«Глубинное государство» 2021-2025

Автор: Администратор

Геополитика Категория: Трамп vs «Глубинное государство»

Страница 19 из 32

20.10.2023 Рождение глубинного государства.

Лидер Английской революции генерал Оливер Кромвель четыре года отвоевывал Зеленый остров у Католической Конфедерации Ирландии, которая поддержала Карла I в борьбе против парламента. Особых полководческих талантов, в отличии от сражений против роялистов в Англии и Шотландии, Кромвель не проявил. Ведь это была череда осад. Но он и его командиры были настолько жестоки, что имя Кромвеля проклинают в Ирландии до сих пор...

Аннотация. Ряд политологов считает, что "глубинное государство" зародилось одновременно с самим государством. Но по сути, доказывают авторы статьи, первое в современной истории эффективное "глубинное государство" появилось в Англии времен Генриха VIII. Тогда, национализировав церковь, король присовокупил к своим полномочиям право создавать и интерпретировать нормы. В ответ, реагируя на созданный королем дисбаланс политической системы, английская аристократия задалась целью контролировать монарха. Созданная ею сеть влияния базировалась на коррупции, гарантировавшей получение чиновником на службе короля дополнительных благ и перспективы карьерного роста. Инструментом же контроля стал "ритуальный компромат" — предание гласности нарушения общепринятых норм и правил уничтожало бы репутацию и будущее любого потенциального отступника. Однако этим были запущены процессы "нормализации компромата", которые и вылились в кромвелевскую революцию и Вестминстерское исповедание, не только обнулившее весь компромат, но и отменившее понятие греха вообще. Оправившись после потрясений, Англия отрефлексировала свой опыт, освоив технологии когнитивного программирования. Те же процессы, которые столетием ранее стихийно развивались в Англии, были запущены во Франции, но уже в контролируемом и направляемом виде. Лондону удалось создать на территории своего стратегического противника собственное "глубинное государство", которое по сути инспирировало и поддерживало французское Просвещение, внедрив в публичный дискурс концепты, по сути — когнитивные операторы, применение которых вело к выводу об отсталости тогдашней Франции по сравнению с Англией. При этом "глубинное государство" стало устойчивой конструкцией: так, классический институционализм предполагает его в качестве неотъемлемой части светской политической системы, что, в частности, вполне осознавалось Руссо и продвигалось в качестве нормы. В глазах авторов конструкция англосаксонского глубинного государства — это сеть влияния, альтернативная власти, использующая коррупцию как инструмент стимулирования и компромат как инструмент управления.

Ключевые слова: глубинное государство, когнитивное программирование, сети влияния, компромат, коррупция, управленческие технологии, Англия, Франция.

Термин "глубинное государство" прочно вошел в публично-политический оборот с приходом к власти в США президента Трампа. Стали явными интересные вещи, о которых раньше писали мало. В частности, выяснилось, что институты власти в Соединенных Штатах работают не так, как предписано нормами и правилами.

Вызов был брошен не только в практической, но и в теоретической плоскости: под вопросом оказалась релевантность традиционной институциональной теории. Попытка Трампа решать в соответствии со своим видением проблемы и выбирать способы их решения выявила, что большая часть попавших в его распоряжение властных рычагов не имеет связи с механизмом исполнения решений: он оказался как бы в автомобиле, управляемом извне, где ему, несмотря на почетное водительское кресло, отводилась роль пассажира. Возможно, если бы не бунт Трампа, которого такая роль категорически не устроила, власть глубинного государства так и сохранялась бы не привлекающей особого внимания, а сам Трамп стал бы очередной "жертвой системы". Однако все президентство Трампа превратилось в историю борьбы с "машиной", которую он, большей частью безуспешно, пытался заставить ехать в нужном ему направлении.

Можно, конечно, сказать, что в США никакого глубинного государства нет и просто сработала система "сдержек и противовесов", заблокировав всю политическую машинерию на период его президентства. Но это утверждение, считаем, не выдерживает критики: Трамп отнюдь не пытался совершить государственный переворот, сломать политическую систему и установить авторитарный режим, его курс на изоляционизм, поддержу традиционных ценностей и пересборку "ржавого пояса" американской экономики вполне соответствовал запросам его избирателей и, более того, не был чем-то новым для американской политики. Иными словами, он последовательно пытался реализовать свои конституционные полномочия и действовать по правилам — и проиграл неконституционной силе, которая и оказалась реальной властью [Scott 2015].

Ставший столь явным феномен глубинного государства уже привел к появлению серьезных исследований. В частности, в фундаментальном труде Марко Пицути [Pizzuti 2022] этот институт неформальной власти определяется как сетевая структура олигархического финансового капитала, использующая монетарные рычаги для взлома и приватизации институтов публичной власти. Под этим углом зрения история борьбы капитала за приватизацию власти оказывается стара как мир и прослеживается Пицути до античных времен, когда у имущего меньшинства впервые возникли концентрация капитала и стремление воспользоваться этим в целях политического управления. Феномен капитала как инструмента политики стал повсеместной реальностью ближе к нашему времени, когда, как отметил Парето, правительства начали властвовать "с помощью золота, а не силы" [Парето 2008: 366].

Такое описание нашей реальности представляется, однако, неполным, за кадром остается ключевой вопрос: как финансовая олигархия превратилась, по словам Моска, в то самое "руководящее ядро", которое "действительно хорошо организовано", где "все элементы соединены и упорядочены в жесткую систему, каждый член которой знает, что, если он будет лоялен по отношению к целям и политике организации, его склонности удовлетворятся, а если восстанет против нее, то может быть морально, а то и физически уничтожен" [Моска 1994: 111].

Иными словами, вопрос о корнях глубинного государства — это вопрос о том, как был пройден сложный путь осознания фундаментальных частных интересов политической элиты, заключающихся в создании консолидирующей эту элиту полноценной структуры, способной выстраивать внутриэлитное доверие и реализовывать собственные цели элиты, формировать ее картину мира и систему ценностей. Без ответа на этот вопрос любой анализ современных глубинных государств будет критически неполным и по определению фрагментарным. Причем речь идет именно о государствах — поскольку, кроме глубинного государства в США, можно уверенно говорить о наличии такового в Великобритании. В видимом формате оно там представлено Civil service, гражданской службой, функционирование которой если не предопре-О деляет деятельность любого партийного правительства, включая премьера, то как минимум нивелирует различия между ними, что оставляет без серьезных последствий для системы приход в премьерское кресло даже таких экзотических фигур, как, например, Лиз Трасс.

