УПРЕЖДАЮЩАЯ СТРАТЕГИЯ ЗАПАДА
В 1991 г. Ельцин и Буш-старший объявили об окончании холодной войны, и в 1993 г. в российскую военную доктрину был вписан вывод об отсутствии у России внешних противников и военных угроз. А в условиях отсутствия таковых не нужны армия, оборонно-промышленный комплекс, мобилизационная система, оборонное сознание населения.
Между тем в целом термин «холодная война» акцентирует активизацию в определённые исторические моменты геополитического противоборства между цивилизациями суши и моря. Геополитическое противоборство есть непрерывная борьба за контроль над пространством во всём его многообразии (географическое, духовное, ресурсное, экономическое и т.д.).
Западные «союзники» мыслили и действовали именно в этом, геополитически оправданном ключе: увеличивали состав и расширяли НАТО, ориентируя его по-прежнему на Восток, увеличивали военные расходы, задавали невиданные ранее программы вооружений и зорко следили за процессом демилитаризации России. Одновременно с наращиванием военной мощи США в 1990-е и 2000-е годы разрабатывали, апробировали и внедряли в политическую практику новые виды операций мирного времени. В числе таковых отметим следующие.
Комплекс операций по формированию глобального управления — создание миропорядка, где все страны и континенты будут выполнять функции периферии («глобальной деревни»), обслуживающей интересы правящей суперэлиты, корпоратократии и финансового олигархата. Инструментарий для решения этих стратегических задач — превосходящая военная сила, информационно-психологическая сеть воздействия, финансовая система с жёсткой привязкой других валют к американскому доллару, политическая наглость, страхуемая на местах активностью «пятых колонн» и НПО, существующих благодаря системе западных грантов, установление тотального контроля за экономическим, политическим поведением ключевых объектов (сообществ, организаций, предприятий, политически активных фигур).
Операции по ограничению субъектности государств. Цель — разрушение традиционной роли государства в мировой и региональной политике, формирование единого планетарного пространства без границ и самостоятельных национальных правительств, усиление влияния транснациональных структур, регионализация, ослабление ООН и других международных организаций, созданных на государственной основе, замена их «клубными» политическими структурами и форумами (сконструированные и срежиссированные вне международного права «семёрки», «двадцатки», Давосский форум, сеть парамасонских клубов, учреждённых крупными финансовыми олигархами).
Операции по экспорту нестабильности — подогревание длительных вялотекущих конфликтов; наиболее распространённые в конце ХХ — начале ХХI вв. на Балканах, Ближнем Востоке, пространстве СНГ, в Латинской Америке, Африке. Россия столкнулась с ними на Северном Кавказе.
«Операции на основе эффектов» — системная дестабилизация базовых политических, экономических, информационных, инфраструктурных, социальных и военных основ государств посредством «мягкой» силы. В ходе учений Вооружённых сил США и НАТО как следующий этап операции отрабатываются вопросы наращивания «жёсткой» силы по просьбе местных органов власти дестабилизированных районов, определённых политических и социальных групп.
И наконец, выходя за рамки «мирной» ползучей трансформации миропорядка, должна быть упомянута и Концепция быстрого глобального удара (2003 г.), в основе которой лежит внезапный обезоруживающий удар несколькими тысячами высокоточных крылатых ракет по стратегическим ядерным силам и другим особо важным объектам противника с целью воспрещения ответного удара и принуждения страны-объекта (России) к капитуляции. Для страховки от ответного удара развёртывается глобальная система ПРО. Все операции обеспечиваются мощным информационно-психологическим сопровождением и политическим давлением от имени «мирового сообщества».
Прочитывается ещё один процесс (сложная многоходовая операция), не закреплённый в официальных американских документах, — подмена элит в государствах-соперниках. Мы можем наблюдать, как сегодня к управлению странами, международными институтами и политическими процессами приводятся элиты с ограниченным мышлением, самыми низменными мотивами, не способные не только управлять сложными системами, но и не понимающие смысла этого управления, не обладающие методами геополитического анализа и стратегического планирования. Это просто пешки в большой игре глобальных сил. Их приводят к мнимой власти, чтобы создать иллюзию демократии, порядка и заботы о государствах и народах. Подмена ферзей пешками, создание механизмов воспроизводства пешек в политике — надёжный и эффективный способ поставить под контроль страны, внешне кажущиеся суверенными[22].
