только мы поднимемся на более высокий уровень, когда расстояние между компетенцией при принятии решений и самим реальным коллективом увеличивается, здесь открывается поле для махинаций, ложных репрезентаций. Здесь олигархи, обман и отчуждение.

В некоторых случаях, когда речь идет о цивилизациях, о больших огромных державах, государствах, континентах, как говорили евразийцы, конечно, демократия должна приобретать иной характер. Здесь возможны тоже, в зависимости от той или иной культуры, религиозные институты, которые могут включаться в это волеизъявление. Причем это волеизъявление народа неслучайно Vox populi vox Dei — волеизъявление народа на самом деле тесно связано с оракулами. Сам народ поодиночке часто может не знать, что он хочет, а когда он собирается вместе, в каких-то особых ритуалах, он может это знать, может знать то, чего он не знает, он становится оракулом. Сквозь него проходят некоторые более глубокие токи бытия. Вот это тоже очень важный момент, что народ — это не совокупность индивидуумов. Он нечто большее.

— Я сейчас задам вопрос, который мне кажется ключевым. Вероятно, его вовремя не задали Ницше, это бы много поменяло. Вы уже сказали, что либерализм загоняет в фашизм теории, недружественные ему, от которых он чувствует опасность. Я хочу поставить точку, размежевать окончательно понятия. У нас в общественно-политическом пространстве сейчас, информационном пространстве очень много говорят о результатах фашизма и очень мало о его реальных истоках — единого диагноза нет. Кто-то Ницше называют предтечей, заложившим философскую базу. Кто-то Хайдеггера называет певцом фашизма в Германии. Редко, но упоминают про общество Туле, которое питалось эзотерикой и оккультными теориями. Сами представители Туле и уж тем более Ницше не представляли, чем закончится их «поиск Атлантиды» и рассуждения об арийской расе. Учитывая, что Dasein — это трансцендентальное понятие, а еще и немецкое, что должно стать неким предохранителем для последующих поколений, знаком, что трактовать это понятие начали неправильно?

— Вы знаете, у фашизма и национал-социализма в значительной степени разные истоки. И разный идеологический генезис. У нас при отсутствии политической культуры и такого некоторого супер-ангажированного некоторыми политическими событиями, в частности нашей Великой Отечественной войной, мы не можем говорить об этом спокойно. А когда мы говорим неспокойно, мы уже не говорим на философском уровне, мы уже хотим кого-то осудить. Поэтому о фашистах говорить чрезвычайно трудно в России. И законы о «фальсификации истории» и тому подобное — понятно, почему они делаются. Но они же на самом деле выглядят-то очень жалко. Потому что с идеями надо бороться идеями, а не запретами. А если идей нет, то можно запретить, но это не будет эффективно, только больший интерес породит.

Совершенно преступным является нацистский режим. Совершенно. И преступным абсолютно является либеральный режим, который строится на опыте рабства, превосходстве одних государств над другими. Сотни тысяч людей были уничтожены во время «арабской весны» с подачи Запада. Хиллари Клинтон просто кичилась тем, что она уничтожила Ливию и осуществила геноцид. Либерализм — это кровавая форма тоталитарного режима, который должен быть осуждён так же, как фашизм.

Готов ли я нести ответственность за искажение Четвёртой политической теории, когда она будет воплощаться? Мы видим уже сейчас, что евразийство, которое, на мой взгляд, блистательно и глубоко, и прекрасно в своей теории, превратилось в отталкивающую чиновническую рутину. Евразийский союз как братство народов, которые идут к своей духовной цели, осмысляя в единстве миссию своего пути сквозь историю, превратился в какую-то чиновничью недействующую организацию, где толкутся бессмысленные серые люди, которые понятия не имеют ни о каком евразийстве. Я уже вижу результат вырождения и отчуждения своих идей.