Также можно говорить о глубинном государстве в Италии, где наследственная аристократия играет весомую роль, несмотря на формальное неприсутствие в политической системе, и о глубинном государстве в Японии, где по сути ситуация аналогична итальянской. И список явно не исчерпывается этими странами. Собственно, вопросу о появлении в западном мире структуры, способной влиять на принятие ключевых решений безотносительно формально действующих публичных институтов власти, и посвящен этот текст.

КЛАССИЧЕСКИЙ ИНСТИТУЦИОНАЛИЗМ ПРЕДПОЛАГАЕТ НАЛИЧИЕ ГЛУБИННОГО ГОСУДАРСТВА?

Институциональный анализ здесь, очевидно, бесполезен: глубинное государство — это вполне легальные сети, которые не просто влияют на функционирование формальных институтов власти, но и де-факто являются тем фундаментом, на который опирается вся институциональная конструкция и который задает последней ее смыслы и цели. Вопрос в том, насколько вообще возможен легалистский институционализм, с момента Просвещения лежащий в основе суждений о любой политической системе, что предполагает действия чиновника в рамках предписанных правил безотносительно собственных интересов и взглядов, так что его замена на другого не влияет на функционирование системы.

В таком подходе легко увидеть знакомую метафору "винтика в машине". Но если бы оно было так, если бы социальная конструкция на самом деле была механизмом, где роль чиновника — "следить за показаниями приборов и нажимать на кнопки" [Григорьев 2014: 30], то на индивидуальном уровне как минимум не имело бы смысла образование, играющее немаловажную роль в карьере. На уровне же системы в целом последствия были бы катастрофическими: любой регламент несовершенен и быстро устаревает, и действующая в рамках его буквы политическая система, не имея свободы маневра, неизбежно приходила бы к худшему варианту неуправляемого, а потому бессмысленного авторитаризма, погрязшего в формальных правилах и уже в силу этого не способного ставить задачи.

Собственно, к такому выводу пришел еще Руссо, пытавшийся сконструировать разумный "общественный организм" и не обнаруживший в нем естественного центра разумности. Весь просвещенческий институционализм (а именно он считается фундаментом классического институционализма) возник из попытки обосновать легитимность власти вне концепции ее божественного происхождения. Ведь в прежних рамках такой проблемы не было: политические институты были эманацией воли и разума монаршей власти, транслируя ее и воспроизводя, а та в свою очередь проистекала из обязанностей монарха перед Всевышним.

В новой же концепции легитимации власти "снизу" воле и разуму браться было попросту неоткуда: в "сухом остатке" оставалась только, по словам Фуко, "дисциплинарная механика" [Фуко 2005a: 58]. Руссо так и не решил эту проблему, ему более или менее удалось сконструировать "общую волю", которую он вменил общественному организму в целом [Руссо 2013: 142], но никак не разум и смыслы: в итоге эту функцию он вменил "мистической фигуре Законодателя" [Бочков 2013: 100], который, не имея "возможности использовать ни силу, ни доводы, по необходимости должен прибегнуть к помощи влияния иного порядка, которое позволит без насилия повести людей за собой и без всякого убеждения их уговорить" [Руссо 2013: 151]. Что же это за "влияние иного порядка"? Кто его субъект? В принципе мы должны атрибутировать его весьма скупо раскрытой Руссо метафоре "братства".

Действительно, фигура Законодателя у Руссо коллективна — "мудрецов, желающих говорить с простым народом на своем языке, вместо того чтобы говорить на его собственном, не услышат. Существует тысяча мыслей, которые невозможно передать на языке народа" [там же: 150]. Законодатель обладает властью "прибегать к вмешательству свыше, почитать богов и мудро внушать почтение к ним, чтобы народы, в равной мере подчиненные законам государства и законам природы и считающие одной и той же властью ту, что создала человека, и ту, что создала общество, при этом повиновались свободно и послушно несли на себе ярмо благоденствия общества". Он обладает "возвышенным разумом, недоступным пониманию простонародья", и именно "указания последнего законодатель вкладывает в уста бессмертных богов, дабы с помощью божественной власти повести за собой тех, кого не смогла бы побудить к действию человеческая осмотрительность" [там же: 151]. По сути Руссо имеет в виду Законодателя произвольно создавать собственную религию, используя ее как обоснование рационального.

Таким образом, с точки зрения институционального дизайна Руссо говорит о разделении политической системы на функционирующую по правилам институциональную надстройку, которая должна легитимировать порядок вещей, и влиятельную внеинституциональную сеть, "братство", по сути — то самое "глубинное государство", которое и обладает реальными полномочиями творить произвольную картину мира, а вместе с ней — ценности, смыслы и телеологию политической системы, определяя форматы "ярма благоденствия". Уже на уровне теоретических построений Руссо формально вознесенные на престол "воля народа" и "общественный разум" на поверку оказываются метафорами с весьма ограниченным, чтобы не сказать — скромным функционалом, чья задача — лишь узаконить новую, вполне рукотворную религию, имеющую своих остающихся в тени авторов.

Конечно, можно сказать, что Руссо обнаружил уязвимость идеи формирования "снизу вверх" целей и смыслов политической системы. Действительно, ее практическое воплощение проблематично и едва ли вообще реализуемо, поскольку, во-первых, при такой организации ею будут продвигаться локальные смыслы, не сводимые к общему замыслу, а во-вторых, их конкуренция неизбежно будет вести к выделению крупных групп интересов, которые в итоге приватизируют политическую систему. Но почему тогда Руссо, завершив круг логических подмен, сводящийся к надстройке над институтом власти все новых сущностей (власть подчинена идее свободы, идея свободы определяется разумом, а разум определяется общей волей) [Коктыш 2021: 240], по сути, возвращается к той же изначальной конструкции с церковью во главе? Его целью, очевидно, была как раз замена церкви — христианской на рукотворную, управляемую неким коллективным Законодателем. Собственно, Руссо в этом косвенно и признавался: ".. .но я ошибаюсь, говоря 'христианская республика': каждое из этих двух слов исключает другое" [Руссо 2013: 236]. Тогда мы можем смело предположить, что этот Законодатель, укрывшийся под метафорой братства, уже существовал, и по сути был его социальным заказчиком — поскольку именно ему Руссо и прокладывал путь к власти. Но где и когда в недрах тогдашней Франции могли сложиться эти сети влияния?

Для ответа на этот вопрос уместно обратиться к несколько более раннему эпизоду европейской истории, давшему импульс последующему оформлению сетей влияния как политического актора по всему тогдашнему Западу и за его пределами. Речь пойдет о реформах английского монарха Генриха VIII.

