Киссинджер Генри 2009-2017

Автор: Киссинджер Генри

Геополитика Категория: Ки́ссинджер Ге́нри А́льфред

2009 - 2017 Интервью, статьи

30.06.2017 Лавров и экс-госсекретарь США Генри Киссинджер выступают на Примаковских чтениях. Видео (RT)

Экспертные оценки: Сергей Филатов, обозреватель журнала «Международная жизнь»; Олег Щукин, обозреватель газеты «Завтра»

13.11.2016 Чтобы понять Путина, надо читать Достоевского, а не Mein Kampf. Генри Киссинджер

Авторитетный американский политик готов прийти к Дональду Трампу, чтоб дать совет — как наладить отношения с Россией. Главный редактор старейшего респектабельного американского журнала The Atlantic Джеффри Голдберг взял интервью у патриарха мировой политики

27.05.2016 Интервью программе «Международное обозрение». СССР, Россия - США

Программа «Международное обозрение»: Чья будет Украина, как избежать холодной войны и почему Генри Киссинджер ставит на Трампа? Почему Барак Обама и не думал извиняться перед японцами за бомбардировку Хиросимы. Во Франции подумывают о том, чтобы отменить 8-часовой рабочий день

23.10.2015 Как спасти Ближний Восток от коллапса. Генри Киссинджер ИноСМИ
Не успели начаться споры о том, способствует ли Совместный комплексный план действий в отношении ядерной программы Ирана стратегической стабильности Ближнего Востока, как обрушился весь стратегический расклад в регионе. Предпринятая в одностороннем порядке российская военная операция в Сирии стала очередным симптомом ослабления роли Америки как стабилизирующего фактора на Ближнем Востоке, которую США приняли на себя по итогам арабо-израильской войны 1973 года...
Сейчас этот геополитический расклад рухнул. Четыре страны в регионе фактически лишились государственности. Приход России в Сирию разрушил геополитическую структуру, существовавшую четыре десятилетия. Теперь США нужны новая стратегия и новые приоритеты.. Оригинал публикации: A Path Out of the Middle East Collapse

13.03.2015 Как обеспечить мировой порядок — через хаос или проникновение в суть?

Интервью Генри Киссинджера. Юлиана фон Миттельштедт (Juliane von Mittelstaedt) и Эрих Фоллат (Erich Follath)

14.02.2016 Уточняющий вопрос о Клинтон и Киссинджере

Леонид Бершидский

Бывший госсекретарь приезжал в российскую столицу, чтобы почтить память своего друга Евгения Примакова — воинственного гуру внешней политики, который возглавлял службу внешней разведки, а затем был премьер-министром. Киссинджер принял участие в открытии Центра внешнеполитического сотрудничества имени Е.М. Примакова. Затем он встречался с президентом Владимиром Путиным и отдельно — с главой президентской администрации Сергеем Ивановым. Протоколы этих встреч Кремль не обнародовал, но Киссинджер еще и выступил с лекцией, из которой становится понятно, о чем он говорил с российскими лидерами.

06.02.2016 Интервью Сергею Брилёву

(канал РОССИЯ)

05.02.2016 Видение российско-американских отношений

Генри Киссинджер (Henry A. Kissinger) С этой речью он выступил в Фонде Горчакова в Москве на открытии Центра внешнеполитического сотрудничества имени Примакова.

05.01.2016 Новый уровень сложности

Габор Штайнгарт (Gabor Steingart), Астрид Дёрнер (Astrid Dörner) - интервью.

23.10.2015 Как спасти Ближний Восток от коллапса
Не успели начаться споры о том, способствует ли Совместный комплексный план действий в отношении ядерной программы Ирана стратегической стабильности Ближнего Востока, как обрушился весь стратегический расклад в регионе. Предпринятая в одностороннем порядке российская военная операция в Сирии стала очередным симптомом ослабления роли Америки как стабилизирующего фактора на Ближнем Востоке, которую США приняли на себя по итогам арабо-израильской войны 1973 года...
Сейчас этот геополитический расклад рухнул. Четыре страны в регионе фактически лишились государственности. Приход России в Сирию разрушил геополитическую структуру, существовавшую четыре десятилетия. Теперь США нужны новая стратегия и новые приоритеты.

20.10.2015 Генри Киссинджер: ядерная катастрофа неизбежна?

Джеймс Льюис (James Lewis) Основные тезисы статьи Г. Киссенджера в Wall Street Journal: «Как спасти Ближний Восток от коллапса» («A path out of Middle East Collapse»).

01.10.2015 Российско-американские отношения: что бы сделал Генри Киссинджер?

Грэхам Аллисон (Graham Allison) - директор Центра по науке и международным отношениям им. Белфера при Высшей школе государственного управления им. Джона Ф. Кеннеди (Гарвардский университет), бывший советник министра обороны США по политике и планированию. Краткая пробежка по последним цитатам Киссенджера

21.08.2015 Интервью.

Редактор The National Interest Джейкоб Хеилбранн (Jacob Heilbrunn) побеседовал с Генри Киссинджером в начале июля в Нью-Йорке.

19.08.2015 В отношении России Запад потерял всякую меру. Генри Киссинджер

Выдержки из интервью National Interest. russian.rt.com

11.11.2014 Россия Западу нужнее Украины. Генри Киссинджер

Интервью немецкому журналу Der Spiegel. Выдержки от russian.rt.com

09.09.2014 США должны сохранить лидерство, чтобы сохранить мировой порядок. Генри Киссинджер

Лайонел Барбер (Lionel Barber) - редактор газеты Financial Times. Обзорная экскурсия по статьям Г. Киссенджера

02.09.2014 Как сконструировать Новый мировой порядок. Генри Киссинджер
Данная статья – адаптированный фрагмент книги Генри Киссинджера «Мировой порядок», которая должна выйти из печати 9 сентября. Статья опубликована в газете The Wall Street Journal

02.02.2014 Интервью

Американскому телеканалу CNN. Где высказал свое мнение о значении Украины для России, об Олимпиаде в Сочи и пожелания внешней политике Белого Дома. Англ., русские титры

01.01.2014 Из книги «Мировой порядок».

Введение

31.05.2013 Интервью Генри Киссинджера Сергею Брилеву

(канал РОССИЯ)

22.10.2012 Киссинджер о грядущей кончине Израиля: маразм, пророчество или просто прагматизм? Александр Майстровой (Alexander Maistrovoy) (Новая Хазария 2012-2023)

Киссинджер - противоречивая фигура. Вряд ли его можно заподозрить в чрезмерной симпатии к Израилю. Возможно, он склоняется к столь модному ныне в еврейской элите “синдрому ненависти к себе". В то же время Киссинджер - не экзальтированная поп-дива, не дешевый популист или бунтарский профессор. Он опытный, расчетливый политик, который берет на себя ответственность за свои высказывания...

05.10.2012 Генри Киссинджер: «Через 10 лет Израиля не будет» (Новая Хазария 2012-2023)

Генри Киссинджер и шестнадцать американских спецслужб пришли к выводу, что в ближайшем будущем «Израиль» прекратит своё существование. The New York Post цитирует Киссинджера дословно: «Через десять лет Израиля не будет». Американские разведывательные агентства с этим согласны, хотя и не уверены в точной дате...

В еврейской среде можно найти широкий спектр оценок "высказывания" Г. Киссинджера. Кто-то (isralove.org/) считает высказывание и статью «Через 10 лет Израиля не будет» происками врагов Израиля. Кто-то пробует обстоятельно возразить. Кто-то соглашается и - не без оснований.

Официально никто этого не опровергал, но еврейское издание "Jewish Telegraphic Agency" обратилось к помощнице Киссинджера Таре Бутцбаух и она ответила: "Это даже не искаженное цитирование. Он просто этого не говорил".

Сегодня уже трудно без специальных программ поиска (умений в поиске) установить точное авторство, время и место появления материала (утечки из непубличного общения Генри Киссинджера в узком кругу?). Но материал задел многих публицистов и подвиг их к серьезным размышлениям и исторического, и геополитического, и религиозно-философского характера

14.01.2009 Шанс для нового миропорядка. Генри Киссинджер

В конечном итоге, гармонизации политической и экономической системы можно добиться лишь двумя способами: создав международную политическую систему регулирования тех же масштабов, что и мировой экономический порядок; или сократив охват экономических институтов до таких размеров, когда ими смогут управлять существующие политические структуры, что может привести к новому меркантилизму на региональном уровне.

Новое глобальное соглашение по образу и подобию Бреттон-вудского - это самый предпочтительный вариант. И роль Америки в такого рода предприятии будет определяющей.

12.12.1994 The Washington Post (США): расширяйте НАТО прямо сейчас. Генри Киссинджер
Предлагаем вниманию наших читателей статью Генри Киссинджера, опубликованную в 1994 году. В свете произошедших впоследствии трагических событий (например, агрессии НАТО против Югославии в 1999 году) призыв бывшего госсекретаря США «немедленно расширить НАТО» выглядит аморальным. Но есть в статье и точные наблюдения. Главное: «Без угрозы своим границам НАТО долго не протянет». 09.07.2021

10 самых омерзительных цитат Генри Киссинджера

Фред Бранфман (Fred Branfman) 16.02.2016

Биографическая справка

Материал из Википедии — свободной энциклопедии

В.Путин и Г.Киссинджер провели более 17 встреч. «Я не думаю, что В. Путин настроен антизападно. Он – настоящий российский патриот, который чувствует себя униженным опытом 1990-х годов», – сказал Г.Киссинджер. Из интервью телеканалу CNN 12.03.2012

21 октября 1973 г. Генри Киссинджер и Леонид Брежнев обсудили план прекращения Войны Судного дня

30.06.2017 Лавров и экс-госсекретарь США Генри Киссинджер выступают на Примаковских чтениях.

Видео (RT)

Прямая трансляция. Министр иностранных дел России Сергей Лавров и бывший госсекретарь США Генри Киссинджер принимают участие в работе международного форума «Примаковские чтения», который посвящён изучению научного и политического наследия экс-премьера и бывшего главы МИД РФ Евгения Примакова.

_________________________

Экспертные оценки

Сергей Филатов

04.07.2017 Киссинджер в Москве – о чем говорил и о чем умолчал

«Примаковские чтения» как прелюдия саммита в Гамбурге

На вопрос журналистов: «не пытался ли посетивший Москву Генри Киссинджер предложить себя в качестве посредника для встречи президентов Владимира Путина и Дональда Трампа в Гамбурге на саммите “Большой двадцатки”», Дмитрий Песков, пресс-секретарь Главы Российского государства, ответил прессе так: «Не пытался, этого не было».

В эти дни «гуру» американской внешней политики Генри Киссинджер прилетел в Москву, чтобы принять участие в международной конференции «Примаковские чтения», получившая своё имя в честь выдающегося общественного деятеля Отечества, политика, дипломата, ученого Евгения Максимовича Примакова. Один из организаторов конференции, президент ИМЭМО им. Е.М.Примакова РАН Александр Дынкин прямо сказал, что, согласно ежегодному глобальному рейтингу «Global Go To Think Tank Index Report» (США), «Примаковские чтения-2016» вошли в десятку наиболее значимых научных конференций мира.

Что касается года 2017-го, то значимость «Примаковских чтений», похоже, вырастет ещё больше. Почему? Потому, что в зале форума звучали совсем не благостные оценки ситуации и в мире, и в отношениях «Россия-США», «Россия-Европа». Впрочем, весь негатив в «западном направлении» был перекрыт позитивом в «направлении восточном», хотя и здесь кое-кто из западных гостей пытался вставить свои оценки процессам, происходящим в Азии. Ну, экс-колонизаторам, как у них и бывает, всё неймется…

Один из американских спикеров, например, выразил опасение по поводу «наращивания военной активности Китая». И о чём это он «на голубом глазу»? Так, о том, что эта «военная активность» происходит… у берегов самого Китая, но никак не… «под Лос-Анджелесом». Происходит, де-факто, в тысячах морских миль от берегов США! Но американец твердит своё: «США в этой ситуации видят выход в разграничении влияния в регионе». Вы слышите: «Разграничение влияния»? На каком основании? И кто янки сюда, собственно говоря, звал в этот регион?

Однако, важно, что выражались иностранные гости честно, не скрывая своих позиций. За что им особое спасибо, а то мы в последнее время наслушались с Запада – уши уже вянут – всяких «невнятностей» про «демократию», «права», «вмешательство» и «озабоченности»… А здесь – точно и откровенно: «Разграничение влияния» в самых далеких от США регионах Планеты, и не меньше!

Если уж говорить о самой «больной теме», то она прозвучала так: помощник Президента России Юрий Ушаков отметил что, что в ноябре 2016 года на «Примаковских чтениях» тема российско-американских отношений была одной из самых обсуждаемых, но мало, кто мог тогда предположить, что «ситуация окажется такой, какой мы видим ее сейчас». Кто мог представить, что «внутриполитическое противостояние в Соединенных Штатах будет до такой степени ограничивать возможности новой администрации по выработке курса в отношениях России и США?»

Это – совершенно новая постановка вопроса: А, свободен ли президент США в своих действиях? И когда это мы о таком слышали в отношении власти в США? Или Трамп уже не полноценный глава государства? Что там, в Вашингтоне, вообще, происходит? Ведь, даже про убитого американцами Кеннеди подобного не говорилось.

Сергей Лавров в своем выступлении подчеркнул: «Международные отношения подошли сегодня к крайне важной развилке. От того, по какому пути мы пойдем, зависит картина мира через 15-20 и более лет. Либо продолжится потеря времени, пустая трата ресурсов и средств, что чревато новой гонкой вооружений, дальнейшим расширением пространства нестабильности, хаоса, неуправляемости. Либо ведущим центрам Цивилизации удастся договориться, объединить усилия на основе широкого международного партнерства при центральной координирующей роли ООН. Россия однозначно выступает за второй вариант».

И ещё один принципиальный вывод прозвучал в выступлении Министра иностранных дел России: «Сегодня очевидно, что уходящая корнями в начало 1990-х годов прошлого века «либеральная» модель глобализации, прежде всего, ее экономическая составляющая, ориентированная на обеспечение лидерства и процветания узкой группы государств за счет остального мира, себя исчерпала». Ис-чер-па-ла…

Если Генри Киссинджер, как представитель своей части «мировой власти», услышал эти слова, находясь в зале, где выступал Лавров, то мы должны заметить, что также услышали слова самого Киссинджера, сказанные им в канун приезда в Москву. И эти оценки далеко отстают от оценок «старины Генри», что были сделаны в стенах «Примаковских чтений». Вот что передают Leonore Schick и Caroline Spiezio, корреспонденты агентства «Associated Press» о выступлении бывшего государственного секретаря США Г. Киссинджера на лондонской Конференции по безопасности имени Маргарет Тэтчер 27 июня 2017 года – всего за пару дней до его выступления на «Примаковских чтениях» в Москве: «Киссинджер предупредил о постепенном отдалении России от её западных соседей, но рассказал о своей убеждённости в том, что Владимир Путин определённо будет стремиться к сотрудничеству со странами, расположенными вблизи российских границ. Киссинджер добавил, что подход Путина к ведению внешней политики напоминает европейский националистический авторитаризм 1930-х годов». – «…Putin's view of international politics is reminiscent of 1930's European nationalist authoritarianism». Вы же понимаете, куда он клонит через свои сравнения? Вы же помните, кто и что «продвигал» в Европе в 1930-е? Память-то ни у кого не отшибло – из слов Киссинджера прорастают реминисценции с фашизмом!

А после этих откровений с западными единомышленниками «старина Генри» на «Примаковских чтениях» говорил вот о чем: «Некоторые говорят, что великие державы всегда конкурируют за влияние в мире. Но есть и другие факторы, являющиеся ключевыми элементами. Одним из них является то, как в России и в США воспринимается вопрос о национальной безопасности. Россия обычно сосредоточена на том, как защитить свою огромную территорию. Это всегда заботило власти в Москве и Петербурге. А в США все по-иному: США всегда стремились к лидерству в Северной Америке (И только? А как же «план Маршалла» для Европы? – С.Ф.), стремились поддерживать свободную торговлю (войнами во Вьетнаме и в Ираке? – С.Ф.). В результате обе страны проводили политику сдерживания: Россия хотела сдержать американский динамизм, а США хотели сдержать российский экспансионизм».

Бинго! От слов про «американский динамизм» сильно попахивает пропагандой, а уж на выражении Киссинджера «российский экспансионизм» (плюс на его откровениях в Лондоне, о которых сказано выше) можно ставить то, что называется «клеймом» в понимании янки своего всевечного, планетарного, стратегического противника: Российская Империя – СССР – Российская Федерация.

Киссинджер, между прочим, ушел на «Примаковских чтениях» – зачем, с каким умыслом? – в рассказ о противоречиях России и США в отношении… Манчжурии ещё в XIX веке (!): «Ещё в конце XIX века начиналась конкуренция между США и Россией в Северо-Восточной Азии – возникли противоречия по поводу доступа к Манчжурии». Намек на будущие противоречия с Россией в Китае? «Гуру» глубоко копнул…

Да, и его вброс: «Есть и другие вопросы – Украина, Сирия, где США и Россия могли бы вместе сыграть важную роль в деле преодоления кризисов» вызывает только один вопрос: «А что делают США на Украине и в Сирии, вдалеке от собственных границ и у границ России? И почему Россия должна обсуждать и даже договариваться с США о решении проблем, которые Вашингтон географически совсем не касаются?»

Впрочем, услышали участники дискуссии и абсолютно откровенный западный взгляд на Россию из Европы. Научный руководитель Института международных политических исследований (ISPI) Джанкарло Арагона заявил: «Россия должна понять стремления Европы… В действительности Европа открыта и дружелюбна, однако, Россия, порой, дистанцируется от западных соседей». Там что ли забыли, как мы дистанцировались мы от них с завидной регулярностью – и в 1812 году, и в 1941-м… Теперь, вот, НАТО в сотнях км от Питера, который «дистанцируется» от впавшей в вооруженную истерику Европы, что к нему сама приближается…

В общем – в том, либо в ином ключе – отношения двух Сверхдержав (про «бензоколонку» – не надо глупостей) затронули интересы и американцев, и европейцев, и азиатов. Они приехали, они высказались – на «Примаковские чтения» собрались эксперты из мировой элиты, и многие говорили очень правильные вещи. И им не надо черпать знания «из западных газет и ТВ», если уж сам Трамп прямо сейчас назвал всемирно известную телесеть CNN «врушкой» - «FraudNewsCNN».

Ряд комментаторов сделали вывод о том, что столь представительная конференция в Москве – это «прелюдия к саммиту «Большой Двадцатки» в Гамбурге» и к встрече президентов России и США. И, что «по гамбургскому счету» будут оценены самые разные версии происходящего в Мире.

Да, и это – важно. Но, пора – ой, как пора! – взглянуть в Будущее. Ведь, не просто так Владимир Путин в своем приветствии «Примаковским чтениям-2017» подчеркнул их суть: «Важно, что сама тема нынешнего форума – «Мир в 2035 году» – обращена в Будущее».

Да, мы в России размышляем о том, каким оно станет наше Будущее («Прекрасное Далёко»), и приглашаем к этому разговору всех желающих со всех концов Планеты. А это, как видно, по нраву далеко не всем партнерам, которые в Будущем себя не видят. Потому и нервничают…

Сергей Филатов, обозреватель журнала «Международная жизнь»

http://inforos.ru/ru/?module=news&action=view&id=50494

_________________________

Олег Щукин

04.07.2017 Человек-скарабей

По мнению Киссинджера, новая "разрядка" между Вашингтоном и Москвой вполне возможна

29-30 июня Москву посетил занимавший при Ричарде Никсоне и Джеральде Форде посты госсекретаря США и советника президента США по национальной безопасности Генри Киссинджер, который встретился с президентом России Владимиром Путиным и выступил на II Примаковских чтениях.

Многие знания — многие печали. Уроженец франконского Фюрта, 94-летний Киссинджер — уже давно не человек. За полвека своего пребывания на вершинах мировой политики он вобрал в себя столько знаний, в том числе — секретных, тайных, доступных только "посвящённым", что наверняка превратился в некое мистическое, священное сверхсущество, которое в его "гуманной" ипостаси именуют "гуру", то есть "великим учителем" мировой политики, обладающим высшим знанием и высшими умениями, "смотрящим" за суетой всяких трехсторонних комиссий, бильдербергских клубов, богемских рощ, тавистокских институтов и прочих санта-фе, один только вход в которые означает причисление к "глобальной элите", доступ к неиссякаемым источникам богатства и власти.

И поневоле возникает впечатление, что этот сгорбленный старик с уже шарообразным туловищем и тонкими конечностями в каком-то ином измерении бытия является священным древним жуком-скарабеем, который на фоне бесконечно растущих ввысь финансовых то ли пирамид, то ли вавилонских башен неутомимо катит куда-то шарик нашей планеты; "палантиром" Всевидящего Ока, изображённого на долларовых банкнотах Федерального резерва США. А может быть, и наоборот — это Земля, вращаясь, тащит на себе и за собой хитиновый панцирь вцепившегося в неё человека-скарабея…

"Демократический двойник-антагонист" Киссинджера Збигнев Бжезинский, который неотступно пытался уничтожить Россию, недавно покинул этот мир на 90-м году своей жизни, а его дочь Мику, во всём перенявшую установки своего отца, президент США Трамп назвал "сумасшедшей". А сам "старина Генри", всегда умевший облечь любые конфликты в форму компромиссов с неизменной выгодой для Америки, до сих пор находится в физической форме, позволяющей ему межконтинентальные авиаперелёты, и в здравом уме, не только дающем ему способность выступать публично перед любой аудиторией, но и открывающем двери любых властных резиденций и дворцов.

Как утверждают эксперты, "особые отношения" между Путиным и Киссинджером возникли ещё в начале 90-х годов, когда последний дважды прилетал в "северную столицу" для участия в комиссии "Киссинджер—Собчак", а тогдашний заместитель питерского мэра встречал его в аэропорту. С тех пор они встречались, по утверждению Дмитрия Пескова, "более двадцати раз", и узнаваемая фигура "старины Генри" неизменно возникала возле российского лидера накануне самых ключевых политических событий. Так было, например, в 2006 году, когда решался вопрос о путинском "третьем сроке". Так было в 2013 году, когда начинался украинский "евромайдан". Так было в 2016 году, когда Дональд Трамп делал первые шаги на своём триумфальном пути в Белый дом. Так случилось и сейчас, накануне первой личной встречи Путина с Трампом, вокруг которой клубится целый рой надежд, предположений и домыслов. Разумеется, то, о чём говорили 29 июня в Кремле российский президент и "отец челночной дипломатии", вряд ли станет когда-нибудь достоянием гласности. Но общий настрой этой беседы с американской стороны, скорее всего, не слишком разнился с выступлением Киссинджера 30 июня на Примаковских чтениях. Заокеанский гость подчеркнул, что всегда считал сначала Советский Союз, а потом и Российскую Федерацию — договороспособным оппонентом, все противоречия с которым лучше всего решать дипломатическим, а не силовым путём, что в отношениях между двумя государствами такого уровня всегда бывают периоды улучшений и обострений, один период неизбежно сменяет другой, как времена года в умеренных широтах, и эту закономерность нужно принимать, как данность, — тем более, сейчас, когда необходима новая "разрядка" между Вашингтоном и Москвой, и она, по мнению Киссинджера, вполне возможна. США, в его трактовке, за последние сто лет" (видимо, имеется в виду 1917-й год) всегда стремились сдерживать "российский экспансионизм", а Россия — "американский гегемонизм".

