Фрагмент из книги Багаева А.Г. «Презумпция лжи», относящийся к фигуре Оруэлла и его произведениям.
Слова самого Оруэлла: Англичанину рассматривать такую перспективу бесстрастно трудно… И ещё (тоже в статье, написанной до выхода «1984» в свет): …атомное и любое другое возможное оружие будущего вселит во всех такой страх, что никто уже не осмелится им воспользоваться. И такой вариант развития событий мне представляется наихудшим из всех возможных. Потому что мир в таком случае поделят между собой два или три огромных сверхгосударства, и уже ничто не сможет их поколебать: возобладать друг над другом они будут не в состоянии, а подорвать их изнутри в результате народного восстания будет тоже невозможно. Их внутреннее устройство будет, скорее всего, иерархическим: в основе его будет очевидное рабство, а на вершине — полу-божественная каста; при этом подавление свободы в них превзойдёт всё, что только можем мы сегодняшние себе представить. Необходимый психологический настрой внутри каждого из этих государств будет поддерживаться за счёт полной изоляции от внешнего мира и якобы ведения бесконечной войны против остальных государств-соперников. А такими средствами созданная цивилизация может сохраняться в неизменном виде тысячи лет.
В «1984» — как раз три таких надгосударственных монстра (причём только что приведённая публицистическая цитата в тексте романа тоже воспроизведена практически дословно). Это монстры не капиталистические и не социалистические. Менеджерские. Появившиеся в результате образования чрезмерно больших монополий. Продукт мечтаний и последовательных усилий нацистов и коммунистов, тоталитаристов и геополитиков, всех, кто имеет жёсткий или реалистический взгляд на мир. Взгляд, близкий взглядам «американских империалистов». В соответствие с которым самостоятельные демократические государства в большом числе и разнообразии не нужны.
Нужна зато иерархия в обществе. Наверху — менеджеры с выдающимися способностями. Внизу — полурабы с промытыми мозгами; люди, у которых власти предержащие взяли под контроль даже не сознание, а подсознание, или, иначе, создали и внедрили в него определённую систему (не)простых стереотипов своей Партии.
Два надгосударства-монстра из этих трёх — титаны, которых родят Германия, или Россия (СССР), или кто-то ещё… Не ясно — кто именно; ясно, что те, чьи менеджеры окажутся в конце концов более сильными и прилежными последователями идей американских империалистов.
Третий монстр — это США; или точнее: орвелловское представление о том, какой могла бы быть эволюция «Штатов», если бы она совпала с мечтаниями американских империалистов. ТАКОВ орвеллианский мир в том неискажённом виде, в каком его представил сам Оруэлл.
НЕТ нужды доказывать, что избиение еретиков-готов, как вообще любой геноцид, — событие страшное. Очевидно и то, что оно наверняка страшнее, чем аналогичный фламандский геноцид (это когда Фернандо Альварес де Толедо, III герцог Альба отправился исполнять вердикт Церкви: голландцы, как и готы задолго до них, виновны в выборе христианства иного толка — то есть в ереси — и потому подлежат наказанию смертью все поголовно). Трагедия готов страшнее, чем геноцид армянский, и даже чем тот ужас, который пережила еврейская нация во время Второй мировой войны.
Потому что готский геноцид, в отличие от всех упомянутых, удался: был осуществлён в полном объёме, виновные в нём не были наказаны ни при жизни, ни посмертно, и их деяние даже не отложилось в нашем историческом сознании, как попрание человечности — всего лишь, как мало кому известный в деталях очередной локальный конфликт под названием «Готские войны императора Юстиниана».
Именно из-за систематической работы по искоренению памяти о готах из исторического сознания русского народа оказались вычеркнуты из официальной истории или выведены в ней в практически анонимном виде прямые потомки готов на территории будущей России — печенеги и особенно половцы.[41] И хотя предложенные мной выше рассуждение и основанная на нём версия главного события в русской истории того периода суть именно что всего лишь одна из нескольких возможных версий, на её примере хорошо видно, насколько на самом деле искажены до неузнаваемости в нашем национальном (и лично каждого) представлении место и роль этих наших предков в ключевых, эпохальных событиях средневековья.
Ясно и то, что подобная ущербность нашего восприятия собственной истории могла быть достигнута в таких глобальных масштабах только за счёт процесса не менее всеохватного, с крайне неприятным для нас названием: промывание мозгов. Понять же, что кто-то веками и весьма умело хозяйничал в головах наших предков, и что зараза, посеянная теми умельцами, так и осталась нераспознанной и даже передалась нам — спору нет, страшно.
А вот страшно ли действительно, то есть не просто печально при праздном созерцании Истории, а по-настоящему, в действительности, сегодня страшно — это, согласен, не настолько очевидно. Поэтому мой следующий, теперь уже орвеллианский пример будет посвящён всё той же проблеме мироустройства — промывавнию мозгов с целью сокрытия преступления против человечности — но теперь уже в современном нам мире.
Орвеллианский пример
В ПЕРЕВОДЧЕСКОМ цехе с некоторых пор бытует классический образец не нечаянного, а вполне сознательного и потому злостного заблуждения в переводе. Это цитата, использованная в предисловии к американскому изданию (1956 г.) сатирической сказки Дж. Оруэлла «Скотный двор»[42], взятая из другого орвелловского текста (его статьи «Почему я пишу»):
Каждая всерьез написанная мною с 1936 года строка прямо или косвенно была против тоталитаризма.
Злонамеренность, проявленная в данном «переводе на понятный язык», заключается в следующем.
Во-первых, эта цитата вышла из под пера одного из наиболее уважаемых и знаменитых историков-публицистов своего времени англичанина Монти Вудхауза (предисловие к данному изданию «Скотного двора» написал он). Не в последнюю очередь именно благодаря его бесспорному учёному авторитету среди современников[43] — ему верили! — цитата быстро разошлась миллионными тиражами не только в США, но и во всём мире.
Во-вторых, стремительное распространение в читающем мире орвелловской сказки с предваряющей «разъяснительной» цитатой не было спонтанным: его тщательно, целеустремлённо координировали и последовательно финансировали спецслужбы Великобритании и США, занимавшиеся политической разведкой и пропагандой.
___________________
Сегодня из рассекреченных документов известно, что во время Второй мировой войны Монтегю «Монти» Вудхауз также служил в диверсионно-пропагандистском (партизанском) Управлении британской разведки (Special Operations Executive, SOE), а после войны, в 1952 г. — непосредственно участвовал в организации и осуществлении государственного переворота в Иране, в результате которого был свергнут назначенный демократическим путём премьер-министр Мохаммед Моссадек. Тогда же, в 1950-е гг. Вудхауз руководил специальным автономным подразделением в составе секретного управления британского МИДа, ведавшего тайной пропагандой — т. н. Информационно-исследовательского управления (Information Research Department, IRD; учреждено в 1948 г. как секретное подразделение Форин офиса, аналогичное по статусу SIS (МИ6)).
В США ту же задачу психологической войны против СССР и стран социалистического лагеря решало специальное подразделение ЦРУ — Psychological Warfare Workshop, Office of Policy Coordination, OPC.
В 1951 г. при непосредственном участии этих секретных служб и лично «Монти» Вудхауза были созданы журнал Encounter и его издания-близнецы на французском и немецком языках. Благодаря энергичной и щедро профинансированной раскрутке они быстро стали наиболее популярным чтением в среде хоть и левой, но настроенной против СССР интеллигенции. Во главе этого международного проекта поставили созданный тогда же Конгресс за свободу культуры (Congress for Cultural Freedom; его руководителем — генеральным секретарём — назначили брата Владимира Набокова, Николаса Набокова, отставного офицера спецслужб США).
Эти подставные структуры американских и британских пропагандистских спецслужб активно способствовали стремительному росту международной популярности двух произведений Дж. Оруэлла — сказки «Скотный двор» и романа-антиутопии «1984» — которые быстро обрели статус классики западной антисоветской мысли.
Однако в 1967 г. разразился большой международный скандал, поскольку в Европе стало известно, что вот уже пятнадцать лет и Конгресс, и все его столь популярные среди интеллигенции журналы и публикации находились под контролем и финансировались за счёт средств ЦРУ (через подставные благотворительные организации) и, отчасти, из бюджета британского IRD. Возможно, наиболее негативно прозвучали в Европе опубликованные в прессе высказывания офицеров ЦРУ, руководивших этой операцией: они подчёркивали, что нисколько не сожалеют о проделанной подрывной работе и испорченной репутации европейской интеллигенции.
___________________
Реально оценить злонамеренность, проявленную Монти Вудхаузом со товарищи при цитировании Оруэлла, сегодня совсем не сложно: достаточно посмотреть, что в результате получилось.
Вот, например, всего через пятьдесят лет (в 2009 г.) талантливый и весьма популярный в России публицист в юбилейной статье «Перечитывая Оруэлла. К шестидесятилетию романа» (имеется в виду «1984») без тени сомнения написал:
Ужас будущего тоталитарного мира описан у него так предметно, что становится страшно по-настоящему… Смешно: он писал главный антикоммунистический текст столетия, а за ним следили английские спецслужбы, считая его тайным адептом коммунизма! По старой памяти — имели основания, но эту школу, с начальных классов «испанского» романтизма и до последнего звонка послевоенной сталинщины, Оруэлл к тому времени — закончил. И в поколении, ослепленном левой идеей аттестат интеллектуальной зрелости заслужил одним из первых.
Это — в очередной раз озвученное стандартное представление о Джордже Оруэлле в том виде, в каком оно сложилось на сегодняшний день в массовом сознании; то есть — вполне оформившийся современный мировоззренческий стереотип, по смыслу полностью соответствующий цитате, которую ввёл в оборот Монти Вудхауз. Из-за чего стереотип и получился таким же ложным — или (не)простым — как и рассмотренный выше макиавеллизм.
___________________
Отмечу сразу первый настораживающий сигнал в юбилейной статье — элементарный сочинительский и из-за этого явно ангажированный перебор у автора: Дж. Оруэлл умер в первые дни 1950 г., когда «до последнего звонка послевоенной сталинщины» оставалось ещё больше трёх лет.
МОНТИ Вудхауз, как когда-то кардинал Поул, в буквальном смысле слова оскопил выбранную для цитаты фразу: там, где он в ней поставил точку, у автора в оригинале стоит союз «и». Кроме того, Вудхауз проделал этот категорически запрещённый между честными людьми трюк не с какой-то проходной, второстепенной мыслью автора, а с одним из его самых принципиальных высказываний; напомню: статья, из которой взята цитата, называлась «Почему я пишу». В нетронутом же виде фраза Оруэлла звучит так (курсив в цитате сохранён авторский)[44];
Каждая всерьез написанная мною с 1936 года строка прямо или косвенно была против тоталитаризма и за демократический социализм, как я его понимаю.
Оруэлл написал эти, как всегда у него, предельно ясные, чеканные формулировки через десять лет после окончания «начальных классов ‘испанского’ романтизма», через год после выхода в свет «Скотного двора» и уже имея на руках полновесные черновики романа «1984».
Более того, по собственному признанию Джорджа Оруэлла именно благодаря познанному в «начальных классах ‘испанского’ романтизма» он уже никогда больше не отступал от сформировавшейся у него тогда идеи демократического социализма. А демократический социализм — это центральное, самое главное течение мировойлевой идеи. Памфлет «Лев и единорог: социализм и английский гений», воспевший грядущую английскую социалистическую революцию, написал в 1941 г. не кто-нибудь, а всё тот же Дж. Оруэлл. И он никогда от этого авторства не отказывался и его не стыдился.
___________________
Почему автор юбилейной статьи прежде, чем во всеуслышание заявить свой «перевод» политического кредо Оруэлла, не удосужился послушать его самого — вопрос, естественно, не ко мне.
___________________
Смотрим на результат, получившийся из-за злонамеренного цитирования, дальше. Публицист пишет:
...Репертуар тоталитаризма (и авторитаризма как его застенчивой разновидности) слишком убог, чтобы что-то могло не повториться…
Г-н Медведев, вам привет от г-на Оруэлла!
Привет — Уго Чавесу, Ким Чен Иру, Махмуду Ахмадинежаду, братьям Кастро, братской Джамахирии, Мьянме, мать её… Всем по периметру…
Жаль, конечно, что у автора случился такой полный сбой в ясном и понятном изложении мысли, и что не получится у читателя узнать, кого ещё он имел в виду, обратившись ко «всем по периметру»: только ли стандартный нынче у международных пропагандистов набор «злодеев», или всё-таки кого-то ещё?
____________________
Вот мой любимый il Machia — это дружеское прозвище дали Никколо Макиавелли его приятели — себе подобных бестолковых намёков не позволял; был при изложении своих мыслей безупречно честен по отношению к читателю. И потому я тоже думаю: хочешь помочь читателю точно и без ошибок понять, что такое тоталитаризм, приводишь для этого пример — так приводи его внятно и законченно. Не хочешь, не можешь почему-либо такой цельный пример привести — не приводи. Воля твоя. Но, будь ласков, не путай ты своего читателя, нехорошо это.
___________________
Впрочем, пусть; не важно. Потому что, по мысли автора юбилейной статьи, в романе у Оруэлла «коммунизм — только частный случай» тоталитаризма. На самом-то деле, говорит автор, «речь в романе — не о левых и не о правых, речь о человеке и (о) его свободе. Всё остальное — подробности…», и спорить с тем, что на всём протяжении романа «1984» ведётся страстный разговор о человеке и о его свободе, никто не станет.
Но вот зато с тем, что речь в романе «не о левых и не о правых» согласиться можно уже только наполовину.
С тем же, что «коммунизм» в романе Оруэлла — только частный случай тоталитаризма, да к тому же ещё и «всего лишь подробности», согласиться нельзя уже вовсе. Из чего с неумолимой логичностью вытекает, что зато полностью правильны слова автора:
(Оруэлл) писал главный антикоммунистический текст столетия.
Вывод из чтения юбилейной статьи: следуя дурному примеру, поданному Монти Вудхаузом, очередной недобросовестный переводчик повёл своих доверчивых слушателей прямиком в серьёзное заблуждение.
ПИШУ об этом столь самоуверенно, потому что знаю: примерно так же отреагировал бы на посвящённую его роману юбилейную статью сам Оруэлл.
Вот, например, ещё одна не менее значимая цитата из его статьи «Почему я пишу» (тоже в переводе М.Ф. Мисюченко, но курсив теперь мой):
«Скотный Двор» был первой книгой, в которой я попытался с полным сознанием того, что делаю, сплавить воедино политическую и художественную цели. Вот уже семь лет, как я не написал ни одною романа, но надеюсь, довольно скоро напишу…я достаточно ясно представляю себе, что за книгу хочу написать.
И вот теперь два конкретных примера — художественный и политический — того настоящего материала, из которого у Оруэлла получался его уникальный сплав. Начну с художественного.
Прототипом Джулии — «девицы из литературного отдела» в романе «1984» — послужила вторая жена Оруэлла Соня Броунелл, сотрудница редакции престижного лондонского литературного журнала Horizon (его издавал однокашник и друг Оруэлла Сирилл Коннелли). Сначала у красавицы-Сони с Оруэллом был недолгий роман, после которого они вплоть до 1949 г. оставались довольно близкими друзьями, а в 1949 г., за несколько месяцев до смерти Оруэлла Соня приняла его предложение и вышла за него замуж.
Летом 1946 г. Коннелли опубликовал в своём журнале написанную Соней большую рецензию на книгу французского автора Роже Пейрефитга «Особенная дружба». И поскольку действие этого романа происходило в мужской католической школе-интернате, Соня — сама получившая образование в таком же интернате для девочек — смогла тонко почувствовать и сопережить драму героев. Вот как об этом недавно рассказала в своей книге воспоминаний её близкая подруга Хилари Сперлинг:
(Летом 1946 г. Оруэлл уединился на Гебридских островах, чтобы воссоздать Соню в образе Джулии, и…)…судорожные интеллектуальные метания Уинстона (главного героя «1984». —А.Б) развеялись под яростным, почти что звериным и слепым напором ненависти, которую Джулия испытывала по отношению к тоталитарной системе и присущему ей подавлению индивидуальности и свободы.
(…)
(О том же говорила в своей рецензии и сама Соня.) Чуть ли не половина её статьи — это рассуждение с плохо скрываемой яростью о боли и унижениях, которые ей довелось пережить в детстве. Роман Пейрефитта посвящён дружбе двух мальчиков, чьи отношения в закрытой католической школе (как и отношения Уинстона и Джулии в романе Оруэлла) являются по своей сути подрывом системы воспитания, принятой в католических интернатах. Неудивительно, что этот роман вконец разбередил в Соне старые раны, и без того уже потревоженные расспросами Оруэлла о её школьных годах. И поэтому так страстны, почти бессвязны слова Сони о тех, кто когда-то имел над ней власть и требовал беспрекословного повиновения, «не столько заботясь о девственности подопечных, сколько стремясь искоренить ту угрозу их системе воспитания, что несёт в себе потаённое чувство, горящее в юных сердцах. Полюбившие друг друга дети создают себе свой мир, недоступный их воспитателям. И эта недоступность и делает его неприемлемым для тех, чья единственная цель — целиком и полностью властвовать над каждым вздохом и каждым помыслом… Но все эти церковные воспитатели, как и вообще все тоталитаристы, забывают, что их методы могут быть обращены и против них самих…»
…Оруэлл в своём романе говорил (в этом контексте. — А.Б.) о «двоемыслии» (doublethink); Соня в своей рецензии поместила в центр католической системы, управляемой церковным эквивалентом орвеллианской полиции мысли, «двоевзгляд» (double vision): «каждый ребёнок в отдельности должен быть управляем, все потаённые уголки детских душ надлежит найти и раскрыть; а для этого следует убивать в них в зародыше любую веру в то, что люди способны приходить на помощь друг другу».
(Неизвестно, читал ли Оруэлл тогда статью Сони)…но трудно поверить в столь невероятное совпадение: ведь именно тогда, когда он приступил к написанию романа, его бывшая любовница предельно точно обозначила в своей журнальной статье смысловой стержень его художественного замысла. Вымышленная Оруэллом Джулия говорит тем же голосом, что и его живая Соня, которая писала: «…стоит распознать их мир — и ты уже никогда не станешь их жертвой, потому что откроешь для себя единственное необоримое средство защиты от них — циничное осознание, что тебе больше нечего терять… Такова печать католического воспитания… Все, кто через эту школу прошёл, безошибочно распознают её друг в друге. Словно члены некого тайного братства, они обнимают друг друга, забывают на миг зло, что им причинили, и осторожно, робкой лаской пытаются хоть немного успокоить свою боль…»
ИСТОКИ главной политической составляющей «1984» и того очевиднее. Публикуя статью «Почему я пишу», Оруэлл, действительно, уже очень ясно представлял себе, что за книгу хотел написать: это хорошо видно из следующих цитат. Только предварительно требуется короткое пояснение.
В 1941 г. вышла очередная книга довольно знаменитого тогда и плодовитого американского политолога Джеймса Бернхема (был в 40-60-х гг. кем-то вроде нынешнего Збигнева Бжезинского; умер в 1987 г.). И называлась его книга — «Революция менеджеров. Что происходит в мире» (у нас в обиходе называется ещё тоже «Управленческая революция»), Бернхем в этой книге анализировал две главные идеи; одну из них — о том, что мир становится и скоро станет трёхполярным — сразу после войны обсуждали на Западе очень широко, во вполне практическом плане, так же, как в последнее время глобализацию.
В самый разгар этой широкой международной дискуссии поучаствовал в ней и Оруэлл, посвятив книге Бернхема пространное эссе. В котором в самом начале написал:
…основной тезис (книги Джэймса Бернхема. — А.Б.) я бы сформулировал так: Капитализм исчезает, но на смену ему приходит не Социализм. Вместо этого сейчас вырастает новый тип централизованного, планового общества, которое не будет ни капиталистическим, ни демократическим в любом из тех смыслов, в каком мы демократию понимаем. Управлять этим совершенно новым обществом будут люди, которые реально и на деле контролируют средства производства, а именно: хозяйственные руководители, техники, бюрократы и военные, которых Бернхем всех вместе именует «менеджерами». Эти люди устранят старый капиталистический класс, подавят рабочий класс и организуют общество таким образом, что вся власть и экономические привилегии останутся у них в руках. Право частной собственности будет уничтожено, но право общей собственности введено взамен не будет. Новые «менеджерские» общества будут состоять не из пёстрой толпы небольших независимых государств, а из огромных сверхгосударств, сформированных вокруг основных промышленных центров в Европе, Азии и Америке. Эти сверх-государства будут драться между собой за последние остатки ещё незахваченных земель, но, видимо, будут не в состоянии завоевать друг друга окончательно и полностью. Внутреннее устройство в каждом отдельном сверх-государстве будет иерархическим: высший слой будет состоять из новой аристократии, выбившейся туда за счёт исключительных способностей и таланта, а на дне будет основная масса полу-рабов.