ГЕНРИХ VIII И ЗАРОЖДЕНИЕ АНГЛИЙСКИХ СЕТЕЙ ВЛИЯНИЯ

Как известно, Генрих VIII национализировал церковь, тем самым создав чудовищный дисбаланс в политсистеме: корона получила фактическое всевластие, к властным полномочиям прибавив еще и право, от имени национализированной церкви, создавать и интерпретировать нормы. Плюс к этому король стал распоряжаться конфискованными у церкви громадными финансовыми средствами, удвоив доходы бюджета [Коктыш 2016: 7-9]. Казалось бы, политическая система, полагающая своей основой Magna Carta Libertatum, Великую хартию вольностей, должна была немедленно взорваться, поскольку аристократия де-юре оказалась в бесправном положении. Но никаких потрясений тогда не произошло, а потрясения столетие спустя произошли не во имя слома построенной Генрихом VIII системы англиканства, а напротив, для ее защиты от заигравшегося с католицизмом и церковными реформами Якова II Стюарта.

Короля играет свита. Безусловная заинтересованность английской элиты в установленных Генрихом VIII правилах может означать только то, что концентрация власти и денег у короля на деле вовсе не была таковой. Очевидно, что формальная авторитаризация режима с самого начала была сбалансирована фактической демократизацией процесса принятия решений, которая распространилась на сеть британской аристократии: та и стала главным бенефициаром, в том числе и финансовым, реформ Генриха VIII. В другом свете выглядит казнь супруги короля Анны Болейн вместе с ее родственниками и его юриста Томаса Кромвеля, сыгравших ключевую роль в национализации церкви: очевидно, реальной причиной их устранения были их амбиции. Судя по всему, они полагали себя главными бенефициарами новой системы, что вряд ли могло устраивать бенефициаров настоящих.

Никаких новых формальных институтов власти по этому поводу не возникло, потому что в них не было нужды: институты предполагают наличие правил и определенную открытость, а сеть британской аристократии, появившаяся во времена Вильгельма Завоевателя и насчитывавшая на тот момент почти пятьсот лет истории, отнюдь не нуждалась в своем расширении. Тем более что соединение денег и власти предполагает проекты, а не институты, и главным проектом, в отношении которого не могло быть больших разногласий между королем и аристократией, была морская экспансия. Англия, которая на тот момент представляла собой весьма бедную периферию Европы, крайне завистливо смотрела на Испанию, обогатившуюся за счет ограбления Латинской Америки и выстроившую свою империю. Собственно, идея заморских завоеваний, соединенная с протестантской онтологией поиска символических (материализованных) свидетельств спасения (acorrrpia), таких, в частности, как богатство, и обеспечила единство короны и аристократии (последней по сути было предложено стать акционером нового предприятия). Начатый Генрихом VIII инвестиционный цикл, в рамках которого все ресурсы были направлены на интенсивное кораблестроение, оправдал себя уже в 1588 г., когда была разгромлена испанская Непобедимая армада, и в 1600 г., когда проект короны и аристократии оформился в Ост-Индскую компанию.

Масштабирование практики кораблестроения требовало появления доверенных менеджеров, имеющих опыт управления большими проектами и, соответственно, большими инвестиционными ресурсами. В бедной и малонаселенной стране с аграрной экономикой, каковой на тот момент была Англия, наиболее сложные проекты, требующие высокой квалификации, реализовывались в сфере каменного строительства. Камень был в Англии дефицитным материалом, в силу чего организация строительства требовала сложной логистики. Каменные здания были дороги, и строить их могли себе позволить только зажиточные люди, т.е. та же аристократия, в силу чего профессия каменщика предполагала не только высокие доходы и привилегированный статус, но и регулярные контакты с элитой, что не могло не порождать запас взаимного доверия. Ключевыми менеджерами в строительстве кораблей выступили представители элиты каменщиков, чья социальная сеть стала опорой аристократической сети. Косвенно исход "менеджерского сословия" и денег из строительного бизнеса подтверждается падением доходов каменщиков в 1550-е годы [Brown, Hopkins 1956]: строительство элитной недвижимости было отложено, значительные средства инвестировались во флот.

Опыт оказался удачным, и сеть управленцев стала обрастать и новым функционалом, уже политическим. Поскольку присвоенное Генрихом VIII право короны творить нормы от имени церкви создавало институциональные, т.е. неотменяемые риски конфискации собственности, аристократия по определению нуждалась в их хеджировании. Таким средством хеджирования, судя по всему, и стала неформальная сеть бывших менеджеров каменного строительства: доверенные управленцы стали продвигаться на ключевые позиции в государственной службе, беря под контроль процесс исполнения решений. Тем самым они превращались в "слуг двух господ" с двойным жалованием, а затем, по мере естественного выбывания "первичного состава", в эту привилегированную сеть стали инкорпорировать и просто чиновников на службе короля. Правда, последнее означало необходимость специальных усилий по обеспечению лояльности неофитов, обнаруживавших себя под двойным контролем: сетевой контроль должен был быть более весомым, нежели институциональный. Это нетривиальная задача, и она не могла быть решена только коррупцией, т.е. денежными поощрениями и перспективами личного карьерного роста, поскольку измена королю могла караться смертной казнью. Что можно было ей противопоставить?

Только одно — нелояльность по отношению к сети, не говоря уже о попытках выхода их нее, должна была иметь для отступников ничуть не менее катастрофические последствия. Таким инструментом мог быть только компромат, обнародование которого делало бы человека заведомым преступником и добычей закона. Табу, которое оставалось весьма значимым, включало христианскую мораль и нормы.

Собственно, начиная с этого этапа и можно говорить об эволюции масонства в закрытый орден: изначальная прагматика в части обретения ритуального компромата на каждого нового члена сети, а таковым в первую очередь было засвидетельствованное нарушение христианских заповедей, предсказуемо эволюционировала в альтернативную христианству систему ценностей. Очевидных причин было две, и они задавали два тренда развития, формально направленных противоположно, но на деле взаимно усиливающих один другого.