В целом стратегию военного давления на современную Россию необходимо описать как системную совокупность сложных процедур и технологий идеологического и информационно-психологического воздействия на управляющие центры и уязвимые общественные среды в России, которая лишь на конечном этапе предполагает высокоинтенсивное применение «обычных» вооружённых сил. Весь этот комплекс можно обозначить как стратегию масштабной разветвлённой войны, в которой львиную долю работы возлагают на технологии применения организационного оружия.
Концепция национальной безопасности США 2006 года, одним из названий которой является «упреждающая стратегия», исходит из того, что победы будущего американцы должны одерживать в превентивном порядке, ещё до того, как актуализировалась та или иная угроза (заметим, угроза даже не безопасности США как таковой, а угроза самому превосходству, незамутненному «комфорту» США как супердержавы). Потенциальный противник должен быть заблаговременно вычислен, в нём должна быть осуществлена, желательно без применения обычных вооружённых сил, смена и деинсталляция режима. Основные задачи США предполагают решить в «мирных» сферах: это информационная борьба, дипломатия, борьба через внутриполитические сообщества стран-мишеней, борьба в финансово-экономической сфере, подрывающая способность государства к сопротивлению, и так называемые «поведенческие войны», суть которых — подталкивание к участию в политическом процессе и смене режима широких масс населения страны-мишени. Исчерпывающее описание применяемого оргоружия вряд ли возможно, поскольку сетевые технологии новейших подрывных операций предполагают уникальность каждого сценария, с опорой на культурную, ментальную и конкретно-ситуационную специфику каждого из обществ-мишеней. Вместе с тем в последние годы стали наблюдаться случаи явной «халтуры» в разработках американских сценариев подрывной работы, когда применяемые методики в разных странах исполнялись как «под копирку»[23].
Одной из ключевых характеристик холодной войны является стремление сторон нанести поражение противнику или добиться стратегического превосходства на как можно более ранней стадии развития «конфронтационной спирали». Именно поэтому мы наблюдаем стремительно растущую мировую «конфликтность», которая является прямым следствием системного кризиса мирового хозяйства, в центре которого находятся Соединённые Штаты Америки.
Постепенным продвижением НАТО на восток, созданием плацдармов своего влияния в Восточной Европе и на Кавказе Запад целенаправленно осуществляет взлом естественных геополитических границ, вторгается в зону влияния России. Силовым фоном и условием холодной войны является «обвешковывание» России системой военных баз, выдвижение к границам России стратегических наступательных систем ПРО.
ОТВЕТНЫЕ ШАГИ РОССИИ В СФЕРЕ ОСНАЩЕНИЯ И ПОДГОТОВКИ ВООРУЖЁННЫХ СИЛ
Каковыми же должны стать наши ответные шаги в военной сфере на угрозу погружения мира в новую холодную войну? Попробуем разобрать важнейшие моменты.
Возобновление и удержание стратегического паритета — важнейший параметр государственной устойчивости в новой холодной войне
Угроза глобальной ракетно-ядерной войны, доминировавшая в эпоху недавнего открытого противостояния двух мировых социально-экономических систем и блоков — СССР и США, ОВД и НАТО, — в целом ослабла. США сегодня стремятся максимально исключить применение своими противниками ядерного оружия и других видов оружия массового поражения, поскольку демографический порог «неприемлемого ущерба» для их вооружённых сил чрезвычайно низок и исчисляется на уровне от десятков тысяч (в случае «локальной войны») до миллиона (в случае «большой войны») человек. Определённые угрозы подобного формата гипотетически исходят сегодня от других ядерных стран: КНР, Израиля, Пакистана и некоторых других. Но реальная угроза массированного ракетно-ядерного удара по территории России на ближайшие десятилетия сохранится лишь со стороны США и их союзников. При этом вероятность такой войны на данном этапе можно считать минимальной в силу сохранения Россией своего стратегического ядерного потенциала и потенциала гарантированного нанесения ответного ракетно-ядерного удара. Всё это делает ядерное оружие потенциалом «последнего аргумента» и объектом непрерывного военно-технического соревнования сверхдержав в попытках нейтрализовать этот силовой фактор. При этом в локальных и местных войнах тактическое оружие приобретает новый приоритет.