Это — чистый «скелет» романа «1984», на который осталось нарастить «мясо» — события, персонажей, происходящие с ними перипетии. А так: главная декорация вот она на сцене, как на ладони.
И ещё легко увидеть, что в обсуждаемой системе, действительно, нет ни левых, ни правых и вот в этом-то смысле с заявлением автора юбилейной статьи можно согласиться. Но только наполовину, потому что дальше в своём эссе Оруэлл сформулировал и вот такую мысль:
Как я уже сказал, Бернхем, видимо, скорее верно, чем неверно, говорит о настоящем и недавнем прошлом. За последние примерно пятьдесят лет общее направление развития несомненно шло в сторону олигархии. Промышленная и финансовая власть всё больше и больше концентрируется; значение каждого самостоятельного капиталиста или держателя акций неизменно уменьшается, а новый «менеджерский» класс учёных, техников и бюрократов, наоборот, всё растёт; пролетариат в его противостоянии централизованному государству слабеет; маленькие страны становятся почти совсем бессильны против больших; представительные органы приходят в упадок, появляются однопартийные режимы, основывающиеся на полицейском терроре, плебисциты фальсифицируются, и т. д. Всё это ясно указывает, в каком направлении идёт развитие.
___________________
Хочу, пока этот штрих не забылся, особо обратить внимание читателя вот на что. У Оруэлла в «1984», как известно, есть «книга внутри книги», которую по ходу романа читает его главный герой и в которой излагается истинная природа тоталитаризма в Океании. В той книге только что приведённые цитаты из публицистики самого Оруэлла — фигурируют в тексте все, практически дословно. То есть Оруэлл в своём полемическом эссе, по сути, проговаривал политическую цель своего романа. И говорит он при этом: «значение каждого самостоятельного капиталиста или держателя акций неизменно уменьшается». Но ведь «при коммунизме», в СССР — не было и быть не могло ни капиталистов, ни держателей акций. А тогда о развитии каких реальных и явно некоммунистических стран Оруэлл-публицист (а следом за ним и романист) говорил, что оно в его время «несомненно шло в сторону олигархии»? В 1946 году?
___________________
Продолжаю цитату (курсив мой):
Если тоталитаристские силы восторжествуют и мечты геополитиков осуществятся, Британия, как мировая держава, перестанет существовать, и вообще всю Западную Европу целиком поглотит какое-то одно из великих государств. Англичанину рассматривать такую перспективу бесстрастно трудно… Перед американцем такой (как у англичанина — А.Б.) выбор не стоит. Что бы ни случилось, Соединённые Штаты, как великая держава, выживут, да и с американской точки зрения не так уж и важно, будет над Европой доминировать Россия или Германия. Из тех американцев, кто вообще над этим задумывается, большинство предпочли бы, чтобы мир поделили между собой два-три государства-монстра, которые бы договорились о своих окончательных границах и потом могли бы торговаться между собой по экономическим вопросам, не обременяя себя более идеологическими спорами… Так что не удивительно, что видение мира у Бернхема часто весьма очевидно близко к взглядам американских империалистов… Это — «жёсткий» или «реалистический» взгляд на мир…
Таков ясный и без обиняков ответ самого Оруэлла на вопрос, о чём и о ком именно его рассуждение, о чём он шлёт своё предупреждение в романе «1984»: об обществе, которое, среди прочего, как того и хотят американские империалисты, не будет более обременено идеологическими спорами. То есть в котором больше не будет споров между «левыми» и «правыми». И, значит, не будет и их самих, левых и правых трибунов, идеологов, политиков, журналистов. Потому что будут они все под одну гребёнку, приглаживающую аккуратно тоталитарную власть империалистов. И страшный результат именно такого развития событий Оруэлл и описал в «1984».
А я в связи с этим думаю в некотором недоумении: понимал автор юбилейной статьи или нет, чью сторону он принял и взялся столь энергично отстаивать, когда написал: «…речь в романе — не о левых и не о правых… (это не главное, это) подробности…»?
Ведь сам-то Оруэлл важным и таким грозным в своём предупреждении считал: вот что сделают с человеком, с тобой, мой читатель, если и когда волею заполучивших монопольную власть империалистов общество перестанет понимать, что оно делится на левых и правых…
___________________
Эта странная позиция, занятая автором юбилейной статьи, у меня, лично, при чтении его текста сразу вызвала вот такую ассоциацию: великий борец за освобождение человеческой мысли и одновременно философ ярко выраженного левого толка Жан-Поль Сартр вместе с группой единомышленников основал в 1970-х гг. своё издание, которое они весьма символично назвали «Освобождение» (Libération); сегодня эта газета, по-прежнему заявляющая себя, как «левая», принадлежит по сути Эдуарду де Ротшильду (он владеет, насколько известно, 37 % акций).
РАЗЪЯСНЕНИЕ Оруэлла ничуть не удивительно, если помнить: он, конечно же, выступал против советского, сталинского режима; но отнюдь не только против него; потому что понимал тоталитаризм вот так (цитата из того же эссе):
…мысль о том, что индустриализм неизбежно ведёт к формированию монополии, и что монополия в свою очередь неизбежно приведёт к установлению тирании, не добавляет неожиданного или нового к видению этого вопроса.
Индустриализм на стадии его предельной монополизации экономисты — современники Оруэлла понимали и толковали, как империализм. И, значит, Оруэлл считал, что не ограниченный никакими антимонопольными факторами империализм неизбежно ведёт к тоталитаризму.
Для взглядов Оруэлла — а не его «переводчиков» — это, конечно же, естественно, потому что всю жизнь (а не только в беспечной и разудалой молодости) он был последовательным и принципиальным сторонником идеи, которую сам же определял словами «демократический социализм». Причём считается, что слово «демократический» он добавлял исключительно с целью подчеркнуть, что советский, сталинский режим — это не социализм, потому что он не демократический, и что он поэтому не имеет ничего общего с тем, во что верил Оруэлл. В остальном же Оруэлл верил — в социализм, и в его время это означало, что он был — убеждённый антиимпериалист.
Вот ещё из статьи «Почему я пишу»:
Сначала пять лет я занимался неподходящим делом (служил в индийской имперской полиции в Бирме), а потом пережил бедность и ощущение полного провала. Это разожгло свойственную мне ненависть к власти и заставило меня впервые осознать в полной мере существование трудящихся классов, а работа в Бирме дала мне случай разобраться в природе империализма.
И ещё в эссе про «революцию менеджеров»:
До недавнего времени понятие «социализм» предполагало в нашем представлении политическую демократию, социальное равенство и интернационализм. Сегодня ни малейших признаков того, что хоть что-то из перечисленного хотя бы где-то осуществляется, не видно нигде.
Политическую демократию во времена Оруэлла ещё понимали в классическом смысле, как свободное и открытое состязание правых, центристов и левых на политическом поле; по справедливым и всеми признанным правилам; при взаимном уважении к естественному праву друг друга отстаивать интересы именно и только «своих» — бедных, средних, богатых; при взаимном понимании, что только так и можно дать всем возможность голосом своей партии сформулировать и отстаивать свои личные интересы; именно всем: бедным за повышение зарплаты, средним за защиту их маленьких предприятий от монополистов, богатым за их право быть и оставаться богатыми; и, наконец, при общем понимании всеми и одинаково, что иначе не избежать тоталитаризма — победившей монополии одной партии: мобократии (власти огромной толпы бедных) или олигархии (власти малюсенькой кучки богатых).
Такое общее и одинаковое понимание всеми реальной и очень грозной опасности и привело ещё в Древней Греции к созданию республики — для равной защиты равных прав всех от монополии одной партии. Искренний и убеждённый борец против такой именно монополии — бесконечно мною за то любимый In Machia — вполне логично и стал возродителем античной республиканской идеи и более чем заслуженно остался на века в глазах всех еретиков одним из символов Возрождения — своего рода социализма этой ещё не такой давней эпохи.
Вот в такой-то настоящий социализм и верил Оруэлл. И не видел при этом никаких признаков его становления — нигде. Видел, наоборот, «общее направление развития несомненно… в сторону олигархии». И именно из-за этого, а не просто из-за достижений коммунизма в одной отдельно взятой стране, он и написал то, что написал.
ЧТОБЫ правильно понимать, кого и что Оруэлл имел в виду в своей книге, стоит обратить внимание ещё вот на что.
Бернхем утверждал, что «революция менеджеров» уже победила в России и в Германии, и что она уже набирает силу в США. Россия (СССР) и Германия тогда были, действительно, вполне орвеллианскими государствами-монстрами, уже поглотившими многих других и уверенно вставшими на путь в мир, в котором не будет «пёстрой толпы небольших независимых государств»; Соединённые Штаты (т. е. «соединённые государства») всё ещё были в процессе присоединения к себе новых «штатов» (государств) и одновременно силой устанавливали свой контроль над другими странами в разных уголках планеты: в 1940 г. события, случившиеся ранее, например, в мексиканских Техасе и Калифорнии, или на Кубе и Филиппинах, имели политическую актуальность примерно такую же, какую для нас сегодняшних имеет, скажем, начало нашей перестройки. (Недаром Оруэлл обозначил временную перспективу: «за последние, примерно, пятьдесят лет…». То есть и в его представлении, и в представлении его современников «Штаты» ещё вполне могли взять да и свернуть окончательно и бесповоротно на путь превращения в «государство-монстр», надгосударство.)
Оруэлл в своём эссе с оценкой, данной Бернхемом в 1940-м году, в целом согласился (с той оговоркой, что в Штатах процесс был ещё не столь очевиден и потому не необратим).
Но писал Оруэлл эссе не в 1940-м году, а в 1946-м. А тогда в Европе уже полным ходом пошёл процесс, результат которого нам всем сегодня известен под названием «Европейский союз»; и Оруэлл — политический публицист— конечно же о нём хорошо знал. И вот что во всё том же эссе о «менеджерах» написал:
Трудно было ожидать, что кто-либо сумеет точно предсказать последствия Версальского договора, но то, что они будут плохими, могли предположить — и предполагали — миллионы людей. Так же и с урегулированием, которое нынче навязывают Европе: не миллионы, конечно, но всё равно очень многие думающие люди видят, что последствия его тоже будут плачевными.
А ведь урегулирование Европе навязывали как раз люди с «жёстким» или «реалистическим» взглядом на мир, близким к «взглядам американских империалистов»; урегулирование трёхполярное, в которое советский «коммунизм» вполне гармонично вписывался составной частью предполагавшегося нового «мира победивших менеджеров».
Пишу об этом, а мысль моя, упрямица, напоминает:
— самый последовательный и упорный противник «американских империалистов» в Европе, настоящий патриот свободной и независимой Франции генерал Шарль де Голль только чудом остался жив после, как минимум, семи покушений на него (в те же годы, когда погибли Джон и Роберт Кеннеди, Даг Хаммаршельд, Эрнесто Че Гевара) и ушёл с мировой политической арены под огромным давлением всего тогдашнего западного мэйнстрима, за пару лет превратившего его в представлении общества в тирана, только немного не дотягивающего до масштаба Сталина (а вместо него президентом стал Жорж Помпиду — бывший топ-менеджер одного из банков Ротшильдов);
— шестьдесят лет структуру Европейского союза строили т. н. «методом Монне» (Жан Монне — современник Оруэлла, тесно сотрудничавший во время и после войны с британской и американской правящими элитами; один из признанных отцов-основателей и первых главных строителей Европейского союза), а сегодня сами европейские властные элиты вынуждены признать, что метод этот был, действительно, недемократичным и применять его далее уже невозможно;
— и, наконец, результат шестидесятилетнего применения метода Монне — проект Конституции ЕС — был недавно похоронен, как абсолютно не демократический и отражающий исключительно интересы европейских бюрократов (типичных бернхемовских менеджеров), и крупного капитала, причём похоронен он был в первую очередь по результатам референдума, проведённого как раз во Франции, то есть на родине и современной демократии, и генерала де Голля.
Забавно в этой связи: сменившая хозяина, но, вроде бы, не свою социалистическую ориентацию газета «Освобождение», как и весь мэйнстрим во Франции, сначала активно агитировала за этот проект Конституции ЕС, а когда проект был отклонён, много и достаточно негодующе писала о «неудаче», о «провале» референдума (échec du référendum).
Забавно это потому, что в данной оценке — «референдум потерпел неудачу» — произошла эдакая оговорка по Фрейду. Ведь подобную неудачу могут потерпеть только правительство, власть, желающие заручиться одобрением народа по поводу какой-нибудь предлагаемой ими политики и opганизующие с этой целью плебисцит.
Референдум же потерпеть неудачу может только в одном случае — если он почему-либо не состоится. Потому что референдум — в свободном демократическом обществе, во всяком случае — это когда не власть, а как бы вся нация спрашивает сама себя: что я по этому поводу думаю? И сама же себе отвечает: а вот что. И только если нация на свой вопрос себе почему-либо не ответит, референдум и получится неудавшимся.
Ну а коли нация сама себе вопрос о проекте Конституции ЕС задала и сама себе на него ответила, то референдум-то, значит, вполне удался и состоялся. А потерпели неудачу, провалились начинание Монне и те его сторонники, про которых нация сама себе — и им в том числе — сказала: нет, в таком виде нам это всё не нравится. Вот потому и забавно иногда читать в данном случае французское, вроде как социалистическое, т. е. вроде как народное и про-демократическое издание.
Потому же забавно (грустно на самом деле) думать о причинах, по которым издатели «1984» настояли на смене названия, которое Оруэлл предлагал для своего романа. А ведь у него рабочее название вплоть до сдачи рукописи издателю было гораздо более личным, конкретным и адресным: «Последний человек в Европе». И вот оно-то — если уж браться перечитывать роман, но только с не затуманенными стереотипной слепотой глазами — оно, действительно, поразительный по своей краткости, конкретности и точности сплав политического и художественного в тексте.
Слова самого Оруэлла:
Англичанину рассматривать такую перспективу бесстрастно трудно…
И ещё (тоже в статье, написанной до выхода «1984» в свет):
…атомное и любое другое возможное оружие будущего вселит во всех такой страх, что никто уже не осмелится им воспользоваться. И такой вариант развития событий мне представляется наихудшим из всех возможных. Потому что мир в таком случае поделят между собой два или три огромных сверхгосударства, и уже ничто не сможет их поколебать: возобладать друг над другом они будут не в состоянии, а подорвать их изнутри в результате народного восстания будет тоже невозможно. Их внутреннее устройство будет, скорее всего, иерархическим: в основе его будет очевидное рабство, а на вершине — полу-божественная каста; при этом подавление свободы в них превзойдёт всё, что только можем мы сегодняшние себе представить. Необходимый психологический настрой внутри каждого из этих государств будет поддерживаться за счёт полной изоляции от внешнего мира и якобы ведения бесконечной войны против остальных государств-соперников. А такими средствами созданная цивилизация может сохраняться в неизменном виде тысячи лет.
В «1984» — как раз три таких надгосударственных монстра (причём только что приведённая публицистическая цитата в тексте романа тоже воспроизведена практически дословно). Это монстры не капиталистические и не социалистические. Менеджерские. Появившиеся в результате образования чрезмерно больших монополий. Продукт мечтаний и последовательных усилий нацистов и коммунистов, тоталитаристов и геополитиков, всех, кто имеет жёсткий или реалистический взгляд на мир. Взгляд, близкий взглядам «американских империалистов». В соответствие с которым самостоятельные демократические государства в большом числе и разнообразии не нужны.
Нужна зато иерархия в обществе. Наверху — менеджеры с выдающимися способностями. Внизу — полурабы с промытыми мозгами; люди, у которых власти предержащие взяли под контроль даже не сознание, а подсознание, или, иначе, создали и внедрили в него определённую систему (не)простых стереотипов своей Партии.
Два надгосударства-монстра из этих трёх — титаны, которых родят Германия, или Россия (СССР), или кто-то ещё… Не ясно — кто именно; ясно, что те, чьи менеджеры окажутся в конце концов более сильными и прилежными последователями идей американских империалистов.
Третий монстр — это США; или точнее: орвелловское представление о том, какой могла бы быть эволюция «Штатов», если бы она совпала с мечтаниями американских империалистов.
ТАКОВ орвеллианский мир в том неискажённом виде, в каком его представил сам Оруэлл.
И согласен, повторяю, что нет речи — в самом романе — ни о левых, ни о правых. Но согласен только наполовину, потому что роман в целом, сам по себе, на другую половину — как единый сплав двух разных, художественной и политической, целей — не что иное, как бесшабашное «иду на вы» классического левого. Искренний социалист, гуманист и защитник простого трудящегося человека Оруэлл публично, с поднятым забралом выступил против таких же классических правых — империалистов и близких им по взглядам менеджеров — во всём необъятном мире всевозможных монополистических «измов» и просто монополий. И бросил им в лицо: вот как и вот во что все вы, с вашим подходом и вашими методами, неизбежно станете превращать людей; и когда наступит момент, и вы доберётесь до «Последнего человека в Европе», вот как это будет выглядеть.
«Некоторым очень богатым людям это очень не понравится»
РОМАН «1984», и правда, понравился отнюдь не всем. Причём не только в Москве, где, естественно, очень хорошо увидели себя в этом зеркале, но и в некоторых других столицах; и вовсе не в Каракасе, не в Триполи, и не в Рангуне, а, например, в Лондоне.
Почему?
Чтобы получилось без всяких субъективных предположений, слово опять самому Оруэллу.
Лондон в его романе — всего лишь областной центр, столица третьей по величине провинции в составе вымышленной державы по имени Океания.
Деньги в Океании — не английские фунты и не советские рубли, а американские доллары и центы.
Получилось так в результате следующих событий (курсив мой)[45]:
Раскол мира на три сверхдержавы явился событием, которое могло быть предсказано и было предсказано еще до середины XX века. После того как Россия поглотила Европу, а Соединенные Штаты — Британскую империю, фактически сложились две из них…В Океанию входят обе Америки, атлантические острова, включая Британские, Австралазия и юг Африки.
___________________
Здесь нужно отметить одну досадную особенность массового прочтения «1984». Старший брат[46] в романе имеет ярко выраженную «сталинскую» внешность. Однако, как видно из только что приведённой цитаты, Океания в романе — отнюдь не советская, то есть не сталинская вотчина; сверх-государство монстр, образованное в романе Советским Союзом — Евразия. Поэтому «Сталин» должен бы быть Старшим братом именно там, а не в империалистической Океании, которая получилась в результате экспансии США. Тем не менее, это на первый взгляд непонятное и нелогичное перемещение сталинского образа на явно чужую территорию проходит сегодня у читателей абсолютно незамеченным, а потому у них не возникает и естественный вопрос: зачем Оруэллу понадобилось весьма неправдоподобно и нелогично, и тем не менее столь демонстративно ставить Сталина во главе абсолютно чужой для него империалистической сверхдержавы, когда рядом с ней никуда не делось и по-прежнему присутствует его большевистское детище?
____________________
То, что все ужасы, описанные в романе, происходят отнюдь не по причине распространения советского большевизма на Англию, в романе подтверждено буквально:
В Океании государственное учение именуется ангсоцем, в Евразии — необольшевизмом, а в Остазии его называют китайским словом… «культ смерти»… На самом деле эти три идеологии почти неразличимы, а общественные системы, на них основанные, неразличимы совсем. Везде та же пирамидальная структура, тот же культ полубога-вождя, та же экономика, живущая постоянной войной и для войны.
То, что действующая в Океании государственная идеология тоталитаризма вообще не является продуктом заимствования или насильственного насаждения чужой идеологии, в романе тоже сказано буквально:
Неизвестно, сколько правды в этих сказаниях и сколько вымысла. Уинстон не мог вспомнить даже, когда появилась сама партия. Кажется, слова «ангсоц» он тоже не слышал до 1960 года, хотя возможно, что в староязычной форме — ««английский социализм» — оно имело хождение и раньше. Всё растворяется в тумане.
Каков смысл этой конкретно идеологии — английского социализма, ставшего на новоязе ангсоцем — Оруэлл в романе разъяснил более, чем подробно и буквально: в двух длинных главах из книги в книге, которые успел прочесть Уинстон Смит, и в которых как раз и изложена суть ангсоца или, по-старому, английского социализма.
То, что изложено в этих двух главах, историки и литературоведы сегодня считают — спорят, точнее, поскольку никак не могут окончательно решить — либо переиначенным изложением одного из трактатов Льва Троцкого об извращении коммунистической идеи сталинским режимом, либо пересказом постулатов из двух книг Джеймса Бернхема, одна из которых — как раз «Революция менеджеров».
