Страница 7 из 21
V. Религия в новом мире
"Да, - возразит читатель, - но разве наша религия не говорит нам, что нам делать с нашей жизнью?" Мы должны включить в эту дискуссию религию по причине её фундаментальной сущности. С нашей нынешней точки зрения, религия является той центральной и существенной частью образования, которая определяет поступки. Религия, безусловно, должна сказать нам, что нам делать с нашей жизнью. Но в условиях необозримой суеты и событий современной жизни многое из того, что мы называем религией, остаётся неуместным или бессмысленным. Религия, кажется, не "присоединяется" к основным аспектам общей проблемы жизни. Она потеряла связи. Давайте попробуем сопоставить с традициями религии эту проблему Открытого заговора: обнаружить и создать новый мир. Ясно мыслящий Открытый заговорщик, у которого есть его современная идеология, его ясно упорядоченная оценка порядка во вселенной, вынужден верить, что лишь посвятив свою жизнь великим процессам социальной реконструкции и формируя своё поведение с учётом этого, он может хорошо поступать в своей жизни. Но это просто кидает его в самую коварную и непрекращающуюся борьбу, борьбу против непрерывного притяжения наших интересов к нам самим. Он должен жить широко и бежать от тесной узкой жизни. Мы все пытаемся достичь величия и радости великодушия и избежать мучительных потребностей личного желания. В прошлом эта борьба обычно принимала форму религиозной борьбы. Религия - антагонист самого себя. В своей полноте, в жизни, которая была профессионально религиозной, религии всегда требовали значительного подчинения себе. В этом их творческая сила. Они требовали преданности и давали объяснения этому требованию. Они отделяли волю от эгоистических потребностей, часто - в полной мере. Не существует такой вещи, как замкнутая религия, личное религиозное одиночество. Определённые формы протестантизма и некоторые типы мистики приближаются к тому, чтобы сделать религию уединённым дуэтом между индивидом и его божеством, но здесь это можно рассматривать как извращение религиозного импульса. Как нормальный сексуальный комплекс возбуждает и вытряхивает человека из его эготизма, чтобы служить целям расы, так и нормальный религиозный процесс выводит человека из его эготизма ради служения сообществу. Это не сделка, не "общественный договор" между индивидом и сообществом; это подчинение как существующего индивида, так и существующего сообщества по отношению к чему-то, божественности, божественному порядку, норме, праведности, более важному, чем индивид или сообщество. То, что во фразеологии некоторых религий называется "осуждением греха" и "бегством из города разрушения", является знакомыми примерами отсылки эгоцентричного индивида и нынешней социальной жизни к чему-то гораздо лучшему, чем то или другое. Это третий элемент в религиозных отношениях, надежда, обещание, цель, которая уводит новообращённого не только от себя, но и от "мира", каков он есть, к лучшему. Сначала идёт пренебрежение к себе, затем служение, а затем эта восстановительная творческая потребность. Для более тонких умов в этом аспекте религии всегда была её главная привлекательность. Следует помнить, что существует настоящая воля к религии, рассеянная по всему человечеству - настоящее желание уйти от себя. Религия никогда не преследовала своих особых приверженцев; они шли навстречу ей. Желание посвятить себя более высоким целям, чем позволяет повседневная жизнь, и сделать это свободно явно доминирует в этом меньшинстве и прослеживается в несметной численности большинства. Но до сих пор религия никогда не представлялась просто как преданность универсальной причине. В ней всегда присутствовала преданность, но она осложнялась другими соображениями. Лидеры каждого великого религиозного движения считали необходимым, чтобы оно объясняло себя в форме истории и космогонии. Считалось необходимым сказать "Почему?" и "С какой целью?". Поэтому каждая религия должна была перенимать физические концепции и, как правило, также допускать многое из моральных и социальных ценностей, существовавших во времена её формирования. Она не могла превзойти философские фразы и взгляды, которые, похоже, тогда поддерживали естественную основу веры, или опираться на что-либо, выходящее за рамки научного знания того времени. В этом таились семена окончательного упадка и подавления каждой последующей религии. Но раз идея постоянного изменения, идущего всё дальше и дальше от существующей реальности и никогда не возвращающегося к ней, является новой, раз никто до недавнего времени не осознавал того факта, что сегодняшнее знание - это невежество завтрашнего дня, то каждое новое развитие религии в мире до сих пор совершенно чистосердечно провозглашается кульминационной и