«Во многих областях современных технологий неизбежно появляется взаимодействие, которое имеет свои последствия, в том числе кризисные, и их нужно обсуждать. Необходимо контролировать конфликты в тех регионах, где мы сталкиваемся. Есть вопросы — такие, как Украина и Сирия, — в которых США и Россия могут внести совместный вклад в то, чтобы урегулировать имеющийся кризис. Что мы хотим предупредить, что мы хотим предвидеть? Есть предпосылки того, что мы стремимся к мирной и конструктивной эволюции, в которой ни одна из сторон не будет управлять "своим" миром и действовать друг против друга. Жалобы и огорчения сторон не являются лживыми или надуманными, их нужно всерьёз обсуждать и находить совместные решения», - сказал Генри Киссинджер и позиционировал себя как оптимиста, считающего, что две державы находятся в самом начале одного из конструктивных периодов российско-американских отношений.

Ни слова о международном терроризме, не обозначен как отдельная проблема Крым. Иными словами, Москве предложено "не поминать" старое, "обамовское" и во многом, включая санкции, всё еще действующее против России, положение дел в отношениях с Вашингтоном, а сосредоточиться на поисках нового компромисса, так или иначе фиксирующего "постмайданный" статус-кво. Наверное, Гитлер тоже мог предложить Сталину компромисс после Курской дуги. Только своего скарабея-Киссинджера у него тогда не нашлось.

http://zavtra.ru/blogs/chelovek-skarabej

13.11.2016 Чтобы понять Путина, надо читать Достоевского, а не Mein Kampf

Генри Киссинджер. Фото: DPA/TASS

Авторитетный американский политик готов прийти к Дональду Трампу, чтоб дать совет — как наладить отношения с Россией

Сразу после победы Дональда Трампа на выборах в США, главный редактор старейшего респектабельного американского журнала The Atlantic Джеффри Голдберг взял интервью у патриарха мировой политики — Генри Киссинджера. А до выборов он поговорил с ним еще и о том, как следующему президенту США следует вести себя с Россией, Китаем, Европой, Ближним Востоком.

Бывшему еще в пору Брежнева и Никсона Госсекретарем США Генри Киссинджеру уже 93 года. Но он до сих пор — «в деле». Как политический гуру, авторитет которого непререкаем, Киссинджер ездит по разным странам, встречаясь с мировыми лидерами. Многие считают, что он таким образом выполняет особые дипломатические «деликатные поручения». Кстати, не единожды Киссинджер был замечен и в Москве у Владимир Путина, который обменивался с ним мнениями о мировых политических проблемах.

Тем интересней узнать — что думает Киссинджер о Трампе и России.

Итак.

РОССИЯ И КИТАЙ БУДУТ ЖДАТЬ СИГНАЛОВ, НАБЛЮДАЯ ЗА ТРАМПОМ

(Интервью сразу после выборов в США)

Голдберг: Вы удивлены?

Киссинджер: Я думал, Хиллари победит.

— Почему вообще это случилось?

— Явление Трампа — во многом реакция Средней Америки на нападение на ее ценности.

— Что это (победа Трампа. — Ред.) значит для роли Америки в мире?

— Это может позволить нам согласовать нашу внешнюю политику и внутреннюю ситуацию. Очевидно, что есть разрыв между восприятием внешней политики США у нашего народа и элиты. Новый президент имеет возможность примирить их. Но как он воспользуется этим, зависит от него.

— Вы уверены в компетенции Трампа?

— Мы должны перестать обсуждать этот вопрос. Он — избранный президент.

— Собираетесь вы ему помочь?

— Мне сложно до него достучаться. Но если он попросит меня приехать к нему, я приеду.

— Что вас больше всего обеспокоило на этих выборах?

— Шок, с которым иностранные государства реагируют на их итог.

— Как будет реагировать Китай?

— Я уверен, что Китай будет изучать свои варианты. Подозреваю, что и реакция России будет такой же.

— Трамп — апологет Путина?

— Нет. Я думаю, он просто попал в верную риторику, потому что Путин сказал некоторые хорошие слова о нем. И Трамп чувствовал, что должен был ответить.

— Вы не думаете, что они связаны какими-то предварительными отношениями.

— Нет.

— То есть, Россия не бросится сейчас же использовать свой шанс?

— Более вероятно, что Путин будет ждать, чтобы увидеть, как будет развиваться ситуация. Россия и США взаимодействуют в областях, где ни у одного из них нет полного контроля, это например Украина или Сирия. Возможно, некоторые участники этих конфликтов могут сейчас почувствовать себя свободнее и предпринять что-то. Но Путин будет ждать.

РОССИИ НАДО ДАТЬ СОХРАНИТЬ ИСТОРИЧЕСКОЕ ДОСТОИНСТВО

(Интервью накануне выборов в США)

Голдберг: Почему у нас снова так напряжены отношения с Россией?

Киссинджер: В начале «перезагрузки» наших отношений президентом был Медведев. Белый дом в этот период тщательно ограничивал контакт с Путиным. Кое-кто в администрации (президента США. — Ред.), видимо надеялся, что Медведев уволит Путина и Россия будет идти в сторону демократии, ориентироваться на Запад, стремиться в члены НАТО. И Путин в конце концов поймет, что история движется в направлении Америки.

Но когда Путин вернулся на пост президента, это все неизбежно дрогнуло.

Чтобы понять Путина, надо читать Достоевского, а не Mein Kampf. Он знает, что Россия намного слабее, чем это было раньше. Гораздо слабее, чем США. Однако, он — глава государства, которое многие века олицетворяло себя со своим имперским величием, но после распада Советского Союза потеряло 300 лет имперской истории. Россия сталкивается с угрозами на каждом участке своей границы. Демографический кошмар на границе с Китаем. Идеологический кошмар в виде радикального ислама вдоль южной границы. И на Западе — Европа, в которой Москва видит исторический вызов.

Россия ищет признания как великая держава. Как равный, а не как проситель в системе, спроектированной Америкой.

Представление о том, что Россия органически может стать государством НАТО опровергается опытом истории. Россия была построена царями, провозглашавшими: «Это болото будет городом Одессой или городом Петербургом.» Они пережили столетия под монголами. Король ШвецииКарл XII пришел в Россию, думая, что Москве легко привить шведский порядок. Но обнаружил, что русские крестьяне сжигали свой урожай, чтобы лишить пищи захватчиков. Они будут лучше голодать, чем позволят захватить свою страну. Карл промаршировал по всей Европе, но он нигде не видел такого. Его войска были вынуждены идти на юг, в Украину, чтобы просто выжить, где и были побеждены.

Немногие страны в истории вели больше войн, чем Россия в вечном стремлении к сохранению своего статуса и безопасности. Но в критические моменты именно Россия сохраняла и равновесие в мире, разбивая силы, которые стремились его разрушить. Она защитила мир от монголов, от Швеции в 18-м веке, от Наполеона в 19-м веке, и от Гитлера в 20-м веке. И сегодня Россия имеет важное значение в преодолении радикального ислама.

Я говорю все это, чтобы подчеркнуть: Россию невозможно привести в международную систему путем преобразования. Это уникальное и сложное общество. Вопрос России должен решаться исключением военных вариантов, но так, что бы она сохраняла свое историческое достоинство.

Но и Россия должна извлечь урок: нельзя получить уважение односторонними требованиями или демонстрацией силы.

УКРАИНА ДОЛЖНА СТАТЬ МОСТОМ МЕЖДУ РОССИЕЙ И ЗАПАДОМ, А НЕ ФОРПОСТОМ ОДНОГО ИЗ НИХ

— Как следующий президент США может выйти из нынешнего хаоса в отношениях с Россией?

— Есть, как минимум, два варианта. Одни говорят, что Россия нарушила международное право и аннексировала Крым, поэтому нужно снова учить урок Холодной войны. Мы должны заставить Россию восстановить нормальные отношения с Украиной с помощью санкций и изоляции. И если Россия в результате этого разрушится, то это цена, которую она должна заплатить.

Другие, хотя их и меньшинство, мыслят иначе: Россия огромная страна, которая переживает большую внутреннюю травму (после распада СССР). Россия нуждается в самосознании, что она остается значительной державой. Мы, вероятно, можем выиграть новую Холодную войну, но государственные мужи должны понять пределы. Мы хотим получить еще одну Югославию, охваченную конфликтами, но которая будет простираться от Петербурга до Владивостока? Это не в интересах Америки.

Украина фактически стала символом кризиса. Мы должны быть полны решимости исключить любые дальнейшие попытки военного решения конфликта. Но тогда надо работать и над стратегией дипломатического решения.

Нельзя чертить границы НАТО по восточной стороне Украины. Она всего в 300 милях от Москвы. Для Кремля это драматический поворот. Ведь во время Холодной войны эти границы проходили от него в 1000 милях к Западу — вдоль реки Эльбы.

Для Москвы будет вполне безопасно, если граница НАТО будет проходить по западной стороне Украины. Украина должна быть задумана как мост между НАТО и Россией, а не форпост с обеих сторон.

Роль Украины в международной системе должна напоминать роль Австрииили Финляндии, свободно проводить свои экономические и политические отношения и с Европой, и Россией, но не быть участником какого-либо военного альянса.

Сторонники расширения НАТО говорят, что Россия не должна беспокоиться, что НАТО не намерено атаковать Москву. Но исторический опыт обязывает российских лидеров, оценивать возможности своих соседей.

Все, что я описал, возможно. Но этого не достигнуть, если прийти в Кремль и заявить: «Вот наш план.» Как и любая сделка с Москвой, эта потребует понимания русского духа и признательность российской истории. А также достаточную военную силу, чтобы растоптать любые соблазны.

— Мы потеряли доверие со стороны русских в Сирии?

— В начале своего президентства в 2001 году, Путин искал в Америке потенциального партнера, в первую очередь для борьбы с исламским экстремизмом. Но начиная с американской поддержки оранжевой революции на Украине в 2004 году, Путин постепенно убедил себя, что интерес США в ослаблении России. Это заставило его искать потенциальных союзников в Китае и других странах. Но даже это не исключает улучшения отношений между Россией и США, хотя возможностей сегодня меньше, чем было в 2001 году.

— Вы бы уступили России Украину, чтобы получить максимальное сотрудничество Москвы на Ближнем Востоке?

— Нет. Я предпочитаю независимую Украину, вне военных блоков. Если от Украины отделить две области Донбасса, она гарантировано станет постоянно враждебной по отношению к России. Украина тогда останется под властью своей западной части. Решение в том, чтобы дать этим областям Донбасса автономию и право голоса в военных вопросах. Но в остальном оставить их под управлением Украины.

http://www.spb.kp.ru/daily/26606.7/3622718/

http://www.russiapost.su/archives/96042

27.05.2016 Интервью программе «Международное обозрение». СССР, Россия - США

23.10.2015 Как спасти Ближний Восток от коллапса.

Не успели начаться споры о том, способствует ли Совместный комплексный план действий в отношении ядерной программы Ирана стратегической стабильности Ближнего Востока, как обрушился весь стратегический расклад в регионе. Предпринятая в одностороннем порядке российская военная операция в Сирии стала очередным симптомом ослабления роли Америки как стабилизирующего фактора на Ближнем Востоке, которую США приняли на себя по итогам арабо-израильской войны 1973 года.

После этого конфликта Египет разорвал военные связи с Советским Союзом и присоединился к начатому при поддержке Америки переговорному процессу. Результатом этого процесса стали мирный договор между Израилем и Египтом, мирный договор между Израилем и Иорданией, соглашение о разъединении сил под контролем ООН между Израилем и Сирией, соблюдающееся более четырех десятилетий (в том числе даже сторонами сирийской гражданской войны), и международная поддержка суверенитета и территориальной целостности Ливана. Позднее попытка Саддама Хусейна захватить Кувейт была сорвана международной коалицией во главе с США. Америка также играла ключевую роль в войне с терроризмом в Ираке и Афганистане. Помогали нам в этом Египет и Иордания, а также Саудовская Аравия и другие страны Персидского залива. Российское военное присутствие из региона исчезло.

Сейчас этот геополитический расклад рухнул. Четыре страны в регионе фактически лишились государственности. В Ливии, Сирии, Йемене и Ираке к власти рвутся негосударственные игроки. Изрядную часть Ирака и Сирии контролируют религиозные радикалы, провозгласившие себя «Исламским государством» (ИГИЛ) и объявившие войну нынешнему миропорядку. Они хотят заменить международную систему, в рамках которой существуют множество государств, единым исламским халифатом с шариатским правом.

Претензии ИГИЛ придали многовековому расколу между суннитами и шиитами апокалипсический оттенок. Оставшиеся суннитские государства опасаются как религиозного пыла ИГИЛ, так и шиитского Ирана, который потенциально способен стать сильнейшей страной в регионе. Иран выглядит вдвойне опасно из-за того, что выступает в двойном качестве. С одной стороны, он действует как обычное государство в духе Вестфальской системы, используя традиционную дипломатию и периодически апеллируя к международным гарантиям. С другой стороны, он одновременно с этим организует и направляет негосударственных игроков, стремящихся к региональной гегемонии и придерживающихся джихадистских принципов: «Хезболлу» в Ливане и Сирии, ХАМАС в Газе и хуситов в Йемене.

Таким образом, над суннитским Ближним Востоком нависли четыре угрозы: угроза со стороны шиитского Ирана с его традициями персидского империализма; угроза со стороны идеологически и религиозно радикальных движений, враждебных существующим политическим структурам; угроза внутригосударственных конфликтов между этническими и религиозными группами, которые после Первой мировой войны были произвольно объединены в зашатавшиеся сейчас государства; и угроза, порожденная внутренним давлением, которое было вызвано пагубным политическим, социальным и экономическим курсом властей.

В этом смысле характерна судьба Сирии. Процесс, начавшийся как восстание суннитов против диктатора-алавита (а алавиты — это ответвление шиитов) Башара Асада, привел к расколу страны по религиозному и этническому принципу. Сейчас у каждой из многочисленных сторон есть свои боевые группировки, и вдобавок в стране действуют внешние силы, преследующие собственные стратегические интересы. Иран поддерживает режим Асада, видя в нем опору своего исторического преобладания на пространстве от Тегерана до Средиземного моря. Страны Персидского залива настаивают на свержении г-на Асада, надеясь сорвать планы Ирана, которого они боятся сильнее, чем Исламского государства. Они, безусловно, хотели бы уничтожения ИГИЛ, но при этом категорически не хотят победы Ирана.

Ситуацию усугубляет ядерная сделка, заключенная Америкой с Ираном, которую на суннитском Ближнем Востоке многие воспринимают как знак негласного признания Соединенными Штатами иранской гегемонии.

Эти противоречащие друг другу тенденции, осложненные американским отступлением из региона, дали России впервые в своей истории возможность осуществлять военные операции в самом сердце Ближнего Востока. Россия в первую очередь опасается, что крах режима Асада может повергнуть Сирию в такой же хаос, в каком находится Ливия, привести к власти в Дамаске ИГИЛ и превратить страну в рассадник терроризма, способного распространиться на мусульманские регионы России (в частности на Северный Кавказ).

На первый взгляд, действия России играют на руку Ирану, поддерживающему шиитские элементы в Сирии. Однако в целом российские задачи не требуют, чтобы г-н Асад навсегда сохранял власть. Речь, скорее, идет о классическом поддержании баланса сил и отводе угрозы суннитского терроризма от южных границ России. Перед нами геополитическая, а не идеологическая проблема, и решать ее следует именно на геополитическом уровне. Впрочем, как бы то ни было, присутствие российских войск в регионе — и тем более их участие в боевых операциях — остается вызовом, с которым ближневосточная политика Америки не сталкивалась, по меньшей мере, уже четыре десятилетия.

Америка не разделяет позиции ни одной из сторон, и в результате может вскоре лишиться возможности влиять на события в регионе. Сейчас США в той или иной степени выступают против всех региональных игроков. С Египтом у Вашингтона есть разногласия из-за прав человека, с Саудовской Аравией — из-за Йемена, со всеми возможными сторонами сирийского конфликта — из-за разницы в целях. Соединенные Штаты утверждают, что они хотят ухода г-на Асада. При этом Вашингтон не пытается создать эффективные рычаги—политические или военные — способные его убрать. Альтернативной политической структуры, которая могла бы перехватить власть, если г-н Асад все-таки уйдет, он тоже не предлагает.

Получившийся вакуум заполняют Россия, Иран, ИГИЛ и различные террористические организации. Россия и Иран поддерживают Асада, а Тегеран при этом еще и лелеет империалистические и джихадисткие планы. Суннитские страны Персидского залива, Иордания и Египет одобряют американские цели, но, видя отсутствие альтернативной политической структуры, боятся, что у них под боком появится еще одна Ливия.

Ключевым элементом ближневосточной политики Америки стала политика в отношении Ирана. Администрация заявляет, что она намеренна жестко выступать против джихадистских и империалистических планов Ирана и твердо реагировать на любые нарушения ядерных договоренностей. Однако при этом она явно увлечена идеей переломить враждебные и агрессивные тенденции в иранской политике эволюционным путем и с помощью переговоров.

Сторонники нынешней американской политики в отношении Ирана часто сравнивают ее с политикой администрации Никсона в отношении Китая, которая — несмотря на то, что многие в Америке были ей недовольны, — в конечном счете, способствовала переменам в Советском Союзе и окончанию холодной войны. Однако такие сравнения неуместны. Наладить отношения с Китаем в 1971 году удалось, так как обе стороны признавали, что в их обоюдных интересах избежать российской гегемонии в Евразии. В этом мнении их дополнительно укрепляли 42 советские дивизии, расположенные у китайской границы. Сейчас между Вашингтоном и Тегераном нет такого согласия. Напротив, сразу после подписания ядерного соглашения высший руководитель Ирана аятолла Али Хаменеи (Ali Khamenei) вновь назвал США «большим Сатаной» и высказался против переговоров с Америкой о чем бы то ни было, кроме атомной программы. Довершая свой геополитический диагноз, г-н Хаменеи также добавил, что через 25 лет Израиля больше не будет.

45 лет назад для Китая и Америки были характерны симметричные ожидания. Ожидания, лежащие в основе ядерных договоренностей с Тегераном, не симметричны. Тегеран достигнет своих основных целей, как только соглашение начнет вступать в силу. Достигнет ли Америка своих целей, будет зависеть от дальнейшего поведения Ирана. Отношения с Китаем мы строили на основе быстрых и ощутимых перемен в китайской политике, а не на основе надежд на фундаментальную смену системы. Напротив, в данном случае наиболее оптимистический прогноз предполагает, что иранский революционный пыл постепенно будет спадать по мере того, как будет усиливаться экономическое и культурное взаимодействие Ирана с окружающим миром.

Американская политика рискует подогреть подозрительность прочих игроков вместо того, чтобы ее ослабить. Проблема в том, что она имеет дело с двумя жесткими апокалиптически настроенными блоками, которые выступают друг против друга. Суннитский блок состоит из Египта, Иордании, Саудовской Аравии и стран Персидского залива. Его окружает шиитский блок, который состоит из Ирана, шиитской части Ирака (вместе с Багдадом), контролируемого «Хезболлой» шиитского юга Ливана и хуситской части Йемена. В таких обстоятельствах старое правило о том, что враг твоего врага — твой друг, не работает. На нынешнем Ближнем Востоке враг твоего врага остается твоим врагом.

Многое зависит от того, как разные игроки будут интерпретировать последние события. Удастся ли нам смягчить разочарование части наших союзников-суннитов? И как Иран будет воспринимать ядерное соглашения? Иранские лидеры могут понять, что оно в последний момент спасло их от катастрофы. В этом случае они, возможно, перейдут к более умеренному курсу и вернут Иран в рамки международного порядка. С другой стороны, они могут решить, что они победили и что им удалось достичь своих целей, несмотря на противодействие Совета безопасности ООН и американские угрозы. Это может стать для Тегерана стимулом продолжать двойственную политику и по-прежнему вести себя одновременно как государство и как угрожающее международному порядку негосударственное движение.

Как показывает нам история Европы перед Первой мировой войной, системы, основанные на взаимодействии двух жестких блоков, легко скатываются к конфронтации. Поддерживать равновесие между такими блоками трудно даже при традиционных военных технологиях. Для этого необходимо постоянно оценивать реальный и потенциальный баланс сил, следить за накапливающимися мелкими факторами, которые способны его пошатнуть, и решительно вмешиваться каждый раз, когда он начинает нарушаться. От Америки, защищенной двумя океанами, до сих пор ничего подобного никогда не требовалось.

Между тем нынешний кризис разворачивается в мире с нетрадиционными — то есть кибернетическими и ядерными — технологиями. Ядерная гонка между региональными державами может погубить весь режим нераспространения на Ближнем Востоке.

Если в регионе утвердится ядерное оружие, катастрофический исход станет неминуемым — ведь с ядерной технологией неразрывно связана стратегия превентивных действий. США должны приложить все силы, чтобы предотвратить такое развитие событий и заставить все региональные страны, стремящиеся обзавестись ядерным оружием, придерживаться принципа нераспространения.

К сожалению, мы слишком много внимания уделяем тактическим вопросам. Между тем в первую очередь нам необходимо выработать стратегическую концепцию и определиться с приоритетами. Руководствоваться мы должны следующими принципами:

Пока ИГИЛ существует и контролирует определенную территорию, оно будет осложнять обстановку на Ближнем Востоке. Эта организация, угрожающая всем сторонам и не ограничивающая свои планы рамками региона, мешает ситуации меняться и подталкивает внешние силы к имперским и джихадистским идеям. Уничтожить ИГИЛ важнее, чем свергнуть Башара Асада, уже потерявшего больше половины территории, которую он контролировал некогда. Самое главное, чтобы эта территория теперь не превратилась в постоянный рассадник терроризма. Нынешние неубедительные американские военные усилия, возможно, даже помогают ИГИЛ, противостоящему американской мощи, вербовать новых бойцов.
США уже смирились с российской военной операцией. Каким бы неприятным факт военного присутствия России ни был для архитекторов системы 1973 года, в ближневосточной политике нужно руководствоваться прагматическими соображениями. В данном вопросе цели США и России выглядят совместимыми. Со стратегической точки зрения лучше, чтобы территорию у ИГИЛ отбивали либо умеренные сунниты, либо внешние силы, но не иранские джихадисты или империалисты. В свою очередь, если Россия ограничит свои военные операции кампанией против ИГИЛ, это может помочь ее отношениям с США не вернуться к временам холодной войны.
Отвоеванные территории должны переходить под управление местных суннитов, управлявших ими до краха иракской и сирийской государственности. В этом процессе ключевую роль должны сыграть страны Аравийского полуострова, а также Египет и Иордания. Турция — после разрешения конституционного кризиса — также должна внести в процесс свой вклад.
Одновременно с тем, как террористические структуры будут ликвидироваться и бывшие территории ИГИЛ будут переходить под контроль нерадикальных сил, нужно заняться будущим сирийского государства. Вероятно, следует создать федеральную систему с участием алавитов и суннитов. Если алавитские регионы будут в нее интегрированы, в этой структуре появится и роль для г-на Асада, что снизит риски геноцида и хаоса, способных привести к новому триумфу террористов.

От США на этом Ближнем Востоке потребуются военные гарантии, которые администрация пообещала традиционным суннитским странам в ходе обсуждения ядерного соглашения с Ираном и которых сейчас требуют от нее ее критики.
В этом контексте ключевым фактором может стать Иран. США должны быть готовы к диалогу с Ираном, если он вернется к своей роли обычного государства, действующего в установленных границах и в рамках принципов Вестфальской системы.