С одной стороны, был востребован тренд демократизации: дело в том, что Англия была на тот момент малонаселенной — к концу правления Генриха VIII население Англии и Уэльса составляло всего три миллиона человек [\Vrig1ey, ЗсЛоИеЫ 1981]. Соответственно, плотность элитных сетей была высока, вследствие чего производимый компромат, несмотря на усилия по анонимизации членства, с неизбежностью тяготел к превращению из одностороннего ресурса управления во взаимный. Взаимность не могла не порождать эффект "нормализации" компромата, когда последний становится фактической нормой, а значит, частью онтологии. Предсказуемой становились укрепление и экспансия таких сетей: альтернативная система ценностей становилась тем устойчивей, чем более эффективно сеть могла гарантировать перспективы высокой вертикальной мобильности. А это, в свою очередь, требовало экстенсивного роста сети вплоть до превращения ее во всеохватную. Последнее, однако, имело двоякий эффект, схожий с эффектом финансовой пирамиды: включение в сеть широкого круга адептов вело к росту могущества вершины сети, но одновременно порождало широкий слой людей внизу, чьи ожидания попросту не оправдывались. Иными словами, логика внутренней организации задавала противоположный тренд иерархизации сети: внутри нее предсказуемо должен был выделиться "отдел кадров", проводивший отбор кандидатов и работу с ними, включая производство и, главное, хранение компромата и распоряжение им. Это была реальная власть. А значит, на каком-то этапе она должна была потребовать кодификации альтернативной системы ценностей как минимум по степени тяжести компромата.

Первые упоминания о кейсах публичного проявления масонов относятся к 1713 г., когда произошло объединение Великой ложи Лондона и Вестминстера и Древней великой ложи Англии в единую организацию — Объединенную великую ложу Англии, во главе которой встал герцог Сассекский. Практика, в соответствии с которой масонские организации Англии возглавлялись выходцами из аристократических семей, к тому времени была вполне регулярной [Фанталов 2020: 71]: сеть была уже широка, и требовала непосредственного управления. В этом, впрочем, было еще одно важное ограничение: сеть аристократии оставалась непроницаемой, и ее внешняя демократизация, в виде личного присутствия аристократов в рядах масонов, ничего не могла поделать с тем фактом, что последние оставались на служебных вторых ролях. Конструкция, выстроенная на фактическом подчинении меритократической сети наследственной, по определению порождает конфликт: способные и амбициозные представители нижней сети, обнаруживавшие пределы своего роста, не могли не считать свою подчиненность аристократам несправедливой. Тем более что в отношении последних они зачастую могли обнаруживать собственное интеллектуальное и профессиональное превосходство. Это порождало (наряду с давлением "снизу" со стороны обманувшихся) и давление на верхах сетевой системы со стороны "обнесенных".

Ценностным выходом из этого кризиса несбывшихся ожиданий тех, кто авансировал сети свою репутацию, но не получил желаемого, стал кальвинизм. Заведомая греховность теневой системы ценностей, не просто порицаемой, но и наказуемой в рамках существовавших норм, порождала заметный тренд к ее легализации вовне сети. Действительно, любое нарушение, становясь системным, претендует на то, чтобы стать частью нормальности [Фуко 2005Ь: 75-76], а пуританство, отвергая вместе с ролью церкви как посредника между Богом и людьми практически все церковные ритуалы, во многом "обнуляло" управляющую силу собранного на "братьев" компромата. Последний наверняка состоял большей частью как раз из нарушения ритуалов, а в рамках кальвинизма тот декриминализировался и попросту переставал восприниматься как нечто чрезвычайное, становясь частью нормы. С опорой на кальвинизм, таким образом, масонская сеть легализовалась, становясь самоуправляемой и обретая суверенитет по отношению к аристократии.

Насколько можно судить, этот процесс исподволь развивавшегося "пуританского бунта" сети против аристократов во имя "нормализации" компромата прошел несколько стадий. На начальной, когда количество недовольных диссидентов, не видящих для себя перспективы в рамках системы, было уже ощутимо, оно породило феномен "Мэйфлауэра": в 1620 г. 102 человека и 30 членов экипажа пересекли Атлантику и основали в Америке первое поселение пуритан. Правда, трудности, с которыми столкнулись первые колонисты, не сделали на тот момент путь бегства привлекательным, в силу чего недовольство продолжило копиться внутри. К середине века оно стало столь значительным, что вылилось в революцию, возглавленную Оливером Кромвелем. Последняя привела к полной победе пуритан¹, но одновременно оказалась и победой масонской сети над аристократической надстройкой: — последняя в значительной своей части стала искать спасения в миграции.

Относительность всех ценностей — непереносимая вещь для государственного строительства, особенно когда это происходит на фоне уничтожения базовых политических институтов власти и влияния, т.е. состояния столь ярко описанной Гоббсом "войны всех против всех" [Гоббс 1991: 95]. Ровно поэтому победа оказалась непрочной, и уже в 1660 г. произошла реставрация монархии, восстановление прав аристократии, которая вернулась на родину, отмена Вестминстерского исповедания, и даже обозначился явно компенсаторный крен в католицизм. Окончательно же процесс борьбы с последствиями "пуританского бунта" завершился Славной революцией 1688 г., которая восстановила прежнюю англиканскую систему с доминированием аристократов, но уже не совсем в прежнем виде: та обрела устойчивый канал "снятия внутреннего давления". Колонии в Америке к тому времени выросли и укрепились, и новые диссиденты теперь получили опцию ставшей куда более безопасной миграции в Новый Свет.

¹ Венцом идейного торжества пуританства стало Вестминстерское исповедание веры 1647 г. с его учением о предопределенности, которое обнулило уже вообще весь компромат — правда, за счет того, что было ликвидировано само понятие греха. Ведь если еще до основания мира одни люди "предопределены к вечной жизни, а другие присуждены к вечной смерти", и выбор этот никак не связан с действиями человека — "и сделал Он это не потому, что видел причину или предпосылку этого в вере, добрых делах и в любви, в усердии в чем-либо из перечисленного или в каких-либо других чертах сотворенных им созданий", а "по своему неисповедимому решению" [Вебер 1990: 88], то добро и зло в принципе теряют смысл, абсолютно любые ценности становятся относительными.

Собственно, в этот период и оформляются контуры глубинного государства Англии, контролируемой аристократией теневой сети влияния. Протестантская картина мира окончательно стала нормативной, но для предотвращения потрясений в будущем в ее конструкцию были добавлены важные институциональные ограничения. Автором последних стал Томас Гоббс. Для протестантизма ключевой является метафора собственности, по сути, это базовый когнитивный интегратор, определяющий смыслы бытия, а значит, активно применяемый и к осмыслению реальности, и определению императивов политического действия. Гоббс первым распространяет эту метафору на власть, определяя наследственного монарха как ее легитимного собственника — в отличие от монарха выбранного, который этой собственностью лишь пользуется [Гоббс 1991: 152]. Но одновременно с этим он определяет суверена и как главного представителя своих подданных [там же: 145], вменяя монарху и аристократии определенные обязанности в части правил пользования собственностью на власть, и тем самым довольно жестко задавая телеологию ее легитимного применения. Обязанности эти сводятся к поддержанию в обществе четырех видов благ — защиты от внешних врагов, сохранению внутреннего мира, обогащению, совместимому с общим благом, и невинному наслаждению свободой [Гоббс 2001: 174]. "Верховные властители не могут сделать ничего большего для граждан, как достигнуть того, чтобы они, не опасаясь внешней и гражданской войны, могли бы пользоваться богатствами, добываемыми трудом" [там же]. Иными словами, в гоббсовской модели у пережившей кромвелевские потрясения и "войну всех против всех" английской политической системы появляется институциональный "стабилизатор" в лице монарха и аристократии, которые — во имя обеспечения собственного существования — должны поддерживать внутри общества стабильность консервативной этической системы.