Об ответственности мыслителя за реализацию его идеи вопрос очень острый. Вот Эрнст Юнгер. Если говорить о том, кто вдохновил национал-социалистов в большей степени, чем Хайдеггер (это смешно). Хайдеггер был совершенно на периферии этого движения, был очень критически настроен, но поддерживал именно исходя из ненависти к либерализму и коммунизму, что тоже можно понять — уж очень они отвратительны именно в своих глубинах. Также он критиковал свою собственную национал-социалистическую модель. Можно «Чёрные тетради» почитать — это критика фашизма, пожалуй, более глубокая и более основательная, чем всё, что мы имеем со стороны. Это критика изнутри, критика очень обоснованная. Хайдеггер ближе к Четвёртой политической теории, чем к национал-социализму. Так вот настоящим идеологом, если говорить о национал-социализме, был конечно не Гитлер — он не был идеологом, он был прагматик — а Эрнст Юнгер в своем «Труженике», в Der Arbeiter. Вот он как раз предвосхитил самые основные, на мой взгляд, стороны национал-социализма и технику, и такое вот возвращение к нехристианским стихиям, к мировоззрению чистого активного пессимизма или активного нигилизма. Но обратите внимание, что еще на первых этапах, когда его приглашали стать депутатом в партии Гитлера, он говорит: «Я с этими свиньями вообще, с ничтожествами, не сяду за один стол просто». Еще не было ни газовых камер, ни концентрационных лагерей, ни преследований. И Юнгер оставался патриотом. Он был в изгнании. Его идеи реализовались так страшно, что он их не признавал как свои. Но он не отказывался от этой ответственности. То есть он отказался вступать в ту партию или в то движение, которое превращало на его же глазах его идею в что-то кошмарное, но он стоически выносил эту историческую ответственность. Не давая своего благословения, но одновременно и не отказываясь, не отмежевываясь от идей «Труженика». Книгу эту он публиковал и после войны многократно, вносил только существенные поправки, отнюдь не извиняясь. И Хайдеггер, кстати, молчал об этом отношении. Если уж делаешь выбор, даже если неправильный, достоинство человека заставляет его держаться этого неправильного выбора, если он был свободный и осознанный.

Поэтому, что касается ответственности за возможность чудовищного искажения моих идей, я готов брать ее на себя. Может быть, остаться в полной неизвестности и забвении гораздо спокойнее было бы, чем видеть, как твои высшие идеалы и чистые помыслы превращаются в нечто противоположное, безобразное, отталкивающее, низменное и ставшее достоянием…

Самое страшное для философа — это не злодеи и бандиты, это посредственность. Нет ничего более антифилософского, чем посредственность. И в преступнике, и в совсем простейшем человеке, недалеко отрывающемся от быта, можно увидеть некоторые интересные переливы, переливы человеческого, а вот в самовлюбленной агрессивной посредственности, толкающейся локтями, ничего увидеть невозможно.

Вот где пропадает человечество. Человечество пропадает не на полюсах, не там, где самые умные и самые жестокие. А человечность пропадает в середине, в далеко не золотой середине. В этих агрессивных, маячащих повсюду самовлюбленных посредственностях человечество исчезает, пропадает. Вот они — самое страшное. Не те, кто «превращает золото в свинец», как писал Бодлер, а те, кто своей дежурной скукой внутренней разлагает величие, низводя высокое до своего уровня. Уж лучше бы они превратили очень высокое в очень низкое. Пусть хотя бы величие сохранится по модулю. Самое страшное, что вообще по большому счету меня, честно говоря, пугает — это банальность. Когда я сталкиваюсь с банальностью, у меня как-то поражаются самые глубокие нити моего восприятия. Я то же самое думаю в отношении политической философии и философии вообще. Что самое страшное — это даже не извращение наших идей, а их банализация. Вот это мне претит по-настоящему.

— Вы сегодня видите политиков, которые способны преодолеть этот кризис идей, транслировать новые идеи, если уйдет Путин? Кто-то из несистемной оппозиции? Или какая-то «темная лошадка»?

— Я их не вижу, потому что не дают видеть. То, что есть, настолько не думает о будущем, что сделано всё, чтобы будущего не было. Это работает, в каком-то смысле. То будущее, которое придет после Путина, оно с ним как-то не может быть связано. Потому что Путин не готовит будущее. Не то что преемника или непреемника, Путин не даёт появиться тем, кто могли бы прийти после него. Не даёт нам увидеть их. Конечно, я их не вижу, как их не видит никто. Те, кого мы видим, это явно не то. Это не просто не то, а еще и заведомо «не то». Нам показывают тех, у кого нет никаких шансов быть кем бы то ни было. И прячут тех, у которых есть шанс. Это просто стратегия.