США должны решить, какую роль они будут играть в 21 веке. Ближний Восток станет для нас первым—и, возможно, самым суровым—испытанием. Проверке на этот раз подвергается не столько мощь нашего оружия, сколько готовность Америки понимать новый мир и управлять им.

Г-н Киссинджер был советником по национальной безопасности и госсекретарем при президентах Никсоне и Форде.

Оригинал публикации: A Path Out of the Middle East Collapse

ИноСМИ

13.03.2015 Как обеспечить мировой порядок — через хаос или проникновение в суть?

Интервью Генри Киссинджера. Юлиана фон Миттельштедт (Juliane von Mittelstaedt) и Эрих Фоллат (Erich Follath)

Генри Киссинджер — самый знаменитый и самый неоднозначный из всех госсекретарей, которые были в США. В интервью он рассказывает о своей новой книге, в которой анализируются современные кризисы, включая Сирию и Украину, а также о пределах американской мощи и власти. По его словам, во Вьетнаме он поступал в соответствии со своими убеждениями.

Генри Киссинджер выглядит моложе своих лет, ему — 91 год. Он сосредоточен и приветлив, но в то же время осторожен и в любой момент готов к самозащите и к резкому уходу от слишком критических вопросов. Конечно, в этом нет ничего удивительного. Его интеллект вызывает большое уважение, однако его политическое наследие весьма неоднозначно. На протяжении многих лет неоднократно предпринимались попытки привлечь его к суду за военные преступления.

С 1969 по 1977 годы Киссинджер работал под началом президентов Ричарда Никсона и Джеральда Форда, сначала в должности советника по национальной безопасности, а затем на посту государственного секретаря. В этом качестве он несет свою долю ответственности за напалмовые бомбардировки во Вьетнаме, Камбодже и Лаосе, в результате которых десятки тысяч гражданских лиц погибли и получили увечья. Киссинджер поддержал путч против Сальвадора Альенде в Чили. Его также обвиняют в том, что он знал о заговорах ЦРУ с целью убийства неугодных лиц. Рассекреченные буквально несколько недель назад документы показывают, что Киссинджер составлял тайные планы нанесения авиаударов по Кубе. Когда в 1976 году президентом был избран демократ Джимми Картер, от этой идеи отказались.

Тем не менее, Киссинджер остается тем человеком, чье присутствие в Белом доме зачастую является желанным, он и по сей день дает советы и рекомендации президентам и госсекретарям.

В молодости Киссинджера ничто не указывало на то, что он достигнет огромных высот в американской политике. Он родился в 1923 году в еврейской семье в Германии и при рождении получил имя Хайнц Альфред Киссингер. В 1938 году его семья бежала в США. После Второй мировой войны Киссинджер отправился в Германию для участия в поисках бывших гестаповцев. Позднее он изучал политологию, а в 40 лет стал профессором Гарварда.

Недавно Киссинджер опубликовал свою семнадцатую книгу с несколько нескромным названием «Мировой порядок». Перед началом интервью он попросил нас, чтобы «мировой порядок» стал главной темой разговора. Несмотря на свои немецкие корни и на то, что он каждую неделю читает на своем айпэде DER SPIEGEL, Киссинджер предпочитает говорить по-английски. Он заявил, что «рискует головой» за все то, что рассказал в полуторачасовой беседе. Но, конечно же, такой человек, как Киссинджер, точно знает, что делает и чего не хочет говорить вслух.

Spiegel: Доктор Киссинджер, когда мы смотрим на мир сегодня, он кажется более хаотичным, чем когда бы то ни было, с его войнами, катастрофами и повсеместным хаосом. Действительно ли мир сегодня в большем беспорядке, чем когда-либо прежде?

Киссинджер: Похоже, что это так. Нам угрожает хаос, в том числе из-за распространения оружия массового уничтожения и трансграничного терроризма. В настоящее время налицо такое явление, как неуправляемые территории, и мы уже видели, скажем, в Ливии, что неуправляемые территории могут оказывать мощное дестабилизирующее воздействие на весь мировой порядок. Государство как институт подвергается нападкам, пусть не во всех частях мира, но во многих его частях. В то же время, и это кажется парадоксом, мы вообще впервые можем говорить о мировом порядке.

— Что вы имеете в виду?

— На протяжении почти всей истории до недавнего времени мировой порядок был региональным порядком. Сегодня впервые различные части мира могут взаимодействовать между собой. Это делает новый порядок необходимым для глобализованного мира. Но в нем нет общепринятых правил. Существует китайская точка зрения, исламское представление, западный взгляд и в некоторой степени российское видение. И они на самом деле не всегда совпадают.

— В своей новой книге вы часто указываете на Вестфальский мирный договор 1648 года как на систему координат для мироустройства, возникшую в результате Тридцатилетней войны. Почему договор, которому более 350 лет, сохраняет свою актуальность и сегодня?

— Вестфальский мир был заключен после того, как почти четверть населения Центральной Европы погибла от войн или умерла от болезней и голода. Договор был основан на необходимости прийти к какому-то соглашению друг с другом, а не на какой-то высокой морали. Независимые государства решили не вмешиваться в дела других государств. Они создали баланс сил, которого нам сегодня не хватает.

— Нужна ли нам новая Тридцатилетняя война, чтобы создать новый мировой порядок?

— Это очень хороший вопрос. Как мы обеспечим мировой порядок -через хаос или понимание? Казалось бы, распространение ядерного оружия, опасность климатических изменений и терроризм должны стать серьезной платформой для общей повестки дня. Так что я надеюсь, что нам хватит мудрости, чтобы не допустить Тридцатилетней войны.

— Давайте обсудим конкретный пример. Как Запад должен реагировать на аннексию Крыма Россией? У вас нет опасений, что из-за этой аннексии границы в будущем уже не будут нерушимыми?

— Крым — это симптом, а не причина. Кроме того, Крым представляет собой особый случай. Украина долгое время была частью России. Нельзя признать принцип, заключающийся в том, что любая страна может просто изменить границы и захватить часть другой страны. Но если Запад будет честен с самим собой, он не сможет не признать, что и сам допускал ошибки. Аннексия Крыма не была шагом в сторону глобального завоевания. Это не было вхождением Гитлера в Чехословакию.

— Чем же это было?

Нужно задать себе следующий вопрос. Путин потратил десятки миллиардов долларов на зимние Олимпийские игры в Сочи. Темой Олимпиады было то, что Россия является прогрессивным государством, связанным с Западом посредством своей культуры, и следовательно, она предположительно хотела бы быть его частью. Так что не было никакого смысла в том, чтобы через неделю после окончания Олимпиады захватывать Крым и начинать войну за Украину. Поэтому надо задать себе вопрос, почему это произошло.

— То есть, вы хотите сказать, что Запад несет свою долю ответственности за эскалацию?

— Да, именно это я хочу сказать. Европа и Америка не понимали последствия некоторых событий, начиная с переговоров об экономических отношениях Украины с Европейским Союзом и кончая демонстрациями в Киеве. Все эти вопросы и их последствия должны были стать предметом диалога с Россией. Однако это не означает, что реакция России была надлежащей.

— Похоже, вы способны понять Путина. Но разве он не делает именно то, от чего вы предостерегаете — создает хаос на востоке Украины и угрожает ее суверенитету?

— Безусловно. Но Украина всегда имела особое значение для России. Было бы ошибкой не понимать этого.

— Отношения между Россией и Западом сегодня напряженнее, чем в течение многих десятилетий. Должны ли нас тревожить перспективы новой холодной войны?

— Такая опасность определенно существует, и мы не должны ее игнорировать. Я думаю, возобновление холодной войны было бы исторической трагедией. Если конфликта можно избежать на основе морали и безопасности, то нужно попытаться его избежать.

— Но разве аннексия Крыма Россией не вынудила ЕС и США ответить на нее санкциями?

— Во-первых, Запад не мог признать эту аннексию, и некоторые контрмеры были необходимы. Но никто на Западе не предложил конкретную программу по восстановлению Крыма. Никто не желает сражаться за восточную Украину. Это факт. Так что можно сказать, что нам не нужно признавать эту аннексию, и мы в рамках международного права не рассматриваем Крым как территорию России, - точно так же, как мы в период советского правления продолжали считать прибалтийские государства независимыми.

— Было бы лучше отменить санкции даже без каких-либо уступок со стороны русских?

— Нет, но я вижу ряд проблем, связанных с санкциями. Когда мы говорим о глобальной экономике, а затем используем санкции внутри этой глобальной экономики, у больших стран, думающих о своем будущем, возникает искушение защитить себя от потенциальных опасностей. И поступая таким образом, они создадут мировую экономику на принципах меркантилизма. Я, в частности, вижу особую проблему, связанную с идеей персональных санкций. Я объясню вам, почему. Мы публикуем список людей, которые подпадают под санкции. Но когда придет время для снятия санкций, что мы скажем? «Эти четыре человека свободны от санкций, а эти четверо нет»? Почему эти четверо? Я считаю, что в самом начале любого дела нужно думать о том, чего мы хотим добиться, и чем это должно закончиться. Как это закончится?

— Не относится ли это и к Путину, который загнал себя в угол? Он действует так из-за слабости или с позиции силы?

— Я думаю, стратегическая слабость маскируется под тактическую силу.

— Что это может означать в плане взаимодействия с ним?

— Нам следует помнить, что Россия является важной частью международной системы, поэтому она полезна в разрешении всевозможных кризисов, например, в иранском вопросе ядерного распространения и в сирийском вопросе. Это должно иметь преимущество перед тактической эскалацией в каждом конкретном случае. С одной стороны, важно, чтобы Украина оставалась независимым государством, и она должна иметь право на экономические и торговые ассоциации на свой выбор. Но я не считаю само собой разумеющимся, что каждое государство должно иметь право быть союзником в рамках НАТО. Вы и я знаем, что НАТО никогда единогласно не проголосует за принятие Украины в альянс.

— Но мы не можем сказать украинцам, что они не вправе свободно определять свое собственное будущее.

— Почему нет?

— Вы рассуждаете как сверхдержава, которая привыкла добиваться своего.

— Нет, Соединенные Штаты не могут диктовать условия, и США не должны пытаться их диктовать. Даже думать о такой возможности было бы ошибкой. Но что касается НАТО, у США будет один голос при принятии решения на основе консенсуса. Канцлер Германии выразилась в таком же духе.

— Америка очень поляризована. Уровень агрессии в политических дебатах чрезвычайно высок. Способна ли сейчас эта сверхдержава на какие-то поступки?

— Меня тревожит этот внутренний раскол. Когда я работал в Вашингтоне, политические битвы были суровыми. Но тогда между оппонентами из двух больших партий было намного больше сотрудничества и контактов.

— Кроме того, на выборах на прошлой неделе президент Обама утратил свое большинство в Сенате.

— Технически это верно. В то же время президент теперь волен стоять за правое дело, как это делал президент Гарри Трумэн в период между 1946 и 1948 годами, когда он продвигал план Маршалла после утраты большинства в Конгрессе.

— Скоро начнется очередная президентская гонка. Будет ли Хиллари Клинтон хорошим кандидатом?

— Я считаю Хиллари другом и думаю, что она — сильная личность. Так что, да, я думаю, что она справится с этой работой. Вообще я считаю, было бы лучше для страны, если бы произошли изменения в администрации. И мне кажется, что нам, республиканцам, надо найти хорошего кандидата.

— В своей книге вы пишете, что международный порядок «следует прививать, а не навязывать». Что вы имеете в виду?

— Это означает, что мы, американцы, станем главным фактором благодаря нашей силе и нашим ценностям. Сверхдержавой становятся благодаря силе, но также благодаря мудрости и дальновидности. Но ни одно государство не является настолько могущественным и мудрым, чтобы создать мировой порядок в одиночку.

— Является ли американская внешняя политика в данный момент и мудрой, и решительной?

— У нас в Америке существует уверенность, что мы можем изменить мир не только посредством мягкой силы, но и при помощи реальной военной силы. У Европы подобной уверенности нет.

— Американское общество с большой неохотой относится к подобным действиям и хотело бы сосредоточиться на внутренних делах. Сам Обама говорит о «внутреннем национальном строительстве».

— Если взглянуть на пять войн, которые Америка вела со времен Второй мировой войны, то все они пользовались большой общественной поддержкой. Нынешняя война против террористической организации «Исламское государство» имеет большую общественную поддержку. Вопрос в том, что произойдет, если война затянется. Важна ясность относительно итогов войны.

— Не является ли самой важной целью защита страдающего гражданского населения в Ираке и Сирии?

— Прежде всего, я не согласен с тем, что сирийский кризис можно рассматривать как борьбу безжалостного диктатора против беспомощного населения, и что население станет демократическим, если свергнуть диктатора.

— Но что бы вы ни говорили об этом, страдают гражданские лица.

— Да, это так, и они заслуживают сочувствия и гуманитарной помощи. Позвольте мне просто сказать, что я думаю о происходящем. Это отчасти многонациональный конфликт. Отчасти это бунт против старой структуры на Ближнем Востоке. Отчасти это бунт против власти. Далее, если кто-то готов исправить все эти проблемы, если он готов нести жертвы ради решения всех этих проблем, если он думает, что этого можно добиться, то он вправе сказать: «Мы применим свое право на вмешательство». Но это будет означать военные меры и готовность к последствиям. Посмотрите на Ливию. Нет сомнений, что свержение Муаммара Каддафи было оправданным в нравственном плане, но после свержения мы оказались не готовы заполнить вакуум. Поэтому сегодня мы получили боевиков, которые сражаются друг против друга. Мы получили неуправляемую территорию и склад оружия для Африки.

— Но мы видим такую же невыносимую ситуацию в Сирии. Государство разваливается, и на большей части страны правят террористические организации. Разве не правильнее было бы вмешаться, чтобы избежать хаоса, который сейчас представляет угрозу и для нас?

— В своей жизни я почти всегда был на стороне активной внешней политики. Но надо знать, с кем вы сотрудничаете. Нужны надежные партнеры, а я не вижу их в этом конфликте.

— Как и в войне во Вьетнаме. Вы никогда не сожалеете о своей агрессивной политике там?

— Вам очень хочется, чтобы я сожалел.

— Конечно. Вы не очень-то много говорили об этом за свою жизнь.

— Я провел всю свою жизнь над изучением этих событий и написал книгу о Вьетнаме под названием Ending the Vietnam War (Завершая войну во Вьетнаме). Кроме того, многие главы в моих мемуарах посвящены Вьетнаму. Вы должны помнить, что администрация, в которой я работал, получила войну во Вьетнаме в наследство. Во времена администрации Джонсона там воевали пятьсот тысяч американцев. Администрация Никсона постепенно выводила эти войска так, что боевые части ушли в 1971 году. Я могу только сказать, что мы с коллегами действовали на основе тщательных размышлений. На стратегических направлениях я, как мне кажется, действовал, исходя из своих лучших убеждений.

— На последней странице вашей книги есть предложение, которое можно понять как своего рода самокритику. Вы пишете, что когда-то думали, будто можете объяснить историю, но сегодня вы более скромны, когда дело доходит до оценки исторических событий.

— Как я уже писал, мне стало понятно, что историю надо открывать, а не провозглашать. Это признание того, что человек в жизни растет и развивается. Это необязательно самокритика. Я пытался сказать вот что: не надо думать, что можно определять историю волевым усилием. Вот почему я против концепции вмешательства, когда нам неизвестны его конечные последствия.

— В 2003 году вы были за свержение Саддама Хусейна. В то время последствия этого вмешательства тоже были неопределенными.

— Я вам скажу, что я думал в то время. Я думал, что после нападения на США важно, чтобы Америка отстояла свою позицию. ООН выявила серьезные нарушения. Поэтому я думал, что свержение Саддама является легитимной целью. Я думал, что нереально добиваться установления демократии посредством военной оккупации.

— Почему вы так уверены, что это нереально?

— Если вы не готовы делать это в течение многих десятилетий, и не уверены, что ваш народ будет следовать за вами. Но очевидно, это не по силам какой-то одной стране.

— По этой причине президент Обама ведет воздушную войну против террора с помощью беспилотников и боевых самолетов в Пакистане и Йемене, а в настоящее время также в Сирии и Ираке. Что вы думаете об этом?

— Я поддерживаю удары по территориям, с которых осуществляются теракты. Я никогда публично не выражал свое мнение о беспилотных летательных аппаратах. Они угрожают в большей степени гражданским лицам, и это подобно тому, что делалось на войне во Вьетнаме. Это тот же самый принцип.

— В своей книге вы утверждаете, что Америка должна принимать свои решения о войне на основе того, что обеспечивает «наилучшее сочетание безопасности и морали». Можете ли вы объяснить, что вы имеете в виду?

— Нет. Это зависит от ситуации. Каков именно наш интерес в Сирии? Только гуманитарный? Или стратегический? Конечно, всегда хочется добиться наиболее нравственного результата. Но посреди гражданской войны нельзя не видеть реалии, и все суждения приходится выносить на основе таких реалий.

— Означает ли это, что в течение какого-то времени по причинам таких реалий мы могли бы быть на стороне Башара Асада в борьбе против «Исламского государства»?

— Ну, нет. Мы никогда бы не смогли сражаться вместе с Асадом. Это было бы отрицанием всего того, что мы делали и провозглашали. Но, честно говоря, я думаю, что нам надо было наладить диалог с Россией и спросить, чего мы хотим в Сирии в итоге, а потом вместе выработать общую стратегию. Было неправильно говорить с самого начала, что Асад должен уйти, хотя это была желательной конечной целью. Теперь, когда мы вступили в этот конфликт с Россией, достигнуть договоренности в отношении иранской ядерной программы становится все труднее.

— Вы за более активную роль Европы, особенно Германии?

— Да, определенно. Столетие назад Европа обладала едва ли не монополией на создание мирового порядка. Сегодня существует опасность, что она просто занимается сама собой. Сегодня Германия является наиболее значимой европейской страной и, да, она должна быть гораздо более активной. Я очень высокого мнения о Меркель, и мне кажется, она именно тот человек, который в состоянии выдвинуть Германию на эту роль. Кстати, я был знаком и в определенной степени дружен со всеми канцлерами Германии.

— В том числе и с Вилли Брандтом?

— Я очень уважаю Вилли Брандта.

— Мы немного удивлены, потому что несколько месяцев назад стал известен разговор между вами и Никсоном, в котором вы назвали Брандта «опасным идиотом».

— Знаете, вырванные из контекста фразы затуманивают реальность. В данном случае в конце напряженного трудового дня люди эмоционально высказывали что-то друг другу, и это, вероятно, было сказано о каком-то расхождении во мнениях, которое я даже не помню. У нас вначале были некоторые сомнения по поводу восточной политики Брандта, но потом мы очень тесно с ним работали. Спросите Эгона Бара (Egon Bahr), он скажет вам, что без администрации Никсона восточная политика Брандта не достигла бы своей цели, особенно по вопросу Берлина.

— В Германии вас считают очень неоднозначным политиком. Когда Боннский университет захотел назвать вашим именем кафедру, студенты запротестовали. Были ли вы разочарованы, или хотя бы немного раздражены?

Я ценю оказанную мне честь. Я не просил об этом, и меня известили только после того, как кафедре присвоили мое имя. Я не хочу участвовать в этой дискуссии, это дело немецких ведомств. Я думаю, что Германия должна была либо сделать это ради себя, либо не делать этого, исходя из собственных соображений.

— Господин Киссинджер, спасибо вам за это интервью.

http://inosmi.ru/world/20150313/226823694.html?utm_source=vk1

14.02.2016 Уточняющий вопрос о Клинтон и Киссинджере

Леонид Бершидский

В ходе проходивших в четверг дебатов республиканцев Берни Сандерс (Bernie Sanders) обрушился с критикой на Хиллари Клинтон за то, что та похвасталась советом, полученным от Генри Киссинджера. В качестве довода он привел действия Киссинджера во времена войны во Вьетнаме. Явно, что в последнее время он не следит за действиями Киссинджера — то, что тот говорил на прошлой неделе в Москве, могло бы дать ему еще больше поводов для придирок.

Бывший госсекретарь приезжал в российскую столицу, чтобы почтить память своего друга Евгения Примакова — воинственного гуру внешней политики, который возглавлял службу внешней разведки, а затем был премьер-министром. Киссинджер принял участие в открытии Центра внешнеполитического сотрудничества имени Е.М. Примакова. Затем он встречался с президентом Владимиром Путиным и отдельно — с главой президентской администрации Сергеем Ивановым. Протоколы этих встреч Кремль не обнародовал, но Киссинджер еще и выступил с лекцией, из которой становится понятно, о чем он говорил с российскими лидерами.

Главная идея Киссинджера состоит в том, что Соединенным Штатам и России необходимо согласовать стратегические рамки своего взаимодействия, что поставит их в более или менее равное положение. Россию, как он утверждает, следует воспринимать не как угрозу, а скорее как основной элемент глобального равновесия. А это предполагает компромиссы и уступки на основе признания того, что Соединенным Штатам и России необходимо сотрудничать, несмотря на несовпадение их ценностей. Суть позиции Киссинджера по двум основным проблемам в современных американо-российских отношениях такова:

Украину необходимо включить в архитектуру европейской и международной безопасности в качестве структурного элемента таким образом, чтобы она служила мостом между Россией и Западом, а не форпостом обеих сторон. Что касается Сирии, совершенно очевидно, что местные и региональные группировки не смогут найти решения самостоятельно. Согласованные действия США и России, в координации с другими крупными державами, могли бы стать моделью для достижения мирных решений на Ближнем Востоке и, возможно, в других конфликтных зонах.

Это явно более миролюбивая позиция, чем политика администрации Обамы или еще одного сторонника Хиллари Клинтон — Джорджа Сороса, основного спонсора комитета политических действий (super PAC), который ее поддерживает. Клинтон не использует поддержку Сороса в качестве аргумента для своих избирателей (и не ссылается на него так же, как на Киссинджера), однако он, надо полагать, знает Россию не хуже, чем бывший госсекретарь. После распада СССР Сорос возглавлял крупный благотворительный проект по поддержке российских работников образования и науки, но недавно благотворительный «Фонд Сороса» признали «нежелательным» и выгнали из страны. В своей статье, опубликованной недавно в издании Project Syndicate, Сорос заявил, что Путину нельзя доверять как партнеру в Сирии, потому что он всего лишь стремится разрушить Евросоюз, осуществляя эскалацию войны и способствуя увеличению потока беженцев из этой страны.

Вместо того чтобы вспоминать политику Киссинджера в Камбодже (давнюю историю для его молодых сторонников и в лучшем случае вряд ли имеющую отношение к более взрослым сторонникам Клинтон), Сандерс лучше бы задал более интересный вопрос: к кому Клинтон будет прислушиваться при формировании политики в отношении России — к Киссинджеру или к Соросу?

Во время дебатов Клинтон заявила, что будет «тщательно выбирать», кого ей слушать, кого не слушать, а кого слушать в определенных вопросах. И для избирателей, которым небезразлична внешняя политика, очень важно, кого она выберет в этой конкретной области. Здесь надо будет выбрать один из вариантов — либо сохранять преемственность нынешней политики Барака Обамы, которая близка взглядам Сороса, либо возвращаться к разработанной самой же Клинтон и провалившейся политике «перезагрузки» американо-российских отношений времен первого президентского срока Обамы.