Портрет автора книги в книге — Эммануэля Голдстейна сам Оруэлл нарисовал предельно буквальный:
…отступник и ренегат, когда-то, давным-давно… был одним из руководителей партии, почти равным самому Старшему Брату, а потом встал на путь контрреволюции… Из его теорий произрастали все дальнейшие преступления против партии, все вредительства, предательства, ереси, уклоны. Неведомо где он все еще жил и ковал крамолу, возможно, за морем, под защитой своих иностранных хозяев… Сухое еврейское лицо в ореоле легких седых волос, козлиная бородка — умное лицо и вместе с тем необъяснимо отталкивающее; и было что-то сенильное в этом длинном хрящеватом носе с очками, съехавшими почти на самый кончик. Он напоминал овцу, и в голосе его слышалось блеяние.
Любому, кто не видел поздних фотографий Льва Троцкого, достаточно отыскать пару-тройку из них и поглядеть на изображение чуть дольше обычного; а почему Оруэлл так ополчился на Троцкого: «Необъяснимо отталкивающее лицо… было что-то сенильное в этом длинном хрящеватом носе… напоминал овцу… в голосе слышалось блеяние…»? — я ещё попытаюсь позднее объяснить.
ИЗ всех перечисленных подсказок, предложенных самим Оруэллом в романе и позволяющих определить, о ком и о чём этот роман, вытекают три очень важных вопроса, на которые, к сожалению, сам Оруэлл прямых ответов уже не дал.
Первый: почему, невзирая на очевидное сходство вымышленного Эммануэля Голдстейна с реальным Львом Троцким, историки всё никак не могут решить: его трактат о сталинской диктатуре воспроизвёл Оруэлл в своём романе или же всё-таки труды Джеймса Бернхема о международных менеджерах?
Второй: почему потенциально столь чреватую тоталитаризмом суть английского социализма Оруэлл видит в трудах не то советского коммуниста Троцкого, толкующего о советских же реалиях коммунизма, не то американского политолога Бернхема, рассуждающего о менеджерах вообще во всём глобальном мире монополий?
Третий, вытекающий из первых двух: почему сталинский сугубо локальный коммунизм, бернхемовский вполне глобальный менеджеризм и английский социализм настолько, оказывается, похожи, что их даже совместными усилиями многих историков и литературоведов никак не удаётся как следует отличить друг от друга?
Другими словами, получается, что: суть чреватого тоталитаризмом английского социализма выражена не то в сталинском большевизме, не то в мировоззрениях американских империалистов середины XX века, но в обоих случаях в изложении Льва Троцкого. И вот это очень странное, на первый взгляд, орвелловское «словосочетание» и надо теперь попытаться перевести на понятный язык.
Начну с простого.
Причина, по которой трудно отличить теории Троцкого от теорий Бернхема в их варианте-«1984», заключается вот в чём:
В 1933 г. Бернхем (участвовал в учреждении) Американской рабочей партии. На следующий год она объединилась с троцкистской Коммунистической лигой Америки и получила новое название: Социалистическая рабочая партия… Один из биографов Бернхема, Сэмюэль Фрэнсис, отмечает, что в то время Бернхем стал ведущим представителем троцкистского крыла международного коммунистического движения. А Диггинс полагал, что, даже более того, Бернхем превратился в главного представителя Троцкого и выступал от его имени в интеллектуальных кругах США… Бернхем считал Троцкого истинным наследником Ленина, а троцкизм — воплощением идеалов большевистской революции.
Серьёзные разногласия между Троцким и Бернхемом начались только в 1939 г., в процессе бурного внутрипартийного обсуждения вышедшей тогда книги Бруно Рицци «Бюрократизация мира» (а после подписания пакта Молотова-Риббентропа, в 1940 г. Бернхем вообще официально прекратил своё членство в Партии). Своё видение спорной проблемы, известной сегодня под названием бюрократический коллективизм, он и изложил в своей «Революции менеджеров». Причём и сам Рицци, и многие другие обвинили Бернхема в откровенном плагиате; он же — спорил и доказывал, что его видение вопроса — совсем иное. Как часто бывает во внутрипартийных теоретических спорах, несогласие у них тогда было по поводу такой казуистики, что непосвящённому сегодня заметить её, не говоря уж о том, чтобы разобраться и понять, и впрямь, трудно…
___________________
Однако комментировал Оруэлл всё-таки не только и не столько теории и взгляды идейного троцкиста. На момент публикации орвелловского эссе Бернхем был уже ведущим и всеми в США уважаемым экспертом-геополитиком. Он уже подготовил для президента Рузвельта секретный аналитический доклад разведки США (OSS) со своей геополитической оценкой ситуации перед встречей в верхах в Ялте. Изложил в этом докладе — задолго до Фултонской речи Черчилля и знаменитых секретных докладов Кеннана — необходимость и неизбежность конфронтации с СССР. Его план активного и агрессивного противодействия СССР в послевоенном мире уже начинал осуществлять всесильный госсекретарь Джон Фостер Даллес. Развивая основные постулаты «Революции менеджеров», Бернхем уже сформулировал главный геополитический тезис США в отношении СССР, авторство которого сегодня многие почему-то ошибочно приписывают Збигневу Бжезинскому. В 1947 г. он выпустил первую в США программную книгу, разъяснившую безусловную необходимость политики, получившей вскоре название «холодная война» (за ней последовали ещё две, составившие все вместе знаменитую тогда трилогию). Ещё через пару лет стал вместе с Монти Вудхаузом одним из самых деятельных соучредителей уже упоминавшегося здесь Конгресса за свободу культуры.
СО вторым вопросом — почему суть английского социализма нужно искать во вроде бы чужих, даже во вроде бы откровенно враждебных ему идеологиях — уже несколько сложнее. Потому что нужно попытаться выяснить, могло ли в принципе между ними быть что-то общее, и если да — что именно?
Бернхем в «Революции менеджеров» написал, что после Второй мировой войны «Соединённые Штаты… станут естественным ядром одного из великих сверхгосударств будущего» и предсказывал, что они в процессе поглотят разваливающуюся Британскую империю (на что англичанин Оруэлл и отреагировал с большой горечью в своём полемическом эссе, а потом — излил всю эту горечь в романе).
Однако, Бернхем, как и Бжезинский после него, тоже «не сам всё это выдумал». Вот слова его биографа:
Бернхем считал, что внешнюю политику Сталина предопределяли соображения, которые предсказал в своих выкладках и концепциях выдающийся британский географ сэр Халфорд Маккиндер. Бернхем предупреждал, прямо заимствуя терминологию у Маккиндера, что«…советская держава, двинувшись из континентального ядра (Хартлэнда) Евразии… распространяется вовне, на запад в Европу, на юг на Ближний Восток, на восток в Китай…».
Действительно, основная геополитическая схема мира у Бернхема до конца его жизни вполне совпадала с той, которую за сорок лет до него не менее подробно и обоснованно расписал именно Халфорд Маккиндер.
___________________
Обращу попутно внимание читателя: название второго государства-монстра в «1984» Оруэлл просто позаимствовал, даже не меняя, у геополитиков — «Евразия»; и идеология в этой вымышленной сверхдержаве, теперь уже в логичном и правильном соответствии с её прототипом, «необольшевизм».
___________________
Идеи сэра Халфорда весьма высоко ценили и в Германии:
Глобальный подход Маккиндера привлёк внимание и заслужил похвалу Карла Хаусхофера и его соратников из Мюнхенского института геополитики… В 1920-х и 1930-х годах Хаусхофер был тесно связан с Рудольфом Гессом… Хаусхофер оценил выдвинутые Маккиндером идеи, как «самый выдающийся из всех географических взглядов на положение в мире».
О книге Маккиндера «Географическая ось истории» профессор Хаусхофер отозвался следующим образом:
Никогда я не встречал ничего более выдающегося, чем эти несколько страниц геополитического совершенства.
Ну и ещё можно уточнить, что Рудольф Гесс был у профессора Хаусхофера, отставного генерала, одним из любимых студентов, что вместе они помогали сидевшему в тюрьме Гитлеру писать «Майн Кампф», и что план «Великой Германии», который Гитлер впоследствии пытался осуществить, в его геополитической части разрабатывался по идеям профессора Карла Хаусхофера, созвучным идеям английского географа Халфорда Маккиндера, которые позаимствовал и сделал своими наравне с немцем-Хаусхофером ведущий американский геополитик Джеймс Бернхем.
___________________
Именно из-за этих геополитических корней гитлеровской глобальной стратегии и сами геополитики, и их наука сразу после войны оказались в Европе полностью дискредитированными. Если помнить об этом, то становится понятно, какие именно чувства Оруэлл мог вкладывать в слова «геополитики и тоталитаристы» в своём эссе о менеджерах, и что звучали эти слова тогда в восприятии европейского читателя, как минимум, уничижительно, а скорее всего и просто оскорбительно по отношению к адресату (американскому геополитику Бернхему).
Поэтому нетрудно себе представить и то, какие чувства в этом смысле должен был вызывать у тогдашних английских читателей сам роман «1984». Ведь он насквозь пропитан всем им тогда хорошо известной геополитикой Германии, СССР, США и их родной Британской Империи.
___________________
Так что вот оно, начало искомой идеологической связки: идеи и теории американца Бернхема восходят к учению англичанина Маккиндера, которое разделяли и нацистские геополитики в Германии. Значит, следующим шагом нужно смотреть, кто такой Маккиндер, и каково происхождение его идей.
ГЕОГРАФОМ Халфорд Маккиндер числился потому, что в первой половине прошлого века геополитиков, как таковых, ещё практически не было — они вместо этого именовались чаще всего географами. Как такой вот географ Маккиндер и написал в 1919 г. по горячим следам Первой мировой войны свой главный (как считают его биографы) труд под названием «Демократические идеалы и реальность», в котором сказал, среди прочего:
…распределение материковых и морских массивов, плодородных областей и естественным образом образующихся путей сообщения таково, что способствует по самой своей природе росту империй и, в конечном итоге, слиянию их всех в одну единую мировую империю.
При этом Халфорд Маккиндер был ещё и педагогом: начиная с 1892 г. работал и преподавал в своей alma mater Оксфорде (а Джеймс Бернхем — оксфордский выпускник 1929 г.), участвовал в создании Лондонской школы экономики и с 1904 по 1908 г. даже был её директором. То есть находился в постоянном и тесном контакте с теми, кто Школой (и одновременно несколькими колледжами Оксфорда) реально руководил. И вот этот-то контакт, если только разделяли его участники идею «роста империй и слияния их всех в единую мировую империю», образует тогда вторую идеологическую связку, ещё одно звено в логической цепочке, которая должна привести к правильному пониманию странного орвелловского «словосочетания».
Поэтому смотрим подробнее, о каком же контакте шла речь, а главное — разделяли ли его участники идею мировой империи.
Полное название этой школы — Лондонская школа экономики и политических наук. Нынче она — престижнейший вуз, имеет статус автономного факультета лондонского университета. Но задумана и учреждена была частным порядком в 1895 г. супругами Беатрисой и Сиднеем Вебб, Грэмом Уоллэсом и Бернардом Шоу. Все они были к тому же членами так называемого Фабианского общества и финансировали создание Школы тоже за счёт этого общества.
Фабианское общество знаменито и известно широкой публике в первую очередь потому, что в конце XIX века разработало и вплоть до 40-х годов XX века активно и упорно распространяло и пропагандировало своё, довольно специфическое учение, которое по имени общества и получило название — фабианский социализм. (Общество существует по сей день, но былой самостоятельной идеологической активности уже давно не проявляет). Поскольку фабианский социализм был сугубо английского происхождения, и явные, активные его пропагандисты были тоже все англичане, то его-то и стали иногда называть английским социализмом.
Причём безоговорочно ставить знак равенства между лейбористским, тоже социалистическим движением тех лет, и фабианским, или английским социализмом — нельзя, даже при том, что фабианское общество действительно стояло у истоков партии лейбористов. (В 1930-1940-х гг. лейбористы ещё были в большей степени всё-таки классической европейской левой партией трудящихся. Оруэлл в одном из своих писем говорил, что на выборах 1945 г. голосовал именно за них; а это, по-моему — достаточно солидный признак и «знак качества».)
Отличительную особенность фабианских социалистов можно понять вот из такого отзыва о них историков (курсив мой):
(Беатриса Вебб создала Общество, чтобы)…свести вместе самых влиятельных и активных деятелей британского истэблишмента, критиков существующих общественных порядков и идеалистов, чтобы дать им тем самым возможность широко обсуждать и разрабатывать курс развития Британской империи в неразрывной связи с необходимыми общественными реформами…отчёты о дискуссиях, написанные Бертраном Расселлом и Гербертом Уэллсом, позволяют окончательно убедиться, что, вопреки его кажущейся оппозиционности британской олигархии, Фабианский социализм на самом деле являлся одним из её главных инструментов для укрепления и распространения своего влияния… (Члены Клуба) верили в первую очередь в элитарность власти, а по отношению к казавшимся им неуклюжими и часто слишком накладными демократическим процедурам они проявляли полную нетерпимость; в их представлении управление Англией должно было оставаться в руках высшей касты, сочетающей в себе просвещённое чувство долга с умением эффективно управлять державой.
И можно ещё добавить: Фабианское общество поддержало колониальную войну против буров и в начале XX века уже полностью и окончательно встало на сторону имперской политики правительства. В 1929–1931 гг. лорд Сидней Вебб даже занимал посты сначала министра доминионов и затем министра колоний. А в США главные постулаты фабианского социализма были в значительной степени реализованы после Великой депрессии администрацией президента Рузвельта,[47] достижения которой и позволили Бернхему сделать вывод, что в США происходит «революция менеджеров».
Такое вот взаимоналожение географической, имперской и социалистической идей, при котором странное на первый взгляд словосочетание из орвелловского «1984» уже становится более конкретным и понятным. Хотя по-прежнему трудно представить, каким образом якобы социалистическая идея уживалась и шла рука об руку с идеей, полностью ей антагонистичной, имперской и империалистической.
Поэтому следующий шаг — надо попытаться найти следы формирования этого необычного идейного союза.
В 1870 ГОДУ в Оксфорде создали кафедру изящных искусств и преподавать на ней начал Джон Раскин (John Ruskin), который:
…говорил и об империи, и об обездоленных массах Англии… как о понятиях нравственных. К студентам Оксфорда Раскин обращался, как к представителям привилегированного правящего класса. Он говорил им, что они — хранители великолепной традиции общества образованного, ценящего красоту, главенство закона, свободу, достоинство и самодисциплину; что в то же время этой традиции грозило исчезновение, и спасти её можно было только за счёт её распространения как на все низшие классы в Англии, так и на не-английские массы вообще во всём мире; что в противном случае эта традиция никакого спасения и не заслуживала.
У Раскина сразу сложился круг студентов-энтузиастов и среди них Арнольд Тойнби, Сесил Родс и Альфред (впоследствие лорд) Милнер. Со временем они составили устойчивое политическое сообщество, получившее позднее название «Круглый стол» (The Round Table). Родс, умерший бездетным в 1902 г., завещал этому сообществу всё своё гигантское состояние (распорядителями фонда он в завещании назначил Альфреда Милнера и лорда Розбери, зятя своего главного делового партнёра — лорда Натана «Натги» Ротшильда). Позднее, в первые 20 лет двадцатого столетия, лорд Милнер стал одним из самых влиятельных политических деятелей в Англии и, соответственно, в мире (он руководил имперской и внешней политикой Британии; именно его имперские министерские портфели позднее получил Сидней Вебб). Но в 1882 г. он ещё молодым человеком под патронажем Беатрисы Вебб читал в кружках рабочих лекции на тему «Социализм», а позднее, в 1906 г., даже уже будучи одним из самых влиятельных государственных деятелей в Англии, как-то однажды в публичном выступлении сам о себе сказал:
Я не только империалист до мозга костей… Я ещё и не могу встать на сторону тех, кто огульно хает Социализм. Признаю при этом, что социализм возможен и в подлой форме, когда против богатства ополчаются просто потому, что ненавидят его, а само учение живёт за счёт разжигания классовой ненависти. Но… есть и благородный Социализм; он рождается не из зависти, не из ненависти, не из немилосердия, а из искренне прочувствованного, благородного и мудрого понимания того, что такое жизнь всей нации в целом.
Лорд Милнер состоял в клубе главных пропагандистов фабианского социализма Co-Efficients, среди двенадцати членов которого были, например, лорд Роберт Сесил и лорд Артур Балфур — двоюродные братья, оба побывавшие премьер-министрами Империи. А главным единомышленником лорда Милнера в Co-Efficients был сэр Халфорд Маккиндер.
ТОГДА же в Грузии появилась социал-демократическая организация «Месамедаси»[48]:
…её большинство, во главе с Жордания, в период 1893–1898 гг. сыграло известную положительную роль. Оно положило начало распространению марксистских идей в Грузии и Закавказье и при всех своих недостатках всё же дало толчок революционной молодёжи и передовым рабочим в деле ознакомления и изучения марксизма… Ной Жордания ещё в 1898–1899 гг. открыто выступал с апологией западноевропейского империализма, отстаивая идею о цивилизаторской миссии капитализма в колониальных и отсталых странах, утверждая, что отсталые колониальные народы должны признать господство иностранного капитала исторически необходимым, прогрессивным и соответственно оценить заслуги капитализма.
Жордания открыто пропагандировал в связи с англо-бурской войной социал-империалистический тезис.
Вот что он тогда писал:
«Но симпатия к бурам совсем не требует ненависти к англичанам. Бурам мы сочувствуем потому что они — маленькая нация и защищают свою родину и свободу. Англия? Англию нужно любить и сочувствовать ей во многих отношениях. Англия является колыбелью всего того, чем гордится сегодня цивилизованное человечество.
Пускай буры защищают свою маленькую нацию… но вместе с тем пусть Аншия остаётся великой Англией, апостолом новой жизни, носительницей нового знамени. Да будет она руководительницей и знаменосцем цивилизации».
Такова тогда была идеология первой в Грузии марксистской организации. В которую в ту же пору, в 1898 г. «вступил… товарищ И. Сталин…» и потом не один год оставался её активным членом. Впоследствии, уже после революции, Сталин охотно встречался и дружески беседовал с видными членами фабианского социалистического движения. Даже Ленин — нечастый случай! — теории Сиднея Вебба считал неплохими и в его адрес полемическими оскорблениями в своей обычной манере не сыпал. Супруги Вебб в свою очередь вплоть до начала Второй мировой войны неизменно положительно отзывались о новой, советской России (последнюю такую апологетическую книгу «Правда о Советской России» Беатриса Вебб написала в 1942 г.), как, на первых порах, и созданный под общим руководством лорда Милнера самый серьёзный в Англии политический журнал, имевший то ж название, что и его разросшаяся и ставшая крайне влиятельной и внутри страны, и зарубежом группа «Круглый стол».
___________________
Можно ещё добавить, что практически все ведущие российские большевики, побывшие в эмиграции в Англии, принимали активное участие в деятельности фабианцев. Максим Литвинов, например, со своей будущей женой-ангчичанкой познакомился на одном из фабианских семинаров. Многолетний и верный друг и соратник В.И. Ленина Ф. Ротштейн вообще был близок к руководителям всего движения и пользовался у них большим доверием.
ОПЯТЬ в Англии, но уже на другом краю политического спектра (курсив мой):
…трудно определить отношение (британских) политических партий к идеологии радикального правого крыла (английских фашистов. —А.Б.), которое заимствовало свои тезисы из работ Бернарда Семмеля, посвящённых социал-империализму. Семмель в них показал, что во времена Эдварда VII (1901–1910) программу социальных реформ в сочетании с укреплением империи воспринимали с энтузиазмом партии практически всех направлений… В тот период на мировоззрение нарождающегося радикального правого крыла серьёзное идеологическое влияние оказали такие интеллектуалы левого крыла, как Сидней Вебб и лорд Розбери.
ПО-ПРЕЖНЕМУ в Британской империи, в 1900-1910-х гг. ставшая уже большим и разветвлённым сообществом с отделениями во всех основных британских доминионах группа «Круглый стол» собрала мнения ведущих представителей всех основных политических и общественных движений о желательном с их точки зрения будущем британской империи. По завершении этой работы группа подготовила сводный заключительный доклад. В 1913 г. ответственный секретарь группы, Лайонел Кертис (Lionel Curtis), отправился в длительную поездку по доминионам. Выступая перед членами Общества Круглого стола Канады, он выводы доклада резюмировал следующим образом. Все доминионы (Канада, Австралия, Новая Зеландия, Индия и т. д.) и само Соединённое королевство должны стать равными независимыми государствами, которые по своей доброй воле вступят в органический союз («органический» в смысле естественным образом растущий и развивающийся. — А.Б.) и создадут над собой своё общее федеративное, имперское или иначе союзное правительство, которому передадут свои права вести все сношения с внешним миром. Этот принцип реформирования единственный, который позволит империи остаться жизнеспособной великой державой.