окончательной истиной. Эта окончательность утверждения имеет важное непосредственное практическое значение. Предложение возможности дальнейшего пересмотра - тревожное предложение; оно подрывает убеждения и раскалывает ряды верующих, потому что есть огромные различия в способностях людей распознавать один и тот же дух под меняющейся формой. Эти различия сегодня являются причиной бесконечных трудностей. Пока некоторые разумные создания могут распознать одного Бога под разными именами и символами без какого-либо серьёзного напряжения, другие не могут обнаружить даже наиболее различающихся между собой богов при условии, что те носят одну маску и титул. Многим кажется совершенно естественным и разумным пересмотреть сейчас религию с точки зрения биологической и психологической необходимости, тогда как для других любые различия, какие только есть в формулировке веры, кажутся не чем иным, как атеистическими искажениями самого ужасного рода. Для этих последних Бог, Бог всё ещё достаточно антропоморфный, чтобы иметь волю и цель, чтобы проявлять предпочтения и отвечать взаимными эмоциями, чтобы быть действительно личным, должен сохраняться до скончания веков. Для других о Боге можно мыслить как о Великой Первопричине, такой же безличной и бесчеловечной, как атомная структура. Это происходит из-за того, что они взяли на себя исторические и философские обязательства, а также из-за уступок, сделанных общим человеческим слабостям в отношении таких некогда вроде бы незначительных, но теперь жизненно важных моральных вопросов, как собственность, умственная деятельность и общественная правдивость, а не из-за какой-либо неадекватности в их адаптации к психологическим нуждам, - вот что привело к нынешней широкой дискредитации организованных религий. Они больше не кажутся правдивыми даже в общих чертах в спорных вопросах о фактах и не дают никаких императивов в отношении обширных поведенческих сфер, где преобладает растерянность. Люди скажут: "Я мог бы быть совершенно счастлив, ведя жизнь приверженца католицизма, если бы только мог верить". Но большая часть основы религиозных объяснений, на которую опирается эта жизнь, слишком старомодна и слишком неуместна, чтобы допустить ту полноту веры, которая необходима для преданности разумных людей. Современные писатели и мыслители показали большую изобретательность в адаптации почитаемых проявлений религии к новым идеям. Peccavi. Разве я не описал творческую волю человечества в "Бог - Невидимый король" и не представил её в образе юного и предприимчивого конечного бога? Слово "Бог" в сознании большинства людей настолько ассоциируется с концепцией религии, что от него отказываются лишь с величайшей неохотой. Слово остаётся, хотя идея постоянно слабеет. Уважение к Нему требует, чтобы Он не был ограничен. Поэтому Его всё дальше и дальше отодвигают от действительности, и Его определение всё больше превращается в связку отрицаний, пока наконец в Своей роли Абсолюта Он не станет полностью отрицательным проявлением. Пока мы можем говорить о добре, утверждают некоторые, мы можем говорить о Боге. Бог - возможность добра, хорошая сторона вещей. Они утверждают, что если отказаться от фраз, в которых используется имя Бога, религия во многих случаях лишится дара речи. Конечно, есть что-то помимо существующего индивида и существующего мира; на этом мы уже настаивали как на характеристике всех религий; это убеждение - суть веры и ключ к смелости. Но следует ли это рассматривать, даже после самых усердных упражнений в персонификации, в качестве более великой личности или всеобъемлющей личности - это другой вопрос. Личностность - это последний остаток антропоморфизма. Современное стремление к точной достоверности противоречит таким уступкам традиционных проявлений. С другой стороны, многим тонким религиозным умам присуще желание, почти равносильное необходимости в объекте преданности, настолько индивидуализированном, чтобы по меньшей мере быть способным к восприимчивому осознанию, даже если не допускается какой-либо определённый ответ. Один тип ума может принять реальность в себе, которую другой должен спроектировать и драматизировать прежде, чем он сможет её постигнуть и на неё отреагировать. Человеческая душа - сложная штука, которая не вынесет толкования, когда оно перейдёт за пределы определённой степени резкости и грубости. Человеческий дух научился любви, преданности, послушанию и смирению по отношению к другим личностям и с трудом делает последний шаг к трансцендентному подчинению, с которого сорван последний клочок личностности. В вопросах, не являющихся непосредственно материальными, язык должен работать с метафорами, и хотя каждая метафора несёт в себе особый риск путаницы, мы не можем обойтись без них. Поэтому необходима большая