Будущее зреет где-то там, куда не проникает наш взгляд. Путин сделал свое правление таким бесконечным настоящим. Но будущее — от него он отрёкся, я думаю. Когда не обратился к Идее. Будущее — всегда Идея. Он ограничился настоящим. И в нем он полностью суверен. Но будущее ему не принадлежит нисколько. Он разменял полновластие в настоящем на возможность — лишь возможность — участия в будущем. Это выбор абсолютно точный. Поэтому он отказался от идей и занялся решением таких технических проблем, бытовых.

Когда этот период кончится, все начнётся как бы заново. Тогда и только тогда кто-то может появиться. Кто-то может раскрыться, может, мы увидим, что за пустым футляром этой путинской занудливой рутины на самом деле кто-то сидит, кто-то прячется и он выйдет тогда, когда придёт время. Пока же всем дан ясный указ: «Носу не показывать, изображать, что вас нету». И что всё, что есть, будет всегда. Такое очень длинное государство, настолько длинное, что успеете постареть и сдохнуть, когда эта длина будет измерена. Но она будет измерена. Потому что, может, и хорошо, пока нам нужно как-то прийти в себя. Я думаю, что Путин — это правитель консервативного нигилизма. То есть ничего нет, но мы особенно этого «ничего» не замечаем. Более того, иногда это «ничто» нам видится как «нечто», а иногда снова как «ничто». И пусть это мигает. Это некоторая такая эпоха. Но политика, жизнь, история — начнутся конечно только после Путина. Обязательно начнутся. Либо в том, либо в другом случае. «Ничто» либо будет заполнено чем-то, либо окончательно рухнет, те промежуточные средние остатки, зависшие между двумя полюсами. Это затянувшийся момент перехода. Теперь уже все забыли — откуда мы переходим, куда мы переходим. Новое поколение, с чего вы начали, выросло в этом состоянии затянувшегося полудрёма. Мы не можем ни заснуть, ни проснуться толком. Уже люди прожили жизнь в этом путинском режиме.

Подготовил Дмитрий Зуев

Публикация: Свободная Пресса

https://zavtra.ru/blogs/ya_uzhe_vizhu_rezul_tat_virozhdeniya_svoih_idej

11.11.2020 Пашинян проиграл войну и потерял Карабах

Выиграв военную часть битвы, Баку предстоит продемонстрировать и своё моральное превосходство

Байден ускоряет решение Москвы

9 ноября стала окончательно понятна позиция Москвы по Карабахскому кризису. Вероятно, главным фактором в таком тайминге стала (пока еще не окончательная, но все же наиболее вероятная) победа Байдена на президентских выборах в США. Байден – радикальный враг России, близкий к неоконам. Следовательно, в случае любого промедления Москвы, Вашингтон включился бы в ситуацию вокруг Карабаха более активно – и, естественно, в полностью противоположном Москве направлении. Итак, все в целом прояснилось.

Контекст Второй Карабахской

Краткая предыстория. Армения сблизилась с Россией в 90-е годы, ловко разыграв замешательство Москвы в ходе либерального переворота Ельцина в своих интересах. Армяне захватили территории Нагорного Карабаха и 7 прилегающих к нему районов, закрепив это стремительным миром с Россией, отбросив ранее пророссийский Баку в противоположный лагерь (ГУАМ). Эта линия продолжалась и при Путине.

Но при Путине началось постепенное сближение Москвы с Баку. Параллельно этому Азербайджан восстанавливал свой потенциал, а ситуация в Армении, остававшейся союзником России, членом Евразийского Союза и ОДКБ, в целом стагнировала.

Пока у власти в Ереване находился Карабахский клан (Кочарян, Саргсян), чутко прислушивавшийся к балансу сил в Карабахе, Армения, отстаивая свои интересы, никогда не перегибала палку в отношениях с Москвой. От каких-либо уступок по Карабахскому вопросу армяне уклонялись, но в переговорах участвовали.