Конституция СССР, принятая в 1924 г., вплоть до деталей является точным отражением этого разработанного и провозглашённого «Круглым столом» принципа превращения империи в органический союз.
В конце 1910-х гг. Лайонел Кертис отказался от термина «союз» в пользу термина «содружество» — Commonwealth. Только поэтому правопреемник британской империи не называется, как и СССР, Союзом.
ПРИНЦИПЫ коллективного хозяйства (колхоза) и потребительского кооперативного движения (потребкооперации) на селе Беатриса Вебб сформулировала и обосновала в 1891 г., в своей книге «Кооперативное движение в Великобритании». В России первый крупномасштабный проект такой коллективизации сельского хозяйства был осуществлён на Украине и в Крыму, в период с 1924 до 1940 г. (по другим сведениям — до 1938 г.), в рамках совместного проекта American Jewish Joint Agricultural Corporation — «Agro-Joint», с участием украинского и советского правительств и так называемого (American Jewish) Joint Distribution Committee,[49] Цель проекта была — организовать колхозы для примерно 600 000 российских или точнее восточно-европейских евреев. Под него в 1924 г. было выделено в общей сложности до 680 000 гектаров земли (1,7 млн. акров), конфискованной после революции у крупных землевладельцев, а также угодий, традиционно принадлежавших российскому государству. Руководитель «Joint» Джозеф Розен (Dr. Joseph Rosen) по поводу выделенных под проект земель сказал:
Это — лучший чернозём в России. Более плодородных земель даже в Соединённых Штатах нигде нет.
Предпринятая сразу после создания СССР массовая сельскохозяйственная коллективизация в интересах евреев имела огромный успех. Тогдашний президент США Герберт Гувер оценил её следующим образом:
…один из выдающихся мировых образцов конструирования человеческой жизнедеятельности.[50]
Стартовый капитал проекта, выделенный Joint, составил 400 000 долларов (несколько десятков миллионов в нынешнем выражении), а затем американский банкир Феликс Уорбург (Felix Warburg) организовал регулярные пожертвования на созданные колхозы, в том числе от Джулиуса Розенвальда (Sears, Roebuck) и Джона Рокфеллера (точные размеры их взносов официальный биограф банковского дома Уорбургов не называет, ограничивается словом «огромные»).
НУ и последнее:
(Лорд) Милнер терпеть не мог межпартийную борьбу и парламентскую систему; он вместо этого делал ставку на госуправление в интересах социального страхования, национального единства и имперской федерации, и потому мог бы послужить одним из самых ранних примеров нового явления, которое Джеймс Бернхэм позднее назвал «менеджерской революцией», то есть зарождения и роста группы менеджеров, действующих за кулисами и недоступных контролю со стороны общественного мнения, но умеющих в то же время достигать того, что они сами считают благом для народа.
ТЕПЕРЬ из всего перечисленного можно сделать выжимку: идеология, политическое движение бернхемовских менеджеров зародилось, как мировое движение сторонников одновременно и империи, и социализма, но социализма благородного, с большой буквы, английского, отличавшегося, однако, своей полной, резкойнедемократичностью; в силу этих особенностей английские историки дали этим менеджерам академическое определение социал-империалисты. Момент зарождения социал-империализма — последняя четверть XIX века. Российские социал-демократы того времени, в первую очередь меньшевики, но также и те, кто впоследствие возглавили ВКП(б), а также идеологи и стратеги германских нацистов — находились с английскими и американскими социал-империалистами в тесном контакте, как идейном, так и практическом. Учение Маркса социал-империалисты не отрицали; они, наоборот, приспосабливали его для нужд дальнейшего развития и укрепления империй и органических союзов в условиях неизбежной, с их точки зрения, реформации, необходимой для выживания великих держав в новых условиях; они считали, что это — единственный возможный способ сохранить западную цивилизацию. (Лайонел Кертис в 1913 г. в Торонто сказал: «Если мы не создадим такой органический союз — это будет глобальная катастрофа».)
Другими словами, и ангсоц — английский социализм — и взгляды американских менеджеров и империалистов, и евроазийский необольшевизм, которые Оруэлл отобразил в своём романе «1984», действительно были идейно крайне близки и имели в реальной жизни многие общие, если не вообще одни и те же корни, которые опять же в реальной жизни английские учёные вполне академично называли социал-империализмом.
Подавление всякой реальной демократии и в реальных, и в вымышленных Оруэллом сверхдержавах полностью соответствовало взглядам идеологов социал-империализма. Лорд Милнер был в числе главных инициаторов англо-бурской войны на рубеже двадцатого века, и под его непосредственным руководством (он возглавлял во время той войны британскую администрацию в Южной Африке) были созданы первые концентрационные лагеря для заложников — членов семей воевавших буров — в которых погибли многие десятки тысяч человек, в основном женщины и дети. Лайонел Кертис неоднократно и по разным поводам разъяснял в своих трактатах, что на пути к единому мировому органическому союзу, на переходном этапе сразу давать полную демократию народам британских доминионов и всех других отсталых стран нельзя: они к ней не готовы, у них нет необходимой Для этого образованности, и поэтому всё неизбежно закончится хаосом и анархией; цивилизаторская и одновременно лидерская роль реформированной в органический союз британской империи, по мысли Кертиса, в том и заключалась, чтобы взять на себя руководство этими народами и потом постепенно подтягивать их до своего уровня.
Таким образом осталась по-прежнему невыясненной только последняя, третья часть орвелловского словосочетания: почему для изложения интернационалистскосой социал-империалистической сущности английского социализма Оруэлл выбрал в качестве медиума именно Троцкого?
В СЕРЕДИНЕ 1930-х гг. начали вырываться наружу, то есть становиться достоянием общественности, какие-то внутренние разногласия и даже просто силовые столкновения между проводниками социал-империалистической идеи в разных уголках планеты. И так продолжалось до конца 1940-х гг. В историю публичные проявления этих споров вошли под названием «заговоры».[51]
Первой такой очевидной, взволновавшей весь мир ошибкой стал «Троцкистский заговор», завершившийся московскими показательными процессами и массовыми репрессиями.
Последним столь же очевидным, но не взволновавшим тогда весь мир заговором стал «Заговор фондов», завершившийся вашингтонскими показательными процессами и репрессиями (не массовыми и не сопоставимыми, конечно же, ни в коем случае ни по масштабам, ни по жестокости с московскими, но всё же — репрессиями; такими, какие тогда считались допустимыми в свободном демократическом мире).
В промежутке между ними аналогичных процессов было много, по всей Европе и даже в Китае. И на всех процессах того периода без исключения, от Москвы до Вашингтона и даже до Пекина, репрессированных обвиняли в одном и том же — в отстаивании интересов той или иной группировки мирового сообщества социал-империалистов или как минимум в пособничестве им. И эта специфичность тогдашних процессов безупречно вписывается в философию орвелловского романа, в его «политическую цель»: не важно, сталинисты они или нацисты, американские империалисты или геополитики всех мастей, от немца-Хаусхофера до американца-Бернхема; важно, что все они — социал-империалисты; то есть не демократы, а геополитики, тоталитаристы.
Об отправном — московском — заговоре все мы сегодня знаем, вроде бы, всё и чуть ли не наизусть. А о заключительном вашингтонском процессе — кто́ помнит и знает? Или, скажем, о кагулярах и Синархии во Франции, о деле Гесса в Англии, об интригах Керенского накануне войны в Париже? Расскажет кто из нас хоть об одном из этих событий уверенно и без запинки?
Скорее всего нет. И вот, на мой взгляд, самое краткое, самое выразительное и самое исчерпывающее объяснение — почему (курсив мой):
…разматывая нити, которые тянулись от известных коммунистов, таких как Уитгэйкер Чэмберс, и дальше через Алджера Хисса и Фонд Карнеги к Томасу Ламонту и Банку Моргана, комитет Конгресса упёрся в большую и плотно переплетённую сеть не облагаемых налогами (т. е. благотворительных, а также вроде нынешних НПО. — А.Б) фондов. В июле 1953 г. Восемьдесят третий Конгресс создал Специальную комиссию для Расследования не облагаемых налогами фондов, во главе с представителем от Штата Теннесси Б. Кэрроллом Рисом. Однако скоро стало очевидно, что некоторым очень богатым людям очень не понравится, если расследование зайдёт слишком далеко, и что тесно связанные с этими состоятельными людьми «самые уважаемые» газеты страны явно не заинтересуются разоблачениями, какими бы впечатляющими они ни оказались, во всяком случае не заинтересуются ими настолько, чтобы начать хоть как-то значимо возбуждать общественное мнение… В 1954 г. без всякого шума был опубликован достаточно интересный сам по себе отчёт, показывающий связи между политическими левыми силами и благотворительными организациями. Ещё через четыре года юрисконсульт комиссии Риса, Рене Уормсер, написал шокированную, но отнюдь не шокирующую книгу на эту тему под названием «Фонды: Их власть и влияние».
Если кратко: очень богатые люди — в буквальном смысле слова орвелловские американские империалисты — дали понять, что выяснять, как именно и в каких масштабах они участвовали в становлении и эволюции коммунизма, не надо.
ЗДЕСЬ отвлекусь и расскажу об ещё одной тоже явно по Фрейду оговорке, встретившейся мне в полу-официальной биографии Джона Рокфеллера, основателя и владельца «Стандард Ойл», в 1913 г. ставшего первым миллиардером и самым богатым человеком в истории США (остаётся таковым по сей день; по методике журнала Форбс его тогдашнего, середины XX века, оценивают в сегодняшнем выражении в чуть более 300 млрд, долларов; сколько в США и в мире сегодня существует созданных на деньги его империи благотворительных фондов и НПО — не знаю: не получается сосчитать; слишком всё, действительно, запутано).
Так вот биограф Рокфеллера на определённом этапе рассказывает историю о серии катастрофически разоблачительных очерков про необъятное рокфеллеровское хозяйство. Очерки эти, начиная с 1902 г. и на протяжении нескольких лет, по результатам своего расследования публиковала в одном из самых тогда популярных и читаемых американских журналов McClure ’s Magazine независимая журналистка Ида Тарбелл (в результате разразившегося из-за неё скандала Конгресс США даже принял историческое антитрастовское законодательство и безуспешно пытался раздробить рокфеллеровскую монополию). Показала Тарбелл — последовательно и с тщательно подобранными фактами — противорыночный и явно антидемократичный характер политики и практики Рокфеллера в частности и ему подобных в целом. Интернационализм, социализм тогда и получили в Штатах в глазах общественного мнения свою первую дурную славу — поскольку именно их проповедовал Джон Рокфеллер: прекращение вредной, как он считал, свободной конкуренции; централизацию, концентрацию производства, в том числе на международном уровне; «конструирование человеческой жизнедеятельности»; централизованное планирование, наконец; и всё это — утверждал Джон Рокфеллер — исключительно в интересах огромных масс потребителей не то что в одних США, а вообще во всём мире (и повторял таким образом слово в слово азы ангсоца Беатрисы Вебб и остальных фабианцев).
И вот какую забавную оговорку допустил его бишраф, повествуя об этой истории (собственно оговорка выделена курсивом):
…сериал Иды Тарбелл остаётся самым впечатляющим из всего, что написано о «Стандард Ойл»… Это и по сей день лучший пример того, чего один-единственный журналист, вооружившись фактами, может добиться в противостоянии с, казалось бы, неодолимыми силами…
Оглядываясь назад, хорошо видно, что критики Рокфеллера в прессе смогли добиться того, чего добились, потому что всё происходило в тот мимолётный и недолговечный момент, когда корпорации ещё не приспособились к новым средствам массовой информации и не обзавелись никаким аппаратом для связей с общественностью… На протяжении ряда лет «Стандард Ойл» тайно выплачивал ежегодно 15 000 долларов (в сегодняшних долларах это намного большая сумма. — А.Б.) английскому экономисту Джорджу Гайтону,[52] редактору журнала, который с заметной последовательностью вступал в спор с каждой новой статьёй… Тарбелл. (Опасаясь политических последствий, Рокфеллер и его наследники всегда избегали владения напрямую крупными средствами массовой информации.)
Вот ведь какой неожиданно искренний и безо всякой утайки рассказ о тех далёких, мимолётных и недолговечных днях, когда «очень богатые люди» — американские империалисты — были ещё по-детски наивны, а любая Ида Тарбелл могла, сдав рукопись редактору журнала, заснуть спокойно и верить, что на следующее утро проснётся не изгоем-конспирологом, а всего лишь просто знаменитой…
Конспирология как переводческое ремесло
В КОНЦЕ 1940-х гг. этот мимолётный и недолговечный момент со всей очевидностью уже давно канул в лету, что хорошо видно из приведённой чуть выше цитаты про более позднее и очевидно безуспешное расследование, которое так и не задалось, хотя вела его отнюдь не одна отчаянная сорви-голова, как когда-то, а уже сам его величество Конгресс США.
Причём, думаю, многие, цитату прочитав, мне в мыслях осуждающе возразят: ну вот, так я и знал(-а), обязательно всё теорией заговора кончится… опять автор какого-то конспиролога за уши притягивает…
А я с полным на то основанием возражу: Нет. Но тут же задумаюсь на секунду и поправлюсь: на каких-то уровнях понимания — да, конечно. А потом и вообще заведу на эту тему подробный разговор.
ПУТАНИЦА здесь возникает из-за весьма противоречивой многозначности самого слова.
Если понимать конспирологию дословно, как мы сегодня привыкли, то, естественно, возникает возражение. Потому что автор книги, из которой взята «конспирологическая» цитата — профессор Кэрролл Квигли — был при жизни (умер в 1977 г.) и остаётся до сих пор, и в США, и вообще на Западе, одним из самых уважаемых и самых влиятельных специалистов по новейшей политической и военной истории. Спичрайтер Билла Клинтона рассказывал, что Клинтон — бывший у Кэрролла Квигли студентом в одном из самых элитарных в США Джорджтаунском университете — числил его среди своих самых любимых профессоров и потому часто вставлял в свои выступления цитаты из его трудов.
Книга Квигли, из которой взята цитата — «Трагедия и надежда» — Огромный капитальный труд, излагающий мировую политическую и военную историю нашей («западной») цивилизации с середины XIX века и вплоть до второй половины века XX (книга по своему построению как бы полный и завершённый сборник расширенных и систематизированных лекций профессора). Академичность, полнота и глубина анализа, объективность настоящего учёного, полное отсутствие идеологических штампов до сих пор вызывают восхищение у всех историков. Одним словом, Кэрролл Квигли всегда был и остаётся достойнейшим из достойных в самом центре мэйнстрима современной западной исторической науки, и никто, никогда, ни разу его в мэйнстриме к конспирологам даже намёком не причислял.
Так что на нашем сегодняшнем первом, бытовом уровне понимания сло́ва конспиролог, в том смысле, в каком мы его сегодня применяем ко всяким борцам с настоящими и мнимыми заговорами, Кэрролл Квигли, конечно же, не конспиролог.
Но остаются у этого слова ещё как минимум два других значения. Первое: просто любой специалист по изучению заговоров, и в этом смысле мне, лично, первым на ум приходит il Machia. Второе: знаток, умелец, специалист по заговорам. В этом значении предводитель шайки злодеев, затевающих очередную пакость, мог бы с усмешкой поручить заединщику слить компромат на намеченную жертву:
«Ты у нас главный конспиролог, вот и займись».
А я, увлекшись изысканиями в связи с орвелловским романом «1984», обнаружил, что и то, и другое значение к Кэрроллу Квигли тоже применимы.
ДЕЛО в том, что шестьдесят лет только что исполнилось не одному роману Оруэлла: ровно столько же лет исполнилось и ещё одной книге — «Англо-американский истэблишмент» — написал которую как раз Кэрролл Квигли.
Причем эта книга целиком посвящена точно тому же предмету, что и «1984»; речь в ней об английских и — отчасти — американских менеджерах, об их мечте о геополитическом мироустройстве, об их иногда крайне опасных методах строительства нового, социал-империалистического глобального общества на всей планете.
Отличается книга Квигли от книги Оруэлла только тем, что «1984» — это антиутопия (более научно — дистопия), обращённая в будущее, а «Англо-американский истэблишмент» — сухое и предельно академичное исследование, обращённое в прошлое. Причём даже временной отрезок, который охватывает книга Квигли (1890–1940 гг.), удивительно точно совпадает с тем, о котором в середине 1940-х гг. говорил Оруэлл: «последние примерно пятьдесят лет».
И вот это исследование Квигли у всех прошлых и нынешних конспирологов сразу после выхода в свет стало и остаётся поныне их «Библией».
Если бы кто взялся подсчитать, на кого в 1980-1990-х гг. больше и чаще ссылались, как на непререкаемый авторитет, кого чаще и обширнее цитировали и в строго академичных исторических трактатах, и в мировой историко-политической публицистике и полемике — «1984» Оруэлла или «Англо-американский истэблишмент» Квигли — то нисколько не уверен, что победил бы в этом соревновании Оруэлл.
Так что в этом втором значении, как серьёзный учёный, исследующий историю заговоров, Кэрролл Квигли не просто «конспиролог», а вообще лучший из них в нашей новейшей истории.[53]
Остаётся последнее, третье толкование — спец-заговорщик — и вот тут-то всё получается гораздо более запуганно.
Начать с того, что, несмотря на всю академичность и огромную популярность «Англо-американского истэблишмента», по случаю годовщины этой книги юбилейных статей никто в нашем сегодняшнем мэйнстриме не написал, она при её-то бесспорной востребованности почему-то чествования не заслужила и вообще последнее время уже как бы не существует.
А ведь в романе «1984» в мэйнстриме Окаеании на удивление похоже тоже как бы не существует тоже бесспорно правдивая в описании действительности «Библия» всех конспирологов Океании — трактат Голдстейна-Троцкого. Все в Океании о его существовании и содержании какое-то очень расплывчатое представление имеют, но его тем не менее всё равно вроде бы как не существует. Он в Океании — классическая книга-провокация.
Странное совпадение?
Чтобы проще получился дальнейший ход рассуждения, сделаю небольшое отступление.
ЕСТЬ книги, прочитать которые близко к замыслу автора по определению невозможно, если не знать достаточно хорошо среду и время, в которых и о которых автор книгу написал. Самый простой и очевидный пример — «Мастер и Маргарита» Михаила Булгакова. Что от булгаковского замысла после прочтения его романа останется в голове у сегодняшнего среднестатистического жителя какой-нибудь монтанщины или огаёвщины — лучше себе в деталях не представлять, чтобы не тревожить зря дух автора. Но ясно, что не испытает подобный читатель того удивительного смешения в груди одновременных позывов хохотать в голос, торжествовать, печалиться и исчезать в грустной задумчивости, которое завладевает любым русским ценителем этого гениального романа.
Так вот «1984» — именно такая книга, только английская. Причём удивительно, как-то даже невероятно похожая именно на «Мастера и Маргариту».
Маргарита у Булгакова и Джулия у Оруэлла похожи не просто поразительно и не просто по каким-то сюжетным признакам, чертам характера или хотя бы просто внешне; они как-то даже ослепляюще громадно похожи, когда осознаёшь, как оба автора совершенно одинаково вложили в их образы одни и те же идеи и смыслы: обе — Утренние звёзды, обе — то единственное, ради чего стоит жить, обе — ведьмински бесстрашные защитницы героя, обе — его надежда на свободу и настоящую жизнь.
Есть между двумя романами и другие очевидные сходства; например, в собственных реальных биографиях авторов, которые отозвались в романах. Первая жена Оруэлла, Эйлин, умершая весной 1945 г., несколько лет проработала в Управлении цензуры созданного перед самым началом войны Министерства информации, а сам Оруэлл — в Восточном отделе международной службы БиБиСи, входившей в сферу ответственности того же министерства. Занималось министерство организацией и ведением всех видов пропаганды, нацеленной на «своих», и информационной войны против врага. И потому в романе у Оруэлла весь замкнутый внутренний мирок этого столь хорошо ему знакомого «министерства Правды», всё, от описания здания министерства и вплоть до быта, словечек, назойливых акронимов и даже баров и кафетериев, так же безусловно угадывается читателем, как угадывается замкнутый московский писательский мирок Булгакова по точно таким же разбросанным в его романе многочисленным и откровенным намёкам.
Схожи во многом (если отвлечься от буквального содержания романов) главные персонажи в обеих книгах (Мастер и Уинстон Смит).