Сандерса часто критикуют за отсутствие четкой позиции во внешней политике. Но, несмотря на опыт дружеских отношений с Россией (в 1988 году Сандерс, в бытность мэром города Берлингтон, штат Вермонт, ездил в Россию, где провел свой медовый месяц; по его инициативе побратимом его города стал Ярославль, — прим. перев.), политика, которую он намеревается проводить по отношению к России, довольно четкая и внятная. Он собирается продолжать политику, проводимую Обамой в последнее время. В четверг во время дебатов Сандерс заявил следующее:

«Я как раз полагаю, что Путин делает то, что она делает, потому, что экономика его страны находится в плачевном состоянии, и он пытается сплотить свой народ, чтобы тот его поддержал. Но главный вывод в следующем — (наш) президент прав. Нам нужно увеличивать расходы. Нам нужно сотрудничать с НАТО, чтобы защитить Восточную Европу от любой агрессии со стороны России».

А в Сирии, по мнению Сандерса, Путин пытается выиграть время, чтобы обеспечить победу президенту Башару Асаду.

И как заявил сенатор, советов Киссинджера он уж точно слушать не будет. Он, видимо, даже и не обратил внимания на московскую лекцию этого старого политика.

Понять, что думает в отношении России Хиллари Клинтон, которую считают экспертом во внешней политике, гораздо труднее. Я, например, понятия не имею, чего от нее ожидать. В том-то и недостаток того примечания, которое она сделала во время дебатов, заявив, что в разных вопросах она будет слушать советы разных людей. Если бы она решила разделить точку зрения какого-то одного советника по внешнеполитическим вопросам, она могла бы об этом сказать. И мы бы знали, что за этим последует.

http://inosmi.ru/country_usa/20160214/235397230.html

06.02.2016 Интервью Сергею Брилёву

(канал РОССИЯ)

05.02.2016 Видение российско-американских отношений

Генри Киссинджер (Henry A. Kissinger)

С 2007 по 2009 год мы с Евгением Примаковым председательствовали в группе, куда входили высокопоставленные бывшие министры, официальные лица и военачальники из России и США, часть из которых присутствует сегодня здесь. Цель этой группы состояла в ослаблении антагонистических аспектов российско-американских отношений и в поиске возможностей для развития сотрудничества. В Америке ее назвали «группой второго трека». Это значит, что ее поддерживали обе партии, а Белый дом приветствовал ее деятельность исследовательского характера, не давая полномочий на ведение переговоров от своего имени. Встречи мы проводили по очереди то в одной, то в другой стране. В 2007 году нашу группу принял президент Путин, а в 2009-м президент Медведев. В 2008 году президент Джордж Буш собрал в Белом доме большую часть своей команды национальной безопасности для участия в диалоге с нашими гостями.

В годы холодной войны все участники занимали высокие и ответственные посты. В периоды напряженности эти люди отстаивали национальные интересы своих стран, как они их понимали. Но они также на личном опыте познавали опасности технологий, угрожающих цивилизованной жизни, которые развивались в таком направлении, что в кризисной ситуации могли нарушить всю организованную человеческую деятельность. Миру грозили потрясения и беспорядки, которые отчасти усиливались из-за разницы в культурном самосознании и из-за столкновения идеологий. Цель «второго трека» заключалась в преодолении кризисов и в поиске общих принципов для мирового порядка.

Евгений Примаков был незаменимым партнером в этой работе. Острый аналитический ум у него сочетался с обширным знанием глобальных тенденций. Эти способности сформировались у него за долгие годы работы рядом с центрами власти, а в итоге и внутри них. А его величайшая преданность родине облагораживала и обостряла наше мышление, помогая в поиске общих представлений и идей. Мы не всегда соглашались, но мы всегда уважали друг друга. Его не хватает всем нам и мне лично, потому что он был коллегой и другом.

Нет нужды говорить вам о том, что наши отношения сегодня гораздо хуже, чем десять лет назад. На самом деле, они, наверное, в худшем состоянии за все время после окончания холодной войны. Взаимное доверие по обе стороны ослабло. На смену сотрудничеству пришла конфронтация. Я знаю, что в последние месяцы своей жизни Евгений Примаков искал пути преодоления такого состояния дел. Мы воздадим должное его памяти, если продолжим его усилия, сделав их своими собственными.

В конце холодной войны взгляды русских и американцев на стратегическое партнерство формировались под влиянием недавнего опыта. Американцы рассчитывали, что период ослабления напряженности приведет к плодотворному сотрудничеству по мировым проблемам. Гордость русских за модернизацию своего общества ослабляло беспокойство по поводу изменения границ страны и понимание того, что впереди их ждет колоссальная работа по реконструкции и переоценке. Многие с обеих сторон понимали, что судьбы России и Соединенных Штатов по-прежнему тесно взаимосвязаны. Поддержание стратегической стабильности и предотвращение распространения оружия массового уничтожения стало настоятельной необходимостью, как и создание системы безопасности в Евразии, особенно вдоль длинной границы России. Открылись новые перспективы в торговле и инвестициях; на первое место вышло сотрудничество в сфере энергетики.

К сожалению, мощь глобальных потрясений предопределила построение государственной политики. Символичным оказалось решение Евгения Примакова на посту премьер-министра во время полета в Вашингтон развернуть свой самолет в небе над Атлантикой в знак протеста против начала военной операции НАТО в Югославии. Первоначальные надежды на то, что тесное сотрудничество на первом этапе кампании против «Аль-Каиды» и Талибана в Афганистане приведут к партнерству по более широкому кругу вопросов, ослабли в водовороте споров по вопросам ближневосточной политики, а потом и вовсе исчезли, когда Россия осуществила военные действия на Кавказе в 2008 году и на Украине в 2014-м. Последние усилия по поиску общих позиций в сирийском конфликте и по ослаблению напряженности на Украине не смогли изменить усиливающееся чувство отчужденности.

Каждая из стран всю вину за это возлагает на другую сторону, и у каждой из сторон существует тенденция демонизировать если не другую страну, то ее руководителей. А поскольку в диалоге преобладают вопросы национальной безопасности, вновь появляются элементы недоверия и подозрительности, характерные для жесткой борьбы времен холодной войны. В России эти чувства усиливаются воспоминаниями о первом постсоветском десятилетии, когда Россия переживала мощнейший социально-экономический и политический кризис, а Соединенные Штаты — самый долгий в своей истории период непрерывного экономического роста. Все это вызывало политические разногласия из-за Балкан, бывших советских территорий, Ближнего Востока, расширения НАТО, противоракетной обороны и поставок оружия. И эти разногласия наносили непоправимый вред перспективам сотрудничества.

Пожалуй, самым важным моментом были расхождения в исторических представлениях. США окончание холодной войны казалось подтверждением традиционной веры Америки в неизбежное торжество демократической революции. Американцы в мыслях видели расширение международной системы, живущей в соответствии с правовыми нормами. Но у России — более сложный исторический опыт. Для этой страны, по которой на протяжении веков прокатывались иностранные армии с запада и с востока, безопасность всегда будет иметь геополитическое и правовое измерение. Когда граница безопасности перемещается с Эльбы на полторы тысячи километров на восток в сторону Москвы, в российском представлении о мировом порядке неизбежно появляется стратегический компонент. Задача нашего времени слить два этих измерения — геополитическое и правовое — в единую связную концепцию.

Как это ни парадоксально, но мы снова столкнулись с философской в своей основе проблемой. Как Америке сотрудничать с Россией, если она не разделяет все ее ценности, но является незаменимым компонентом мирового порядка? Как России отстоять свои интересы безопасности, не вызвав при этом тревогу на своей периферии и не увеличив количество врагов? Может ли Россия обрести достойное и авторитетное место в мировых делах, не вызывая при этом дискомфорт у Соединенных Штатов? Могут ли Соединенные Штаты отстаивать и продвигать свои ценности, чтобы при этом не возникало представление о том, будто они их навязывают угрозами? Я не буду пытаться ответить на эти вопросы. Моя цель — способствовать усилиям по поиску этих ответов.

Многие комментаторы — как российские, так и американские — отвергают возможность сотрудничества и совместной работы США и России над созданием нового международного порядка. По их мнению, Соединенные Штаты и Россия вступили в новую холодную войну.

Сегодня опасность заключается не в том, что стороны могут вернуться к военной конфронтации, а в том, что в обеих странах сбывается самовнушенное предсказание. Долгосрочные интересы двух стран требуют, чтобы мир превратил нынешнюю турбулентность и переменчивость в новое равновесие, которое будет все более многополярным и глобализованным.

Характер этой турбулентности сам по себе беспрецедентен. До недавнего времени международные угрозы глобального масштаба отождествлялись с концентрацией власти в руках одного доминирующего государства. Сегодня угрозы все чаще возникают из-за распада государственной власти и возникновения все новых неуправляемых территорий. С таким распространением вакуума власти не может в одиночку справиться ни одно государство, каким бы сильным оно ни было. Для этого требуется устойчивое сотрудничество между Соединенными Штатами, Россией и другими ведущими державами. Следовательно, элементы соперничества при разрешении традиционных конфликтов в межгосударственной системе необходимо сдерживать, чтобы это соперничество оставалось в определенных рамках и создавало условия, препятствующие рецидивам.

Как мы знаем, нас разделяет множество проблем, и среди них Украина с Сирией — самые актуальные. Последние несколько лет наши страны эпизодически ведут дискуссии по этим вопросам без заметного прогресса. Это неудивительно, потому что данные дискуссии проходят вне согласованных стратегических рамок. Каждый отдельный вопрос является выражением более масштабной стратегической проблемы. Украину необходимо встроить в структуру европейской и международной безопасности таким образом, чтобы она стала мостом между Россией и Западом, а не сторожевой заставой той или иной стороны. Что касается Сирии, здесь понятно, что местные и региональные группировки самостоятельно не смогут найти решение проблемы. Согласованные российско-американские усилия, осуществляемые во взаимодействии с другими ведущими державами, могли бы создать образец мирного урегулирования для Ближнего Востока, а может, и для других регионов.

Любые попытки улучшить отношения должны сопровождаться диалогом о зарождающемся новом мировом порядке. Какие тенденции разрушают старый порядок и формируют новый? Какие вызовы эти изменения бросают российским и американским национальным интересам? Какую роль каждая из стран хочет играть в формировании этого нового порядка, и на какое положение в нем они могут рассчитывать? Как нам состыковать очень разные идеи о мировом порядке, которые появляются в России, США и других крупных странах на основе их исторического опыта? Цель должна заключаться в том, чтобы разработать стратегическую концепцию российско-американских отношений, в которой можно преодолеть пункты противоречий.

В 1960-е и 1970-е годы я воспринимал международные отношения по сути дела как противоборство между США и Советским Союзом. С развитием технологий появилась концепция стратегической стабильности, которую две страны смогли претворить в жизнь, хотя в других областях между ними сохранилось соперничество. Мир с тех пор пережил драматические изменения. В частности, в возникающем многополярном порядке Россию следует воспринимать как ключевой элемент нового глобального равновесия, а не как угрозу Соединенным Штатам.

Последние 70 лет я так или иначе занимался российско-американскими отношениями. Я присутствовал и в центрах принятия решений, когда возрастал уровень тревоги, и на совместных празднованиях в честь дипломатических достижений. Нашим странам и народам мира нужны более прочные перспективы.

Я выступаю за диалог, который сольет воедино наше будущее, а не будет усугублять наши конфликты — и я считаю, что он возможен. Для этого необходимо взаимное уважение обеих сторон к жизненно важным ценностям и интересам друг друга. Нынешняя администрация за оставшееся ей время не сможет решить эти задачи. Но их решение нельзя откладывать в угоду американской внутренней политике. Эти задачи можно решить только в том случае, если Вашингтон и Москва, Белый дом и Кремль проявят готовность перешагнуть через свои обиды и недовольства, перестанут думать, что их обманывают и преследуют, и ответят на те масштабные вызовы, которые угрожают нашим странам в предстоящие годы.

Генри Киссинджер был советником по национальной безопасности и госсекретарем при президентах Никсоне и Форде. С этой речью он выступил в Фонде Горчакова в Москве на открытии Центра внешнеполитического сотрудничества имени Примакова.

http://inosmi.ru/politic/20160205/235302391.html

05.01.2016 Новый уровень сложности

Габор Штайнгарт (Gabor Steingart), Астрид Дёрнер (Astrid Dörner)

Вообще-то, Генри Киссинджер давно уже мог бы уйти на покой и предоставить возможность решать большие проблемы другим. Но и в 92 года его ежедневник переполнен запланированными мероприятиями. Так, например, в ноябре он встречался в Пекине с главой КНР Си Цзиньпином. Киссинджер пишет книги, выступает на конференциях, консультирует кандидатов в президенты — а также принял в своем нью-йоркском офисе нашего корреспондента в США Астрид Дёрнер и издателя Handelsblatt Габора Штайнгарта и дал им интервью.

Handelsblatt: Господин Киссинджер, после выхода в свет вашей книги «Мировой порядок» в мире лишь прибавилось беспорядка — он стал еще более архаичным, жестоким и хаотичным. Каковы движущие силы этого развития?

Генри Киссинджер: Эта книга, конечно, не была предсказанием непосредственного будущего. Я попробовал описать некое состояние и опасности, которые могли бы быть с ним связаны. Поэтому я не удивлен, что теперь в мире настал еще больший беспорядок. По моему мнению, речь идет о фундаментальных проблемах: впервые в истории на разных континентах одновременно происходят такие события. Люди знают, что в любой момент времени происходит в тех или иных регионах мира. Это ускоряет и усложняет все процессы. Во-вторых, в разных регионах мира происходят изменения, очень отличающиеся друг от друга. Но у них нет общих характеристик. Поэтому и нет общих принципов, в соответствии с которыми можно было бы решать эти проблемы.

— Конфронтация между Востоком и Западом, а также конфликт между Севером и Югом, однако, имели уже почти ясную и потому предсказуемую структуру. Какой регион вызывает у вас наибольшую тревогу?

— Ближний Восток! Там имели место сразу три или четыре революции, свершившиеся одновременно. Теперь там есть конфликты, направленные против существующих государств, конфликты между разными религиозными группами, между этническими группами, а также конфликты, выплескивающиеся за те или иные границы. А еще имеют место атаки на целую систему. И все это происходит в одном и том же регионе!

— Китай поднимается…

— Китай становится все могущественнее, что приведет к изменению существующего баланса сил на международной арене. Кстати, сами китайцы переживают время больших перемен.

— Путинская Россия возвращается на мировую арену.

— Россия пытается вновь найти свою идентичность в непривычной обстановке. И с этим для Запада может быть связана еще одна проблема.

— Что вы имеете в виду?

— Нынешняя Европа по сравнению со временами столетней давности изменилась до неузнаваемости. Она стремится к некой новой форме единства, но пока не может придать этому стремлению политическое выражение. Европе не удается выработать долгосрочную стратегию собственного развития. Теперь все эти элементы совпали по времени. Я вижу в этом новый уровень сложности.

— В вашей книге «Мировой порядок» вы говорите об угрозах, исходящих от хаоса и невиданной доселе взаимной зависимости разных государств. Не приходится ли говорить о том, что западные общества слишком перегружены или уже и вовсе надорвались?

— Как бы то ни было, до сих пор разным сторонам не удалось договориться об общем понимании нынешних кризисов и о совместном анализе угроз, не говоря уже об общем решении этих проблем. Таким образом, действительно можно говорить о некоем «надрыве». Однако он скорее имеет психологическую, нежели сущностную природу. Появление интернета — это становится все заметнее — фундаментально изменило современный мир. Люди не просто получают информацию, глядя на экран, а не на бумагу. Это делает получаемую информацию еще непосредственнее и эмоциональнее, однако, весь процесс менее связан с рефлексией.

— Не могли бы вы поточнее описать влияние интернета на внешнюю политику?

— В интернете можно снова и снова кликать на один и тот же ответ, так что теперь стало меньше стимулов разделять события в мире на различные категории и выводить различные концепции. Большое количество фактов зачастую мешает анализировать их. Кроме того, у политических лидеров теперь есть намного больше поводов реагировать на настроение общества в моменте. Все это ведет к тому, что люди обходятся с проблемами иначе, чем раньше — даже всего 20 лет назад. Я не говорю при этом, что нынешний мир стал хуже. Нет, он просто стал другим.

— Помогите нам привнести в нынешний сложный мир побольше порядка. Бывший британский премьер Тони Блэр сказал в интервью CNN, что видит связь между войной в Ираке и подъемом «Исламского государства». Вы тоже так считаете?

— Нападение на Всемирный торговый центр 11 сентября 2001 года стала началом атак воинствующего ислама на западную структуру. Запад расценил это как террористический акт, совершенный некой небольшой группой людей. Однако с тех пор характер противостояния между сторонами изменился. Основные черты ИГ отличаются от таковых Аль-Каеды. У ИГ есть территориальная база, с которой оно действует как обычное государство. С другой стороны, ИГ является религиозным движением, действующим децентрализованно — когда более важным фактором является идеология, а не государственность.

— Что западному миру делать с ИГ? После парижских терактов борьба с терроризмом стала ключевым вопросом и для Европы.

— Думаю, мы не сможем найти дипломатического решения проблемы ИГ. ИГ нужно победить, потому что до тех пор, пока оно существует, оно будет распространять идею, согласно которой, все другие общества нелегитимны, и стремиться построить халифат на Ближнем Востоке. В таких случаях дипломатия может играть важную роль лишь в том смысле, что нужно объединить разные находящиеся под угрозой общества и создать структуру, которая помешает ИГ напасть на нее.

— Вы всегда были человеком мирных переговоров и дипломатии. Вы верите, что государства, остающиеся как бы в тени, как, например, Саудовская Аравия, Иран и другие, возможно, даже Израиль, могли бы помочь достигнуть некоего соглашения? Не напрямую с террористами, а с богатыми семействами или группировками, стоящими за ИГ. Ведь Кэмп-Дэвид, например, часто становился местом, где удавалось добиться результатов, на которые мало кто мог рассчитывать.

— Я всегда считал, что для содержательных переговоров необходимо, чтобы у сторон было некоторое количество общих целей и ценностей, но у ИГ я таковых не вижу. Возможно ли достижение некой договоренности между Западом и исламским миром (без участия ИГ)? Если предположить, что исламский мир примет легитимность структуры мира, в основе которой лежат государства, то я бы сказал, что да, и надо вести такие переговоры.

— Что бы вы в ходе этого процесса посоветовали сторонам?

— Эти потрясения на Ближнем Востоке не закончатся без некоего аналога Вестфальского мира, который означил конец Тридцатилетней войны между различными группами, имевшими различные мотивы, и привел к созданию системы государств, которая после этого на протяжении нескольких столетий составляла основу международных отношений. Даже сейчас она считается фундаментальной концепцией. Возможно ли что-то подобное? Да. Но это «что-то» не возникнет в результате прямых переговоров с ИГ.

— Должны ли участвовать в решении сирийской проблемы тамошний диктатор Башар Асад и российский президент Владимир Путин?

— Асад — необязательно, но представители алавитов, которых сейчас представляет он — да. Условие, что Асад уйдет со сцены мирно, могло бы стать частью большой договоренности. Запад должен осознать, что этой большой договоренности не удастся достигнуть без согласия России. Мирное решение этой и других проблем без участия России невозможно.

— Ангела Меркель в связи с украинским кризисом прислушалась к вам. Она попробовала договориться с Путиным о деэскалации положения в восточных областях Украины самостоятельно. В результате удалось достигнуть первых и вторых Минских соглашений, которые значительно способствовали разрядке.

— Ангела Меркель сыграла в этом центральную и решающую роль.

— А руководство Белого дома?

— Оно скорее считало, что Путина надо проучить, прежде чем договариваться с ним.

— Вы сами всегда предпочитали дипломатические решения военным «разборкам». Именно вы открыли когда-то двери для нынешнего успешного партнерства с Китаем. Вы продвигали политику разрядки, приведшую к подписанию соглашения о создании СБСЕ, которое в итоге сделало возможным мирное сосуществование Восточной и Западной Европы. Действительно ли сейчас договориться с нынешними участниками ближневосточного процесса намного труднее, чем когда-то с советским или китайским руководством? Ведь Хрущев, Брежнев и Мао были очень непростыми ребятами.

— Они, конечно были непростыми, но тогда были особенные обстоятельства. Открытие Китая стало возможным, потому что в тот момент (а речь идет о 1969 годе) угроза Китаю со стороны Советского Союза была намного серьезнее, чем идеологическое противостояние с Западом. А еще она была больше, чем предубеждения по отношению к Соединенным Штатам. Конечно, в последней трети ХХ века, когда мы вели переговоры с Китаем, Москвой или Восточным Берлином, часто возникало большое напряжение одновременно в разных регионах. Но это напряжение возникало между государствами. Сегодня же конфликты возникают между этническими группами — на основе происхождения или религии. Сейчас линии конфликтов пролегают отчасти между государствами и негосударственными организациями. Эта имеющая большой конфликтный потенциал ситуация носит совсем другой характер.

— Бундесвер присоединился к США, Франции и Великобритании и предоставит для участия в сирийской операции 1200 солдат. По вашему мнению, это можно назвать реальной политикой?

— Надо сказать, что понятие «реальная политика» часто связывают со мной, но вы не найдете упоминания об этом ни в одной из моих книг.

—…потому что его постоянно использовали против вас, в том числе и представители вашей партии — Республиканской?

— Его использовали против меня. Критикам было легко приводить аргумент вроде следующего: он немец, он не стоит на позиции американцев.

— Но, может быть, это отчасти так и есть?

— Я думаю, что во внешней политике важно уметь держать в голове оба фактора — идеализм и реализм… Нельзя делать внешнюю политику без глубокого анализа проблемы, которой ты занимаешься, и целей, которые ты преследуешь. При этом надо быть реалистом. Но поскольку у сложных проблем не бывает однозначных решений, а соотношение обычно бывает 50:50 или 51:49, нужно быть уверенным в этических намерениях, к которым ты стремишься. Поэтому мне не нравится, когда кто-то говорит, что надо быть чистым реалистом или чистым идеалистом. Я не верю, что такое возможно. Даже Бисмарк, которого считали чистым реалистом, говорил: «Политик не может что-то сделать сам — он может лишь ждать, когда услышит походку Господа, наблюдая те или иные события. И тогда ему надо будет прыгнуть и дотянуться до кончика его пальто».

— Западные ценности, такие как свобода, равноправие для женщин и правовое государство, часто несовместимы с реальной политикой, которая, в первую очередь, стремится к установлению стабильности и порядка.

— Вероятно, никогда нельзя в полном объеме добиться и того, и другого одновременно. Это напряжение и поддерживает процесс «на плаву». Но к этим этическим целям обязательно надо стремиться.

— Не стоит ли нам при «продвижении» западных ценностей воздержаться в пылу борьбы от разрушения существующих порядков, конец которых может бумерангом ударить по нам самим? В этой связи вспоминаются Ирак, Афганистан и Ливия.

— Значение этих существующих систем не надо переоценивать. Если проанализировать недостаток стабильности, последствия этого недостатка, а также оружие, которым сейчас располагают все стороны, то сам собой напрашивается вывод, что нам постоянно угрожает катастрофа, которая для прошлых поколений была просто немыслима. Я в этой связи, в первую очередь, думаю о возможном применении ядерного и кибероружия.

— На Ближний Восток вот-вот будут отправлены войска. Это поможет решить проблему в Сирии или — напротив — лишь усугубит ее?

— Я считаю, что это правильное решение. Важно, что ведущую роль при этом играют французы. Намечается даже возможность для дальнейшего укрепления трансатлантических отношений. Однако в то же время надо знать, каким будет результат этого. Результат должен состоять в том, что ИГ утратит контроль над своими нынешними территориями. Тогда ИГ хотя и не исчезнет, но будет занимать меньшую территорию. Но когда этот результат будет достигнут, должно возникнуть территориальное объединение, которое не допустит повторного возникновения проблем, которые вообще привели к созданию нынешней ситуации.