В то же время в последние десятилетие США и страны НАТО активно разрабатывают концепцию обезоруживающего неядерного удара по системам управления и стратегическим ядерным силам России такой силы и масштаба, который полностью исключал бы возможность какого-либо ответного применения российского ядерного оружия с нанесением США «неприемлемого ущерба»[24].
Непропорциональный ответ — военные системы будущего
Одним из самых эффективных ответов на военные угрозы США и НАТО сегодня является разработка и внедрение в оборонной сфере новейших технологий и принятие на вооружение систем, позволяющих компенсировать превосходство США и НАТО, достигнутое в 90-е годы и удерживаемое на протяжении последнего десятилетия. Сегодня сложилась уникальная ситуация, при которой, с одной стороны, окончательно определены параметры военных технологий ближайшего тридцатилетнего цикла и самая передовая армия мира — американская армия — активно вступила в фазу нового перевооружения, а армии НАТО только готовятся к вступлению в этот цикл; а с другой стороны, российский ВПК после многолетней деградации и упадка снова выходит на пик своих технологических возможностей. При этом в мире произошла диверсификация доступа к упреждающим технологиям. Если во второй половине XX века самые передовые технологии были сосредоточены в двух противостоящих блоках и защита доступа к ним являлась частью холодной войны, то сегодня на рынке наукоёмких технологий произошли серьёзные подвижки и передовыми технологическими державами выступают такие страны, как Китай, Индия, Корея и ещё целый ряд стран. Это позволяет российскому ВПК получать доступ к необходимым технологиям и комплектующим и, как следствие, сосредоточиться на разработке самых современных опережающих систем вооружений, сводящих на нет былое превосходство США и НАТО.
При этом необходимо отдавать себе отчёт, что плодотворная работа по созданию и внедрению новых военных технологий требует радикального изменения отношения к науке как таковой[25].
Главные направления дальнейшего развития:
— углубление и совершенствование методологии информационного обеспечения и управления войсками, авиационно-космическими и морскими ударными группировками, когда все информационные потоки «завязываются» в единую автоматизированную систему и управление боем осуществляется в реальном масштабе времени;
— создание новой роботизированной боевой техники (от беспилотных летательных аппаратов — БПЛА, до управляемых на расстоянии роботов-«пехотинцев» и роботов — боевых машин);
— разработка разнообразного ударного оружия высокой точности;
— разработка гиперзвуковых управляемых беспилотных летательных аппаратов, против которых пока не существует эффективных средств ПВО;
— разработка микроволнового, кинетического и лазерного оружия; сегодня прототипы этого оружия проходят лабораторные испытания, и их появление в арсеналах возможно уже в течение следующего десятилетия;
— разработка и совершенствование технологий «стелс» — невидимости в различных диапазонах, в том числе и в оптическом.
ВОЙНА ИНФОРМАЦИОННЫХ И МЕНТАЛЬНЫХ ВИРУСОВ
Информационно-психологическая война не является изобретением ни XXI, ни даже XIX века. Тактику старых разведок и подрывных организаций современные теоретики осмыслили в концепции меметического оружия. Тактику «право-левой игры», восходящей по крайней мере к политике средневековой Венеции, а также Ордена иезуитов, сегодня осмысляют в терминах sock puppet revolution, которые стали особенно актуальны в свете событий, произошедших в арабском мире и получивших общее название — Арабская весна, где «меметическое оружие» стало основным фактором воздействия.
Меметика (memetics) — как наука о подражании и о мемах (memes) как единицах подражания — может заниматься такими явлениями, как мода в целом, определённый тип и стиль одежды, музыки, идеи, политические убеждения, религиозные воззрения, конкретные социальные практики, виды развлечений и т.д. [26] Особой остроты придаёт причастность масс к тому, что разрушает устои, отменяет старое, ломает сложившиеся стереотипы, изменяет социальное поведение. Именно это ощущение сопричастности толкает человека к тому, чтобы включиться в процесс распространения, ретрансляции деструктивных и «прогрессивных» мемов. По мнению разработчиков этой технологии, «сражение XXI века — это бескровное сражение между информационными червями».