Схоже и то, что в обоих романах присутствуют и имеют огромное значение книги в книгах. У Булгакова это рассказ о Иешуа и Понтии Пилате, который написал Мастер, у Оруэлла — зловещая фальшивка, книга-провокация, изготовленная внутренней партией.
Все эти сходства я отмечал про себя и раньше, но всё-таки они ещё не настолько поражали меня, чтобы мне пришло в голову как-то совместить в восприятии эти два произведения в одно. А потом прочитал «Англо-американский истэблишмент», и сцепились у меня в уме каким-то образом какие-то шестерёнки.
Хронологически и роман «1984», и Джордж Оруэлл вообще — как романист, публицист, журналист и просто как человек — вошли в мою жизнь на десять лет раньше, чем появились в ней «Англо-американский истэблишмент», «Трагедия и надежда» и Кэрролл Квигли: в начале 1980-х и в начале 1990-х гг. соответственно.
До встречи с Квигли и с его работами моя читательская интерпретация орвелловского романа сохраняла у меня в голове собственное название — «1984». А вот после встречи с Квигли появилось новое — «1984. The Master and Margaret».
___________________
1984 в этом названии надо читать по-русски или, если угодно, на интерлингве, и только булгаковское добавление — именно и только по-английски. Даже ещё уже и конкретнее: не по-американски, не по-канадски, не по-австралийски, а именно и только — на языке Англии и англичан: потому что Оруэлл был английский писатель и потому писал, как и все его собратья в мире и в Истории, в первую очередь для своего (английского) читателя; так что в этом именно смысле: английские, орвеллианские «Мастер и Маргарита».
___________________
Шестерёнки же сцепились у меня в голове в первую очередь из-за самой последней фразы в «Англо-американском истэблишменте» и примерно следующим образом.
Булгаков в последние годы жизни предпринял несколько неудачных попыток встретиться лично со Сталиным, веря, что, если только ему удастся побеседовать с тираном напрямую, он сможет что-то ему растолковать, сумеет с ним «объясниться». И потому можно не сомневаться, что разговор между Иешуа и Понтием Пилатом в «Мастере и Маргарите» — это как раз тот так и не состоявшийся разговор между Булгаковым и Сталиным. Чем у Булгакова на последних страницах романа этот разговор заканчивается — все, думаю, помнят: он не заканчивается, он остаётся обращённым в будущее.
А вот в «Англо-американском истэблишменте», книге, как я уже говорил, посвящённой точно тому же предмету, что и «1984» — тем же бернхемовским менеджерам — последняя фраза такая:
(К концу Второй мировой войны)…уже становится видно, что начатый в 1875 г. усилиями Тойнби и Милнера, осенённый светлой верой в лучшее будущее, беспримерный и отважный поход постепенно выдохся, иссяк и рассыпался в прах посреди горьких взаимных упрёков и обид между былыми соратниками.
Когда я эту фразу прочёл, вдруг сложились вместе, словно заговорили хором у меня в голове и поразительные сходства орвелловского и булгаковского романов, и полная идентичность замкнутости орвелловского и булгаковского персонажей в их мирках, и тот странный медиум, которого Оруэлл выбрал в авторы книги-провокации в своём романе, чтобы разоблачить сущность социал-империалистической тирании, и (не)концовка беседы с тираном в «Мастере и Маргарите». И в этом «хоре» я вдруг почему-то услышал, и возникла вдруг у меня внутри уверенность, что «1984» — это у Оруэлла, как и у Булгакова, в том числе так и не законченный реальный, из жизни разговор с каким-то реальным тираном, которого Оруэлл в романе окрестил «Старшим братом».
Потому что по прочтении последней фразы в книге Квигли у меня возникло представление, что «Англо-американский истэблишмент» Кэррола Квигли — это реальный прототип зловещей книги-провокации Голдстейна-Троцкого в романе Оруэлла.
НУ а теперь вернёмся назад. И я расскажу о том, что в процессе дальнейших поисков по поводу словосочетания «ангсоц в исполнении Троцкого» всякий раз уже реально и всё больше укрепляло и подтверждало моё поначалу чисто интуитивное предположение, что «Англо-американский истэблишмент» — книга, написанная не с целью беспристрастно и исчерпывающе рассказать о преступлении, а для того, чтобы отвести подозрения от виновных в случившейся мировой бойне, и что политическая цель Оруэлла в «1984» — разоблачить этот замысел.
Так что возвращаюсь назад, в период с середины 1930-х по конец 1940-х гг., когда все, повторюсь, обвиняли друг друга во всяческих заговорах.
До войны обвинения были в первую очередь в потакании социал-империалистическому тоталитаризму (каждая сторона называла его по-своему, но для нас суть от этого не меняется) и даже в прямом насаждении оного. За пределами тогдашних Германии и СССР доказанность такой вины в худшем случае грозила провинившимся чем-то вроде политической смерти.
После войны обвиняли уже в совершении самого страшного из известных нам преступления — против человечности (и даже еврейский геноцид его ещё отнюдь не исчерпывал). А это преступление было наказуемо уже смертной казнью, причём во всём цивилизованном мире, и квалифицировалось оно не только как собственно исполнение злодеяния, но и как любая форма соучастия и даже просто подстрекательство. Кроме того, оно по сей день не имеет срока давности, то есть будет наказано независимо от того, когда виновных в преступлении разоблачат и вину их докажут: через пять лет, через десять, через сто.
Германских социал-империалистов, поскольку они в той войне проиграли, за их деяния на суде в Нюрнберге тут же наказали, и даже продолжают их выявлять и наказывать до сих пор — именно из-за отсутствия срока давности.
Остальные послевоенные процессы имели целью выяснить, были ли у них пособники вне Германии, и если были — то кто? Кто втянул нас в эту жуткую бойню? Был ли это сознательный заговор? (Выражались тогда именно так, всерьёз, в том числе и в чисто юридических контекстах.)
Косвенных улик, подтверждавших, что были такие соучастники и подстрекатели, были заговоры — существовало в избытке. И потому дальнейшего расследования и нахождения недостающих прямых улик требовали повсюду; и расследовали всё реально и иногда даже действительно всерьёз; и в парламентах, и в прессе, и в судах. Причём главных виновных искали в первую очередь среди тех, кто в силу своего положения и своих возможностей был вообще в состоянии соучаствовать, подстрекать, финансировать и т. д., и т. п. То есть искали заговоры среди правящих элит.
А любая правящая элита — это ведь не мифический Олимп. Для современников это всегда очень конкретные люди, во плоти и крови, с хорошо всем знакомыми лицами, именами и фамилиями; со всевозможными их растиражированными выступлениями и публикациями; с горами написанных ими официальных и частных писем. А слово — не воробей; и что написано пером — то не вырубишь топором. Даже в Библии, в конце концов, сказано: нет ничего тайного, что не стало бы явью…
Значит, не имеющая срока давности мера наказания за преступление против человечности нависла тогда реальной, личной и на всю оставшуюся жизнь угрозой надо всеми, кто соучаствовал, подстрекал, финансировал.
О ком шла речь в США, видно, хотя и весьма туманно («некоторые очень богатые люди»), из приведённой выше (не)конспирологической цитаты. А в Англии речь шла вовсе не гуманно и в первую очередь — о так называемом Кливденском круге.
___________________
«Кливденский круг» — это название, которое после смерти лорда Милнера получило сообщество его соратников и единомышленников, именовавшееся сначала «Детсад Милнера», потом «Группа Милнера» и, наконец, «Круглый стол».
Кливден это загородное поместье — гигантский, роскошный дворец — семьи Авторов. Лорд и леди Астор стали — после смерти лорда Милнера в 1925 г. — одними из лидеров его неформального социал-империалистического сообщества. Поскольку члены его часто собирались вместе по случаю светских приёмов в их имении, один лондонский журналист и придумал как-то для них это прижившееся со временем название — the Cliveden set.
В сталинские времена, поскольку с середины 1930-х гг. отношение сообщества к СССР стало уже крайне враждебным, его название перевели, как «Кливденская клика». Но нейтральный-то перевод, конечно же, «Кливденский круг».
___________________
Большинство ведущих и активных членов Кливденского круга были всем и в Англии, и в мире прекрасно известны. И точно так же миру были известны слишком уж многочисленные факты, из которых неумолимо следовало, что — виновны они в потакательстве нацизму, договаривались о чём-то с Гитлером, а для раскрытия этого преступления и вынесения приговора не хватало только прямых улик, которые подтвердили бы все уже имевшиеся улики косвенные.
И, значит, над всеми членами Кливденского круга, которые могли быть виновны в заговоре, нависла та самая реальная угроза получить сполна и на всю оставшуюся жизнь. В США, напомню, даже при очень действенном вмешательстве некоторых очень богатых, которым всё это очень не понравилось, многие члены правящей элиты, слишком явно вовлечённые в коммунизм, всё равно поимели испорченную навсегда репутацию, а некоторые — даже сели-таки в тюрьму; так что и их соратникам в других странах реально грозили абсолютно реальные репрессии.
Профессор Карл Хаусхофер, например, вскоре после окончания войны дал полные и исчерпывающие показания офицерам английской и американской разведок, и рассказал всё, что знал о тайных переговорах Рудольфа Гесса с лидерами Кливденского круга. И сразу после этого, вместе с женой, покончил с собой при обстоятельствах, которые никто даже не попытался расследовать, хотя профессору и предстояло через пару дней — теперь уже публично и под протокол — давать показания на Нюрнбергском процессе.
Сына профессора Хаусхофера, Альбрехта, который был одним из главных посредников-курьеров с немецкой стороны во всё время тайных переговоров вплоть до мая 1941 г., ещё до загадочного самоубийства его родителей казнили, вроде бы по личному указанию Гитлера, всего за два дня до исчезновения из нашей жизни и самого Гитлера тоже.
Тогла же Рудольф Гесс, ещё даже не пожилой мужчина, спортсмен и выдающийся лётчик-ас, странным образом вдруг превратился в английском плену в сенильного, ничего и никого не помнящего зомби и оставался таковым ещё сорок с лишним лет, до самого конца своей очень долгой тюремной жизни.
А записи исчерпывающих изобличительных показаний профессора Хаусхофера — документы, непонятно какому именно государству принадлежащие — хранятся где-то, и ни по каким законам о свободе информации их потому ни в Англии, ни в США заполучить нельзя по сей день.
И вот в этот момент, когда было слишком похоже, что кто-то лихорадочно и с абсолютной безжалостностью заметает какие-то зловещие следы, одновременно были написаны две книги, посвящённые одним и тем же социал-империалистам, одному и тому же ангсоцу.
Одна — «1984» Джорджа Оруэлла, адресованная в первую очередь англичанам, со страстным им всем предупреждением: вот чем нам грозит их власть, если и когда она распространится на весь оставшийся ещё хоть сколько-то демократическим мир!
Вторая — «Англо-американский истэблишмент», адресованная в первую очередь американцам. Её заключительную анестезирующую фразу, клинически фиксирующую их смерть, я уже привёл чуть выше.
И вот если читать обе эти книги параллельно и достаточно внимательно, вникая во все их смыслы, большие и маленькие, то невозможно отделаться от впечатления, будто Квигли и Оруэлл в процессе работы над своими книгами знали, что и как именно каждый из них рассказывает; будто они даже черновики друг друга читали и обсуждали между собой. Будто, наконец, Джордж Оруэлл в этих спорах обвинял Кэрролла Квигли и тех, кто за ним стоял, в чём-то очень серьёзном, и будто вот этот-то их незаконченный спор и воспроизвёл Оруэлл в романе «1984», как незадолго до него таким же приёмом увековечил свой незавершённый разговор с таким же тираническим правителем Михаил Булгаков.
НАРОДНАЯ мудрость гласит, что больше двух совпадений не бывает; когда их больше — это уже не совпадения. Так вот в связи с книгами Квигли и Оруэлла совпадений не два, не три и не четыре — их гораздо больше. Кто не верит — могут теперь начинать загибать пальцы.
И Квигли, и Оруэлл работали над своими книгами в одно и то же время в буквальном смысле слова: в 1947 1949 гг. (правда, не знаю наверняка, бывал ли Квигли именно тогда в Лондоне и если да — сколько времени там провёл).
Приведённая ранее цитата про главный политический прообраз романа «1984» — «Милнер… мог бы послужить одним из самых ранних примеров нового явления, которое Джеймс Бернхэм позднее назвал ‘менеджерской революцией’» — взята из «Англо-американского истэблишмента».
В обеих книгах основной рассказ ведётся об одном и том же замкнутом и тесном лондонском мирке, о круге людей, делавших и обслуживавших британскую высокую политику, идеологию и пропаганду. Даже ещё конкретнее: речь не обо всём этом весьма пёстром, многообразном и драчливом мире, а только об одной очень конкретной его части — о сторонниках и проводниках идеи и политики социал-империализма, то есть о Кливденском круге, прямом наследнике Группы Милнера. (Кливденский круг в предвоенные и военные годы, как очень ясно показывает в своей книге Кэрролл Квигли, именно перечисленные области британской государственной жизни контролировал практически монопольно.) Мир, описываемый и Оруэллом, и Квигли — это на самом деле удивительно маленький мирок, в котором живут и действуют от силы несколько тысяч их живых современников.
Квигли признаётся, что многое для своей книги, для правильного понимания этого мирка почерпнул непосредственно из конфиденциальных бесед с самими его членами, с посвящёнными.
Оруэлл с конца 1930-х гг. и до самой смерти пользовался покровительством Дэвида Астора: сотрудничал в принадлежавшей его семье газете «Обсервер», последние годы иногда жил в принадлежавшем Астору имении в Шотландии. Более того, отношения у них были весьма близкие, и считается, что вообще Оруэлл на взгляды Астора оказал весьма значительное влияние (Оруэлл был на десять лет старше). Но при этом Дэвид Астор — сын и один из наследников леди Уолдорф Астор и лорда Лстора, то есть — как подробно разъяснил в своей книге Квигли — ключевых фигур внутреннего круга англо-американского истэблишмента. Другими словами Джордж Оруэлл жил, работал и был явно не последним человеком в самом центре этого замкнутого, микроскопического лондонского мирка лидеров мирового социал-империализма. И именно в этом мирке, можно даже сказать почти без натяжки — в этой компании, объявился для написания своей книги американец профессор Кэрролл Квигли.
Квигли нигде и никогда не рассказал ни о том, кто заказал, ни о том, кто оплатил его работу по подготовке и написанию «Англо-американского истэблишмента». А ведь его рукопись была впервые опубликована отдельной книгой и увидела свет только через тридцать с гаком лет после её написания и через четыре года после смерти автора — в 1981 г. Ни один обычный профессор себе такую роскошь за свой счёт позволить не смог бы.
Поскольку эта его книга явно подталкивает к мысли, что всё, связанное с заговорами в исполнении англо-американского истэблишмента, на самом деле связано почти исключительно с английскими социал-империалистами, можно предположить, что книга была заказана и оплачена именно американской частью англо-американской социал-империалистической элиты, которая и снабдила Квигли необходимыми рекомендациями, сделавшими возможными его доверительные беседы с лондонскими посвящёнными.
Мог ли Оруэлл, находясь в самом центре этого мирка, этой фактически компании заговорщиков, будучи к тому же сам одним из ведущих специалистов именно по этой теме, и зная наверняка гораздо больше, чем мог написать и писал открыто, — мог ли он о такой затее не знать?
___________________
Тут надо учитывать одну уже довольно давнюю особенность, присутствующую в западной публичной политической полемике и в полной мере свойственную практически одним только англичанам (её даже в сегодняшних США всё ещё в такой степени нет).
В Англии существует и принято всеми — журналистами, публицистами, редакторами и издателями по всему политическому спектру — негласное, но тем не менее незыблемое правило: не критиковать напрямую свою властную элиту. Причём не имеются в виду ни правительство, ни парламент, ни политические партии — их-то как раз критикуй, и чем злее и беззастенчивее, тем больший ты перец в глазах всех коллег. Но вот тех, кто реально стоят за ними и ими «кукловодят» — критиковать в Англии в печати, вообще публично нельзя ни под каким соусом; нарушение этого правила влечёт за собой изгнание из профессии. Случись Иде Тарбелл быть англичанкой и взяться не за Рокфеллера в Вашингтоне, а, скажем, за Бэрингов в Лондоне, на следующее утро её очерки, уже тогда, скорее всего успокоились бы в мусорной корзине редактора, а сама она проснулась бы не просто и банально знаменитой, а именно изгоем-конспирологом (в нашем сегодняшнем буквальном понимании слова).
Это, читая англичанина Оруэлла, надо всегда помнить и хорошо понимать. Сразу появляется именно английское восприятие его романа и эдакое заговорщицкое посмеивание по поводу вынужденно-лицемерной, лубочной, камуфляжно-сталинской внешности, которой Оруэлл, демонстративно нарушив всякую логику, снабдил Старшего брата в англо-американской Океании.
___________________
Книга Квигли — единственная из мне известных, где практически на одной странице указаны конкретно:
— главная опасность, о которой Оруэлл предупреждает в своём романе;
— прототип-источник этой опасности в реальном современном Оруэллу мире;
— главный обвинительный аргумент Оруэлла;
— и, наконец, даже реальный прототип названия сверх-державы — «Океания» — придуманной Оруэллом.
Имею в виду вот эти два отрывка (курсив в цитатах мой):
(В июне 1938 г. главный печатный орган Кливденского круга политический журнал «Круглый стол» в анонимной редакционной статье писал, что)…мир будет обеспечен наилучшим образом, если планета разделится на зоны, внутри каждой из которых главенствующее положение займёт одна сверхдержава или группа таких держав, и внутрь которых другие державы извне пытаться проникать по этой причине не будут. В девятнадцатом веке мир был обеспечен, и общих войн в океаническом регионе не было потому, что британские ВМС имели бесспорное и полное превосходство на морях. В настоящий момент жизненно важно разобраться… насколько реальны возможности для того, чтобы в этом же регионе… демократические нации обеспечили безопасность, стабильность и мир, при которых можно сохранять либеральные институты… (И с этого момента, с середины 1938 г.)…Группа Милнера всё больше и больше настаивала на том, что необходимо этот Океанический блок (Oceanic bloc,) создавать.
В том же году Лайонел Кертис написал книгу под названием «Содружество Господне» (The Commonwealth of God) и рассмотрел в ней перспективу неизбежной мировой эволюции в сторону одной глобальной федерации государств. В качестве переходного, промежуточного этапа он определил создание федерации всех англоговорящих народов. Формальные рамки для создания такой английской федерации он предложил обозначить за счёт учреждения новой международной организации по типу тогдашней Лиги наций. Однако главную и единственно настоящую роль он отвёл отнюдь не ей (далее опять цитата из книги Кэрролла Квигли):
…нужно одновременно, но совершенно отдельно вести работу с целью сформировать международное содружество по примеру того, каким в 1788 году стали Соединённые Штаты. От Лиги наций оно будет отличаться тем, что его члены частично откажутся от своего суверенитета, и их центральная организационная структура сможет таким образом воздействовать не только на государства, но и напрямую на физических лиц… Кертис прекрасно понимал при этом, что главное препятствие на пути создания такого союза коренилось в умах людей. Для его преодоления он полагался в первую очередь на пропаганду …
____________________
Как наваждение, появляется мысль, что Оруэлл в полемическом азарте просто взял и всё это скопом со страниц академического трактата Квигли перенёс в свой роман и развернул несколько сухих абзацев, уместившихся у Квигли на двух неполных страницах, в большое художественное полотно, чтобы стало предельно ясно, на кого обращён его гнев и о чём именно он пишет.
____________________
В «1984» у Оруэлла в двух главах из книги Эммануэля Голдстейна с убийственной точностью, детально описан механизм, используя который в сочетании с ангсоцовской пропагандой, Партия установила в конце концов в Океании запредельно двуличный и столь же запредельно жестокий тоталитарный режим.
У Квигли с такой же точностью и детализацией описаны и механизм, и пропаганда, которые Лайонел Керше и его соратники по Группе Милнера/Кливденскому кругу использовали в период с рубежа XX века и вплоть до начала Второй мировой войны. Он показал двуличие, жестокость, беспринципность, откровенную публичную ложь, в том числе под присягой и в Парламенте, предательства, манипулирование общественным мнением — Квигли показал и описал всё. Описал настолько детально и подробно, что мне при чтении временами становилось не по себе: нет никаких абстракций, все эти мерзости, все предательства, все обманы творят живые люди, с именами и фамилиями, фотографии которых при желании сегодня любой без труда найдёт в интернете— и сможет посмотреть им в глаза. Повторюсь опять же: ничто в книге Квигли никто никогда не оспаривал и не опровергал. Всё — правда.