— В результате установления беспорядка в мире Европа сейчас столкнулась с нашествием беженцев.

— В Европе мы наблюдаем очень редкое историческое явление: она не защищает свои внешние границы, а наоборот — открыла их. Такого не было уже несколько тысяч лет.

— Это правильно или неправильно?

— Это дилемма: когда мы видим страдания беженцев, мы понимаем, что это необходимо, с гуманитарной точки зрения. С другой стороны, мы должны осознавать дальнейшие последствия этих действий. Если состав общества стремительно изменится под внешним воздействием, это может повлечь за собой последствия исторического масштаба.

— Повсюду в Европе наблюдается всплеск популярности правопопулистских партий. Во Франции, например, Национальный фронт Марин Ле Пен впервые обогнал на местных выборах «традиционные» партии.

— Такое историческое событие как наплыв беженцев не могло не повлиять на общественные настроения.

— В начале декабря вы вместе с бывшим госсекретарем США Мадлен Олбрайт, несколькими бывшими главами ЦРУ и другими подписались под открытым письмом Конгрессу, который выступает за прием большего количества беженцев из Сирии и Ирака.

— Как и другие подписанты, я считаю, что Америка может действовать активнее. Решение о приеме беженцев должно учитывать аспект безопасности, но также и гуманитарный аспект. Мы традиционно являемся страной иммигрантов, и до сих пор это не вызвало какой-то особенной трансформации нашего общества.

— «Верхняя граница» является понятием, вызывающим в немецких политических кругах много споров. Как вы считаете, должны ли немцы обозначить некий лимит для себя и других?

— Я очень поддерживаю нынешние действия Ангелы Меркель. С учетом истории Германии и ее собственных гуманитарных убеждений, она не хочет стать лицом, которое прогоняет людей, бегущих от бед в ее страну. Но она также знает, что есть некая точка, в которой начнется трансформация социальной и политической структуры ее страны. Рано или поздно это обязательно произойдет, особенно если придется столкнуться с группами, которые не согласны с основными ценностями западного общества.

— Вы сейчас поддерживаете госпожу Меркель или критикуете ее?

— Я хорошо понимаю ее ситуацию. Она должна принять решение, что для нее важнее: сострадание с беженцами или влияние, которое беженцы окажут на ее собственный народ. Главный вопрос состоит в том, могут ли немцы принять единоличное решение о закрытии границ. Я очень уважаю решения «канцлерин».

— Глядя на ситуацию в Сирии, а также на Украине, мы видим, что США не играют ведущей роли в урегулировании. Что случилось с главной державой мира?

— Надо понимать, что лидерство Америки долгое время считалось чем-то самим собой разумеющимся — как в самой Америке, так и в других странах. Теперь же мы наблюдаем конец эпохи, в которую Соединенные Штаты приняли участие в пяти войнах и при этом не добились собственных целей: в Корее (пусть даже это была война второстепенной важности), во Вьетнаме, в Ираке, Афганистане и Ливии. Тем самым возник вопрос, вызывающий множество споров: а должна ли Америка участвовать в каких-либо войнах? Но надо честно признать, что и в Европе возможности того или иного правительства попросить собственное население смириться с некими неэкономическими жертвами, стали существенно меньше. Да и на экономические жертвы люди тоже идти не хотят. Так что, живя в мире, в котором господствует беспорядок, а демократические народы лишены свободы действий из-за собственных внутренних процессов, мы оказались в уникальной ситуации.

— В США, по сути, уже полным ходом идет президентская гонка. Вы ожидаете, что Америка после выборов вновь будет играть ведущую роль в мире?

— Да. Посмотрите: все кандидаты, в том числе Хиллари Клинтон, выступают за ужесточение американской внешней политики.

— Что произошло с вашей партией? Республиканцы в ходе предвыборной борьбы выдвинули несколько идей, которые в Германии воспринимаются как безумные: построить стену на границе с Мексикой, пересчитать всех мусульман на территории страны, запретить въезд в США всем людям, исповедующим ислам…

— То, что мы наблюдаем, является реакцией избирателей на происходящее во всем западном мире. У избирателей создается впечатление, что правительства не справляются с решением фундаментальных проблем. У американских избирателей это впечатление особенно сильно, потому что они привыкли к тому, что проблемы решаются. Поэтому кандидаты-республиканцы — как бы они ни отличались друг от друга — уверяют их, что сделают больше. Меня кто-то недавно спросил: «Что бы вы посоветовали кандидатам?» Я ответил: «Пусть они перестанут говорить, что они сделают в первый день своего пребывания в должности». Потому что их настоящая задача состоит в том, чтобы запустить исторический процесс, а это невозможно сделать за один день.

— Вы встречались с Джебом Бушем (Jeb Bush), Беном Карсоном (Ben Carson) и другими кандидатами. С Дональдом Трампом тоже?

— Нет.

— Есть ли у вас фаворит?

— Сейчас я предпочитаю не вмешиваться в предвыборные дебаты.

— Если бы у вас было одно желание в отношении сегодняшнего мира, то какое?

— Я бы хотел, чтобы трансатлантическое сообщество смогло совместно найти ответ на вопрос о его значении в мире.

— Господин Киссинджер, большое спасибо за интервью.

http://inosmi.ru/politic/20160105/234973004.html

20.10.2015 Генри Киссинджер: ядерная катастрофа неизбежна?

Джеймс Льюис (James Lewis)

Генри Киссинджер (Henry Kissinger), который, с моей точки зрения, до сих пор остается самым мудрым внешнеполитическим аналитиком в мире, только что опубликовал в Wall Street Journal статью под названием «Как спасти Ближний Восток от коллапса» («A path out of Middle East Collapse»).

Сегодня эта статья тщательно анализируется по всему миру.

Ключевая мысль статьи Киссинджера: «Если ядерное оружие закрепится (на Ближнем Востоке), катастрофический исход окажется практически неизбежным».

Обама и Европа только что вручили Ирану ключ к созданию ядерного оружия. Саудовская Аравия пытается найти поставщика, готового продать ей ядерное оружие. Пакистан его продает. Разве мы уже не вступили на территорию «неизбежной катастрофы»?

Наши сумасшедшие либералы пронеслись по этому кладбищу, чтобы защитить Обаму. Но у следующего президента уже не будет такого шанса. Путин недавно сказал, что «у некоторых американских чиновников месиво вместо мозгов», и это вовсе не пустые оскорбления.

В начале своей статьи Киссинджер пишет о крахе баланса сил на Ближнем Востоке. И поскольку он пишет длинными и сложными предложениями, имеет смысл сосредоточиться на некоторых из его основных идей.

1. «С приходом России в Сирию та геополитическая структура, которая существовала в течение четырех десятилетий, рухнула».

2. Четыре арабских государства прекратили функционировать: Ливия, Сирия, Ирак и Йемен. Все они подвергаются риску быть захваченными ИГИЛ, которое стремится стать глобальным халифатом, живущим по законам шариата.

3. США и Западу необходима продуманная стратегия. Сейчас у нас ее нет.

4. Считать Иран нормальным государством — значит принимать желаемое за действительное. Со временем он может стать таким государством. Но сегодня Иран «встал на путь, ведущий к Армагеддону».

Израиль, как и большинство стран мира, оказался втянутым в водоворот, и именно поэтому Россия пошла на беспрецедентную военную интервенцию в Сирию. Путин защищает прежде всего Россию.

5. «Пока ИГИЛ существует и продолжает контролировать географически определяемую территорию, оно будет поддерживать напряженность на Ближнем Востоке... Уничтожение ИГИЛ — более безотлагательное дело, чем свержение Башара Асада».

6. «США уже допустили военное участие России в этих событиях». (Владимир Путин предложил создать новый альянс России и Запада по образцу альянса времен Второй мировой войны.)

Учитывая общий недостаток политической воли на Западе, при условии стратегической прозрачности действий Путина подобный альянс может дать хорошие результаты.

Киссинджер не упомянул об этом, но Путин наблюдал за тем, как джихадистские силы на его южных границах все ближе и ближе подбираются к ядерному оружию. Путин поднялся на самый верх, сражаясь с чеченскими джихадистами — в безжалостной российской манере. Сегодня тысячи чеченцев вступили в ряды ИГИЛ в Ираке и Сирии, и скоро эти люди вполне могут вернуться в Россию или Чечню.

Представьте себе, что на ваших границах оказались тысячи фанатичных смертников, и вы поймете, как Москва оценивает сложившуюся ситуацию.

Вывод: чтобы избежать «катастрофы» горячей ядерной гонки на Ближнем Востоке, нам нужен эффективный альянс Запада и России, который, возможно, спасет мир.

http://inosmi.ru/world/20151020/230918719.html

01.10.2015 Российско-американские отношения: что бы сделал Генри Киссинджер?

Грэхам Аллисон (Graham Allison)

За всю свою продолжительную карьеру общественного деятеля, охватывающую шесть десятилетий, 93-летний Генри Киссинджер всегда был осторожен с даваемыми публично советами. Но набросок того, что он мог бы сказать, обратись к нему Обама по вопросу России, проступает в интервью, которое Киссинджер дал Джейкобу Хеилбранну (Jacob Heilbrunn) в одном из недавних выпусков The National Interest. Учитывая многолетний опыт взаимодействия с целым рядом российских лидеров во времена холодной войны, а также многие часы, проведенные в личных беседах с Путиным, взгляды Киссинджера на то, как Соединенным Штатам следует строить свои отношения с Россией, едва ли могли в еще больше разниться с двухпартийным консенсусом Вашингтона и политикой администрации Обамы.

Во-первых, Киссинджер переворачивает с ног на голову преобладающий сегодня нарратив о тупиковой ситуации на Украине. В Вашингтоне, в равной мере для демократов и республиканцев, главным двигателем в этой драме представляется Путин, а его действия рассматриваются как часть грандиозной геополитической стратегии по воссозданию Советского Союза. В отличие от них, Киссинджер призывает начинать с исторических данных: последовательности событий, приведших к свержению украинского президента Виктора Януковича, в ответ на которое Путин послал в Крым «маленьких зеленых человечков». Наиболее затруднительным среди этих фактов является совпадение украинских событий и путинского коронного проекта года, а именно: демонстрации всему миру того, что Россия может провести успешные зимние Олимпийские игры в Сочи. Как отмечает Киссинджер: «Непостижимо, как Путин тратит шестьдесят миллиардов евро на то, чтобы превратить летний курорт в зимнюю олимпийскую деревню для того, чтобы вступить в военный кризис неделю спустя после заключительной церемонии, где Россия изображается как часть западной цивилизации».

После исторического обзора Киссинджер приходит к выводу, что Путин мгновенно отреагировал на стремительный ход событий, в которых увидел вероятность вступления Украину в ЕС, а со временем и в НАТО. Это началось с Соглашения об ассоциации, предложенного Украине со стороны ЕС в конце 2013 года, где не принимались во внимание опасения Москвы по поводу ущерба, который мог нанести российской экономике компонент сделки, предусматривающий свободную торговлю. Янукович использовал это предложение, чтобы договориться с Россией о расширенном пакете мер по оказанию помощи, что делало российско-украинские отношения еще более тесными. Оппоненты Януковича на Украине ответили мятежом на Майдане. Так случилось, что эти протесты совпали с успешными Олимпийскими играми в России, торжественное закрытие которых Путин праздновал с более чем 50 президентами и премьер-министрами со всего мира (включая лидеров Китая, Италии и Норвегии).

Как отмечает Киссинджер: «Без сомнений, в Москве это выглядело так, как будто Запад использовал в своих интересах то, что воспринималось как русское гулянье, чтобы вывести Украину с российской орбиты». Совершая провоцирующие Путина шаги, Запад оказался не в состоянии оценить не только глубину зависимости украинской экономики от России, но и, как подчеркивает Киссинджер, тот факт, что «отношения между Украиной и Россией в российском сознании всегда будут носить особый характер. Они никогда не смогут ограничиться отношениями двух традиционных суверенных государств ни с российской точки зрения, ни, возможно, даже с украинской».

Настойчивые утверждения американских и европейских лидеров, что Украина свободна в своем объединении с ЕС или даже НАТО, хорошо звучали в теории. Но они не учли взгляды России на ее собственные жизненно важные интересы и ее возможность и готовность действовать, дабы эти интересы защитить. После вторжений Наполеона и Гитлера русские с большой нервозностью воспринимают любые угрозы на их западном фронте. Даже спустя более чем два десятилетия после того, как холодная война стала темой для исторических изысканий, российская служба безопасности видит в НАТО основную угрозу, которая все время ищет возможностей приблизиться к границам России. Между тем перед лицом этой угрозы Украина рассматривается в качестве важного буфера.

Во-вторых, после неверного толкования мотивов и динамики событий на Украине, по мнению Киссинджера, Соединенные Штаты предприняли шаги, которые были обречены на неудачу. Стратегия США начиналась с установления недостижимой цели: той, для которой они не были способны мобилизовать средства. По словам Киссинджера, этой целью был «раскол России». Под этим он подразумевает попытки заставить Путина подчиниться нормам международного поведения в их признанной американской интерпретации. Как выразился Киссинджер: «Соединенные Штаты не предложили никакой собственной концепции, за исключением того, что Россия в один прекрасный день присоединится к мировому сообществу в результате какой-то автоматической трансформации».

Нам едва ли предстоит увидеть это преобразование в ближайшее время, поскольку Россия не только воспринимает себя, но и на самом деле является мощной державой, способной действовать независимо там, где видит угрозу своим основным национальным интересам. Учитывая историю страны, ее интересы и возможности, ни один из российских лидеров не остался бы в стороне, наблюдая, как Украина — в том числе крупная военно-морская база России в Севастополе (построенная еще при Екатерине Великой) — соскальзывает в военный союз с теми, кого Россия рассматривает как главную угрозу своей безопасности. В то время как невиданный уровень одобрения Путина среди российских граждан — в настоящее время доходящий до 80 процентов — отчасти отражает эффективность государственной пропаганды, ни у одного человека, побеседовавшего с русскими, не останется сомнений в том, что отстаиванием российских интересов президент нашел отклик в сердцах людей.

Вместо того, чтобы пытаться расколоть Россию, Киссинджер считает, что целью Америки должна быть «интеграция» России в международный порядок таким образом, чтобы интересы Москвы были учтены. Следует начать с признания реалий российской власти и ее интересов, обращения с Россией как с великой державой, каковой она и является, а затем уже исследовать вопрос о том, «могут ли ее нужды быть согласованы с нашими потребностями».

На фоне целой массы насущных глобальных проблем есть основания полагать, что потребности России и Америки могут быть согласованы. Что касается кризиса на Украине, например, Киссинджер рекомендует искать решение, при котором Киев не будет принадлежать к какому-либо военному блоку, тем самым устраняя российские опасения по поводу буфера, но Украине будет обеспечен суверенитет и территориальная целостность, что потребует вывода всех российских войск с Восточной Украины и возвращение Киеву контроля за ее границами.

Терроризм является еще одним вопросом, по которому Обама и Путин могли бы найти общий язык, поскольку как Соединенные Штаты, так и Россия серьезно воспринимают угрозу, исходящую от ИГИЛ и других исламских террористических групп, в настоящее время действующих в Сирии, Ираке и на Ближнем Востоке. Недавнее перемещение в Сирию воздушных и наземных вооруженных сил России, а также объявленная ею программа обмена разведывательными данными с Ираком, Ираном и Сирией служат для членов обеих партий в Вашингтоне еще одним напоминанием о том, что Россия выступает игроком, который, чтобы действовать, не нуждается в нашем позволении. На данном этапе у администрации Обамы нет другого выбора, кроме как вступить с Путиным в избегающие конфликтных ситуаций переговоры об авиаударах и наземных военных операциях в Сирии. А еще лучше было бы изучить возможность координации или даже сотрудничества в кампании против ИГИЛ как часть более масштабных переговоров по политическому урегулированию, подготавливающих почву для режима после Асада.

Большинство республиканцев, стремящихся стать кандидатами от своей партии в президентской кампании будущего года, равно как и многие в администрации Обамы находят мысль о попытках работать с Путиным ужасной. По их мнению, российский лидер по своей природе враждебен Западу и заинтересован лишь в том, чтобы смешивать карты на мировой арене. Однако есть основание полагать, что президент Обама не полностью разделяет эту точку зрения. Объявляя о заключении ядерной сделки с Ираном, Обама сделал все возможное, чтобы выразить Путину публичную признательность, он отметил, что «Россия оказала помощь... и мы бы не достигли этих договоренностей, если бы не желание России держаться вместе с нами и другими членами “шестерки”, добиваясь сильного соглашения».

Если бы президент все же спросил: «А как бы поступил Киссинджер?», а затем последовал совету величайшего из ныне живущих государственных деятелей Америки, я готов поспорить, что в лице Путина он бы нашел того, кто готов играть более конструктивную роль, нежели ту, какую большинство официальных представителей Вашингтона могут себе представить.

Грэхам Аллисон, директор Центра по науке и международным отношениям им. Белфера при Высшей школе государственного управления им. Джона Ф. Кеннеди (Гарвардский университет), бывший советник министра обороны США по политике и планированию.

http://inosmi.ru/world/20151001/230555177.html

21.08.2015 Интервью.

Редактор The National Interest Джейкоб Хеилбранн (Jacob Heilbrunn) побеседовал с Генри Киссинджером в начале июля в Нью-Йорке.

дактор The National Interest Джейкоб Хеилбранн (Jacob Heilbrunn) побеседовал с Генри Киссинджером в начале июля в Нью-Йорке.

Джейкоб Хеилбранн: Почему сегодня реализм как подход к международным делам подвергается критике или, вероятно, играет не столь значительную роль, какая принадлежала ему при таких фигурах, как Ганс Моргентау (Hans Morgenthau), Джордж Кеннан (George F. Kennan), Дин Ачесон (Dean Acheson) и вы сами в 1970-е годы — что именно изменилось?

Генри Киссинджер: Я не думаю, что с семидесятых годов сильно переменил свое мнение по этому вопросу. У меня всегда был широкий взгляд на национальные интересы, и по большей части рассуждения о реализме в противовес идеализму носят искусственный характер. В том, как традиционно представляют эти дебаты, сталкиваются те, кто верит в силу как определяющий элемент международной политики, и идеалисты, полагающие ценности общества решающими. Кеннану, Ачесону или любому из упомянутых вами людей не был присущ столь упрощенный взгляд на вещи. По мнению различных реалистов, в анализе внешней политики следует начинать с оценки элементов, которые имеют отношение к ситуации. И очевидным образом ценности включены сюда в качестве важной составляющей. Реальная дискуссия проходит по вопросам об относительном приоритете и балансе.

— Одна из вещей, поразивших меня в вашей новой биографии, написанной Найлом Фергюсоном (Niall Ferguson), это приводимая им цитата из вашего личного дневника от 1964 года. Вы вполне пророчески предположили, что «победа Голдуотера (Barry Goldwater) представляет собой новое явление в американской политике — торжество идеологической партии в ее европейском понимании. Никто не может предсказать, чем это закончится, поскольку для этого нет ни одного прецедента».

— На партийном съезде это казалось правдой для людей вроде меня, кто был в большой степени знаком с политикой «восточного истеблишмента». Позднее я узнал Голдуотера ближе и уважаю его как человека большой моральной убежденности и целостности.

— Да, но меня больше заинтересовала ваша интерпретация идеологической силы, возникшей в 64-м году.

— Это была новая идеологическая сила в Республиканской партии. До тех пор во внешней политике доминировали основанные на моделях европейской истории взгляды «восточного истеблишмента». Эта новая позиция внешней политики носила более миссионерский характер; в ней подчеркивалось, что Америка наделялась миссией по распространению демократии — в случае необходимости, с применением силы. К тому же существовала своего рода нетерпимость к оппозиции. Затем эти взгляды стали свойственны как крайне правым, так и крайне левым, и те от случая к случаю менялись местами.

— И яростно атаковали администрацию Никсона.

— Да.

— Я помню, в ваших воспоминаниях вы рассказываете, что были, пожалуй, больше всего поражены нападками правых…

— Оказался совершенно к этому не готов.

—…за якобы политику умиротворения Советского Союза.

— Да, а некоторые, такие, как Норман Подхорец (Norman Podhoretz) — сегодня мой хороший друг — нападали на меня последовательно как слева, так и справа.

— Я чуть не забыл, что ему этот подвиг удался. Хотя в конце концов разрядка сыграла решающую роль в низвержении Советского Союза, не так ли?

— Это моя точка зрения. Мы рассматривали разрядку как стратегию для управления конфликтом с Советским Союзом.

— Я удивлен, что на это не обращают особого внимания — в Европе бытует взгляд на разрядку как на существенный фактор, послуживший смягчению Восточной Европы и Советского Союза и преодолению воспоминаний о реалиях Второй мировой войны, в то время как Соединенным Штатам свойственны триумфалистские взгляды.

— Ну, у вас сложилось мнение, что Рейган запустил процесс своей речью об «Империи зла», которая, на мой взгляд, прозвучала в тот момент, когда Советский Союз уже был на пути к поражению. Мы были вовлечены в длительную борьбу, порождавшую множество конкурирующих оценок. Я придерживался жесткой линии анализа. Но я также подчеркивал дипломатические и психологические аспекты. Нам необходимо было вести холодную войну в таком положении, в котором мы бы не оказались изолированы, и в котором нам была бы предоставлена наилучшая из возможных основа для того, чтобы иметь дело с неизбежными конфликтами. Наконец, мы были обязаны найти способ избежать ядерного конфликта, представлявшего опасность для всей цивилизации. Мы искали позиции, в которой были бы готовы в случае необходимости применить силу, но всегда отчетливо демонстрируя, что это самая крайняя мера. Неоконсерваторы усвоили более абсолютистские взгляды. Рейган использовал оказавшийся в его распоряжении промежуток времени со значительным тактическим мастерством, хотя я не уверен, что все это было заранее предопределено. Но эффект оказался весьма внушительным. Я думаю, что период разрядки был необходимой прелюдией.

— Другим монументальным достижением очевидно стало возобновление отношений с Китаем. Как по вашим ощущениям, сегодня…

— Ослабление роли СССР на Ближнем Востоке. Это имело не меньшее значение.

—… Так, и спасение Израиля поставками вооружения в войне в 73-м году.

— Оба события были связаны.

— Можно ли назвать Китай сегодняшней кайзеровской Германией? Незадолго до своей смерти Ричард Никсон (Richard Nixon) сказал Уильяму Сафиру (William Safire) о необходимости создать выход в Китай, но мы, возможно, создали Франкенштейна.

— О стране, которая на протяжении трех тысячелетий доминировала в своем регионе, можно сказать, что она обладает специфической реальностью. В качестве альтернативы можно было бы постоянно подавлять Китай, находившийся в сговоре с Советским Союзом, превращая последний — уже ведущую ядерную державу — в доминирующее государство Евразии при американском попустительстве. Но Китай по сути являет собой центральную проблему для американской стратегии.

— Как вы думаете: Китай настаивает на более синоцентричном мире или может быть интегрирован в рамки своего рода модели вестфальского мира, как вы изложили в своей последней книге «Мировой порядок» (World Order)?