Если некий мем берётся на вооружение мощными институтами, в частности, спецслужбами и СМИ, он ретранслируется по медийным каналам и способен вызывать огромный резонанс. Меметическая война может привести к тому, что рухнет экономика той или иной страны, возникнет и прокатится по ряду стран волна погромов, протестов, революций, вплоть до смещения действующей власти. Такие мемы уже определяются понятием «медиавирусы», подробно разработанным в книге Дугласа Рашкоффа[27]. Здесь чистым объектом их применения является влияние на результаты выборов, на смену общественных убеждений, их переориентации в пользу западных ценностей, в том числе на смену государственных режимов. Чем более раскрепощено, открыто, податливо, в конце концов, просто морально разложено общество, тем оно более подвержено воздействию со стороны медиавирусов.
Важно отметить, что в ситуации отсутствия доминирующей идеологии и вообще какой-либо идеологии на её место становится то, что является предметом массовой серийной сетевой ретрансляции. Меметический контекст становится квазиидеологией на каждый текущий момент, что избавляет современную социальную систему от необходимости в разработке и внедрении базовой, фундаментальной идеологии, придавая обществу текучесть. Квазиидеологии удобны тем, что их можно легко менять и забывать.
Одной из методик новейших революций является реализация относительно быстрых сценариев «право-левой игры», позволяющих вовлекать в разрушительные процессы большие массы людей и носителей различных идейных течений. «Sock puppet revolution» — это качественный апгрейд цветных революций[28]. Характерно, что огромную роль в этих революциях играют в том числе и такие силы, которые принято демонизировать на самом Западе, как то: правые радикалы (Украина) или исламисты (мусульманские страны). Общественное мнение и настроение в средах формируется небольшой, довольно локальной группой людей, находящихся, возможно, в одном центре, но тем не менее у каждого отдельного юзера сети создаётся ощущение, что это именно он и есть движущая сила революционных изменений в обществе. При виде единодушия среди остальных участников, у него складывается определённое настроение, основанное на том, что его собственные настроения, мысли, оценки — общий тренд. В результате возникает эйфория сопричастности и иллюзия солидарности между единомышленниками.
Ставшее главным участником мировых скандалов Агентство национальной безопасности (АНБ), установившее, по словам его бывшего сотрудника Эдварда Сноудена, тотальный контроль над всем человечеством, вовлечено в процесс глобального сетевого управления самым непосредственным образом. Перехваченная и записанная АНБ информация автоматическим образом сегментируется и обрабатывается. Суммируя полученный контент и выделяя в нём ключевые повторяющиеся смысловые группы, АНБ получает картину интересов и настроений всех пользователей исследуемого сегмента. С помощью такой обработки можно понять, какие взгляды и социальные тенденции преобладают в тех или иных государствах, социальных пространствах и даже локальных социальных группах. Проанализировав соответствующий объём, можно понять, каким образом можно «зайти» в это сообщество, с какими тезисами, смысловыми и мировоззренческими посылами можно начать формировать нужный контекст в том или ином государстве. Целый ряд западных мозговых центров исследует поведение и особенности сетевой среды в потенциальных странах-мишенях, в частности, этим занимается Беркмановский центр при Гарвардской юридической школе.
Безусловно, у России сегодня нет средств и ресурсов для симметричного ответа на подобные вызовы. Соответственно, в начинающейся новой холодной войне придётся прибегать к методам асимметричным и в первую очередь необходимо подвергнуть ревизии бытовавшие до сих пор представления о национальной безопасности, состоянии политических элит и поведении неправительственных организаций, сеть которых создавалась Западом на территории России еще в 90-е годы.
В то же время мы можем с достаточной степенью точности предвидеть содержание той меметической войны, которая готовится против России, тем более что ряд «козырей» этого замысла уже предъявлен на Украине в ходе Майдана 2014 года и последующей антироссийской информационной кампании.