Так что казалось бы: Квигли Оруэллу чуть ли не подсказывал, чуть ли не помогал, подгонял даже, говорил: смотри, как всё было на самом деле страшно! И Оруэлл, можно предположить, должен был бы только всё это переписывать уже в своём, антиутопичном формате…
Почему же у них получились, тем не менее, прямо противоположные концовки-выводы?
Окончательного ответа на этот вопрос, может быть, и нет, но подсказки есть — если внимательно прочитать следующие несколько сопоставлений обоих текстов.
В «1984» в составе Партии есть ещё и отдельная, внутренняя партия, её элитная часть, сообщество посвящённых, которые единственно и наделены реальной властью.
В «Англо-амерканском истэблишменте» Кэрролл Квигли долго, подробно, снова и снова объясняет, что сообщество социал-империалистов (Группа Милнера, Круглый стол, Кливденский круг) всегда делилось на внешний и внутренний круги, и что реальное влияние, власть, посвящённость каждого члена сообщества тем и определялись — входил он во внутренний круг или нет.
Кто такой в романе «1984» О'Брайен? Член внутренней партии, один из посвящённых.
Кто такой, с точки зрения Оруэлла, Квигли? Член внутреннего круга англо-американского истэблишмента, один из посвящённых.
____________________
В самом «Англо-американском истэблишменте» (книга опубликована в 1981 г.) Квигли сообщает, что в процессе работы над книгой имел доверительные беседы со многими посвящёнными. Но в вышедшей в 1963 г. «Трагедии и Надежде», когда об «Англо-американском истэблишменте» ещё никто не знал, в главе, где у него идёт речь о всё тех же предвоенных заговорах международных социал-империалистов, Квигли написал гораздо более откровенно, что сам лично был членом сообщества, на протяжении двух лет даже имел допуск к архивам и документам для написания объективной истории сообщества. Он даже особо подчеркнул, что эти архивные документы до него никто из не посвящённых в руках не держал. И хотя он не уточнил, когда это было, задним числом, зная о его более ранней книге, можно не сомневаться, что случилось это как раз в 1947–1949 гг.
_____________________
Каким в начале романа «1984» О'Брайен представляется Уинстону Смиту?
Несмотря на грозную внешность, он был не лишен обаяния. Он имел привычку поправлять очки на носу, и в этом характерном жесте было что-то до странности обезоруживающее, что-то неуловимо интеллигентное… В глубине души Уинстон подозревал — а может быть, не подозревал, а лишь надеялся, — что О'Брайен политически не вполне правоверен. Его лицо наводило на такие мысли. Но опять-таки возможно, что на лице было написано не сомнение в догмах, а просто ум. Так или иначе, он производил впечатление человека, с которым можно поговорить — если остаться с ним наедине… Он встретился взглядом с О'Брайеном… Как будто их умы раскрылись и мысли потекли от одного к другому через глаза. «Я с вами,» — будто говорил О’Брайен. — «Я отлично знаю, что вы чувствуете. Знаю о вашем презрении, вашей ненависти, вашем отвращении. Не тревожьтесь, я на вашей стороне!»
Это был — вступительный портрет, знакомство с персонажем у Оруэлла.
А вот как пишет свой вступительный портрет и знакомит читателя с самим собой Квигли:
Несколько слов о моём личном подходе к этой теме. Я взялся за изучение предмета, как историк… Я поставил себе задачу не воздавать кому-то хвалу или осуждать кого-то, а лишь излагать предмет и анализировать его… При этом собственное мнение о предмете у меня, конечно же, тоже есть. С целями и задачами, которые выбирала Группа Милнера, я в целом согласен. В моём представлении Британское содружество наций и британский образ жизни это одно из величайших достижений в истории человечества… Но при этом с методами, которые они использовали, я не согласен, хотя иногда они и имели в своей основе самые высокие идеалы и добрые намерения… Однако отсутствие у них дальновидности… непонимание последствий, которые возымеют их действия… (и многие другие подобные недостатки) на мой взгляд, привели на грань краха многое из того, что и им, и мне одинаково дорого… Мне не раз говорили, что историю, которую я намереваюсь рассказать, лучше оставить без огласки; зачем вкладывать в руки врагов всего, чем я восхищаюсь, ещё один меч? Я не согласен… Я верю, что никаких оснований для сокрытия правды нет, и что правда, будучи преданной гласности, людям доброй воли повредить не может. Ведь невозможно иметь правильные расчёты на будущее, не разобрав и не поняв предварительно ошибки, совершённые в прошлом.
Как начинается главная политическая (не художественная) завязка сюжета в «1984»? — О’Брайен якобы тайком передаёт Уинстону якобы крамольную книгу (книгу-провокацию) Эммануэля Голдстейна. Уинстон в ней читает устрашающе точную картину всего того тоталитарного ужаса, в котором он живёт, и ещё более устрашающее — потому что точно так же предельно точно описанное — разъяснение механизма и методов, используя которые внутренняя партия ангсоцовцев этот зловещий режим установила
О том, какое действительно страшное описание реально достигнутых результатов и методов англо-американских социал-империалистов дал в своей книге Кэрролл Квигли, уже сказано выше.
Что Уинстон узнаёт дальше? — После ареста, при очередной встрече в камере на вопрос Уинстона о книге-провокации Голдстейна О’Брайен спокойно признаётся:
Я ее писал. Вернее, участвовал в написании. Как вам известно, книги не пишутся в одиночку.
В 1949 г. — ещё при жизни Оруэлла — Кэрролл Квигли в предисловии к «Англо-американскому истэблишменту» сам же подчеркнул (курсив мой):
Историю тайной группы такого рода постороннему человеку писать (не допуская ошибок и неточностей. — А.Б.) трудно, но всё-таки приходится, поскольку никто из посвящённых сам этого никогда не сделает.
Оруэлл не мог не знать, что Квигли — солгал. Да и сам Квигли в этом косвенно признался: через 14 лет, в «Трагедии и надежде». (Квигли в этой работе подробно рассказал, что был посвящённым, был потому допущен к секретным архивам, собирал в доверительных беседах мнения и советы других посвящённых, и именно этот процесс обозначен у Оруэлла: «Как вам известно, книги не пишутся в одиночку.») То же, что Квигли столь спокойно во всём этом признался, объясняется просто: о существовании рукописи под названием «Англо-американский истэблишмент» в 1963 г. практически никто в мире не знал, и никто из непосвящённых её не читал, то есть публично уличить Квигли во лжи никто попросту не мог. А вот редактор, которому в 1981 г. поручили подготовку рукописи «Англо-американского истэблишмента» к изданию, он — да, вполне мог просто и банально эту нестыковку не заметить, не обратить внимания и пропустить, а дать самому автору считать готовый макет книги возможности не было: Квигли на тот момент уже давно ушёл в мир иной.
У Оруэлла это передано вот так:
Вошел О’Брайен. Уинстон вскочил на ноги. Он был настолько поражен, что забыл всякую осторожность…
— И вы у них! — закричал он.
Я давно у них, — ответил О’Брайен с мягкой иронией, почти с сожалением.
Какими репликами обменялись после раскрытия этого подлого обмана Уинстон с О’Брайеном?
— То, что там сказано, — правда?
— В описательной части — да. Предложенная программа — вздор.
Описательная часть «Англо-американскою истэблишмента» — тоже правда (повторюсь ещё раз: за прошедшие почти 30 лет всю содержащуюся в книге фактуру никто из историков не оспаривал и не опровергал). А вот «предложенную программу» — свою задачу при написании книги — Квигли сформулировал так:
...невозможно иметь правильные расчёты на будущее, не разобрав и не поняв предварительно ошибки, совершённые в прошлом.
Значит, его задача в его собственном понимании: разобрать прошлые ошибки и дать их правильный анализ, чтобы люди могли иметь правильные расчёты на будущее. Что он показал в конце концов? Что «…осенённый светлой верой в лучшее будущее, беспримерный и отважный поход постепенно выдохся, иссяк и рассыпался в прах посреди горьких взаимных упрёков и обид между былыми соратниками». Значит, его вывод для потомков: вот как плело заговоры полутайное сообщество английских социал-империалистов; их самих уже нет, но вы в будущем всё равно будьте бдительны и избегайте повторения их ошибок.
У Оруэлла сам же О’Брайен и называет свою «предложенную программу» вздором. Коли Квигли писал свою книгу, как посвященный и, судя по всему, по заданию самого англо-американского истэблишмента через десять лет после его якобы кончины, то, конечно же, в обстановке и в ситуации, выдуманной Оруэллом, то есть меж четырёх глухих тюремных стен и в роли хозяина положения, он бы наверняка тоже, не стесняясь, сказал бы, что вся эта болтовня о печальной кончине полу-преступного англо-американского истэблишмента — вздор.
Доказательством того, что реальная позиция настоящего живого Квигли была именно такова, как раз и служит «конспирологическая» цитата (та, что про недовольных очень богатых людей). Потому что из неё видно: вскоре после того, как Квигли свой вздор про их кончину написал, уже не в Англии, а в США всё тем же некоторым очень богатым людям как раз очень не понравилось, что расследование структуры их, англо-американского истэблишмента может зайти слишком далеко. В результате они тут же одёрнули своих менеджеров — и Конгресс США без лишнего шума сдался на милость победителя. Квигли же это шокирующим не посчитал, отреагировал точь в точь как О'Брайен у Оруэлла: «с мягкой иронией, почти с сожалением».
ОСТАЛОСЬ привести ещё одно, последнее сопоставление из этого гипотетического диалога между Оруэллом и Квигли. Оно последнее, но зато, всё-таки, видимо, самое главное. И поэтому, чтобы читатель уж наверняка понял до конца, как и почему я его делаю, и почему вывод у меня из него получится тот, который получился, мне теперь надо сделать ещё одно отступление.
Дело в том, что у меня есть старинный приятель-разведчик, назовём его «Палыч», который преподал мне, сам того не зная, лучший урок на весьма далёкую от круга его интересов чисто лингвистическую тему «Что такое ’Фигура умолчания’».
У нас с ним как-то однажды, не помню уже почему, зашёл разговор о том, как лучше всего учиться и уметь слушать собеседника. И Палыч прочёл мне тогда целую маленькую лекцию, а я в результате усвоил правило, которое с тех пор и называю по-своему, по-лингвистически «фигурой умолчания», а просто в быту моих мыслей — законом Палыча. Он таков:
Чтобы действительно правильно понимать собеседника, надо знать, о чём он не говорит.
«Не говорит», имеется в виду, не потому, что не знает, а потому что не хочет.
Так что всякий раз, когда искренность любого собеседника (автора) вызывает хоть малейшее сомнение, применять закон Палыча — выяснять, о чём молчание — нужно с беспрекословной обязательностью.
Квигли в «Англо-американском истэблишменте» в некоторых случаях именно так — сознательно — промолчал. В том числе не сказал, что был одним из посвящённых, историю которых намеревается рассказать (вместо этого поведал, что он просто любящий правду ради правды историк). Значит — по закону Палыча — его главная цель была заставить нас, по прочтении его книги, вынести про себя вот такое суждение: Ну, коли совершенно посторонний умный и серьёзный историк говорит, что никакого сообщества социал-империалистов больше нет, значит, так оно и есть; хотя дел они натворили, конечно, будь здоров…
Потому-то и выходит, что Кэрролл Квигли, к сожалению, бесспорно конспиролог и в третьем, никак не лестном для него значении.
ВСЁ? Разобрался я с Квиглианской конспирологией? Могу двигаться дальше?
Правильный ответ: Зависит от степени моих знаний и подготовки.
Причём тут опять надо точно понимать слова. Подготовиться мы можем сами, и тогда знания у нас будут собственные и ни от кого не зависящие. А может нас подготавливать кто-то другой, и тогда наши знания уже не наши, и не независимые. Зато вот название конечного продукта и в том, и в другом случае одно и то же: «Наши знания и подготовка», — из-за чего и возникает часто путаница.
Но если с этим делом раз и навсегда разобраться, то дальше сразу станет вполне понятно и очевидно, что в некоторых случаях, если знания и подготовка у переводчика не свои, то добросовестный — без заблуждений — перевод у него не получится.
Ведь перевод, как и все другие профессии, в чистом виде не бывает: все профессии в каких-то точках пересекаются, частично взаимонакладываются, А наше переводческое ремесло, как из только что рассказанного хорошо видно, и вовсе иногда начинает походить на конспирологию: как попадутся на перевод речи о какой-нибудь Церкви или Партии, так и не поймёшь уже, чем, собственно, занимаешься — конспирологией или ещё всё-таки переводом? А если у тебя при этом вместо своих чужие знания и подготовка, то в чужом заговоре ты — ясное дело — не разберёшься; если тебе вообще в голову придёт в нём разбираться.
Так что продолжаю копаться во всех доступных знаниях, используя собственную подготовку, и снова задаю сам себе (по закону Палыча) всё те же вопросы: О чём ещё молчал Квигли? О чём ещё он не говорил?
«…он явил нам образец выдающейся личности»
КВИГЛИ молчал и не хотел говорить ещё, например, о Рудольфе Гессе или, иначе, о деле Гесса.
А ведь во всех главных обвинениях, которыми на процессах 1930-1940-х гг. столь энергично обменивались и тогдашние социал-империалисты, и их противники, именно Гесс всегда так или иначе фигурировал. Потому что с немецкой стороны во всех предвоенных интригах социал-империалистов вплоть до мая 1941 г. всегда рядом с Гитлером неизменно присутствовал именно он. Когда участия Гитлера не наблюдалось — оставался просто один Гесс. То есть до мая 1941 г. Гесс был одним из центральных звеньев, через которое увязывались практически все тогдашние секретные договорённости и тайные сделки.
При этом важно не упускать из виду следующее. Вплоть до 1939 г., пока Великобритания не объявила войну Германии, Кливденский круг, бывший при Чемберлене по признанию самого Квинли фактически правительством Англии, вёл переговоры и с Гитлером, и с Гессом официально. Правда, многие их зафиксированные, как положено, встречи в верхах не запротоколированы, т. е. запись бесед официально не велась и не архивировалась. О чём, например, часами беседовали с глазу на глаз Чемберлен с Гитлером, никто потому с точностью говорить не может. Но были и прямые улики, касавшиеся, скажем, Мюнхенских соглашений и не просто сознательной, а целенаправленной сдачи Чехословакии Гитлеру. Однако то ещё не было, как я уже говорил, ни прямой государственной изменой, ни тем более составом страшного преступления против человечности. То были — или во всяком случае можно так утверждать — хоть и трагические, но всего лишь политические ошибки. И потому об этом Квигли в «Англо-американском истэблишменте» пишет, и даже Гесса в этой связи упоминает.
____________________
В своём капитальном труде «Трагедия и надежда» (в том его издании, которое есть у меня — твёрдая обложка, 1300 страниц только основного текста, без библиографии и справочного блока) всю эту подлую историю о том, как Кливденский круг, вопреки сопротивлению Франции и Советского Союза, почти насильно «впихивал» Чехословакию Германии, Квигли воспроизводит. Гесса в этой связи упоминает — один раз на одной странице. И больше — ни разу ни на одной из всех остальных 1299 страниц.
___________________
Так что о Гессе Квигли молчит — а заодно и обо всех тех, с кем Гесс о чём-то договаривался. Объяснений нежеланию Квигли говорить может быть два. Первое: он о тех переговорах и договорённостях ничего не знал. Но это нереально. И, значит, остаётся второй вариант: Квигли выгораживал своих.
Эта вторая гипотеза, в отличие от первой, вполне реальна. Ведь после 3 сентября 1939 г., с момента, когда Великобритания объявила Германии войну, любые тайные переговоры с врагом автоматически превратились в тягчайшее преступление под названием «Государственная измена». По закону во всех случаях, когда такие переговоры, пусть архи-секретные, не ведутся по официально оформленному поручению правительства, все в них участвующие автоматически становятся государственными преступниками. А Черчилль в 1940 г., только вступив в должность премьер-министра, сразу же направил в Форин офис весьма недвусмысленную директиву (курсив мой):
Надеюсь (папскому) нунцию разъяснят, что запросы об условиях заключения мира с Гитлером нас не интересуют, что обращаться с таковыми мы не намерены, и что обсуждать подобные предложения с кем бы то ни было всем нашим агентам строго запрещено.
Но поскольку имелось предостаточно улик, косвенно указывавших на то, что Кливденский круг продолжал сноситься с Гессом вплоть до его знаменитого перелёта в Шотландию (в мае 1941 г.), общество в Англии настойчиво требовало и в парламенте, и в прессе представить все имеющиеся сведения о тех секретных, абсолютно незаконных переговорах в период с сентября 1939 по май 1941 г. Тем более что в уклончивых, туманных ответах правительства никогда не было подтверждения, что хоть кто-то в тот период имел официально оформленное поручение правительства на разговоры с нацистскими лидерами.
Точно так же не было никогда в ответах правительства ничьих имён. Черчилль, давно уже, видимо, забыв на победных радостях о собственной грозной директиве, в парламенте однажды даже пошутил, примерно вот так: Да если их всех называть, то у нас тут в парламенте никого не останется… (С юмором у англичан всегда всё было в их знаменитом своеобразном порядке.)
Обо всей этой богатой на события и действующих лиц, очень опасной для ведущих английских и американских социал-империалистов истории Квигли написал (курсив мой):
Как мы ещё увидим, и группа Милнера, и группа Чемберлена проводили единую политику, но с несколько по-разному расставленными акцентами, вплоть до марта 1939 года, когда это их объединение начало распадаться…несколько человек (например, Хоар и Саймон) из Милнеровского круга переместились во внутренний круг, образовавшийся вокруг Чемберлена…истинный курс круга Чемберлена ещё год после марта 1939 года был на продолжение примирения (Гитлера). По понятным причинам эту политику держали в полном секрете…
И далее:
Позиция (нового правительства Черчилля. — А.В.) и Группы Милнера по этим вопросам снова стала единой. Начиная с 8 мая 1940 года[54] у них была одна общая цель: одержать победу в войне с Германией.
Вот и всё, что о деле Гесса рассказал Квигли, умудрившись при этом самого Гесса даже не упомянуть. Написать тогда такую предвоенную и военную историю Кливденского круга, это было всё равно, что в США, в период слушаний в Комитете Черча (1975–1976), в разговоре о роли президента США Линдона Джонсона в событиях 1963 г. не упомянуть вообще Роберта Кеннеди и только назвать дату смерти (не убийства — просто смерти) Джона Кеннеди.
НО особо показательно у Квигли молчание даже не о Гессе. Гораздо важнее, по-моему, что он молчит о Сталине, об СССР, о Коминтерне, о Троцком. Точнее, так: Сталин и СССР за весь рассматриваемый период в книге у Квигли изредка слегка маячат, еле различимыми контурами на отдалённых горизонтах политических забот англо-американского истэблишмента: а вот Коммунистического интернационала (Коминтерна) в книге действительно нет вообще, ни III «ленинского-сталинского», ни IV троцкистского.
И даже самого Троцкого — нет.
И вот это-то у Квигли, на мой взгляд — самое нехорошее из всех его молчаний. Потому что уж о ком, о ком, а о Троцком любой историк в рассказе о предвоенной политике англо-американского истэблишмента должен бы писать в одну строку с каждым упоминанием о создававшихся тогда в Европе всяческих блоках, пактах и союзах.
Окончательное изгнание Троцкого из рядов советских менеджеров (т. е. советской правящей элиты) началось в конце 1926 г.: его тогда вывели из состава Политбюро. Потом в октябре 1927 г. его исключили из ЦК, в ноябре провалилась попытка Троцкого и его сторонников совершить государственный переворот, приуроченный к празднованию десятилетия революции, через несколько дней его исключили из партии и в декабре сослали в Алма-Ату; потом вскоре выслали из страны. Сегодня самый ходовой краткий пересказ (перевод на понятный язык) этих событий таков, что то всё была просто борьба за лидерство, междоусобная свара двух амбициозных партийных бонз. Не мне судить, так ли оно было на самом деле; да и для моего рассказа из тех событий имеет значение только одна техническая и к тому же вполне самоочевидная деталь.
В точно то же время (конец ноября — начало декабря 1926 г.), чуть не день в день, когда Троцкого вывели из состава Политбюро, в Москве проходил VII расширенный Пленум Исполкома Коминтерна (ИККИ). В рамках дискуссии на Пленуме с большим докладом выступил, среди прочих, Троцкий. А с заключительным словом выступил Сталин:
Что касается капиталистов, то там у них большие разногласия насчёт нашей партии. Вот, например, недавно в американской прессе хвалили Сталина, что он, дескать, даст им возможность получить крупные концессии. А теперь, оказывается, всячески бранят и ругают Сталина, утверждая, что он, Сталин, «обманул» их.
Далее Сталин по пунктам разбирает позицию и тезисы Троцкого по обсуждаемому вопросу (для ясности и краткости ниже сначала скомпонованы вместе тезисы Троцкого, а следом приведены ответы на них Сталина).