интеллектуальная терпимость - развитая склонность переводить и ретранслировать с одного метафизического или эмоционального диалекта на другой, чтобы в нашем мире не было плачевной утраты моральной силы. Только что я написал Peccavi, потому прежде написал "Бог - Невидимый король", но в конечном итоге я не думаю, что использовать эту фразу, "Бог - Невидимый король", было таким большим грехом, как ошибка в речевом обороте. Если вокруг нас нет симпатичного персонального лидера, по крайней мере в нас есть та позиция, которую мы должны занимать по отношению к симпатичному персональному лидеру. Нужно осознать три глубоких различия между новыми умственными склонностями настоящего и тенденциями предшествующих веков, если текущее развитие религиозного импульса необходимо увидеть в его правильном отношении к религиозной жизни прошлого. Был достигнут большой успех в анализе психических процессов и смелости, с которой люди зондировали истоки человеческого мышления и чувств. Вслед за биологическими достижениями, которые заставили нас распознавать рыбу и земноводных в телесной структуре человека, последовали параллельные разработки, в которых мы видим, как элементарный страх, похоть и себялюбие формируются, видоизменяются и сгущаются под давлением социального прогресса в сложные человеческие побуждения. Наше понимание греха и наше отношение к греху были глубоко изменены этим анализом. Наши прежние грехи рассматриваются как невежество, неадекватность и дурные привычки, а моральный конфликт лишён трёх четвертей своего эгоцентричного мелодраматического качества. Мы больше не стремимся быть менее порочными; мы стремимся привести в порядок наши условные рефлексы и вести менее фрагментарную и глупую жизнь. Во-вторых, концепция индивидуальности подверглась влиянию и ослаблению биологической мыслью, так что мы не думаем об индивидуальном contra mundum так охотно, как наши отцы. Мы начинаем осознавать, что мы эготисты из-за недоразумения. Природа обманывает себя, чтобы служить целям рода, наполняя себя желаниями, воюющими против её личных интересов. Когда наши глаза открываются на эти вещи, мы видим себя существами большими или меньшими, чем окончательное "я". Душа человека больше ему не принадлежит. Он обнаруживает, что это часть более великого существа, которое жило до его рождения и переживёт его. Идея выживания определённого индивида со всеми присущими ему случайностями и особенностями его временной природы превращается в ничто с этим новым взглядом на бессмертие. Третье из основных различий между современной и прежней мыслью, сделавших общие формы установленной религии старомодными и непригодными, - это переориентация нынешних представлений о времени. Мощная предрасположенность человеческого ума объяснять всё как неизбежное раскрытие прошлого события, которое, так сказать, беспомощно сметает перед собой будущее, сдерживается массой умелой критики. Концепция прогресса как расширяющейся и нарастающей цели, концепция, которая всё крепче и крепче захватывает человеческое воображение, обращает религиозную жизнь в будущее. Мы больше не думаем о подчинении окончательным приказам абсолютного господства, но думаем об участии в приключении от имени силы, которая набирает прочность и утверждает себя. История нашего мира, которую раскрывает нам наука, противоречит всем версиям истории, на которых основывались религии. Мы начинаем осознавать, что в прошлом не было Творения, но оно есть вечно; не Падение было причиной конфликта добра и зла, а бурный взлёт. Жизнь, как мы её знаем, - всего лишь начало. Кажется неизбежным, что если религия должна развить объединяющую и руководящую силу в нынешнем беспорядке людских дел, она должна приспособиться к такому дальновидному, индивидуально-анализирующему складу ума; она должна избавиться от своих священных историй, своих грубых забот, своего посмертного продления личных целей. Стремление к служению, подчинению, постоянному результату, избавлению от мучительной мелочности и смертности индивидуальной жизни - это неумирающий элемент каждой религиозной системы. Пришло время обнажить религию вплоть до этого, обнажить её для более важных задач, чем те, с которыми она сталкивалась раньше. Истории и символы, служившие нашим отцам, обременяют и разделяют нас. Таинства и ритуалы подпитывают споры и растрачивают наши скудные эмоции. Объяснение того, почему существуют вещи, - ненужное усилие в религии. Существенный факт в религии - это желание религии, а не то, как она возникла. Если вы не желаете религии, никакие уговоры, никакие убеждения относительно вашего места во вселенной не могут дать вам это желание. Первым предложением современного символа веры должно быть не "Я верю", а "Я отдаю себя". К чему? И как? К этим вопросам мы сейчас и обратимся.