Когда Азербайджан достаточно усилил свой потенциал, отношения между Алиевым и Путиным стали приближаться к уровню стратегического союзничества. Параллельно этому политика Эрдогана, все более независимая от Запада и НАТО, объективно начала способствовать многополярности (а это цель внешнеполитической стратегии Путина). Тогда и настал момент какого-то движения на Карабахском направлении. Путин предложил начать с безвозмездной передачи пяти прилегающих к Карабаху районов Азербайджану, чтобы предотвратить военное решение, к которому Азербайджан был уже готов и демонстрировал эту решимость на практике. Серж Саргсян нехотя согласился на это план, попросив дождаться завершения политической реформы в Армении.

Но в этот момент Саргсяна при поддержке Запада (и конкретно – Сороса) сверг Пашинян. Он все договоренности о пяти районах проигнорировал и стал активно издеваться над Россией, чего никогда не позволяли себе его предшественники.
Это и предопределило стартовые условия нынешней Карабахской войны.

Алиев начинает войну и … выигрывает

Поняв, что с Пашиняном разговаривать невозможно, Ильхам Алиев принял решение о начале военной операции. Едва ли это было неожиданностью для Путина. Так как к этому всё и шло. Конечно, резкий пророссийсий (покаянный) вираж Пашиняна – и изменение его позиции хотя бы по пяти районам – ещё мог как-то повлиять на ситуацию, но Пашинян понадеялся на Запад: так поступил до него и Саакашвили, и осуществившие государственный переворот на Украине противники Януковича.

И снова – в какой раз! – полностью проиграл. Запад не поддержал Пашиняна из за его союзнических отношений с Москвой. А Москва не поддержала из-за самого Пашиняна.

Дальше всё решала эффективность военных действий Азербайджана, корректные отношения с Москвой и не слишком прямая вовлеченность в конфликт Турции. Параллельно этому выборы в США определяли глобальный контекст.
Пашинян с мольбой о спасении к Путину не обратился, и время было упущено. Азербайджанцы постепенно заняли ключевые высоты Нагорного Карабаха и решающую из них – Шушу. Жители Карабаха повторяют поговорку: «кто контролирует Шушу, тот контролирует Карабах, кто контролирует Карабах, контролирует Южный Кавказ». Взятие Шуши стало стратегическим концом Карабахской войны. В ней победил Азербайджан. Потоки армянских беженцев, как 30 лет назад потоки азербайджанских беженцев, стали покидать Карабах. Армения с Пашиняном войну проиграла.

Россия признаёт победу Азербайджана

В этот момент Путин обнажил позицию Москвы, которая ранее выглядела неопределенной и пассивной, выжидающей и колеблющейся. Но это было не так.

Когда российский вертолёт был сбит азербайджанскими военными, и при этом демократы ценой беспрецедентных подтасовок и махинаций с подсчетом голосов продавили Байдена на пост Президента США, дальше тянуть Москва не могла. К вечеру 9 ноября Россия вмешалась в ситуацию со всей определенностью, потребовав остановить боевые действия. При этом фактическое положение дел признавалось стартовой позицией для последующей легитимации.
В Армении в ночь на 10 ноября начались волнения – когда армяне поняли, что Пашинян проиграл войну, согласился на то, чтобы отдать Карабах и полностью провалил дипломатические отношения с Россией. Судьба ещё одного проамериканского политика на постсоветском пространстве, опирающегося на Сороса и глобалистов, отныне предрешена.

Россия объявила о прекращении военных действий и о введении российских миротворцев – фактически для защиты гражданского армянского населения Нагорного Карабаха от возможного насилия со стороны победителя. Это означало, что Путин признал статус кво.

Результаты войны – стартовые позиции мира

Каковы результаты нынешней Карабахской войны?

- Баку восстановил контроль над частью территории, которая признавалась азербайджанской всеми странами (за исключением Армении, у которой на этот счет было, естественно, особое мнение). Это означает крупнейшую в истории Азербайджана победу Ильхама Алиева. Поворотный пункт.

- Азербайджану удалось добиться таких результатов прежде всего из-за невмешательства Москвы и при решительной поддержки Эрдогана. У Баку и раньше был замысел стать звеном в скреплении российско-турецкого альянса. Теперь эта роль приобрела зримое подкрепление.

- Восстановление контроля над Карабахом и поведение Путина в этом конфликте сняло любые преграды для дальнейшего сближения Азербайджана с Россией – и, в частности, для вступления в ОДКБ и Евразийский Союз (напомним, что и Турция, и резко враждебная ей Греция члены НАТО; почему бы Азербайджану и Армении не быть в ОДКБ и Евразийском Союзе?).