Тезисы Троцкого в изложении Сталина:
…в 1922 г. Троцкий предлагал разрешить (советским) промышленным предприятиям и трестам закладывать государственное имущество, в том числе и основной капитал, частным капиталистам для получения кредита… (ЦК партии тогда на это не согласился.)
…в 1922 г. Троцкий предлагал жесткую концентрацию (советской) промышленности, такую сумасбродную концентрацию, которая неминуемо оставила бы за воротами фабрик и заводов около трети рабочего класса (страны)… (ЦК тоже не согласился.)
…Троцкий говорил в своей речи о зависимости народного хозяйства (СССР) от мирового капиталистического хозяйства и уверял, что «от изолированного военного коммунизма мы всё более и более приходим к сращиванию с мировым хозяйством»…
Троцкий превращает эту зависимость в сращивание хозяйства (СССР) с капиталистическим мировым хозяйством…
Троцкий говорил в своей речи, что «в действительности мы все время будем находиться под контролем мирового хозяйства».
Ответы Сталина:
Это значит превращение советского хозяйства в придаток мирового капитализма…
Выходит, таким образом, что народное хозяйство (СССР) будет развиваться под контролем мирового капиталистического хозяйства….
Капиталистический контроль — это прежде всего, финансовый контроль (а это означает) насаждение (в СССР) отделений крупных капиталистических банков… (в СССР их) не только нет, но и не будет их никогда, пока жива Советская власть…
Капиталистический контроль — это денационализация социалистической промышленности (СССР)… (далее опять дословно текст Сталина) «Я не знаю, конечно, какие предположения имеются там, в Концесскоме у Троцкого. Но что денационализаторам не будет житья в нашей стране, пока живет Советская власть, — в этом можете не сомневаться.»
Капиталистический контроль означает контроль политический, уничтожение политической самостоятельности страны…
(И ещё раз текст Сталина дословно) «Если речь идёт о таком действительном капиталистическом контроле, — а речь может идти только о таком контроле, ибо пустой болтовней о бесплотном контроле могут заниматься только плохие литераторы, — то я должен заявить, что такого контроля у нас нет и не будет его никогда, пока жив наш пролетариат и пока есть у нас Советская власть.»
Сейчас, опять, не имеет никакого смысла выяснять, кто из этих двух спорщиков был прав. Хотя бы просто потому, что находить и разъяснять всякие сложные логии этимона, гуляющие в экономических материях — дело профессиональных экономистов, а я и к их цеху не принадлежу. Для нашего же разговора отметить нужно вот что: у Квигли в «Англо-американском истэблишменте» подробно расписано, в каких крупнейших английских и американских банках состояли директорами или председателями все главные «посвящённые». В конце одного такого длинного перечня Квигли выразился буквально вот так:
Целый ряд членов внутреннего круга Группы Милнера… и уж конечно и в первую очередь самого Милнера есть все основания называть «международными финансистами».
Лорд Милнер, действительно, получил предложение, но отказался занять место самого J. P. Morgan’a, когда тот собрался переезжать из Лондона в Нью-Йорк; но зато потом побыл и Председателем совета директоров в крупнейшей вотчине Ротшильдов — Rio Tinto Zinc, и директором будущего банка Midland. Расписаны у Квигли и прочие крупные корпорации, концерны и иные добывающие и производственные компании, которыми владели или акционерами которых являлись посвящённые члены внутреннего круга англо-американского истэблишмента.
И потому из приведённых выше тезисов спорящих сторон можно с уверенностью сделать три вывода.
Первый: не в идеологической, и не в чисто политической, а конкретно в финансово-экономической области Троцкий безусловно отстаивал в руководстве страны общие глобальные интересы англо-американского истэблишмента — чужих в СССР менеджеров. (Сознательно он это делал или нет — не имеет здесь значения.)
Второй: Сталин фактически предъявил и Троцкому лично, и посвящённым англо-американского истэблишмента в целом (ещё человек триста-четыреста), ультиматум: распоряжаться всем в СССР будем мы (местные менеджеры), и пока народ здесь верит в «народность» нашей власти и в нас, так оно и будет.
Третий: В таком контексте одновременный вывод Троцкого из состава Политбюро не мог быть воспринят на политическом языке иначе, нежели как жирный восклицательный знак, кратно усиливший ультимативный тон сталинской фразы.
ПОСКОЛЬКУ ядерного оружия и доктрины взаимного гарантированного уничтожения тогда ещё не было, за таким жёстким заявлением, подкреплённым делом, должно было последовать либо какое-то примирение между сцепившимися группировками менеджеров, либо война. Через несколько месяцев, уже в 1927 г., в статье «Заметки на современные темы», Сталин и объявил впервые: грядёт война; первый раздел статьи прямо так и озаглавил: «Об угрозе войны» — и написал в нём:
…факт, что инициативу в этом деле, в деле создания единого фронта империалистов против СССР, взяли на себя английская буржуазия и её боевой штаб, партия консерваторов (т. е., как объясняет Квигли, в первую очередь Кливденский круг. — А.Б.)… Но английская буржуазия не любит воевать своими собственными руками. Она всегда предпочитала вести войну чужими руками…всё это с несомненностью говорит нам о том, что английское консервативное правительство стало твердо и решительно на путь организации войны против СССР. Причём ни в коем случае нельзя считать исключённым, что консерваторам может удаться при известных условиях сколотить тот или иной военный блок против СССР.
Квигли, в свою очередь, подробно рассказал, как, начиная примерно с того же времени, Кливденский круг сознательно и успешно саботировал использование Лиги наций для обеспечения коллективной безопасности, как он последовательно боролся за отмену всех наложенных на Германию Версальским договором ограничений и активно способствовал экспансии Германии на восток (т. е. захвату Чехословакии, Австрии, Польши и т. д; как Квигли пишет, в их программных статьях на публику это называлось «не препятствовать Германии в решении ею проблемы статуса кво».) Более того, Квигли после подробного отчёта о том, как Кливденский круг добился в конце концов, чтобы Германия аннексировала-таки Чехословакию, дальше рассказывает, как он затем вступил в активные переговоры с Германией с целью заключить с ней пакт о ненападении, а на публику, в декабрьском номере своего журнала «Круглый стол» выдал тогда вот такую почти открытую угрозу.
Судя по всему, западные демократии выстраивают теперь свою политику вокруг принципа «пусть Германия двигается на восток»… Главнейшая задача (России) состоит теперь в том, чтобы предотвратить образование против неё коалиции Великих держав Западной Европы.
(Перед этим Квигли объяснил, что идея Кливденского круга состояла в создании четырёхсторонней антисоветской коалиции Германия-Италия-Англия-Франция.)
Но зато о всех тех спорах и ультиматумах, что за 10 лет до того уже сотрясали Москву, о сбывшемся с поразительной точностью предсказании по поводу вероятных результатов этих споров Квигли почему-то не сказал ни слова. Не заинтересовало его, откуда вдруг взялась тогда в Москве такая феноменальная прозорливость. Трагедия маленького гордого народа буров в предыдущем веке на краю далёкой Африки его заинтересовала. Генезис самой страшной войны в истории человечества — нет.
____________________
В Мюнхене, в тот же день, когда было подписано соглашение о разделе Чехословакии (30 сентября 1938 г.), Великобритания и Германия (Чемберлен и Гитлер лично) подписали Англо-германскую декларацию о ненападении и мирном урегулировании споров между ними. Такую же Франко-германскую декларацию подписали в Париже французский и немецкий министры иностранных дел 6 декабря 1938 г., о чём было сообщено в тот же день в официальном коммюнике французского МИДа.
Сохранилась документальная съёмка и много фотографий, на которых 30 сентября 1938 г. в Лондоне в аэропорту ликующая толпа встречает Чемберлена. На всех этих фотографиях именно эту Декларацию о ненападении, подписанную им с Гитлером лично, Чемберлен гордо демонстрирует встречающим, как гарантию достигнутого, наконец, вечного мир для Великобритании.
Обе декларации (британская и французская) пребывали в силе на момент подписания полностью аналогичного им пакта Молотова-Риббентропа. Разница между ними была только в том, что в Мюнхене стороны свой договор о ненападении сопроводили разделом Чехословакии, а в Москве — разделом Польши (в её тогдашних границах).
Правительство Великобритании официально денонсировало свою Декларацию только в 1941 г., в ответной ноте, адресованной МИДом Великобритании чешскому правительству в изгнании.
ВОТ примерно на том этапе, когда западные демократии начали выстраивать свою политику вокруг нового принципа (пусть Германия двигается на восток), в Москве дело дошло до троцкистского заговора и показательных процессов. Самого Троцкого на них приговорили заочно к смертной казни.
Троцкий в тот момент жил уже в Мексике. Когда угроза его жизни стала реальной, то есть когда ему присудили заочно высшую меру наказания, и далее должны были начаться попытки привести в.м.н. в исполнение, он поселился на огороженной высокой стеной вилле в Койоакане, где его безопасность круглосуточно обеспечивали телохранители. Был в его распоряжении и лимузин.
Но при этом своих собственных очевидно приличных доходов с момента отъезда из СССР Троцкий не имел. Поэтому считается, что в Койоакане все немалые расходы по содержанию виллы, лимузина, охраны и проч. покрывали его идейные друзья и соратники в США — Социалистическая рабочая партия (СРП; в которой тогда состоял и Джеймс Бернхем; телохранителями у Троцкого были — присланные из США специально подготовленные боевики СРП).[55]
Притом сама СРП отнюдь не слыла хоть сколько-нибудь богатой, хотя многие её самые видные деятели косвенно пользовались финансовой поддержкой Рокфеллеров: например, факультет Нью-Йоркского университета Teachers College был создан в начале XX века и с тех пор существовал в первую очередь за счёт их грантов; и именно там профессорствовали ведущие идеологи и активисты СРП, в том числе и Бернхем.
В самый разгар московских показательных процессов, в апреле 1937 г., по инициативе СРП в США был создан как бы квази-суд под названием «Комиссия по расследованию обвинений, выдвинутых против Троцкого на московских процессах» (Commission of Inquiry into the Charges Made Against Trotsky in the Moscow Trials). Цель этого предприятия была: предъявить Троцкому и рассмотреть все сталинские обвинения против него, но, в отличие от юридически и процессуально извращённой московской процедуры, строго соблюсти при этом единственно приемлемую в свободном мире процедуру справедливого суда (fair trial). Другими словами, эта имитация классического судебного разбирательства была по своей сути точно таким же показательным процессом, но как бы со знаком плюс в контексте тогдашних западных демократий.
В Койоакан выехали следственная комиссия и адвокат для Троцкого. Комиссию возглавлял всемирно известный и знаменитый, уже очень престарелый профессор-педагог Джон Дьюи, который за тридцать лет до того нью-йоркский Teachers College на деньги Рокфеллеров создал и с тех пор неизменно там трудился.
Допрос Троцкого длился пять дней. И если судить по протоколам заседаний, тот допрос мой приятель Палыч наверняка оценил бы, со своей точки зрения профессионала, как неудавшийся, поскольку на нём никто с допрашиваемым ни в какие игры с фигурами умолчания не играл и даже и не пытался.
Думаю так, например, потому, что на одном из «судебных» заседаний довольно много времени посвятили одному конкретному эпизоду. Состав инкриминируемого преступления — если читать только протокол «допроса» — никто почему-то не сформулировал, и понятен он становится только из заданных вопросов:
Вы знаете человека по имени Рудольф Гесс?
У Вас были какие-либо сношения с Рудольфом Гессом?
Предлагало ли Вам немецкое руководство вернуться в Россию?
А если бы предложило, как бы Вы к этому отнеслись?
Что отвечал Троцкий — догадаться не трудно. Но зато трудно понять, почему «судьи» не вспомнили по этому поводу и не начали распрос Троцкого — чтобы зайти всё-таки не тупо в лоб, а хоть немного сбоку — с разговора о его хорошо тогда всем известном «клемансистском тезисе».
____________________
Этот «тезис» изложил ещё в 1930 г. в своих воспоминаниях бывший сталинский секретарь Борис Бажанов:
«На ноябрьском пленуме ЦК 1927 года, на котором Сталин предложил в конце концов исключить Троцкого из партии, Троцкий взял слово и, между прочим, сказал, обращаясь к группе Сталина (передаю смысл):
'Вы — группа бездарных бюрократов. Если станет вопрос о судьбе советской страны, если произойдет война, вы будете совершенно бессильны организовать оборону страны и добиться победы. Тогда когда враг будет в 100 километрах от Москвы, мы сделаем то, что сделал в свое время Клемансо, — мы свергнем бездарное правительство; но с той разницей, что Клемансо удовлетворился взятием власти, а мы, кроме того, расстреляем эту тупую банду ничтожных бюрократов, предавших революцию. Да, мы это сделаем. Вы тоже хотели бы расстрелять нас, но вы не смеете. А мы посмеем, так как это будет совершенно необходимым условием победы'».
______________________
Процесс в Койоакане своим чередом завершился, выездная комиссия вернулась в Нью-Йорк, поразительно быстро написала длинный отчёт и короткий вердикт: не виновен. Ни в чём. Хотя Троцкому задавали вопросы и про нелегальные операции Коминтерна, и про Кронштадт, и про Варшаву, и про спартаковцев; и про трудовые армии; и про экспроприацию экспроприаторов, про децимации и Красный террор; и даже сам Троцкий всё это в некотором смысле подытожил, кратко и ясно, и в протоколе «допроса» это его признание зафиксировано:
Готов нести всю ответственность за все террористические акты, совершённые российским народом против его угнетателей.
Но, по решению показательного справедливого суда, всё равно получилось:
«Не виновен» (Not Guilty).
Под этим же заголовком вышла тут же в дружественном издательстве большим экстренным тиражом целая книга.
Кто всё это масштабное мероприятие оплачивал — не знаю, или во всяком случае мне не известны никакие бесспорные доказательства (что, впрочем, примерно одно и то же). Но известно во всяком случае, что самые крупные и самые долгосрочные концессии в России советский Концесском предоставил рокфеллеровской «Стандард ойл» и банковскому консорциуму Джекоба Шиффа (тогдашнею лидера т. н. еврейских банкиров в США), и что руководил тогда Концесскомом — Троцкий. Известно так же, что срочные публикации материалов «суда» в Койоакане осуществляло издательство Harpers & Brothers, которое ещё в начале века выкупил у его основателей банк Дж. П. Моргана.
Все остальные вопросы — опять в компетенции историков и юристов.
ПОСЛЕДНЯЯ подсказка, которую нашёл в книге у Квигли. Он среди прочего рассказывает об одном из участников антигитлеровского Сопротивления в Германии, графе Хельмуте фон Мольтке. По материнской линии граф был английского происхождения, и дед его, сэр Джеймс Роуз-Иннес, служил в начале века в Южной Африке в администрации лорда Милнера и даже до того в Родезии у легендарного и таинственного Сесила Родса. В 1934 г. граф фон Мольтке переехал в Лондон, где по рекомендации матери сразу попал под покровительство Лайонела Кертиса и в дальнейшем всегда пользовался его полной поддержкой. Казнён в Германии в январе 1945 г.
Квигли приводит цитату из июньского номера «Круглого стола» за 1946 г.:
(Фон Мольтке после первого же посещения Лайонела Кертиса) сразу стал членом семьи, в его распоряжение предоставили квартиру на Дьюк оф Йорк стрит, по выходным он мог свободно работать в колледже All Souls в Оксфорде. У него появилась возможность знакомиться и встречаться со многими людьми, и это ему немало помогло в будущем…
Закончил Квигли этот коротенький рассказ о фон Мольтке словами:
Все, кто умел читать между строк, по этим словам могли безошибочно определить, что фон Мольтке был принят в члены Группы Милнера.
Ну и вот с учётом того, как в сообществе социал-империалистов было принято между строк идентифицировать ушедших товарищей, читаем:
В эпоху, когда мы испытываем острую необходимость в борцах за восстановление гармонии в нашем мире, он явил нам образец именно такой выдающейся личности. Это несомненно нас только же, насколько и то особое место, которое он отныне займёт в Истории.
Это была — цитата из некролога, который сразу после гибели Троцкого напечатал о нём главный политический журнал англо-американского истэблишмента в США «Форин афферс».
Просто чтобы не предать Джулию
ТЕПЕРЬ, после только что обговоренного, должны уже совсем иначе привлечь к себе внимание несколько неприметных слов, которые совершенно мимоходом, без нажима и вообще ни к чему более в тексте романа не привязывая, Оруэлл включил тем не менее в свой портрет Эммануэля Голдстейна:
Неведомо где он все еще жил и ковал крамолу: возможно, за морем, под защитой своих иностранных хозяев…
___________________
Эта фраза про Голдстейна просто удивительна. Если её воспринимать только буквально и только в контексте романа, то получается нонсенс. Сбежавший злейший враг Океании — сверхдержавы, объединившей США и Британскую империю — спрятался странным образом «за морем», т. е. в США и потому всё по-прежнему в Океании, где всё подконтрольно власти Старшего брата точно так же, как и в Лондоне. Из-за чего следующие слова — «под защитой своих иностранных хозяев» — просто теряют всякий смысл. Разумной фраза становится, только если не обращать внимания на её буквальный смысл и читать её, как аллегорию про реального Троцкого. А тогда становится бесспорным, что по мнению очень хорошо осведомлённого публициста Оруэлла у реального Троцкого а) были хозяева; и б) эти хозяева были «за морем».
_____________________
А ведь несколько ранее, в 1945 г. всё тот же Джеймс Бернхем (уже авторитетный и уважаемый в США геополитик, советник высшего военного и политического руководства страны) выпустил статью под названием «Наследник Ленина». И написал в ней: сталинизм — это победа ленинизма на практике; и ещё далее:
Семена, ростки всего, что было осуществлено при Сталине — от введения террора в качестве средства утверждения государства до насаждения политической монополии — уже были посажены и давали первые всходы ещё при Ленине… Сталин — наследник Ленина. Сталинизм — это ленинизм.
Ну а если вспомнить при этом более ранние убеждения Бернхема, когда он ещё «считал Троцкого истинным наследником Ленина, а троцкизм — воплощением идеалов большевистской революции»? Если вспомнить вердикт койоаканского показательного справедливого суда в свободном демократическом мире? — во всём, что Троцкий делал рука об руку с Лениным, состава преступления нет, и потому он — не виновен?
Крутой, однако, заложил Бернхем поворот, с надсадным визгом скользящих по асфальту шин.
Коммунизм стал в одночасье абсолютно локальным, чисто русским и совершенно уголовным явлением — ленинизмом-сталинизмом. Несмотря на то, что Коминтерн (III Коммунистический интернационал) — главный проводник и строитель светлого коммунистического будущего «в нашем нами построенном Новом мире» — был создан не Лениным и Сталиным, а Лениным и Троцким. И несмотря даже на то, что возникший ранее (в 1938 г.) в пику «предателю ленинского дела» «настоящий», «истинно большевистский и коммунистический» IV Интернационал был создан уже одним Троцким, не в России, а в тогдашнем свободном демократическом мире, и никуда с тех пор не девался, существует до сих пор.
Троцкий волею англо-американских социал-империалистов чисто орвеллиански вдруг исчез с групповой фотографии отцов-основателей мирового коммунизма и одновременно он, как ни странно, точно так же исчез с этих же фотографий в исполнении советских социал-империалистов.
Тогда же мир поделился на два блока «с одной или несколькими державами в их основе», и они потом воевали между собой на перифериях, но никогда внутри своих «океанической» и «евразийской» зон.
Символом милитаризации экономики внутри обоих блоков стал «военно-промышленный комплекс», который применительно к США президент Эйзенхауэр в своём прощальном обращении к нации охарактеризовал, как главную утрозу свободе и демократии в стране.
В первые десятилетия после войны степень истерии, до которой целенаправленными пропагандистскими кампаниями доводили народы внутри этих блоков, достигала какого-то невероятного масштаба (маккартизм так и вообще целой эпохой стал).
Наконец, эти впервые озвученные на весь мир «новые принципы» Бернхема (сталинизм — это ленинизм), неудобоваримые тогда из-за своей очевидной для всех несуразности, стали тем не менее сегодня обычными заезженными штампами (стереотипами; мне так больше нравится).
И стали они сегодня такими стереотипами во всём мире.
И отсутствует во всех этих сегодняшних глобальных стереотипах второй лидер мировой коммунистической революции Троцкий, который всего лишь для кучки умеющих читать между строк навсегда останется борцом за восстановление гармонии в нашем мире, а для всех нас остальных на всей планете, между строк читать не умеющих, он уже давным-давно распылённый, как называются на новоязе люди, изъятые из памяти общества.