— Это вызов. Это открытый вопрос. И это наша задача. Мы не очень хороши в этом, потому что не понимаем их историю и культуру. Я думаю, основа их мышления синоцентрична. Но это может привести к последствиям глобального характера. Таким образом, вызов, который нам бросает Китай, есть гораздо более тонкий вопрос, чем проблема Советского Союза. Последняя имела в значительной мере стратегический характер. А это вопрос культуры: могут ли две цивилизации, которые по крайней мере пока мыслят различными категориями, найти подходящую формулу для своего сосуществования, из которой проистечет мировой порядок?

— Насколько серьезно вы оцениваете шансы реального русско-китайского сближения?

— Это не в характере ни одного из них, я думаю..

— Потому что русские явно стремятся к более близким отношениям.

— Отчасти потому, что мы не оставили им выбора.

— Каким образом, по вашему мнению, Соединенные Штаты могут выбраться из украинского тупика — Соединенные Штаты и Европа, разумеется?

— Вопрос не в том, чтобы Соединенным Штатам выпутаться из украинского кризиса, но в том, чтобы разрешить его благоприятным для международного порядка образом. Здесь следует иметь в виду ряд вещей. Во-первых, отношения между Украиной и Россией в российском сознании всегда будут носить особый характер. Они никогда не смогут ограничиться отношениями двух традиционных суверенных государств ни с российской точки зрения, ни, возможно, даже с украинской. Поэтому то, что происходит на Украине, не может быть сведено к простой формуле применения принципов, которые работали в Западной Европе — не так близко к Сталинграду и Москве. В этом контексте следует проанализировать истоки кризиса на Украине. Непостижимо, как Путин тратит шестьдесят миллиардов евро на то, чтобы превратить летний курорт в зимнюю олимпийскую деревню для того, чтобы вступить в военный кризис неделю спустя после заключительной церемонии, где Россия изображается как часть западной цивилизации.

Тогда неизбежно возникает вопрос: как это произошло? Я видел Путина в конце ноября 2013 года. Он поднимал много вопросов; Украина была упомянута им в самом конце как экономическая проблема, которую Россия будет решать с помощью тарифов и цен на нефть. Первой ошибкой стало небрежное руководство со стороны Европейского Союза. Они не понимали последствий некоторых из своих собственных условий. В свете внутренней политики Украины Януковичу казалось невозможным принять условия ЕС и быть переизбранным, а России — смотреть на Украину чисто с экономической точки зрения. Таким образом, украинский президент отверг условия ЕС. Европейцы запаниковали, а у Путина прибавилось самонадеянности. Он воспринял тупиковую ситуацию как прекрасную возможность для незамедлительной реализации того, что до сих пор было его долгосрочной целью. Он предложил пятнадцать миллиардов долларов, чтобы привлечь Украину в свой Евразийский союз. При этом Америка оставалась пассивной. Не было проведено никакой существенной политической дискуссии с Россией или ЕС по поводу того, что совершалось. Каждая из сторон действовала в своем роде рационально, опираясь на собственные заблуждения в отношении другой, в то время как Украина соскользнула в мятеж на Майдане прямо посреди того, что Путин на протяжении десяти лет выстраивал как признание статуса России. Без сомнений, в Москве это выглядело так, как будто Запад использовал в своих интересах то, что воспринималось как русское гулянье, чтобы вывести Украину с российской орбиты. Тогда Путин начал вести себя как русский царь — как Николай I более века назад. Я не оправдываю его тактику, только ищу для нее соответствующий контекст.

— Еще одной страной, которая очевидным образом приняла на себя ведущую роль в Европе, является Германия — на Украине, в Греции…

— Они на самом деле не стремятся к этой роли. Парадокс в том, что семьдесят лет спустя после того, как претензии немцев на доминирование в Европе потерпели неудачу, победители в настоящее время умоляют Германию, в основном по экономическим причинам, встать во главе Европы. Германия может и должна играть важную роль в строительстве европейского и международного порядка. Но вести переговоры о партнерстве по вопросам безопасности Европы на границе, находящейся в двухстах милях от Сталинграда, не самый идеальный подход. Соединенные Штаты не предложили никакой собственной концепции, за исключением того, что Россия в один прекрасный день присоединится к мировому сообществу в результате какой-то автоматической трансформации. Роль Германии значительна, но американский вклад в украинскую дипломатию крайне важен для того, чтобы вписать этот вопрос в глобальный контекст.

— Тогда его отсутствие является ошибкой?

— Если мы воспринимаем Россию серьезно, как великую державу, мы должны на ранней стадии определить, могут ли ее нужды быть согласованы с нашими потребностями. Нам следует изучить возможности существования невоенной группировки на территории между Россией и существующими границами НАТО.

Запад не решается приниматься за восстановление экономики Греции; он, конечно же, не собирается браться за Украину как за односторонний проект. Так что надо, по крайней мере, рассмотреть возможность некоторого сотрудничества между Западом и Россией на Украине, которая не принадлежит к какому-либо военному блоку. Украинский кризис превращается в трагедию, потому что в нем смешиваются долгосрочные интересы мирового порядка с незамедлительной необходимостью восстановления украинской идентичности. Я предпочитаю независимую Украину в ее современных границах. Я выступал за это с самого начала постсоветского периода. Если сегодня мы читаем, что на стороне Украины воюют мусульманские подразделения, то чувство меры явно утеряно.

— Это настоящая катастрофа.

— Для меня — да. Это означает, что раскол России стал целью; тогда как долгосрочной перспективой должна быть ее интеграция.

— Но мы стали свидетелями возвращения, по крайней мере, в Вашингтоне неоконсерваторов и либеральных «ястребов», которые нацелены на то, чтобы сломать хребет российского правительства.

— Пока они не натолкнутся на последствия. Беда американских войн с конца Второй мировой войны заключалась в неспособности связать стратегию с тем, что было возможно совершить на внутригосударственном уровне. Все пять войн, в которых мы сражались с конца Второй мировой войны, начинались с большим энтузиазмом. Но в конце их мы не наблюдали торжества «ястребов». В конце концов, они оказывались в меньшинстве. Нам не следует ввязываться в международные конфликты, если в начале мы не можем представить себе их окончания и не готовы прилагать усилия, необходимые для достижения поставленной цели.

— Но, похоже, мы воспроизводим этот сценарий снова и снова.

— Потому что не желаем учиться на собственном опыте. Потому что все это, по существу, совершают люди, находящиеся вне истории. Сейчас в школах историю больше не преподают как последовательность событий. Ее разбивают на темы и вырывают из контекста.

— Так она лишается всяческого контекста.

— Того, что когда-то было контекстом — они заключают ее в совершенно новый контекст.

— Тот тип книг, что вы написали — например, ваша первая книга — ни за что бы не выдержал испытания в сегодняшней политической науке, потому что не наполнена абстрактными теориями. На самом деле ваша книга представляет собой сюжетно-тематический урок.

— Вот почему на меня нападают как слева, так и справа, потому что я не вписываюсь ни в одну из их категорий.

— Если говорить об истории, то какова ваша оценка роли Германии в сегодняшней Европе? Возвращаемся ли мы снова к очередной германской проблеме, когда южная Европа рассматривает немцев как оккупирующую державу, а в самой Германии появляются намеки на национализм — я бы не сказал, что это его расцвет.

— Ну, есть намеки. Некоторые группы в Германии, люди младше пятидесяти лет, иногда действуют так, будто страна, когда-то стремившаяся формировать Европу силой, в настоящее время претендует на право реорганизовать ее посредством абсолютной моральной оценки. Несправедливо соблазнять Германию такой ролью. На внутригосударственном уровне странам южной Европы легко винить во всем немцев, а не самих себя. Чем Германия нагрешила в Греции? Немцы говорят, что то, что выдвигается в качестве финансовой помощи, лишь закрепляет безответственность. Они стремятся проводить более ответственный процесс восстановления. Учитывая, что в их собственной истории инфляция была для немцев настоящим кошмаром, я сочувствую их позиции. Никогда еще за всю свою национальную историю начиная с 1871 года Германии не приходилось управлять международной системой. С 1871 по 1890 год Бисмарк проявил впечатляющую изобретательность, которая не оказалась самодостаточной. Невозможно проводить великую политику, если она требует гения в каждом поколении. Но с 1890 года до конца Второй мировой войны — почти столетие — Германию критиковали за ее восприятие окружающего мира. У Великобритании и Франции есть гораздо больше опыта в многосторонней дипломатии. Так что немецкая дилемма вызывает у меня сочувствие. Они могут помочь, они могут играть в этой помощи решающую роль, но они нуждаются в более широких, более глобальных рамках, в создание которых мы должны внести свой вклад.

— Поколение атлантистов в Германии и воплощаемый ими подход в значительной степени исчезли.

— Жаль.

— Более молодые политики ХДС (Христианско-демократический союз), которых я встречал, не так заинтересованы в Соединенных Штатах, что представляет собой резкое смещение, поскольку вся политика Аденауэра основывалась на Westbindung.

— Это отчасти их вина, а отчасти наша.

— Недавно я видел Роберта Макфарлейна (Robert McFarlane), который работал с вами и в администрации Рейгана. Он сказал мне: «Последним стратегом и мыслителем среди американских президентов был Ричард Никсон». Это правда?

— Я думаю, что да. Он обладал существенным стратегическим видением. В конце первого тома своих мемуаров «Годы в Белом доме» (White House Years) я писал, что вопрос заключается в следующем: что бы случилось, если бы истеблишмент, которым Никсон восхищался и которого опасался, продемонстрировал ему некоторую любовь? Отступил бы он и дальше в пустыню своей обиды, или же подобный акт освободил бы его? Я оставляю этот вопрос открытым.

— По вашему мнению, многие проблемы американской внешней политики ведут свое начало из Вьетнама, из этого разрушительного внешнеполитического консенсуса?

— Я думаю, что Вьетнам был лишь предлогом. Он узаконил протест. Потому что все-таки студенческие демонстрации были и в Нидерландах, у которых нет Вьетнама, и во Франции.

— Со всей очевидностью, Никсон был тем, кто мог похвастаться огромным опытом во внешней политике, прежде чем он стал президентом в 1969 году.

— И это был вдумчивый человек, и ввиду своего психологического настроя он не желал иметь дело со слишком большим количеством людей, поэтому ему приходилось много думать и читать — он не мог просто нажать кнопку и получить ответ в Google — и путешествовать. Когда он путешествовал за границей, то не подвергался личным угрозам, поэтому во многих беседах с зарубежными лидерами он чувствовал себя непринужденно. По всем этим причинам Никсон предавался глубоким размышлениям об иностранных делах.

— Он также должен был многому научился у Эйзенхауэра, я полагаю.

— Ну, как и во всем, что касается Никсона, это всегда было сочетание обиды и восхищения, так что ничего никогда не было однозначным.

— Как вы думаете, Барак Обама является реалистом — он неохотно участвует в украинских делах, например, или вы думаете, что это преждевременное суждение?

— Ну, на уровне благоразумных решений он реалист. Но его видение скорее идеологическое, нежели стратегическое.

http://inosmi.ru/world/20150821/229779825.html

19.08.2015 В отношении России Запад потерял всякую меру

russian.rt.com

Развитие украинского кризиса показывает, что Запад перешел от довольно туманной цели интегрировать Россию когда-нибудь в западное сообщество к цели ее разрушить, считает бывший госсекретарь Генри Киссинджер. В интервью National Interest он отметил, что в этом вопросе США потеряли чувство меры и контекста. Между тем решать проблемы европейской безопасности Вашингтону следует именно с Москвой.

Киссинджер: В отношении России Запад потерял всякую меру

Украинский кризис превратился в трагедию из-за подмены понятий, считает Генри Киссинджер: долгосрочные интересы мирового порядка заменили немедленной необходимостью восстановить украинскую идентичность. В эксклюзивном интервью National Interest американский политик подчеркнул, что для разрешения украинского конфликта совершенно необходимо вписать этот кризис в глобальный и исторический контекст.

«Когда сейчас читаешь о том, что мусульманские подразделения воюют на стороне Украины, понимаешь, что потеряно всякое чувство меры», – заявил Киссинждер. По его мнению, это катастрофа, так как указывает на то, что целью Запада, вместо интеграции России в западное сообщество в долгосрочной перспективе, стало ее разрушение.

Как отмечает американский политолог, для того чтобы относиться к России как к великой державе, надо с самого начала обозначить границы, в которых ее требования можно примирить с тем, что нужно США. Между тем американское правительство не выдвигает никакой рабочей концепции европейской безопасности, и европейским странам ничего не остается, кроме как полагаться на лидерство Германии, а России и Китаю – строить отношения между собой.

«Германия должна играть и играет важную роль в строительстве европейского и международного порядка, – отмечает Киссинджер. – Однако она не идеальна как главный партнер по вопросу европейской безопасности в пограничной зоне в двухстах милях от Сталинграда».

Участие Америки в разрешении украинского кризиса необходимо для осознания глобального контекста. Политическое руководство должно понять, не как отстраниться от тупика в украинском конфликте, а как решить его таким образом, чтобы это способствовало стабильности мирового порядка. Для этого, подчеркивает Киссинджер, во-первых, следует уяснить особый статус отношений между Россией и Украиной, который ни с одной, ни с другой стороны нельзя охарактеризовать лишь как отношения двух суверенных стран.

И, во-вторых, необходимо проанализировать, почему случился украинский кризис.

«Совершенно невероятно, что Путин потратил 60 миллиардов евро на то, чтобы превратить летний курорт в зимнюю олимпийскую деревню, чтобы через неделю после церемонии закрытия, в которой Россия представлялась как часть западной цивилизации, развязать военный кризис», – утверждает бывший американский дипломат.

Отсутствие переговорного процесса по вопросу, в частности, экономической интеграции Украины с соседними странами, привели к тому, что ЕС неумышленно поступил неосторожно. В результате каждая сторона действовала рационально, но исходя из собственного, искаженного, представления о том, что думает другая, полагает политолог.

Теперь же неоконсерваторы в Вашингтоне упорствуют в необходимости сломить российское правительство. И продолжат это делать, пока не столкнутся с последствиями, как и во всех американских войнах после Второй мировой войны, подчеркнул Киссинджер. Увлекаясь стратегией, США вступают в войны, конец которых они не могут предсказать, раз за разом полностью игнорируя свои внутриполитические возможности.

Фото: Reuters

Оригинал новости ИноТВ:

https://russian.rt.com/inotv/2015-08-19/Kissindzher-V-otnoshenii-Rossii-Zapad

11.11.2014 Россия Западу нужнее Украины

Интервью немецкому журналу Der Spiegel. Выдержки от russian.rt.com

Европа и США в ответе за кризис на Украине, ведь они не смогли оценить значение этой страны для России, уверен Генри Киссинджер. В интервью Der Spiegel он заявил, что Белому дому стоит прекратить осложнять отношения с Кремлем и избрать приоритетом решение конфликтов с Ираном и Сирией, а в этом без Москвы не обойтись.

Киссинджер: Россия Западу нужнее Украины

Мир стоит перед угрозой хаоса, заявил бывший госсекретарь США Генри Киссинджер в интервью немецкому журналу Der Spiegel. Американский политик считает необходимым установление нового мирового порядка, однако в настоящее время «уже нет правил, которые принимались бы всеми – есть лишь позиции Китая, исламского мира, Запада, России». Кроме того, по мнению Киссинджера, в современном мире отсутствует баланс сил.

Отвечая на вопрос о том, как западным странам следует реагировать на присоединение Крыма к России, бывший госсекретарь США высказал мысль, что Крым – не причина, которая привела к развитию нынешней нестабильной ситуации в мире, а ее симптом. Случай черноморского полуострова он называет «особым». «Аннексия Крыма не была рывком к мировому господству, ее нельзя сравнивать с вторжением Гитлера в Чехословакию», – заявил Киссинджер. В то же время он считает, что, хотя Запад не может предложить конкретный план по возвращению Крыма Украине, нельзя удовлетвориться текущим положением дел и признать Крым российской территорией на международном уровне.

По словам Генри Киссинджера, Запад тоже в ответе за развитие конфликта. «Европа и Америка не поняли значения событий, кульминацией которых стали переговоры об экономических отношениях Украины с ЕС, а после – выступления в Киеве. Это должно было стать предметом диалога с Россией», – отметил бывший госсекретарь США в интервью немецкому изданию.

Признавая, что Путин «вызывает хаос на Украине», Киссинджер уточняет, что «Украина всегда имела особое значение для России, и не осознавать это было фатально». Он также предупреждает о том, что нельзя игнорировать опасность новой холодной войны, потому что она «стала бы трагедией».

Что касается санкций, то они, по его мнению, таят в себе опасность спровоцировать развитие «формы меркантилизма», если крупные государства в будущем попытаются защитить свои рынки.

Путин «действует из стратегической слабости, которую старается замаскировать под тактическую силу», уверен Киссинджер. При этом он призывает Запад не забывать о том, что Россия необходима «для разрешения других кризисов, например, ядерного конфликта с Ираном или сирийской гражданской войны». Бывший госсекретарь США придерживается мнения, что это должно иметь приоритет над развитием конфликта с Кремлем.

«Конечно, Украина должна остаться независимым государством, она должна иметь возможность выбирать, в какие экономические союзы ей вступать, – сказал Киссинджер. – Однако нет никакого права на членство в НАТО. Мы все знаем: НАТО никогда не проголосует за это единогласно».

Переходя к теме сирийского кризиса, Киссинджер отметил, что для решения этого конфликта Америке необходимы надежные союзники, которые в данной ситуации отсутствуют. Также он обратил внимание на то, что «европейцам и правительству США следовало раньше приступить к сотрудничеству с Россией и разработать совместную стратегию по Сирии». По Киссинджеру, «было неправильно с самого начала говорить, что Асад должен уйти – хотя в конечном итоге это, разумеется, желанная цель». Из-за этого у Запада сейчас случился конфликт с Россией, который затрудняет достижение соглашения, например, по иранской ядерной программе, пишет Der Spiegel.

Говоря о роли США в современном мире, Киссинджер подчеркнул, что «Америка не может ничего диктовать», и было бы ошибкой думать иначе. Тем не менее «Америка остается незаменимой на мировой арене благодаря ее мощи и ее ценностям». В то же время Киссинджер высказал убеждение, что «ни одно государство уже не является достаточно сильным или мудрым, чтобы в одиночку устанавливать мировой порядок». При этом он добавил, что в отличие от Европы США верят, что могут «изменить мир не только с помощью “мягкой силы”, но при необходимости и военными средствами».

Фото: Michael Klimentyev / RIA NOVOSTI / AFP

Оригинал новости ИноТВ:

https://russian.rt.com/inotv/2014-11-11/Kissindzher-Rossiya-Zapadu-nuzhnee-Ukraini

https://russian.rt.com/inotv/2014-11-11/Kissindzher-Rossiya-Zapadu-nuzhnee-Ukraini

09.09.2014 США должны сохранить лидерство, чтобы сохранить мировой порядок

Лайонел Барбер (Lionel Barber)

Бывший госсекретарь, работавший с двумя президентами США, призывает к американскому лидерству в период отсутствия порядка на международной арене.

Последний опус Генри Киссинджера «Мировой порядок: размышления по поводу характера наций и хода истории» (World Order: Reflections on the Character of Nations and the Course of History) является исключительно своевременным. Ближний Восток сегодня в огне от Газы до Сирии. Россия под руководством Путина становится реваншистской, она аннексировала Крым и проводит скрытое вторжение в восточной части Украины. Китай рвется к власти и влиянию в тихоокеанском регионе, испытывая при этом решимость уставшей от войн Америки.

Мы наблюдаем мир в состоянии отсутствия порядка. Вопрос в том, насколько нынешние конвульсии являются следствием вакуума власти в международной системе. 91-летний Киссинджер, преподаватель Гарвардского университета, ставший госсекретарем во время правления двух президентов, в своей книге «Мировой порядок» не занимается этой проблемой фронтально, однако она имплицитно присутствует на каждой странице. Предлагаемые им ответы, с его точки зрения, направлены в самый центр дебатов по поводу лидерства Америки.

За последние 25 лет, в период после падения Берлинской стены и развала Советского Союза, Соединенные Штаты присвоили себе роль гегемона. Однополярный отрезок времени приближается сегодня к своему бесславному концу. Америка при Джордже Буше-младшем после терактов 11 сентября (2001 года) взвалила на себя непосильную задачу, а во время его первого президентского срока произошла милитаризация внешней политики, результатом которой стала — в лучшем случае — тупиковая ситуация в Афганистане и сложное положение в Ираке. Результат: раскол западного альянса, разочарованное американское общество и усиление теократического Ирана.

При Бараке Обаме Соединенные Штаты, возможно, зашли слишком далеко в коррекции своего курса. Акцент делается на возвращение американских солдат домой — сначала в Ираке, а затем в Афганистане. Однако в настоящее время Соединенные Штаты готовы вновь начать активные военные действия на Ближнем Востоке, а также прилагают усилия для сдерживания Путина. Политику, проводимую после Арабского пробуждения, также сложно назвать последовательной. Президент Хосни Мубарак в 2011 году был смещен во имя египетской демократии, однако Вашингтон закрыл глаза на военный переворот, в результате которого спустя два года от власти были отстранены, по общему признанию, некомпетентные и не отличавшиеся особой терпимостью члены движения «Братья-мусульмане». Полковник Каддафи был свергнут в Ливии, и, в основном, это было сделано под давлением Британии и Франции. В настоящее время Ливия разваливается и растаскивается в результате действий бандитских группировок и племенной вражды. Что касается Сирии, то Обама заявил о проведении красной линии в связи с использованием химического оружия, однако затем проявил нерешительность, столкнувшись с доказательствами того, что Башар аль-Асад действительно применял оружие массового уничтожения против собственного народа.

С точки зрения оказавшихся в выгодном положении Москвы и Пекина, а не только по мнению компьютерных артиллеристов в западных средствах массовой информации, Соединенные Штаты выглядят нерешительными, и им не хватает стратегического чувства. Вместе с тем Америка, как убедительно показывает Киссинджер, должна играть лидирующую роль для сохранения мирового порядка — и делать это она должна не как морализирующий глобальный полицейский, а как жесткая и реалистичная великая держава, действующая вместе со своими союзниками, а иногда и вместе со своими соперниками, для сохранения равновесия, а также для удержания угрозы возникновения войны в приемлемых границах. Другими словами, кто-то должен заниматься вопросами сохранения мира.

В «Мировом порядке» повторяются темы его предыдущих публикаций, в том числе из весьма авторитетного труда «Дипломатия» (1994), а также из книги «Восстановленный мир» (1957), представляющей собой хвалебную оду в честь князя Клеменса фон Меттерниха, искусного дипломата 19-го столетия. Моделью мирового порядка для Киссинджера является «европейский концерт», господствовавший с 1815 года по 1914 год и черпавший свое вдохновение в Вестфальском мире 1648 года. Вестфальский мир положил конец Тридцатилетней войне, конфликту, в котором смешались политические и религиозные разногласия, и жертвами которого стала почти четверть населения центральной Европы — люди погибали в результате сражений, болезней, а также от голода.

Вестфальский мир представлял собой прорыв, потому что он основывался на решении независимых государств отказаться от вмешательства в дела друг друга, а также на признании баланса сил на континенте. Как особо подчеркивает Киссинджер, Вестфальский мир «отражал практическое приспособление к реальности, а не какую-то особую моральную концепцию». В этих словах сформулирован смысл реал-политики, активными сторонниками которой были Киссинджер, а также его босс Ричард Никсон. В то же время неприглядной стороной можно считать американский секретный фронт в Камбодже во время войны во Вьетнаме, а также тайные операции, направленные против марксистского президента Сальвадора Альенде в Чили. Сегодня более модным считается обсуждение успехов этого дуэта в международной политике: разрядка в отношениях с Советским Союзом, начало активных контактов с Китаем, Парижские соглашения, положившие конец войне во Вьетнаме, а также мирный договор между Израилем и Египтом.