Собственно, на этом моменте также закладываются и основы смыслового разделения на Англию и на остальной мир, основы того, что сегодня можно было бы назвать концепцией британской исключительности: если внешний мир допустимо рассматривать объектно, в качестве потенциального источника обогащения и, соответственно, применять по отношению к нему потенциально любой инструментарий, то внутри собственной политической системы все решения и действия в сильнейшей степени ограничиваются консерватизмом, который и становится главным стабилизирующим фактором. Базовыми для английской аристократии стали методы финансового управления как представляющиеся наиболее надежными и безопасными. В новом масштабе они начинают применяться после основания Ост-Индской компании в 1600 г. Последняя по сути превратилась в "государство в государстве", т.е. в корпорацию, располагавшую всей мощью государства и перекладывавшую на него все издержки, но при этом приватизировавшую прибыль. Аристократия по сути превратилась в преуспевающих финансистов, а привлекательность созданной Гоббсом модели государства, где власть короля формально абсолютна, но ограничена рамками протестантской телеологии обретения подданными доказательств спасения, т.е. богатств и собственности, обеспечила и перемещение в Англию голландского капитала [Арриги 2006: 217].

ПРОСВЕЩЕНИЕ: ОПЫТ КОГНИТИВНОГО ПРОГРАММИРОВАНИЯ?

Технология масонства, т.е. двойного подчинения управленческого класса, насколько можно судить, оказалась крайне полезной во внешнем, "объектном" мире — в первую очередь в части шпионажа и реализации влияния во внешних странах. Его базовый операциональный код был достаточно прост, в силу чего эффективен — это коррупционное обещание карьерных перспектив и процветания в обход системных правил при условии лояльности альтернативной системе ценностей. В европейских условиях последняя по определению была альтернативой христианству и легитимируемому им порядку вещей, что во многом объясняет последующий тренд устойчивого нарастания антиклерикализма в Европе. Важно, что речь теперь шла уже не о ситуативном, а вполне осознанном конструировании Англией контроля внешних политических систем на основе собственного накопленного опыта, и в становлении этого процесса французское Просвещение сыграло ключевую роль.

Действительно, Франция, которой после реставрации Стюартов в 1660 г. более или менее удавалось контролировать положение дел в Англии настолько, что там порой даже возникали надежды на возвращение последней в лоно католицизма, не могла не восприниматься британской аристократией как экзистенциальная угроза. Победа над последней в виде свержения в ходе "Славной революции" 1688 г. лояльного ей Якова Стюарта II эту угрозу не устранила, а лишь отложила и ослабила. Неудивительно, что вскоре после поражения Франции в ходе войны за испанское наследство (1701-1714) противостояние Лондона с Парижем в основном переходит в плоскость тайных операций [Фанталов 2020: 71].

Первая ложа в Париже возникает в 1725 г., и состоит она главным образом из якобитов, английских эмигрантов и сторонников свергнутого короля Якова II [1Мос1оп 2012]. Основатели были профранцузскими деятелями, но принесенный ими с собой когнитивный код масонства, предполагающий производство ритуального компромата для последующего контроля своих членов, т.е. альтернативной христианству ценностной системы, судя по всему, не претерпел серьезных изменений. Это наверняка дало возможность Англии успешно внедрить туда собственную агентуру: косвенным свидетельством и первого, и второго является тот факт, что в 1728 г. великим мастером масонов Франции стал герцог Филипп Уортон, бывший ранее великим мастером Великой ложи Лондона [Фанталов 2020: 72]. После в новую сеть стала вовлекаться и местная аристократия — так, французских масонов возглавляет герцог Антинский, позднее — Луи де Бурбон-Конде (граф Конде и первый принц крови), а в 1771 г.— Луи-Филипп I, герцог Орлеанский, при котором Великая ложа Франции стала именоваться Великим востоком Франции [там же].

Вопрос, которым мы должны задаться: а не было ли французское Просвещение проектом Англии по изменению в свою пользу когнитивных установок Франции, реализованным через свою сеть влияния? Аргументов в пользу такого предположения, кроме того известного факта, что практически все просвещенческие философы были членами масонских лож и находились под явным влиянием англичан [Платонов 2016: 199], на самом деле достаточно много. Самый важный из них — это просматривающаяся параллель между процессом укрепления кальвинизма в Англии в первой половине XVII в., выполнявшего функцию "декриминализации компромата", и аналогичными же процессами во Франции, возглавляемыми Просветителями. В последнем случае, впрочем, вектор "нормализационных" усилий был направлен уже не в протестантское русло, а на полную делегитимацию и церкви и религии. Если процесс был направляемым, то это дает основания говорить о том, что Англия действительно творчески донесла до французских "диссидентов" свой опыт ценностной трансформации теневых элит, запустив там когнитивные процессы с уже известным — для себя — исходом, тем самым освоив дистанционное когнитивное программирование.

Если иметь в виду цель обустройства собственной страны, то концентрация усилий на сокрушении церкви действительно представляется нелогичной. Другое дело, если речь шла о реализации интересов Англии в отношении своего геополитического соперника. Ироничная реплика из письма посещавшего Францию английского аристократа, сына первого премьер-министра Великобритании Роберта Уолпола, графа Орфорда Горация Уолпола своему другу, члену правящего кабинета Генри Сеймуру Конвею от 28 октября 1765 г., во многом звучит сегодня как наблюдение за ходом собственного проекта. Теперь, — пишет он, — "философом тут называют практически каждого, кто... нацелен на подрыв всей религии и, более того, королевской власти"². Но речь шла даже о большем: и Вольтер, и Руссо имели целью не отказ от религии как таковой, а ее замену на "естественную", или "истинную". Такое устремление — бескомпромиссно сокрушить "до основанья" прежнее здание Церкви, а потом строить на обломках нечто подобное же являет собой куда менее благодарный путь, нежели постараться исправить существующее.