Утверждения о внеидеологичности и «всеядности», содержательной относительности современной транснациональной сети, из которой рождаются новейшие протестные течения и революции, являются маскировкой подлинного положения дел. Если проанализировать проходящие по всему миру «цветные революции», молодёжные протестные акции, повестку множества работающих на «демократизацию» всего мира НКО и ряд идей, уже вошедших в официальный мэйнстрим в виде норм и законов в некоторых западных странах, можно выделить составные части этого мировоззренческого стереотипа — отрицание любой иерархии, освобождение от авторитетов (государственных, военных, религиозных), семейных ценностей, экологизм (как доктрина равенства «прав природы» над правами человека и даже приоритета над последними), защита сексуальных и этнических меньшинств, антиклерикализм, информационная прозрачность, оборачивающаяся тотальной электронной слежкой, и, в конечном счёте, отказ от суверенитета государства в пользу глобальных наднациональных структур. В обязательном порядке присутствует указание на то, что уже отжили, не подходят для современной жизни и полностью дискредитировали себя все структуры, характерные для национального государства, — вертикаль власти, традиционные институты, такие как церковь, семья, система образования.
Практический итог Арабской весны был двойственным: операция в Сирии завершается провалом; запланированная серия «революций 2.0» в странах Юго-Восточной Азии не осуществляется; озвученное (2011) таргетирование России оборачивается «пшиком» Болотной площади. Раскол в истэблишменте США (первая яркая манифестация — эпизод с убийством посла в Ливии К. Стивенса в сентябре 2011) и нарастающие экономические проблемы блокируют реализацию важнейшего принципа «мягкой власти» по Дж. С. Наю — убеждения цивилизаций-мишеней в превосходстве американской модели. Этот провал в самих США отражается выходом на политическую сцену республиканцев-изоляционистов, фактически раскалывающих свою партию на сопоставимые лагеря.
На этом этапе практика геополитических манипуляций ограничивается в географии и сводится: а) к поддержанию мятежей на уже «революционизированных» пространствах, б) к прицельной субверсии полюсообразующих государств, особенно вовлечённых в альтернативные модели глобального финансового управления, в) к прицельному выбору «слабых мест» цивилизаций для создания новых долгоиграющих территорий хаоса.
Для всех вышеназванных целей прежний анархо-либеральный сценарий суррогатной революции неэффективен. Затяжное поддержание хаоса требует вовлечения этнических и религиозных стереотипов — что тем актуальнее, чем ближе регион-мишень к традиционному обществу. Поэтому выдвигается новый анархо-националистический сценарий, особенно эффективный в культурно неоднородных социумах, где он программирует переход мирного протеста в горячую фазу и быстрое созревание локального образа этнокультурного врага, подлежащего физическому уничтожению. «Наведённый» образ будущего, рассчитанный на аудиторию с таким же клиповым, но «этнически сознательным» мышлением, представляет собой такую же утопию, как и анархический «рай» хиппи 1968-го и площади Тахрир 2011-го. Примером могут служить программные принципы украинской организации «Третья позиция», влившейся в «Правый сектор»: национализм, социализм, интегральная экология, культурный традиционализм и самоуправление. Идол вооружённой революционной аудитории, Степан Бандера, также соответствует именно национал-анархистскому политическому профилю.
В свою очередь, иракская ИГИЛ (чья образная агитация в интернете у ряда европейских авторов вызвала ассоциации не с фундаментализмом, а с дадаизмом — т.е. с художественной богемой) спровоцировала курдское движение за самоопределение и способствовала реактивному сплочению враждующих монархий Залива — особенно когда выяснилось, что курдская тема почему-то живо интересует Израиль.
Сопоставляя управляемые национал-анархические движения с другими видами организационного оружия, можно отметить следующие отличия:
× национал-анархические проекты внедряются в регионах, где в геополитике разыгрывается ресурсная карта (для манипуляции как правительствами, так и добывающими ТНК);
× в отличие от либерал-анархических аналогов, национал-анархические движения формируются из периферийной, а не столичной люмпенизированной молодёжи;
× структурами-предшественниками национал-анархических движений являются общественные военизированные формирования, оснащённые исторической и псевдоисторической мифологией с комплексом «мании величия»;
× национал-анархические подрывные движения программируются на захват крупных территорий, стратегических объектов и запасов оружия массового уничтожения;
× ещё одним отличием национал-анархических суррогатных революций от либерал-анархических является бо́льшая степень «анонимности». Если США публично признавались в авторстве «цветных революций 1.0» и Арабской весны после достижения их результатов, то причастность к национал-анархии не афишируется — и по причинам облегчения создания очередной «коалиции» для поддержки США в новых конфликтах, и ради сохранения у национал-анархической массы иллюзии самоценности, амбиций и притягательности для ещё не вовлеченных в её орбиту сообществ.