Особую озабоченность вызывает у него перспективы переговоров по ядерному вопросу с Ираном, поскольку к этому государству Киссинджер относится с очень большим подозрением.

Всему этому отдается должное в книге, которая представляет собой частично исторический труд, частично лекцию, частично мемуары. Существуют и пробелы — Африка и Латинская Америка почти не фигурируют в ней, и, кроме того, там недостаточно полно обсуждается вопрос о роли негосударственных действующих лиц (non-state actors). Последним проявлением подобного феномена является Исламское государство Ирака и Леванта (ИГИЛ), группировка фанатичных и хорошо финансируемых исламистских боевиков, которые пытаются создать халифат на пространстве от Сирии до северной части Ирака. Но существуют и другие формы, в том числе путинские нерегулярные войска на востоке Украины, а также китайские хакеры. Все они используют асимметричные подходы и (отчасти) правдоподобное отрицание (plausible deniability) для того, чтобы бросить вызов таким традиционным доктринам как сдерживание, на котором основывается мировой порядок.

Иногда удивительные афоризмы Киссинджера находятся за гранью пародии. По его словам, Германия «не слишком слаба, и не слишком сильна»; Россия, однозначно, является евразийской державой, раскинувшейся на двух континентах, но никогда и ни на одном из них она не чувствует себя полностью на своем месте«. Китай и Америка являются «необходимыми столпами мирового порядка». Теократический Иран «должен решить, является ли он государством или общим делом».

Главной причиной образования нового мирового беспорядка Киссинджер считает ослабление современного государства. В Европе это произошло преднамеренно, как составная часть процесса развития союза, члены которого согласились объединить суверенитеты, утратив при этом возможность быть эффективными игроками на международной арене. На Ближнем Востоке государство разлагается из-за недостатка внимания, и там возникают межконфессиональные и этнические конфликты, которые часто обостряются за счет воздействия внешних сил.

Кроме того, существует несоответствие между мировой экономической системой, основанной на свободном потоке товаров и капиталов, и политической системой, сохраняющей свою национальную основу. По мнению Киссинджера, это противоречие частично является причиной череды экономических кризисов, провоцируемых спекуляциями и недооценкой рисков.

Экономика — не самая сильная сторона Киссинджера. Он проявляет больше красноречия, когда пишет о нехватке эффективных механизмов у ведущих наций для проведения консультаций по неотложным вопросам. Ни один из региональных форумов, включая Ассоциацию государств Юго-Восточной Азии (АСЕАН) и Азиатско-тихоокеанское экономическое сотрудничество (АТЭС), не работает, тогда как саммиты Группы семи оказались под властью бюрократов. Киссинджер мог бы уделить больше внимания НАТО — организации, которую критики поспешили списать в архив после окончания холодной войны, лишив ее значимости. Вместо этого он раздраженно сетует: политики сегодня стремятся избегать рисков. В цифровой век избыточная информации взяла верх над знаниями и мудростью (пользователи Twitter, возьмите себе на заметку).

Прежде всего Киссинджер испытывает недовольство по поводу Америки, которая, по его словам, является «амбивалентной супердержавой». Он не преминул отдать должное решимости Джорджа Буша младшего после теракта 11 сентября (2001 года), и признал, что он сам поддержал смещение Саддама Хусейна. Однако его ужасают наивные попытки стоимостью свыше триллиона долларов, направленные на создание демократии на Ближнем Востоке, в регионе с недостаточным количеством исторического опыта в отношении подобного рода западных ценностей для того, чтобы можно было добиться положительного результата в абсурдной привязке к расписанию выборов в Соединенных Штатах. Он предпочитает сдержанные выражения и говорит о «схожести с сизифовым трудом» всего этого предприятия.

Барак Обама действует немногим лучше. Новый мировой беспорядок способен подвергнуть испытанию характер любого американского президента, особенно того, который сталкивается с непримиримой оппозицией со стороны республиканцев в Конгрессе США. Вместе с тем Соединенные Штаты остаются самой мощной страной в мире. Президентство Обамы проигрывает в сравнении скажем, с президентством Гарри Трумэна после 1945 года или Джорджа Буша старшего в 1989 году. Буш старший, которого сильно недооценивают, собрал первоклассную команду экспертов в области национальной безопасности и смог искусным образом осуществить мирное окончание холодной войны. Киссинджер слишком вежлив, и он не может сказать, что команда Обамы проявляет странную пассивность и часто не может осознать ценность создания коалиций, бережного отношения к союзникам и их поддержки, а также вооружения тех, кто воюет с врагами без непосредственного использования силы Соединенных Штатов.

Киссинджер обеспокоен опасностями, связанными с вакуумом силы, оставляемым слабеющим президентом и подавленным американским обществом. Особенную тревогу у него вызывает будущее переговоров по ядерному вопросу с Ираном, с государством, к которому он относится с большим подозрением. Он испытывает беспокойство по поводу разного рода мулл, концепция джихада (борьбы) которых фундаментально противоречит Вестфальскому порядку. Если переговоры закончатся неудачно, то, по его мнению, возникнет угроза распространения ядерного оружия по всему Ближнему Востоку, и это будет весьма дестабилизирующим вариантом развития событий. Более оптимистично он настроен по поводу отношений Соединенных Штатов с Китаем, с более естественным сторонником Вестфальского порядка (в частности, в том, что касается невмешательства в дела других государств). Будучи по своему характеру поклонником всего китайского, Киссинджер верит в то, что можно и нужно способствовать взлету Китая до тех пор, пока это фундаментально не нарушает баланса сил.

В конце концов Соединенные Штаты должны таким-то образом найти среднее положение между чрезмерной уверенностью и интроспекцией в своих отношениях с остальным миром. Поиск баланса между внешней политикой, основанной на ценностях, и реал-политикой является неизбежным для сверхдержавы. Нахождение подобного баланса — процесс сложный, но, в конечном счете, с этой задачей можно справиться. «Однако подобный подход не предполагает ухода со сцены». Вывод Киссинджера заслуживает того, чтобы его прочитали и поняли все кандидаты перед президентскими выборами 2016 года. От этого зависит мировой порядок.

Лайонел Барбер является редактором газеты Financial Times.

02.09.2014 Как сконструировать Новый мировой порядок.

Данная статья – адаптированный фрагмент книги Генри Киссинджера «Мировой порядок», которая должна выйти из печати 9 сентября.

Ливия охвачена гражданской войной, армии фундаменталистов строят самопровозглашенный халифат в Сирии и Ираке, а молодая демократия Афганистана – на грани паралича. К этим бедам добавились возобновление напряженных отношений с Россией, в то время как обещания сотрудничества с Китаем вступают в противоречие с публичными обвинениями в адрес его руководства. Концепция порядка, лежавшая в основе современной эпохи, не выдерживает новых реалий.

Поиск мирового порядка долгое время осуществлялся почти исключительно на основе понятий, господствующих в западных обществах. В течение десятилетий, последовавших за Второй мировой войной, США с их укрепившейся экономикой и уверенностью в силе своего государства, подхватили факел международного лидерства и добавили новое измерение. Как государство, однозначно основанное на идее свободного и представительного управления, Соединенные Штаты связывают свое усиление с распространением свободы и демократии и приписывают этим ценностям способность содействовать справедливому и прочному миру. Согласно традиционному европейскому подходу к порядку, народы и государства конкурируют друг с другом в силу своей природы. Поэтому для сдерживания их сталкивающихся амбиций необходимо опираться на баланс сил и согласие между просвещенными государственными деятелями. В Америке преобладала точка зрения, согласно которой люди склонны поступать логично, осмысленно и разумно, опираясь на здравый смысл, и находить компромиссы мирным путем. Следовательно, глобальная цель и миссия мирового порядка – распространение демократии. Свободные рынки должны избавить людей от бедности, обогатить общества и заменить традиционное соперничество между странами экономической взаимозависимостью.

Эти усилия по установлению мирового порядка во многом принесли свои плоды. Большая часть территории мира занята независимыми, суверенными государствами. Распространение принципов демократии и представительного управления стали общим устремлением, если не общемировой реальностью; глобальные коммуникации и финансовые сети работают в режиме реального времени.

Годы, прошедшие с 1948 г. до начала нового столетия, ознаменовали короткий период в истории человечества, когда можно было говорить о нарождающемся мировом порядке, состоящим из сплава американского идеализма и традиционных европейских концепций государственной власти и баланса сил. Но огромные регионы мира никогда не разделяли западную концепцию порядка, и лишь вынужденно соглашались с ней. Сегодня это стало особенно очевидно на примере украинского кризиса и конфликта в Южно-Китайском море. Порядок, провозглашенный и установленный Западом, подошел к поворотному моменту.

Во-первых, сама природа государства – этой базовой формальной ячейки мирового сообщества – подверглась многочисленным попыткам ревизии. Европа решила, что переросла старое понятие государства с его независимостью и суверенным правом, и взялась строить внешнюю политику преимущественно на принципах «мягкой силы». Но сомнительно, что притязания на законность и легитимность в отрыве от понятия стратегии смогут поддерживать мировой порядок. Пока еще сама Европа в целом не обрела многих атрибутов государственности, создав вакуум власти внутри Евросоюза и разбалансировав силу вдоль своих границ. В то же время, в некоторых странах Ближнего Востока мы наблюдаем распад по религиозно-этническому признаку и вражду между отдельными анклавами; религиозное ополчение и поддерживающие их власти своевольно нарушают границы и суверенитет, провоцируя тем самым распад государств, которые не могут контролировать собственную территорию.

В Азии происходит нечто противоположное тому, что мы видим в Европе: там преобладают принципы баланса сил независимо от легитимности тех или иных действий, а это чревато тем, что некоторые разногласия могут перерасти в открытую конфронтацию.

Столкновение между мировой экономикой и политическими институтами, которые якобы ею управляют, также приводит к потере чувства общей цели, что необходимо для мирового порядка. Экономика становится все более глобальной, а политическое устройство по-прежнему основано на национальном государстве. По своей сути, экономическая глобализация игнорирует государственные границы. Внешняя политика их подтверждает, хотя и стремится примирить государственные цели и задачи с идеалами мирового порядка, которые нередко вступают в противоречие.

Эта динамика обеспечила десятилетия устойчивого экономического роста, периодически нарушаемого финансовыми кризисами, которые становятся все острее: кризис в Латинской Америке 1980-х гг., азиатский финансовый кризис 1997 г., в России в 1998 г., в США в 2001 и 2007 гг., кризис в Европе после 2010 года. У победителей немного возражений против господствующей системы, тогда как проигравшие – например, страны южного пояса ЕС, увязшие в структурной перестройке, – ищут избавление в решениях, которые отрицают принципы функционирования глобальной экономики или, по крайней мере, затрудняют его.

Таким образом, международный порядок сталкивается с парадоксом: его процветание зависит от успеха глобализации, но этот процесс приводит к политической реакции, подчас противоречащей его главным устремлениям.

Третья слабость нынешнего мироустройства – в отсутствии эффективного механизма взаимодействия, консультаций и возможного сотрудничества между великими державами по наиболее важным вопросам мировой повестки дня. Это критическое замечание может показаться странным, если подумать о том, какое количество многосторонних форумов действует в современном мире – значительно больше, чем в любую другую историческую эпоху. Вместе с тем, характер этих встреч и их частота нередко мешают выработке долгосрочной стратегии. Данный процесс не позволяет осуществить нечто большее, чем обсуждение злободневных тактических вопросов, и это в лучшем случае. В худшем мы имеем новую разновидность встреч на высшем уровне в качестве мероприятия в «социальных медиа». Чтобы современная структура международных правил и норм оказалась актуальной, нельзя ограничиваться лишь совместными декларациями – она должна стать неотъемлемой частью общего убеждения, и лишь тогда сможет утвердиться во всем мире.

Наказанием за нежелание или отказ играть по общим правилам будет не столько масштабная война между государствами (хотя в некоторых регионах она все еще возможна), сколько эволюция в сферах влияния, отождествляемых с конкретными внутриполитическими структурами и формами правления. На периферии у каждой такой сферы влияния будет искушение проверить свою силу и прочность на других образованиях, считающихся нелегитимными. Борьба между регионами способна ослабить еще больше, чем борьба между государствами.

Современные поиски оптимального мирового порядка потребуют осмысленной стратегии для определения понятия порядка внутри разных регионов и сопоставления этих региональных порядков друг с другом. Цели разных регионов не всегда возможно примирить: триумф радикального движения может помочь в установлении порядка в одной части мира, но создать предпосылки для беспорядков в других. Следовательно, появляются и предпосылки для конфликта между данным регионом и всеми остальными. Военное доминирование одной страны на одной территории, даже если оно обеспечивает видимость порядка, может спровоцировать кризис в остальном мире.

Мировой порядок государств, утверждающий принципы личного достоинства граждан, представительного управления государственными делами и международного сотрудничества в соответствии с согласованными правилами, может быть нашей надеждой и должен быть нашим вдохновением. Но продвигаться к этой цели необходимо через целый ряд промежуточных этапов.

Чтобы играть ответственную роль в эволюции мирового порядка XXI века, Соединенные Штаты должны быть готовы дать ответ на ряд вопросов. Чего мы стремимся не допустить любым средствами, даже если придется действовать в одиночку? Чего мы стремимся достичь любым путем, даже если другие страны не будут нам в этом помогать? Чего мы стремимся достичь или не допустить только в союзе с другими странами? Чем нам не следует заниматься, даже если нас к этому будет подталкивать альянс или многосторонняя организация? Какова суть тех ценностей, которые мы стремимся отстаивать? И в какой мере претворение этих ценностей в жизнь зависит от обстоятельств?

Для Соединенных Штатов это будет означать мышление на двух уровнях, которые могут казаться противоречащими друг другу. Необходимо сочетать прославление наших общих принципов с признанием реальности истории и культуры других регионов, а также их взглядов на свою безопасность. При изучении уроков трудных десятилетий необходимо видеть и признавать исключительную роль Америки. История не дает передышки странам, которые забывают о своем особом предназначении ради каких-то сиюминутных целей, не требующих большого напряжения или усилий. Но даже самые возвышенные убеждения не приведут к гарантированному успеху при отсутствии всеобъемлющей геополитической стратегии.

Статья опубликована в газете The Wall Street Journal

https://globalaffairs.ru/articles/kak-skonstruirovat-novyj-mirovoj-poryadok/

02.02.2014 Интервью

01.01.2014 Из книги «Мировой порядок».

Введение

Что такое «мировой порядок»?

В 1961 году, будучи молодым ученым, я во время выступления на конференции в Канзас-Сити вспомнил президента Гарри С. Трумэна. На вопрос о том, какими достижениями своего президентства он более всего гордится, Трумэн ответил: «Тем, что мы целиком и полностью разгромили наших врагов, а затем вернули их обратно в сообщество наций. Мне приятно думать, что только Америке удалось нечто подобное». Сознавая огромное могущество Америки, Трумэн гордился в первую очередь американским гуманизмом и приверженностью демократическим ценностям. Он хотел, чтобы его запомнили не столько как президента победоносной страны, сколько как главу государства, примирившего врагов.

Все преемники Трумэна в той или иной степени следовали его убеждениям, отраженным в этой истории, и аналогичным образом гордились вышеназванными составляющими американской идеи. Отмечу, что на протяжении многих лет сообщество наций, которое они всемерно поддерживали, существовало в рамках «американского консенсуса» – государства сотрудничали, неуклонно расширяя ряды данного мирового порядка, соблюдая общие правила и нормы, развивая либеральную экономику, отказываясь от территориальных завоеваний в пользу уважения национальных суверенитетов и принимая представительную демократическую систему управления. Американские президенты, причем их партийная принадлежность не имела значения, решительно призывали правительства других стран, нередко – весьма пылко и красноречиво – обеспечить соблюдение прав человека и поступательное развитие гражданского общества. Во многих случаях поддержка этих ценностей со стороны Соединенных Штатов и их союзников приводила к значительным преобразованиям в статусе населения конкретного государства.

Тем не менее сегодня у указанной системы, «основанной на правилах», возникли проблемы. Частые увещевания, обращенные к прочим странам, призывы «внести посильный вклад», играть «по правилам двадцать первого столетия» и быть «ответственными участниками процесса» в рамках общей системы координат отчетливо показывают, что не существует общего для всех представления об этой системе, общего для всех понимания «посильного вклада» или «справедливости». За пределами западного мира те регионы, которые принимали минимальное участие в выработке нынешних правил, ставят под сомнение эффективность данных правил в их текущих формулировках и ясно демонстрируют готовность приложить все усилия, чтобы изменить упомянутые правила. Таким образом, «международное сообщество», к которому сегодня взывают, возможно, более настойчиво, чем в любую другую эпоху, не в состоянии согласовать – или хотя бы договориться – об однозначном и непротиворечивом комплексе целей, методов и ограничений.

Мы живем в исторический период, когда налицо упорная, временами почти отчаянная погоня за ускользающей от общего понимания концепцией мирового порядка. Хаос угрожает нам, а вместе с тем формируется беспрецедентная взаимозависимость: распространение оружия массового уничтожения, дезинтеграция былых государств, последствия хищнического отношения к окружающей среде, сохранение, к великому сожалению, практики геноцида и стремительное внедрение новых технологий угрожают усугубить привычные конфликты, обострить их до степени, превосходящей человеческие возможности и границы разума. Новые способы обработки и передачи информации объединяют регионы как никогда прежде, проецируют местные события на глобальный уровень – но так, что препятствуют их полноценному осмыслению, в то же время требуя от государственных лидеров моментальной реакции, хотя бы в форме лозунгов. Неужели мы вступаем в новый период, когда будущее станут определять силы, не признающие ни ограничений, ни какого-либо порядка вообще?

Разновидности мирового порядка

Не будем лукавить: по-настоящему глобального «мирового порядка» никогда не существовало. То, что признается ныне за таковой, сложилось в Западной Европе почти четыре столетия назад, его основы были сформулированы на мирных переговорах в немецкой области Вестфалия, причем без участия – или даже внимания – большинства стран на других континентах и большинства иных цивилизаций. Столетие религиозных распрей и политических потрясений в Центральной Европе достигло кульминации в Тридцатилетнюю войну 1618–1648 годов; это был «мировой» пожар, в котором смешались политические и религиозные противоречия; в ходе войны сражающиеся прибегали к «тотальной войне»[1] против ключевых населенных пунктов, и в результате Центральная Европа лишилась почти четверти населения – из-за боевых действий, болезней и голода. Истощенные противники встретились в Вестфалии, чтобы договориться о совокупности мер, призванных остановить кровопролитие. Религиозное единство дало трещину благодаря утверждению и распространению протестантства; политическое многообразие явилось логичным следствием многочисленности независимых политических единиц, которые участвовали в войне. В итоге получилось так, что Европа первой восприняла привычные условия современного мира: разнообразие политических единиц, ни одна из которых не обладает мощью, достаточной для того, чтобы победить всех остальных; приверженность противоречивым принципам, идеологическим воззрениям и внутренним практикам, и все стремятся обрести некие «нейтральные» правила, регулирующие поведение и смягчающие конфликты.

Вестфальский мир следует трактовать как практическое приближение к реальности, он вовсе не демонстрирует какого бы то ни было уникального нравственного осознания. Этот мир опирается на сосуществование независимых государств, которые воздерживаются от вмешательства во внутренние дела друг друга и сопоставляют собственные амбиции и амбиции прочих с принципом общего равновесия власти. Никакое единоличное притязание на обладание истиной, никакое универсальное правило не сумели воцариться в Европе. Вместо этого каждое государство обзавелось суверенной властью над своей территорией. Каждое соглашалось признавать внутренние структуры и религиозные убеждения соседей как жизненные реалии и воздерживалось от оспаривания их статуса. Подобный баланс сил отныне рассматривался как естественный и желательный, а потому амбиции правителей выступали противовесом друг другу, по крайней мере, в теории ограничивая масштабы конфликтов. Разделенность и многообразие (во многом случайно сложившиеся в развитии европейской истории) стали отличительными признаками новой системы международного порядка – с собственным мировоззрением, собственной философией. В этом смысле усилия европейцев по тушению их «мирового» пожара способствовали формированию и послужили прототипом современного подхода, когда от вынесения абсолютных суждений отрекаются в пользу практичности и экуменизма[2]; это попытка выстроить порядок на разнообразии и сдерживании.

Переговорщики семнадцатого века, составлявшие условия Вестфальского мира, не предполагали, разумеется, что закладывают основы глобальной системы, которая раскинется далеко за пределы Европы. Они даже не попытались привлечь к этому процессу соседнюю Россию, которая в ту пору устанавливала собственный новый порядок после невзгод Смутного времени, причем возводила в закон принципы, кардинально различавшиеся с вестфальским балансом сил: абсолютная монархия, единая государственная религия – православие и территориальная экспансия во всех направлениях. Впрочем, и другие крупные центры силы не воспринимали Вестфальские соглашения (насколько они были вообще осведомлены об этих соглашениях) как имеющие отношение к их территориям и владениям.

Идея мирового порядка была реализована на географическом пространстве, известном государственным деятелям того времени; подобный подход регулярно реализуется во многих регионах. Это в значительной мере объясняется тем, что тогдашние доминирующие технологии нисколько не способствовали созданию единой глобальной системы – сама мысль о последней представлялась непозволительной. Не имея средств взаимодействовать друг с другом на постоянной основе, не располагая возможностями адекватно оценивать «температуру могущества» европейских регионов, каждая суверенная единица трактовала собственный порядок как уникальный, а всех прочих расценивала как «варваров» – которыми управляют в манере, неприемлемой для существующего строя и потому рассматриваемой в качестве потенциальной угрозы. Каждая суверенная единица считала свой порядок идеальным лекалом для общественной организации человечества в целом, воображая, что своим способом управления упорядочивает мир.

На противоположном конце евразийского материка Китай сотворил собственную, иерархическую и теоретически универсальную, концепцию порядка – с собой в ее центре. Китайская система развивалась на протяжении тысячелетий, существовала уже тогда, когда Римская империя правила Европой как единым целым, опираясь не на равенство суверенных государств, а на предполагавшуюся беспредельность притязаний императора. В китайской концепции понятие суверенитета в европейском понимании отсутствовало, поскольку император властвовал над «всей Поднебесной». Он являлся вершиной политической и культурной иерархии, отлаженной и универсальной, которая распространялась от центра мира, каковым являлась китайская столица, вовне, на остальное человечество. Окружающие Китай народы классифицировались по степени варварства, в том числе на основании их зависимости от китайской письменности и культурных достижений (эта космография благополучно дожила до современной эпохи). Китай, с китайской точки зрения, должен повелевать миром, прежде всего вызывая благоговение других обществ своим культурным великолепием и экономическим изобилием, вовлекать эти другие общества в отношения, которые, при надлежащем управлении, способны привести к цели – достижению «поднебесной гармонии».