Так, Вольтер на протяжении десяти лет неизменно заканчивал свои письма единомышленникам лозунгом "Écrasez l'infâme.", "сокрушите мерзость!" или, в более привычном русском переводе — "раздавите гадину!", имея в виду церковь и религию (цит. по: [Душенко 2020: 206]), но вместе с тем в "Диалоге сомневающегося с идолопоклонником" (1763) заявляет: "Я буду служить Богу, а не Халкидонскому или Трулльскому собору; я буду ненавидеть гнусное суеверие; и я до последнего вздоха буду искренне привязан к истинной религии" [там же]. Логика же внешнего стейкхолдера становится понятной, если учесть, что в католической Франции, в отличие от протестантской Англии, легитимность королевской власти оставалась производной от легитимности церкви. Король был легитимен именно как помазанник, и уничтожение церкви оставляло его власть без каких бы то ни было точек опоры. А в том, что и Вольтер, и Руссо видели в качестве конечного результата практически ту же католическую политическую конструкцию, где нормативная власть первична по отношению к исполнительной, но институализированная католическая церковь замещается рукотворной и виртуальной церковью "свободы, равенства и братства" [Коктыш 2016: 16], нельзя не рассмотреть признака своеобразного английского юмора. Поскольку французские сети влияния изначально были онтологически подконтрольны Англии, последняя и оказывалась во французской политической системе в роли управляющего всем Законодателя. Просвещенческие философы становятся властителями дум после поражения Франции в Семилетней войне 1756-1763 гг., в ходе которой она потеряла все колонии в Америке и Индии. Авторитет власти тогда катастрофически упал, а государственная деятельность и личная жизнь Людовика XV стали объектом уничтожающей критики; много позже почти аналогичной и столь же беспощадной критике подверглась семья Николая II [Фанталов 2020: 74].

Королевская власть почти полностью потеряла контроль над общественным мнением, для которого отныне образцом стали институты и порядки Великобритании [там же]. Последнее может представляться странным, если только не обращать внимания на тот момент, что главным вектором приложения усилий всех без исключения представителей французского Просвещения было утверждение и популяризация в тогдашнем публично-политическом дискурсе таких концептов, как "суверенная личность", "здравый смысл" как основа индивидуализма, "частный интерес" как материальная сфера его приложения, "разумный эгоизм" и т.д. [История философии... 1996: 232], т.е. протестантских по сути концептов, к тому моменту прочно утвердившихся в Англии. Эти концепты, становясь когнитивными операторами, естественным образом подводили к выводу о критической "отсталости" католической Франции.

² Correspondence of Horace Walpole with George Montagu, Esq., [and others], vol. II. P. 310. https://archive. org/details/correspondencewi0000walp/page/n7/mode/2uphttps://books.google.ru/books?id=kfgkAAAAM AAJ&printsec=frontcover&hl=ru#v=onepage&q&f=false (accessed 12.11.2023).

Идеи, впрочем, всегда опираются на людей, и взгляд на исторические материалы позволяет легко обнаружить и локального стейкхолдера, который близоруко полагал, что за счет революции он сможет решить свои проблемы. Им оказывается герцог Орлеанский Луи Филипп II, великий мастер системы лож "Великий восток Франции", мечтавший заменить на французском престоле старшую ветвь Бурбонов. Поскольку он как принц крови имел иммунитет от посещений полиции, его двор в Пале-Рояле накануне революции превратился в центр либеральной оппозиции, а когда последняя грянула, сыграл в ее развитии весьма серьезную роль.

Так, на основе проводившихся Луи Филиппом II собраний возникли и "Якобинский клуб", и "Общество 1789 года", в какие-то моменты становившиеся фактическими центрами принятия решений революционерами [Фанталов 2020: 75-76]. Картину еще более яркой делает тот факт, что перед революционными событиями Луи Филипп II занял крупные суммы денег у лондонских банкиров [там же: 76]. К этому остается лишь добавить, что французские революционеры регулярно обвиняли друг друга в работе на англичан [Тьер 2015: 62, 89], и, судя по всему, небезосновательно.

Последующая история Франции, окончательно утратившей в начале XIX в., после наполеоновских потрясений, статус великой державы и уступившей эту роль Англии, является еще одним аргументом в пользу того, что Англия, создав по сути случайно свое глубинное государство и пережив связанные с ним кромвелевские потрясения, затем сумела отрефлексировать свой опыт и экстраполировать его на Францию, превратив его в течение следующего столетия в мощный инструмент своего внешнего влияния.

НЕКОТОРЫЕ ВЫВОДЫ

Рассмотренные два кейса становления сетей влияния, английской и французской, одна из которых и стала первым полноценным глубинным государством, а вторая оказалась в положении управляемой извне, позволяют сделать некоторые выводы о механизмах формирования первого в современной истории глубинного государства, и его последующей реализации во внешнем пространстве.

Несущей конструкцией системы стала коррупционная основа — принадлежность к сети означала возможность получения благ и перспектив карьерного роста в обход действовавших правил, и в обмен на лояльность альтернативной системе ценностей, прямо нарушающей этические и религиозные запреты. От такого компромата нельзя было отмахнуться просто так: принадлежность к альтернативной, по сути — антихристианской системе ценностей была не просто порицаема, но и наказуема действовавшим законодательством. Компромат изначально играл инструментальную роль, будучи средством контроля низовых участников со стороны владельцев сети.

Однако впоследствии лояльность альтернативным ценностям превращалась в самоцель, а участники сети были насущно заинтересованы в "нормализации компромата", т.е. в избавлении от собственной потенциальной уязвимости. В Англии этот процесс развился стихийно: инфильтрация кальвинизма шла долго и малозаметно, затем взорвавшись "пуританским бунтом" и Вестминстерским исповеданием. Итогом его стала коренная трансформация картины мира и общества в целом.

К моменту же событий во Франции новые английские социальные механизмы и практики были на их родине уже в достаточной степени отрефлексированы, что обеспечивало возможность их эффективного направления посредством внедрения и, судя по всему, организованного продвижения "когнитивных операторов", свойственных протестантизму концептов, делегитимировавших в глазах французов всю их социально-политическую конструкцию. Итогом стало установление во Франции альтернативной "церкви свободы, равенства и братства", которую Робеспьер даже оформил декретом как "культ высшего существа" [Тьер 2015: 333, 378-379], одним из первых святых которого стал Руссо [там же: 335]. Англия, пережив свои потрясения, стала обладательницей ноу-хау, позволяющего комплексно воздействовать на политические системы и общественное мнение других стран: технология масонства как инструмента подрыва власти внешнего контрагента, без сомнения, стала инструментом английского шпионажа и влияния в Европе, и инструментом управления — в британских колониях.