Комбинация партизанских методов с организованной военной тактикой иногда описывается термином «гибридная война». Однако в украинском кризисе ведение гибридной войны приписывается как раз России, и этот аргумент командующий Объединёнными силами НАТО в Европе Филип Брэдлав приводит для объяснения нецелесообразности введения войск НАТО на Украину[29]. Точно так же термин «гибридная демократия» является оправдательным словесным изобретением Freedom House для тех государств, где многопартийная система «парадоксально» сосуществует с нелояльностью Западу (прежде всего, для Ирана).
Разнобой в понимании «гибридности» закономерен, поскольку это определение является сугубо техническим. Представляется более важным обогащение нашего понятийного аппарата содержательными терминами, описывающими внутреннюю логику разветвлённой войны. Так, в мэйнстримном языке аналитики не используется термин «право-левая игра» («разделяй и властвуй» — техническое выражение), в русской терминологии отсутствуют адекватные аналоги общепринятых английских предикатов allege («прикидываться»), mislead («сбивать с пути»), hoax (запугивать втёмную, внушать фобии), понятий complexity («хаос» — очень неточно); proxy; false flag (относится не только к организациям, но и к операциям, например, крушение «Боинга» на Донбассе); pressure group, bludgeon (структуры-рычаги, пример — ИГИЛ, представляющий собой не просто lever — рычаг, но именно bludgeon — грубый инструмент, «дубинку»), dupe, stooge (втёмную используемые структуры-марионетки). Богатство английского языка манипулятивными образами — наследие англосаксонского опыта управления зависимыми народами. В то же время русское «жупел» образнее, чем английское bogey; «заблуждение» — чем delusion, «смута» — чем ferment; очень инструментальны и внятны термины «организационное оружие», «сетевое сопротивление», но они не стали ещё общепринятыми, как и понятие «информационно-психологическая оборона».
В случае разворачивания внутри России подрывных операций, нацеленных на смену режима, следует ожидать «раскачивания» право-левой игры вокруг фундаментального вопроса деструкции российского государства — вопроса о внутрироссийской русофобии. С одной стороны, русофобия может целенаправленно разжигаться и культивироваться в социальных средах, склонных к ней по своей ментальности. С другой стороны, русофобия может провоцироваться через намеренное нагнетание ксенофобских акций и манифестаций со стороны русского националистического радикализма. Так или иначе, русофобия, как детонатор взрыва российской стабильности, является необходимым элементом деструктивной стратегии[30].
Сегодня стратегия внутреннего расшатывания РФ может осуществляться по следующим ключевым направлениям:
§ рост национал-анархического молодёжного движения с либеральной прививкой (напоминающего радикалов Евромайдана, но с российской спецификой, в частности, с сильным элементом этнической ксенофобии);
§ в пику ему будет подогреваться русофобия у всех либеральных страт общества (в том числе и русских по происхождению лиц исходя из их корпоративной солидарности с жертвами «погромов» — уже сейчас на информационных ресурсах наших либералов можно видеть феномен интеллигента, отрекшегося от русскости, устыдившегося своей русскости);
§ рост социального протеста левопатриотического толка, идущего на смычку с национал-анархистами;
§ русофобия у представителей сообществ-жертв (мусульмане, иммигранты, трудовые мигранты из других регионов, представители диаспор и др.);
§ искусственно провоцируемая межэтническая напряжённость на границах этнических анклавов и в районах смешенного проживания диаспор и коренного населения;
§ поддержка радикального исламского подполья;
§ поощрение этнократических элит в республиках-автономиях;
§ поощрение ряда специфических ущемлённых меньшинств в мегаполисах.