- Проигрыш Армении связан прежде всего с политикой и личностью Никола Пашиняна, пошедшего на конфронтацию с Москвой в самый неудачный для Армении период. Он получает по заслугам, будучи ответственным за самый темный момент в современной армянской истории.

- Российские миротворцы в Карабахе призваны не допустить этнических чисток, аналогичных тем, что провели армяне 30 лет назад – в результате чего в Нагорном Карабахе вообще не осталось азербайджанского населения. Именно это и стало основанием для жёсткого – хотя и отложенного – ответа Баку, сделав невозможным никакой мирный вариант решения проблемы.

Если допустить полное изгнание армян из Карабаха, это создаст предпосылки для еще одного цикла непримиримой вражды, ненависти и мести. Армяне должны остаться в Карабахе: и теперь это задача как Алиева, так и Путина. Не просто остаться, а иметь право на жизнь, достоинство и гражданский статус. Выиграв военную часть битвы, Баку предстоит продемонстрировать и своё моральное превосходство. В этом российские миротворцы смогут только помочь. Кроме того, это будет дополнительной легитимизацией азербайджанской победы.

Вот именно эти положения призван зафиксировать объявленный с 00:00 часов 10 го ноября мир. Победа Азербайджана, поражение Пашиняна, принятие Россией на себя ответственности за армянское население Карабаха (игнорируя полностью провалившегося просоровского лидера Армении).

Дугин А.Г.

Источник

https://zavtra.ru/blogs/pashinyan_proigral_vojnu_i_poteryal_karabah

Александр Дугин - скоморох русского фашизма. Рудой

январь 2024

Ролик Рудого- пасквиль. Как и большинство его роликов. Он несет пургу даже когда не стоит задача облить кого-то помоями: общекультурный уровень не позволяет ему о чем-то говорить по существу.

Но в ролике есть перечень увлечений/подвигов молодого Дугина в специфической оккультно-оргиастической среде (80-е - 90-е годы) с цитатами и ссылками на оригинальные публикации.

С появлением 4-ой политической теории говорить о Дугине как о фашисте нельзя. Он отрицает все три идеологии Модерна: коммунизм, фашизм и либерализм. Положительного содержания в 4-ой теории немного. И это немногое опирается на корпус идей консерватизма, традиционализма и протофашизма как реакцию отторжения черным интернационалом наступающей и наступившей власти Капитала в первой половине 20-го века.

Александр Дугин: будущее России и мира.

11.03.2024

(Покаяние, переосмысление, война. Админ.)

00:00 Анонс
01:25 Про цивилизации суши и моря
05:08 Про цивилизацию и цивилизации
06:10 Про распад СССР
11:30 Про падение остроты конфликта
14:17 Про культуру отмену самих себя на Западе
14:48 Про представление о человеке в России и на Западе
16:19 Про ограничения свободы человека
19:44 Про идеальный мир глобалистов
21:40 Про судьбу человечества
22:16 Про опасность техники и искусственного интеллекта
30:13 Про ребус Путина о пути России
33:00 Про гибнущую страну
37:36 Про значение Украины
41:34 Про Горбачева и Ельцина
45:13 Про Ельцин.Центр
46:53 Про «темный» народ и либералов
51:27 Про готовность умирать за идеалы
54:00 Про Владимира Путина
54:56 Про жертвы ради идеалов
58:17 Про отступление России
01:03:07 Про счастье маленького человека
01:07:06 Про навязанные мечты
01:10:40 Про меньшинство и большинство
01:19:15 Про ограничение прав меньшинств в России
01:21:27 Про тоталитаризм
01:24:03 Про элиты и народ
01:32:31 Про особый путь России
01:42:12 Про национальную идею
01:43:49 Про близость с Путиным
01:46:01 Про отношение Путина к Западу
01:49:47 Про шанс на худой мир
01:52:55 Про опасность оставаться в стороне
01:59:22 Про врагов
01:06:26 Про Россию как мировой центр сегодня
02:11:03 Про русскую национальность
02:17:04 Про Дарью Дугину
02:29:37 Про смысл жизни
02:31:13 Стих
02:32:05 P.S.

ЭМПАТИЯ МАНУЧИ