Следы применения последнего мы можем увидеть на примере политического использования знаменитой метафоры Адама Смита о "невидимой руке рынка". Последний, вопреки привычному прочтению, понимал под ней не способность экономической системы к саморегуляции, а внешний по отношению к ней фактор — "рука" выполняет внешнюю функцию и в силах поддерживать ее в стабильном состоянии [СЫидфоп 2011]. Под этим внешним фактором, конечно, можно заподозрить тогдашнее "глубинное государство" Англии, уже — вполне овладевшее финансовыми технологиями. Но дело в том, что в широком публично-политическом дискурсе смитовская метафора оказалась почти через сто лет после того, как она появилась из-под его пера, после восстания сипаев 1857-1859 гг., закончившего провальные попытки Британии внедрить в Индии протестантизм. Она удачно вписывалась в индуистскую онтологию с ее идеей всемирного Абсолюта, Атмана, и в этом контексте ее можно рассматривать как метафору очередной "теневой" системы ценностей, претендующей на когнитивное перепрограммирование новой, уже неевропейской, реальности.

Обезличенные идеи прогресса и "невидимой руки" куда более органично соотносятся с индийской картиной мира, нежели антихристианские концепты, притом что Лондон, ставший на тот момент глобальным финансовым центром и перешедший к политике фритредерства, задавая глобальные тренды и был в полной мере такой "невидимой рукой".

DOI: 10.17976/jpps/2024.01.10

THE BIRTH OF THE DEEP STATE K.E. Koktysh¹, V.M. Sergeev¹

¹MGIMO University, Moscow, Russia

KOKTYSH, Kirill Evgen'evich, Dr. Sci. (Polit. Sci.), Associate Professor, Department of Political Theory, MGIMO University, Moscow, email: Этот адрес электронной почты защищен от спам-ботов. У вас должен быть включен JavaScript для просмотра. ; SERGEEV, Victor Mikhailovich, Dr. Sci. (Hist.), Professor, Principal Researcher, Institute for International Studies, MGIMO University, Moscow, email: Этот адрес электронной почты защищен от спам-ботов. У вас должен быть включен JavaScript для просмотра. '; document.write(''); document.write(addy_text33173); document.write('<\/a>'); //-->\n Этот адрес электронной почты защищен от спам-ботов. У вас должен быть включен JavaScript для просмотра. Koktysh, K.E. & Sergeev, V.M. (2024). The birth of the deep state. Polis. Political Studies, 1, 134-148. (In Russ.) https:// doi.org/10.17976/jpps/2023.01.10_

Received: 19.06.2023. Accepted: 20.10.2023

IIojiuc. IIojiummecKue ucaiedoecmun. 2024. № 1. C. 134-148

Abstract. A number of political scientists believe that the 'deep state' originated simultaneously with the state itself. But in fact, the authors of the article prove that the first effective 'deep state' in modern history appeared in England during the time of Henry VIII. Then, having nationalized the church, the king added to his powers the right to create and interpret norms. In response, reacting to the imbalance of the political system created by the king, the English aristocracy set out to control the monarch. The newly created network of influence was based on corruption: belonging to it guaranteed, to an official in the king's service, additional benefits and career perspectives. The mean of internal control of the network was 'ritual compromising evidence', when other members witnessed the violating of generally accepted norms and rules. This guaranteed that in case of betrayal the reputation and future of any potential renegade would be destroyed. However, this triggered the processes of 'normalization of violations,' which culminated in the Cromwellian revolution and the Westminster Confession, which not only nullified out all compromising evidence, but also abolished the concept of sin in general. After recovering from the upheaval, England managed to summarize and theorize its experience. In the following century, it started to extrapolate it to France, which was its main geopolitical rival, mastering the techniques of cognitive programming. The same processes, that had spontaneously developed in England a century earlier, were launched in France, but in a controlled and guided form. England managed to create its own 'deep state' in France, which, in fact, inspired and supported the French Enlightenment by introducing into the public discourse concepts, which were in fact, cognitive operators: their implementation led to the natural conclusion of the backwardness of France compared to England. At the same time, the 'deep state' became a stable construct: thus, classical institutionalism assumes it as an integral part of the secular political system. In particular, this was realized, and promoted as a norm, by J.-J. Rousseau. The authors draw a number of conclusions on the construction of the deep state. It is always a network of influence, an alternative to power, which actively uses corruption as an instrument of stimulation and employs compromising evidence as an instrument of control.

Keywords: cognitive programming, deep state, influence networks, compromising evidence, corruption, management technologies, England, France.

References

Nodon, P. (2012). La Franc-Masonnerie. P., Presses Universitaires de France. 147

Oslington, P. (2011). God and the Market: Adam Smith's Invisible Hand. Journal of Business Ethics, 108, 429-438. https://doi.org/10.1007/s10551-011-1099-z

Phelps Brown, E.H. & Hopkins, Sh.V. (1956). Seven Centuries of the Prices of Consumables, Compared with Builders' Wage-Rates. Economica, New Series, 23(92), 296-314, https://www.jstor.org/ stable/2551457#:~:text=Seven%20Centuries%20of,pp.%20296%2D314

Pizzuti, M. (2022). Deep state. I segreti dell'élite finanziaria e delle multinazionali che controllano i governi. Indagine non autorizzata sui poteri economici che da secoli decidono i destini del mondo. Vicenza: Il Punto d'Incontro. (In Ital.)

Scott, P.D. (2015). The American Deep State. Big Money, Big Oil, and the Struggle for U.S. Democracy. L.: Rowman & Littleield.

Wrigley, E.A., & Schofield, R.S. (1981). The Population History of England 1541-1871. London: Edward Arnold.

Arrighi, G. (2006). The long twentieth century: money, power and the origins of our times. (Russ. ed.: Arrighi, G. Dolgii dvadtsatyi vek: Den'gi, vlast' i istoki nashego vremenI. Moscow: Territoriya budushhego).

Bochkov, I. (2013). Osnovaniya politicheskogo organizma v uchenii Zh.-Zh. Russo [The foundations of the political organism in the teachings of Rousseau]. In Rousseau, J.-J. Politicheskie sochineniya (pp. 96-115). St. Petersburg: Rostok.