И потому уверен, что именно Троцкого Оруэлл выбрал в качестве медиума в своём романе для того, чтобы помешать этому намеренному его распылению, чтобы увековечить в нашей памяти: вот в чьи конкретно уста вкладывала Партия менеджеров и социал-империалистов коммунистическую версию своей идеологии, вот кто из их посвящённых открыто вещал о ней на публику.
НУ и теперь можно переходить к главному выводу, главной мысли в моей виртуальной повести-интерпретации «1984. The Master and Margaret».
Оруэлл — как и Булгаков, и это конкретное сходство, пожалуй, удивительнее всех остальных — писал свой роман очень долго: правил, переписывал, откладывал, думал, приступал снова; и потом у него — как и у Булгакова — наступил момент, когда болезнь переступила последнюю черту, и надо было ставить точку.
Причём то, что долго писал Булгаков, вполне обьяснимо. А вот Оруэлл — почему? Ведь все длинные и сложные отрывки он в течение нескольких лет подробно проговорил — и не один раз — в своей публицистике; новояз в современном ему английском языке вообще был давнишним его коньком и мальчиком для битья во многих его статьях; а чисто художественная сторона романа у него — гораздо, несопоставимо, до примитивизма беднее и проще, чем у Булгакова.
Ответ я нашёл в символично в данном случае названной орвелловской статье «Литература и тоталитаризм»:
Современная европейская литература, под которой я понимаю всё написанное за последние четыреста лет, имеет в своей основе понятие интеллектуальной честности или, если хотите, шекспировскую максиму «Оставайся верен себе». От автора мы в первую очередь ожидаем того, что он не станет нам лгать, что он поделится с нами тем, что действительно думает и чувствует. И, наоборот, худшее, что только мы можем сказать о произведении искусства: оно неискренне… Современная литература по своей сути дело, целиком зависящее от каждого автора индивидуально: либо она выражает то, что автор действительно думает и чувствует, либо она ничто.
Если именно так понять отношение Оруэлла к его собственному роману, и если знать, что́ за роман он в конце концов написал, то неизбежно появляется мысль, что настоящая причина у него и у Булгакова опять одна и та же, опять поразительно одинакова: они оба, может быть подсознательно, ждали смерти. Чтобы в последний момент, когда страх перед неизбежным после публикации их разоблачительных романов остракизмом и изгнанием из своего круга отступит перед Вечностью, — чтобы вот в этот самый последний момент наступившей полной свободы духа бросить всё в лицо этому «своему кругу», сказать им всем, наконец, всё до донышка, всю свою правду, все свои чувства — чтобы оставить после себя в памяти людей, навеки, литературу. А не ничто.
И потому думаю, что Оруэлл — как и Квигли — был членом этого полутайного сообщества англо-американских социал-империалистов; может быть, не во внутреннем круге, только во внешнем; но был. Знал всех их лично, и внутреннюю партию, и тех неназываемых самых властных, кого обозначил коллективно: Старший брат.
И думаю, что его политическая цель в романе «1984» — это в первую очередь сказать и оставить за собой на века последнее слово в его незаконченном споре с темименеджерами. И потому в романе у него такие мгновенные, исчезающие, точечные намёки: во всём, что касалось их мирка, все посвящённые должны были искусством чтения между строк владеть в совершенстве. Для них вся остальная мишура и сознательно Оруэллом созданная путаница помехой для правильного понимания его мысли быть не могли.
Должны они были прочитать между строк, что Оруэлл, наконец-то, на один последний миг полностью свободный, бросил им глубоко честно и так же глубоко страстно, веря, что только так его голос и предупреждение и имеют шанс по-прежнему звучать даже тогда, когда его уже не будет — потому что только такие слова не ничто — что бросил он им, одно за другим самые страшные и самые грозные обвинения:
Вы говорите, что хотите мира и трудитесь только на его благо? Вздор! Самые страшные войны, самые тяжкие преступления, самые невыносимые страдания случились из-за вас и вам подобных.
Вы говорите, что ваша цель — благо свободного человека в свободном обществе? Вздор! Ваша цель — мировая империя и власть.
Вы говорите, что воспитаете человечество и приобщите его к высшей цивилизации? Вздор! Вы всех превратите в своих безмозглых рабов, не способных более мыслить самостоятельно, без подсказки и указки вашей пропаганды.
Вы говорите, что выступаете за английские ценности и цивилизацию? Вздор! Вы продали Англию «американским» империалистам и их геополитикам и тоталитаристам, потому что ваша родина не Англия, а английская мировая империя.
Вы говорите, что Евразия и якобы её коммунизм — злейший враг вашего свободного и демократического мира? Вздор! Вы сами создали коммунизм по своему тоталитарному образу и подобию себе же в помощь, а теперь, отказавшись от этой затеи и заменив её на другую, лжёте народам, будто Евразия и коммунизм всегда были ваши враги.
Вы думаете, что, изъяв из памяти народов вашего посвящённого, главного творца вашей коммунистической революции в России и в мире, вы сможете скрыть следы своего преступления? Вы думаете, что, коли вы, проиграв войну против Сталина, пошли на попятную и договорились, наконец-то, с ним, как поделите мир, и коли он теперь тоже будет молчать, вам это всё сойдёт с рук? Не выйдет! Пока живёт моё слово…
Я, ВО всяком случае, верю, что, пока живёт слово Оруэлла, будут люди, читающие его роман «1984» именно так.
А вот когда слово Оруэлла умрёт — тогда да, останутся только люди, которые будут думать: «Смешно: он писал главный антикоммунистический текст столетия, а за ним следили английские спецслужбы, считая его тайным адептом коммунизма!» — и они уже никогда не смогут понять, что такой смех абсурден и возможен только в очень основательно промытых мозгах: ведь английские спецслужбы следили за Оруэллом потому, что в их глазах любой оппонент Сталина потенциально являлся союзникомкоммунистов. Просто речь тогда ещё шла о совсем другом коммунизме; но о нём сегодня знают уже только те, кто упорно пытается не забыть старый язык. А на новоязе новых людей нового мира выражению и пониманию уже очень скоро будет поддаваться только одно определение:
«Коммунизм — это чисто русское преступление против человечности».
А цивилизации, создаваемые такими людьми, как сказал сам Оруэлл ещё своим, живым языком, «могут сохраняться в неизменном виде тысячи лет».
И он был прав. Ведь сохраняется же уже полторы тысячи лет наша, вроде бы, «цивилизация», которую когда-то чуть было не уничтожили «варвары».
Я человек Земли русской, сибирских корней, и потому повторение этой трагической перспективы сегодня, в моей повседневной действительности, опять за счёт доброго имени и исторической судьбы моих предков и соотечественников и кажется мне страшной. Как бы мне ни хотелось в цивилизацию. Ничего не могу с собой поделать. Зов предков.
А ВОТ всё остальное про коммунизм для меня, русского читателя орвелловского английского романа, уже, действительно, «подробности». В них пусть англичане с американцами разбираются, у них на то свои настоящие профессиональные переводчики должны же быть. Могли бы начать, например, с выяснения хотя бы такой вот детали: оговорка то была или нет, когда президент Рейган в 1983 г. вручал высшую гражданскую награду США — Президентскую медаль Свободы — Джеймсу Бернхему вместе с наградной грамотой, в которой было написано:
Как учёный, писатель и философ, Джеймс Бернхем оказал глубочайшее влияние на то, как Америка воспринимает окружающий мир и саму себя. Начиная с 1930-х годов, г-н Бернхем влиял на формирование взглядов мировых лидеров. Его наблюдения изменили общество, а написанные им труды послужили человечеству в его поиске истины путеводной звездой. В нынешнем веке немного было людей, которые боролись за торжество свободы, разума и достоинства так же упорно, как Джеймс Бернхем.
И если то была не оговорка, то тогда могли бы они там у себя задаться тут же простым вопросом: Начиная с 1930-х годов? Это тогда, когда «Диггинс полагал, что, даже более того, Бернхем превратился в главного представителя Троцкого и выступал от его имени в интеллектуальных кругах США…», выражая, значит, в том числе и взгляды и интересы «Коммунистической лиги Америки»?
СТРАШНО мне именно сегодня, а не при созерцании прошлого. Страшно именно тем последним, самым ужасным страхом, после которого ты перестаёшь быть Человеком: страхом перед «комнатой сто один», о котором рассказал в «1984» Оруэлл.
Правда, рассказ этот у него получился, как он сам первый и признал, неудачным, откровенно надуманным и вычурным. Но вины его в том нет, по простой причине: он никогда не жил в действительно тоталитарном государстве, и потому сам на себе никогда не испытал, что это такое, когда у тебя на самом деле, действительно нет надежды. По-настоящему; в глубоком подсознании, там, где наш разум уже ничем не распоряжается.
Именно в этом смысл последней самой страшной пытки в комнате сто один министерства Любви в Океании: заставить человека погасить свою Утреннюю звезду, заставить его отказаться, чтобы спастись, от того последнего и единственного, благодаря чему ещё теплится в нём вера в возможность иной, свободной жизни. У Оруэлла эта пытка, этот метод названы словами: заставить Уинстона предать Джулию.
В отличие от Оруэлла я родился и вырос в реальном тоталитарном государстве и потому знаю, о чём он пытался, но не знал как следует это сказать.
Оруэлл никогда не ощутил на себе, например, тот выбор, который стоял перед любым русским деревенским мужиком: либо в колхоз, либо в теплушку и куда-нибудь на север, в Сибирь, где высадят даже не на полустанке, а прямо посреди заваленной снегом тайги, дадут топор и пилу в руки и скажут; вот, стройся и живи на здоровье. А ведь именно о чём-то таком должен был так или иначе думать каждый нормальный мужик в каждой русской деревне, сидя ночью на лавке и глядя на своих спящих жену, детей, стариков. Вряд ли то, что он тогда должен был испытывать, он сам назвал бы страхом или тем более ужасом. Всё, наверное, было гораздо спокойнее и рациональнее. Но если хоть немного думаешь о счастье своих детей и хоть чуть-чуть любишь жену, всё гораздо страшнее, чем китайские крысы, вгоняющие английского интеллигента в ступор. Потому что речь не о твоей лично смерти — пусть даже под гипнотически ужасающей пыткой, но всё-таки мгновенной. Речь о медленном, мучительном вымирании всех твоих. По твоей вине.
Что получается в результате всего через пару поколений, я, в отличие от Оруэлла, знаю по себе.
Мне было 27 лет. Поздней осенью 1982 г. я улетал из Нью-Йорка обратно в Москву. Моя работа в ООН завершилась по моему собственному желанию, за два года до положенного срока, поскольку нужно было вступать в партию, а я про себя решил этого не делать; и написал заявление по собственному желанию. Дома меня ждало увольнение из МИДа, ярлык «невыездного» (для синхрониста-международника это была всё равно что справка о профнепригодности) и полная неизвестность: что со мной будет дальше?
Я улетал из Нью-Йорка рейсом французской авиакомпании, в Париже меня ждала пересадка на другой рейс, уже в Москву. Самолёт был 747-й Боинг, огромный и пустой: уже наступил мёртвый сезон. Летели мы ночью.
Я сидел совсем один, в полутьме среди пустых кресел в экономклассе, и меня обслуживали даже не одна, а целых две стюардессы — им всё равно было нечего делать.
Не знаю, какие у меня на лице появлялись выражения. Но часа через два эти симпатичные французские девушки-стюардессы пришли ко мне с целой большой бутылкой вина, сели рядом, и у нас завязался на всё оставшееся до Парижа время тихий, добрый разговор: они спрашивали, а я отвечал, рассказывал, и они слушали, только иногда отлучались принести ещё чего-нибудь поесть. Они меня действительно слушали.
А начался тот наш разговор с первой реплики одной из девушек:
«Вы такой грустный…».
Потом в Париже, рано-рано утром, я два часа ждал в аэропорту московского рейса, сидел опять совсем один на большой открытой терассе на самом верху здания аэропорта. Далеко на горизонте угадывались контуры крыш Парижа, а над ними, на прозрачно синем небе — зарево восходящего солнца. Мне так повезло тогда: в ноябре, и вдруг светлое, безоблачное утро.
Я любовался этой красотой и пил, не пьянея, из фляжки любимый венесуэльский ром, специально припасённый ещё в Нью-Йорке, накануне перед вылетом. В моей жизни так получилось, что почти пол-детства и половину школьных лет я провёл в Париже, Так что я пил и прощался — навсегда — с самым дорогим городом моего детства. Навсегда — потому что был уверен, что больше уже никогда его не увижу.
Мне было в те два часа и печально, и грустно, и тоскливо. Волнами накатывалась и отступала, потом возвращалась вновь обида на несправедливость этого мира, на границы, разделяющие людей, на многое, многое другое. Но не эти чувства всё-таки были главными, хотя ощущал и осознавал я только их. Главным во мне тогда был, как я сегодня понимаю, общий фон всех этих разных сожалений и обид. Потому что так же всеохватно, как может звучать только орган в соборе, но тем не менее так же неслышно, как не слышим мы порой дома такую привычную милую возню детишек вокруг себя, во мне звучал фатализм.
Кто был в 1982 г. уже взрослым — вспомните. Вспомните, каким вечным казалось нам тогда наше мироустройство. Вспомните свои тогдашние ощущения, покопайтесь в себе, и вы поймёте, о чём я говорю: о вере в незыблемость навсегда нашего тогдашнего мира, о вере не осознанной, а жившей где-то в нашем самом глубоком подсознании, там, куда мы уже не можем проникнуть, и где мы уже ничем не распоряжаемся. Вспомните: именно эта неосознаваемая вера в пожизненность заведённого порядка вещей и была тогда неуловимым общим фоном всех наших остальных чувств, помыслов и дел.
Это был наш общий, у всех, фатализм. Жизнь без ожидания перемен.
Оруэлл и пытался сказать: пока ты хоть как-то веришь в иную долю — ты ещё Человек, а комната сто один — это то единственное место, где только и могут тебя превратить в нечеловека, потому что только там умеют поселять в человеческие души этот неосознанный, непостижимый, фоновый для всего остального фатализм. И в этом и есть суть тоталитаризма.
Я вырос и жил при нём и знаю, о чём речь.
ПОТОМУ-ТО сегодня, после двадцати лет постепенного возвращения свободы в моё глубинное непознаваемое «я», так же издали и наверняка, как собака запахи, я различаю любые признаки той жизни, любые дуновения однопартийного духа и однопартийного мышления в «воздухе времени».
Я читаю в новостях:
В начале июля 2009 г. Парламентская ассамблея ОБСЕ приняла в Вильнюсе резолюцию «Объединение разделенной Европы: защита прав человека и гражданских свобод в 21 — м веке в регионе ОБСЕ», осуждающую преступления нацизма и сталинизма. Резолюция была принята в поддержку инициативы Европейского парламента объявить 23 августа, день подписания пакта Молотова-Риббентропа, Днем памяти жертв сталинизма и нацизма. В ней подчеркивается, что в 20-м веке страны Европы пережили два мощнейших тоталитарных режима — нацистский и сталинистский, во время которых имел место геноцид, нарушались права и свободы человека, совершались военные преступления и преступления против человечности.
И я смеюсь: а где же Билл Клинтон? Почему, узнав про несуразную инициативу, не полетел срочным чартерным рейсом в Вильнюс, не поднялся там на трибуну, не раскрыл главную книгу своего любимого профессора и не зачитал им, европейским парламентариям, несколько страниц, на которых всё про этот конкретно заговор и рассказано, закончив обязательно угрожающей цитатой из декабрьского номера журнала британского истэблишмента «Круглый стол» за 1938 г.:
Главнейшая задача (России) состоит теперь в том, чтобы предотвратить образование против неё коалиции Великих держав Западной Европы.
Почему не захотел вразумить молодёжь: господа и госпожи, как учил меня в Джорджтаунском университете знаменитый профессор Квигли, правильно говорить в данном случае, что Европа «пережила три мощнейших режима: нацистский, сталинский и англо-американского истэблишмента»; и, соответственно, всё, что «страны Европы пережили» в первой половине XX века — на совести этих трёх режимов. Так что внесите соответствующие поправки в ваш текст; экземпляр книги Квигли вам для справок оставляю.
Я, естественно, смеюсь; знаю: Билл Клинтон такого никогда не сделает и сделать не может, просто потому, что в Джорджтаунском университете был, судя по всему, самым смышлёным учеником и именно у профессора Квигли.
Но при этом меня нисколько не пугает, что есть эта международная Партия самых богатых, которая всеми правдами и неправдами рвёт зубами себе и своим всё, что можно, заметает следы и прикрывает своё пониже спины; это нормально, и так и должно быть. Меня пугает, что среди европейских парламентариев не оказалось никого из других таких же Партий — центристских, левых — которым тоже палец в рот не клади. Которые «читали» бы «на раз», как Палыч выражается, заявления этих правых и тут же брали бы ответное слово. И, с трудом сдерживая ироничную улыбку, вытаскивали бы на трибуне толстенный том трудов Квигли и зачитывали из него отрывки: громко и внятно. А, зачитав, спрашивали бы авторов проекта резолюции из Партии правых: Может, вам всё-таки лучше сначала разобраться, где и когда вы правду говорите? (и дальше должен бы следовать смех в зале и выбрасывание проекта резолюции в мусорную корзину).
Нет их таких — центристов, левых. Есть одна только Партия правых на всех.
ВОЗМОЖНО, я ошибаюсь; я и сам так иногда думаю. Но потом, через день, через неделю, через месяц попадается мне на глаза что-нибудь вроде вот такой записи, сделанной в книге отзывов «Музея заговора» (Conspiracy Museum), расположенного на Дили Плаза в Далласе, прямо в здании бывшего книжного склада:
Было бы здорово, если бы в музее были отражены и другие заговоры (iconspiracies), как, например, высадка на Луну, НЛО, осада «Маунт Кармел» (Waco), выборы во Флориде и другие подобные.
И мне становится очень тоскливо. Потому что от подобного чтения я ощущаю себя уже не на рубеже однопартийного абсурда, а там, далеко и глубоко в его густом эфире. И вот тут мне и становится действительно страшно. Потому что я чувствую уже не в воздухе времени, а в самом себе неуловимый вздох так хорошо мне знакомого фатализма. И понимаю, что вот сейчас, в этот самый момент — я уже в комнате сто один. И нужно что-то делать. Не потому, что я или кто-то другой может в одиночку перевернуть мир. Просто чтобы не предать Джулию.
Mon credo
Завершить его мне хочется словами ещё одного очень близкого и дорогого мне человека (в чудесном переводе Норы Галь):
…на планете Маленького принца есть ужасные, зловредные семена… Это семена баобабов. Почва планеты вся заражена ими. А если баобаб не распознать вовремя, потом от него уже не избавишься. Он завладеет всей планетой…
— Есть такое твердое правило, — сказал мне Маленький принц. — … Непременно надо каждый день выпалывать баобабы… если дашь волю баобабам, беды не миновать. Я знал одну планету, на ней жил лентяй. Он не выполол вовремя три кустика…
А с нашей, профессиональной точки зрения планета без баобабов — это мир, в котором больше нет теории заговоров, потому что любой из нас знает и верит: невозможно быть переводчиком и бояться конспирологии; переводчикам её нельзя бояться так же, как не боятся огня пожарники: не потому, что не страшно, а потому что такова уж природа профессии. Ведь если и когда выпадает изучать и правильно переводить историю какой-нибудь Церкви или Партии, то риск попасть в их именно Индекс запрещённых книг и в их же список еретиков, или конспирологов или варваров в нашу работу заложен изначально, как вот у пожарников риск получить ожоги или даже сгореть в огне.
Ну и, наконец, всем моим рассказом я, конечно же, хотел предложить всем «нашим», переводчикам — в свободном и демократическом мире — взять да и начертать на большом листе пурпурного клафа, серебряными чернилами, красивыми готскими буквами (не спутайте с готическими; а если не знаете готский алфавит не беда, берите смело старославянский; они друг от друга почти не отличаются):
МАКИАВЕЛЛИЗМ В ОРВЕЛЛИАНСКОМ МИРЕ
и потом в рамку этот лист клафа поместить и над рабочим столом на стене повесить. Чтобы всегда, каждый день, как берёмся мы за нашу увлекательную и такую добрую работу, напоминал нам этот текст — на первом, буквальном уровне понимания — о важности и сложности всех-всех (не-)простых стереотипов, а на втором мироощущенческом уровне — о сути и смысле нашей профессии:
…это попытка выставить на всеобщее обозрение лицемерие общественной комедии, выявить те чувства, которые на самом деле подвигают людей на те или иные поступки, очертить истинные конфликты, образующие ткань исторической поступи, и изложить лишённый каких бы то ни было иллюзий взгляд на то, что же такое есть в реальности общество.