Dushenko, K.V. (2020). "Écrasez l'infâme!": two lives of Voltaire's slogan. Shagi/Steps, 6(3), 199-227. (In Russ.) https://doi.org/10.22394/2412-9410-2020-6-3-199-227

Fantalov, A.N. (2020). Military and political confrontation between England and France in the 18th century: wars and secret operations. Bulletin MSRU. Series: History and Political Science, 4, 68-79 (In Russ.) https://doi.org/10.18384/2310-676X-2020-4-68-79

Foucault, M. (2005). Il faut défendre la société. (Russ. ed.: Foucault, M. Nuzhno zashchishchat' ob-shchestvo: Kurs lektsii, prochitannykh v Kollezh de Frans v 1975-1976 uchebnom godu. St. Petersburg: Nauka).

Foucault, M. (2005). Les Anormaux. (Russ. ed.: Foucault, M. Nenormal'nye: Kurs lektsii, prochitannykh v Kollezh de Frans v 1975-1976 uchebnom godu. St. Petersburg: Nauka).

Grigor'ev, O. (2014). Epokha rosta [The epoch of growth]. Moscow: Kar'era Press. (In Russ.)

Polis. Political Studies. 2024. No. 1. P. 134-148

Hobbes, Th. (1991). Leviathan or the matter, form and power of a commonwealth ecclesiastical and civil (Russ. ed.: Hobbes, T. Essays in 2 volumes. Vol. 2. Moscow: Mysl).

Hobbes, Th. (2001). Elementa philosophica de cive. (Russ. ed.: Hobbes, Th. Filosofskie osnovaniya ucheniya o grazhdanine. Moscow: AST).

Koktysh, K.E. (2016). The ontology of rational (III). Politeia, 4, 6-24. (In Russ.) https://doi. org/10.30570/2078-5089-2016-83-4-6-24

Koktysh, K.E. (2021). Diskurs ratsionalizma, svobody i demokratii [The discourse of rationalism, freedom and democracy]. Moscow: MGIMO University. (In Russ.)

Mosca, G. (1994). The governing class. (Russ. es.: Mosca, G. Pravyashchii klass. Sociological Studies,

12, 97-117).

Motroshilova, N.V. (Ed.). (1996). Istoriya filosofii: Zapad-Rossiya-Vostok, 2. Filosofiya XV-XIX vv. [History of Philosophy: West-Russia-East. Book 2. Philosophy of the 15-19* centuries]. Moscow, Greko-latinskij kabinet. (In Russ.)

Pareto, V. (2008). Compendio di sociologia generale. (Russ. ed.: Pareto, V. Kompendium po obshchei sotsiologii. Moscow: HSE Publ.).

Platonov, O.A. (2016). Pravoslallvie protiv masonstva [Orthodoxy versus freemasonry] Moscow, Kislorod. (In Russ.)

Rousseau, J.-J. (2013). Du contrat social; ou Principes du droit politique. (Russ. ed.: Rousseau, J.-J. Politicheskie sochineniya (pp. 116-239). St. Petersburg: Rostok).

Thiers, L.-A. (2015). Histoire de la révolution française. (Russ. ed.: Thiers, L.-A. Istoriya frantsuzskoi revolyutsii. Vol. 2. Moscow: Zaxarov).

Weber, M. (1990). Die protestantische Ethik und der "Geist" des Kapitalismus. (Russ. ed.: Weber, M. Protestantskaya etika i dukh kapitalizma. E'konomicheskaya sociologiya. Moscow: Progress).

Литература на русском языке:

Арриги Дж. 2006. Долгий двадцатый век: деньги, власть и истоки нашего времени. М.: Территория будущего.

Бочков И.И. 2013. Основания политического организма в учении Ж.-Ж. Руссо. Политические сочинения. СПб.: Росток. С. 96-115.

Вебер М. 1990. Протестантская этика и дух капитализма. Экономическая социология. М.: Прогресс.

Гоббс Т. 1991. Левиафан, или материя, форма и власть государства церковного и гражданского. Сочинения в 2-х томах. Т. 2. М.: Мысль.

Гоббс Т. 2001. Философские основания учения о гражданине. М.: АСТ.

Григорьев О. 2014. Эпоха роста. М.: Карьера Пресс.

Душенко К. В. 2020. "Раздавите гадину!": две жизни вольтеровского лозунга. Шаги/Steps. Т. 6. № 3. С. 199-227. https://doi.org/10.22394/2412-9410-2020-6-3-199-227. EDN: SGZSSA.

Коктыш К.Е. 2016. Онтология рационального (III). Полития. № 4. С. 6-24. https://doi. org/10.30570/2078-5089-2016-83-4-6-24. EDN: XQZSKH.

Коктыш К.Е. 2021. Дискурс рационализма, свободы и демократии. М.: МГИМО-Университет.

EDN: BXPXMG.

Моска Г. 1994. Правящий класс. Социологические исследования. № 12. С. 97-117. История философии: Запад-Россия-Восток. Кн. 2. Философия XV-XIX вв. 1996. Под ред. Н.В. Мотрошиловой. М.: Греко-латинский кабинет.

Парето В. 2008. Компендиум по общей социологии. М.: Издательский дом ГУ ВШЭ. Платонов О.А. 2016. Православие против масонства. М.: Кислород.

Руссо Ж.-Ж. 2013. Общественный договор, или основания политического. Политические сочинения. СПб.: Росток. С. 116-239.

Тьер Л.-А. 2015. История Французской революции. Т. 2. М.: Захаров.

Фанталов А.Н. 2020. Военно-политическое противостояние Англии и Франции в XXVIII в.: войны и секретные операции. Вестник Московского государственного областного университета. № 4. С. 68-79. https://doi.org/10.18384/2310-676X-2020-4-68-79. EDN: QYIFZH.

Фуко М. 2005а. Нужно защищать общество: Курс лекций, прочитанных в Коллеж де Франс в 1975-1976 учебном году. СПб.: Наука.

Фуко М. 2005б. Ненормальные. Курс лекций, прочитанных в Коллеж де Франс в 1974-1975 учебном году. СПб.: Наука.

КОКТЫШ Кирилл Евгеньевич, доктор политических наук, профессор кафедры политической теории, МГИМО МИД России, Москва, email: Этот адрес электронной почты защищен от спам-ботов. У вас должен быть включен JavaScript для просмотра. ;

СЕРГЕЕВ Виктор Михайлович, доктор исторических наук, профессор, главный научный сотрудник ИМИ, МГИМО МИД России, Москва

Полис. Политические исследования. 2024. № 1. C. 134-148
https://www.politstudies.ru/files/File/2024/1/Polis-2024-1-Koktysh.pdf