Если рассматривать пространство между Европой и Китаем, необходимо отметить главенство на этой территории универсальной концепции мирового порядка, которую предложил ислам – с мечтой о единоличном, санкционированном Богом правлении, объединяющем и примиряющем мир. В седьмом веке ислам утвердился на трех континентах благодаря беспрецедентной «волне» религиозной экзальтации и имперской экспансии. После объединения арабского мира, захвата остатков Римской империи и подчинения Персидской империи[3] ислам стал главенствующей религией на Ближнем Востоке, в Северной Африке, во многих областях Азии и части Европы. Исламская версия универсального порядка предусматривала распространение истинной веры на всю «территорию войны»[4], как мусульмане именовали земли, населенные неверными; миру суждено стать единым и обрести гармонию, внемля слову пророка Мухаммада. Пока Европа выстраивала свой мультигосударственный порядок, Османская империя, с метрополией в Турции, возродила эту претензию на единоличное «боговдохновленное» правление и распространила свою власть на арабские земли, бассейн Средиземного моря, Балканы и Восточную Европу. Она, конечно, уделяла внимание зарождающейся межгосударственной Европе, но вовсе не считала, что наблюдает модель для подражания: в европейских договоренностях османам виделся стимул для дальнейшей османской экспансии на запад. Как выразился султан Мехмед II Завоеватель, увещевая итальянские города-государства, этот ранний образчик многополярности в пятнадцатом веке: «Вас двадцать городов… Вы вечно препираетесь между собою… Должна быть одна империя, одна вера, одна власть во всем мире».

Между тем на противоположном от Европы побережье Атлантического океана, в Новом Свете, закладывались основы иного представления о мироустройстве. Европу семнадцатого столетия охватили политические и религиозные конфликты, и пуритане-переселенцы изъявили решительное намерение «исполнить Божий план» и реализовать его в «отдаленной глуши», дабы освободиться от соблюдения установлений существующей (и, по их мнению, «негодной») структуры власти. Там они собирались строить, если цитировать губернатора Джона Уинтропа, который проповедовал в 1630 году на борту корабля, направляющегося в поселение Массачусетс, «град на холме», вдохновляя мир справедливостью своих принципов и силой своего примера. В американском видении мирового порядка мир и баланс сил достигаются естественным путем, древние распри и вражду надлежит оставить в прошлом – едва другие народы усвоят те же самые принципы правления, что и американцы. Задача внешней политики, таким образом, состоит не столько в отстаивании сугубо американских интересов, сколько в распространении общих принципов. Со временем Соединенные Штаты превратились в главного защитника того порядка, который сформулировала Европа. Тем не менее, пусть США подкрепляют своим авторитетом европейские усилия, налицо некая двойственность восприятия – ведь американское видение опирается не на принятие европейской системы сбалансированной власти, а на достижение мира посредством распространения демократических принципов.

Среди всех вышеупомянутых концепций принципы Вестфальского мира рассматриваются – в рамках этой книги – в качестве единственной общепризнанной основы того, что можно определить как существующий мировой порядок. Вестфальская система распространилась по всему миру в качестве «каркаса» межгосударственного и международного порядка, охватывающего различные цивилизации и регионы, поскольку европейцы, расширяя границы своих владений, всюду навязывали собственные представления о международных отношениях. Они частенько «забывали» о понятии суверенитета по отношению к колониям и колонизируемым народам, но когда эти народы начали требовать независимости, их требования основывались именно на вестфальской концепции. Национальная независимость, суверенная государственность, национальные интересы и невмешательство в дела других – все эти принципы оказались эффективными доводами в спорах с колонизаторами, причем как в ходе борьбы за освобождение, так и при защите новообразованных государств.

Современная, ныне глобальная Вестфальская система – которую сегодня принято именовать мировым сообществом, – стремится «облагородить» анархическую сущность мира с помощью обширной сети международных правовых и организационных структур, призванных содействовать открытой торговле и функционированию стабильной международной финансовой системы, установить общие для всех принципы урегулирования международных споров и ограничить масштабы войн, когда те все-таки случаются. Эта межгосударственная система в настоящее время охватывает все культуры и регионы. Ее институты предоставляют нейтральные рамки взаимодействия различных обществ – в значительной степени независимо от исповедуемых в конкретных обществах ценностей.

При этом вестфальские принципы оспариваются со всех сторон, иногда, как ни удивительно, во имя мирового порядка. Европа намеревается отойти от системы межгосударственных отношений, которую сама спроектировала, и придерживаться впредь концепции объединенного суверенитета[5]. По иронии судьбы, Европа, которая придумала концепцию баланса власти, теперь сознательно и существенно ограничивает власть своих новых институтов. Сократив собственное военное могущество, она практически утратила способность адекватно реагировать на попирание этих универсалистских норм.

На Ближнем Востоке джихадисты обоего толка, как сунниты, так и шииты, продолжают разделять общества и демонтировать национальные государства в стремлении к глобальной революции на основе фундаменталистских версий мусульманской религии. Само понятие государства, наряду с основанной на нем региональной системой отношений, находится ныне в опасности, его атакуют идеологии, отвергающие налагаемые государством ограничения как незаконные, и террористические формирования, которые в ряде стран оказываются сильнее вооруженных сил правительства.

Азия, отчасти добившаяся наиболее удивительных успехов среди регионов, которые приняли концепцию суверенной государственности, до сих пор ностальгирует по альтернативным принципам и демонстрирует миру многочисленные примеры регионального соперничества и исторических притязаний наподобие тех, что подрывали европейский порядок сто лет назад. Почти каждая страна считает себя «молодым драконом», провоцируя разногласия на грани открытой конфронтации.

Соединенные Штаты то прилагают усилия по отстаиванию вестфальской системы, то критикуют ее основополагающие принципы баланса сил и невмешательства во внутренние дела как безнравственные и устаревшие – причем порой делают то и другое одновременно. США продолжают считать универсально востребованными свои ценности, которые следует заложить в основу мирового порядка, и оставляют за собой право на их поддержку в глобальном масштабе. Тем не менее после трех войн на протяжении жизни двух поколений – каждая война начиналась с идеалистических устремлений и широкого общественного одобрения и завершалась общенациональной травмой – Америка сегодня пытается составить пропорцию между своим могуществом (по-прежнему очевидным) и принципами государственного строительства.

Все основные центры силы на планете используют в той или иной степени элементы вестфальского порядка, но ни один не считает себя «прирожденным» поборником этой системы. Все указанные центры претерпевают значительные внутренние изменения. Способны ли регионы со столь различными культурами, историей и традиционными для себя теориями мирового порядка принять в качестве закона какую-то глобальную систему?

Успех в достижении подобной цели требует подхода, который уважает как разнообразие традиций человечества, так и укорененное в человеческой природе стремление к свободе. Именно в данном смысле можно говорить о мировом порядке, но он не может быть навязан. В особенности это верно в эпоху мгновенной коммуникации и революционных политических перемен. Любой мировой порядок, чтобы оказаться жизнеспособным, должен восприниматься как справедливый – не только лидерами, но и простыми гражданами. Он должен отражать две истины: порядок без свободы, даже одобряемый поначалу, в порыве экзальтации, в конечном счете порождает собственную противоположность; однако свобода не может быть обеспечена и закреплена без «каркаса» порядка, призванного помочь сохранить мир. Порядок и свободу, порой трактуемые как противоположные полюса шкалы человеческого опыта, следует рассматривать как взаимозависимые сущности. Способны ли сегодняшние лидеры подняться над насущными текущими заботами ради обретения такого баланса?

Легитимность и власть

Ответ на эти вопросы должен учитывать три уровня концепции государственного порядка. Мировой порядок подразумевает состояние конкретного региона или цивилизации, в рамках которого действует комплекс справедливых договоренностей и существует распределение власти, которое считается приложимым к миру в целом. Международный порядок есть практическое применение указанной системы взглядов к значительной части земного шара, причем территория охвата должна быть достаточно большой, чтобы повлиять на глобальный баланс сил. Наконец, региональный порядок основывается на тех же самых принципах, применяемых в определенной географической зоне.

Любой из перечисленных выше уровней порядка базируется на двух компонентах – совокупности общепринятых правил, определяющих пределы допустимых действий, и на балансе сил, необходимого для сдерживания в условиях нарушения правил, что не позволяет одной политической единице подчинить себе все прочие. Консенсус в отношении легитимности существующих механизмов – сейчас, равно как и в прошлом – не исключает полностью соперничества или конфронтации, но помогает гарантировать, что конкуренция будет принимать лишь форму корректировки существующего порядка, не обернется фундаментальным вызовом этому порядку. Баланс сил сам по себе не может обеспечить мир, однако, если он тщательно проработан и неукоснительно соблюдается, этот баланс может ограничивать масштабы и частоту фундаментальных противостояний и не допустить их превращения в глобальную катастрофу.

Никакая книга не способна вместить в себя все без исключения исторические традиции международного порядка даже в рамках одной страны, активно участвующей ныне в формировании политического ландшафта. В своей работе я уделяю основное внимание тем регионам, чьи концепции порядка оказали наибольшее влияние на современные представления.

Баланс между легитимностью и властью – чрезвычайно сложный и хрупкий; чем меньше территориально географическая зона, в которой он применяется, чем гармоничнее культурные принципы в его пределах, тем легче достичь жизнеспособного согласия. Но современному миру необходим глобальный миропорядок. Многообразие сущностей, политических единиц, никак не связанных друг с другом исторически или ценностно (за исключением тех, что расположены на расстоянии вытянутой руки), определяющих себя преимущественно по границам своих возможностей, скорее всего, генерирует конфликт, а не порядок.

В ходе моего первого визита в Пекин, состоявшегося в 1971 году и призванного восстановить контакты с Китаем после двух десятилетий вражды, я упомянул, что для американской делегации Китай является «страной загадок и тайн». Премьер-министр Чжоу Эньлай ответил: «Вы сами увидите, что в Китае нет ничего таинственного. Когда вы познакомитесь с нами поближе, мы перестанем казаться вам столь таинственными». В Китае, добавил он, живут 900 миллионов человек, и в своей стране они не видят ничего необычного. В наше время стремление к установлению мирового порядка требует учитывать мнение обществ, чьи взгляды вплоть до недавних дней оставались в значительной степени самодостаточными. Тайна, которую следует раскрыть, едина для всех народов: как наилучшим образом совместить различные исторические опыты и традиции в общем мировом порядке.

Глава 1

Европа: плюралистический международный порядок

Уникальность европейского порядка

История большинства цивилизаций представляет собой рассказ о взлетах и падениях империй. Порядок устанавливался структурой внутреннего управления, а не через достижение равновесия между государствами: крепкий, когда центральная власть сильная и сплоченная, распадающийся при более слабых правителях. В имперской системе войны обычно велись на границах империй или принимали форму гражданских войн. Мир отождествлялся с масштабами власти императора.

В Китае и в исламской культуре политическая борьба велась за контроль над существующим порядком. Династии сменялись, но каждая новая правящая группа претендовала на статус восстановителя легитимной системы, пришедшей в упадок при предшественниках. В Европе же подобная эволюция не прижилась. С закатом римского владычества определяющей характеристикой европейского порядка стал плюрализм. Европейская идея сводилась к географическому единству, к олицетворению христианского мира или «цивилизованного» общества, к средоточию просвещения, образования, культуры, к современному обществу. Тем не менее, пусть в глазах иных народов она выглядела единой цивилизацией, Европа в целом никогда не знала единоличного правления, не обладала единой, строго определенной идентичностью. Принципы, во имя которых ее различные единицы самоорганизовывались, она изменяла достаточно часто, экспериментируя с новыми концепциями политической легитимности и международного порядка.

В других регионах мира период конкуренции между «удельными» правителями получил у потомков наименования «смутного времени», гражданской войны или «эпохи враждующих царств»; это своего рода панихида разобщенности, которую удалось преодолеть. Европа же фактически поощряла фрагментацию и где-то даже ее лелеяла. Конкурирующие династии и конкурирующие народы воспринимались не как проявление «хаоса», который необходимо упорядочить, но, в идеализированной перспективе европейских государственных деятелей – порой сознательно, порой и вовсе нет, – как сложный механизм, призванный обеспечить баланс, который сохраняет интересы, целостность и независимость каждого народа. Более тысячи лет теоретики и практики европейского государственного управления выводили порядок из равновесия, а идентичность – из сопротивления универсальным правилам и нормам. Нельзя сказать, что европейские монархи не были подвержены соблазнам завоеваний, этому постоянному искушению их коллег в других цивилизациях, или оказались более привержены абстрактным идеалам многообразия. Скорее, им попросту не хватало сил, чтобы решительно навязывать свою волю соседям. Со временем этот плюрализм сделался отличительной характеристикой европейской модели мирового порядка. Сумела ли Европа в наше время побороть плюралистические тенденции или же внутренние неурядицы Европейского союза снова доказывают их жизнестойкость?

На протяжении пятисот лет имперское владычество Рима обеспечивало единый свод законов, гарантировало совместную оборону от внешнего врага и беспрецедентный уровень культуры. С окончательным падением Рима, обычно датируемым 476 годом нашей эры, империя распалась. В период, который историки называют Темными веками, пышным цветом расцвела ностальгия по утраченной универсальности. Видение гармонии и единства все больше отходило в ведение церкви. Согласно ее картине мироустройства, христианское население представало единым обществом, управляемым двумя взаимодополняющими органами – гражданским правительством, «наследниками Цезаря», которые поддерживали порядок в мирской, преходящей сфере, и церковью, «преемницей Петра», которая проповедовала универсализм и абсолютные принципы спасения. Аврелий Августин, писавший свои теологические сочинения в Северной Африке в эпоху распада римских установлений, пришел к выводу, что временная политическая власть является легитимной в той мере, в какой она способствует богобоязненной жизни и посмертному спасению человеческой души. «Ибо есть две [власти], о, император и август, которыми по праву верховенства управляется этот мир: святой авторитет понтификов и царская власть. Из них тяжелее бремя священнослужителей, поскольку они и за самих царей будут давать Господу ответ на божественном суде»[6]. Так писал папа римский Геласий I византийскому императору Анастасию в 494 году. Реальный мировой порядок тем самым признавался недостижимым в посюстороннем мире.

Этой всеобъемлющей концепции мирового порядка пришлось с самого ее возникновения бороться с некоей аномалией: в постримской Европе десятки светских правителей притязали на суверенитет, между ними отсутствовала сколько-нибудь четкая иерархия, при этом все они клялись в верности Христу, однако их отношение к церкви и авторитету последней было двойственным. Утверждение церковного авторитета сопровождалось ожесточенными дебатами, тогда как королевства, обладавшие собственными войсками и проводящие независимую политику, усиленно маневрировали, добиваясь преимуществ – в манере, которая никоим образом не соответствовала «Граду Божьему» Августина.

Стремление к единству на краткий срок воплотилось в жизнь на Рождество 800 года, когда папа Лев III короновал Карла Великого, правителя франков и покорителя территорий современных Франции и Германии, как Imperator Romanorum (императора римлян)[7] и наделил его теоретическим правом притязать на бывшую восточную часть былой Римской империи, в ту пору звавшейся Византией. Император поклялся папе «защищать от всех врагов святую церковь Христову, оберегать оную от языческого нечестия и нападений неверных, как вовне рубежей, так и внутри, и приумножать силу католической веры нашим приобщением к оной».

Но империя Карла Великого не смогла выполнить клятвы императора: на самом деле она начала распадаться едва ли не сразу после коронования Карла. Император, которого одолевали хлопоты в «метрополии», ближе к дому, никогда не пытался править землями бывшей Восточной Римской империи, переданными ему папой. На западе он добился кое-каких успехов, отвоевав Испанию у завоевателей-мавров[8]. После смерти Карла его преемники предпринимали усилия по сохранению достигнутого, обращались к традиции, именуя свои владения Священной Римской империей. Но, ослабленная гражданскими войнами, менее чем через столетие после своего основания империя Карла Великого сошла с исторической сцены как единое политическое образование (хотя название государства перемещалось на протяжении столетий по европейской территории вплоть до 1806 года).

В Китае властвовали свои императоры, в исламском мире правили халифы – признанные лидеры мусульман. В Европе был император Священной Римской империи. Однако последнему приходилось опираться на куда более слабую базу, нежели его собратьям в других цивилизациях. Он не имел имперской бюрократии. Его власть зависела от могущества в регионах, которыми он правил по династическому праву; в некотором роде это были, так сказать, семейные владения. Статус императора не подразумевал официального наследования: правителя выбирали семь (позже – девять) князей; эти выборы, как правило, представляли собой гремучую смесь политического маневрирования, апеллирования к религиозному благочестию и огромных финансовых расходов. Теоретически император располагал поддержкой папы римского, но политические и географические соображения (удаленность от Рима) нередко лишали его этой поддержки, и потому на протяжении многих лет он правил как «избранный император». Религия и политика никогда не образовывали единой конструкции, что впоследствии сподвигло Вольтера на известное язвительное замечание: мол, на самом деле Священная Римская империя не была «ни священной, ни римской, ни империей». Бытовавшая в средневековой Европе концепция международного порядка отражала текущие договоренности папы с императором – и множеством других феодальных сюзеренов. Универсальный порядок, основанный на возможности единого правления и единого свода законов, неуклонно лишался какой-либо практической ценности.

Подлинное воплощение средневековой концепции мирового порядка случилось на краткий миг с возвышением в шестнадцатом столетии принца Карла Габсбурга (1500–1558); его правление также обернулось окончательной гибелью этой идеи. Суровый и благочестивый, родившийся во Фландрии, принц сызмальства тяготел к власти; за исключением широко известного пристрастия к пряностям, у него не найти никаких пороков, и общественное мнение признавало его неподверженным обычным человеческим слабостям. Еще в детстве он унаследовал корону Нидерландов, а в шестнадцать лет стал королем Испании – со всеми обширными и прирастающими колониями в Азии и Америке. Вскоре после этого, в 1519 году, он победил на выборах императора Священной Римской империи и стал, таким образом, формальным преемником Карла Великого. Совпадение титулов показывает, что средневековое видение императорского предназначения, казалось, готово исполниться. Благочестивый правитель отныне единолично управлял территориями, примерно соответствовавшими современным Австрии, Германии, Северной Италии, Чехии, Словакии, Венгрии, Восточной Франции, Бельгии, Нидерландам, Испании и большей части Северной и Южной Америки. (Это сосредоточение политической власти в одних руках было обеспечено почти исключительно за счет стратегических браков и привело к появлению девиза Габсбургов: «Bella gerant alii; tu, felix Austria, nube!» – «Оставьте войны другим; ты, счастливая Австрия, брачуйся!») Испанские путешественники и конкистадоры – Магеллан и Кортес отправлялись в свои походы с одобрения Карла – уничтожали древние империи на американском континенте и несли в Новый Свет христианскую веру и европейскую политическую систему. Армия и флот Карла V обороняли христианскую веру от новой волны иноземных нашествий – от турок-османов и их сателлитов в Юго-Восточной Европе и Северной Африке. Карл лично возглавил нападение на Тунис, эту экспедицию финансировали золотом Нового Света. Принимавший непосредственное участие в бурных событиях эпохи, Карл V был провозглашен современниками «величайшим императором после разделения империи в 843 году», правителем, которому суждено вернуть мир в подчинение «единому пастырю».

В традиции Карла Великого на своей коронации Карл поклялся быть «защитником и ревнителем Святой Римской Церкви», и люди приносили ему обеты и выражали почтение как «Caesare» и «Imperio»; папа Климент VII утвердил Карла в роли мирского поборника «установления мира и воссоздания порядка» среди христиан.

Китайский или турецкий гость Европы того времени, возможно, углядел бы видимость хорошо ему знакомой политической системы: континентом правит одна династия, власть которой, как считается, исходит от божества. Если бы Карлу удалось полностью консолидировать свою власть и установить упорядоченное наследование в грандиозном территориальном конгломерате Габсбургов, Европа вполне могла бы подчиниться доминирующей центральной власти, наподобие Китая или исламского халифата.

Но этого не произошло; да Карл, в общем-то, и не пытался. Его, по большому счету, устраивало установление порядка с опорой на равновесие. Гегемония могла стать его наследием, но явно не была целью, что он доказал, когда после пленения своего политического соперника, французского короля Франциска I, в битве при Павии в 1525 году отпустил того – и позволил Франции и далее проводить независимую, состязательную внешнюю политику в самом сердце Европы. Французский король отплатил Карлу за этот широкий жест, пойдя на примечательный шаг, столь нетипичный для средневековой концепции христианской государственности: предложил военное сотрудничество османскому султану Сулейману, который в ту пору вторгся в Восточную Европу и оспаривал власть Габсбургов.

Универсальность церкви, которой грезил Карл V, тоже не состоялась[9]. Император не сумел предотвратить появления и распространения доктрины протестантизма в землях, которые являлись опорой его могущества. В итоге пострадали и религиозное, и политическое единство империи. Попытка реализовать устремления, подобающие такому императору, оказалась превыше возможностей и способностей одного человека. Портрет Карла V кисти Тициана (1548), ныне находящийся в мюнхенской Старой Пинакотеке, показывает нам страдания аристократа, который не в состоянии обрести духовное удовлетворение или адекватно манипулировать вторичными (для него, конечно) рычагами гегемонии. Карл решил отречься от династической титулатуры и поделить обширную империю, причем сделал это таким образом, что лишний раз подчеркнул: плюрализм однозначно взял верх над былым стремлением к единству. Своему сыну Филиппу он завещал королевство Неаполя и Сицилии[10], затем передал ему корону Испании вместе с глобальной империей. На эмоциональной церемонии 1555 года в Брюсселе Карл V выслушал историю своего правления, засвидетельствовавшую усердие, с каким он исполнял свои обязанности, а также передал во владение Филиппу II Нидерланды. В том же году Карл заключил важный договор, Аугсбургский мир, который формально допустил исповедание протестантизма в границах Священной Римской империи. Уничтожив духовный фундамент своего государства, Карл V предоставил принцам право самим выбирать конфессиональную ориентацию подвластных территорий. Вскоре после этого он сложил с себя титул императора Священной Римской империи и передал заботу об империи, ее внутренних неурядицах и внешних вызовах своему брату Фердинанду. А сам укрылся в монастыре в сельской области Испании, намереваясь вести уединенную жизнь. Последние дни он провел в обществе своего духовника и итальянского часовщика, чьи труды украшали стены кельи и чье ремесло Карл пытался изучить. Когда в 1558 году он умер и было вскрыто завещание, там выражалось сожаление из-за нарушения императорской клятвы за время его правления, а сыну Карл советовал удвоить усилия инквизиции.

Три события завершили распад старого идеала единства. К тому времени, когда Карл V скончался, революционные перемены вынудили Европу отвлечься от региональных масштабов и озаботиться глобальными перспективами, одновременно фрагментируя средневековый политический и религиозный порядок: началась эпоха Великих географических открытий, было изобретено книгопечатание и произошел раскол церкви.

На карте мира, каким его представляли себе образованные европейцы Средневековья, Северное и Южное полушария будут изображены в несколько непривычном для нас виде: от Индии на востоке до Иберии и Британских островов на западе, с Иерусалимом в центре. Для средневекового восприятия это была не карта путешественников, а сцена, предопределенная Богом для исполнения драмы человеческого искупления. Мир, как тогда полагали, незыблемо веруя Библии, на шесть седьмых состоял из суши и на одну седьмую из воды. Поскольку принципы спасения были четко сформулированы и известны – насаждены, – в том числе в землях, известных как христианский мир, не существовало необходимости и не полагалось награды за проникновение на окраины цивилизации. В своем «Аде» Данте описал плавание Улисса через Геркулесовы столбы (Гибралтар и высоты на побережье Северной Африки, на западной окраине Средиземного моря) в поисках знаний; героя наказывают за преступления против Божьей воли – он обречен бороться с ураганом, который грозит потопить корабль и всю команду.

Современная эпоха объявила о своем наступлении, когда предприимчивые сообщества устремились за славой и богатством, исследуя океаны и территории, лежавшие за ними. В пятнадцатом веке Европа и Китай отважились пуститься в неизведанное почти одновременно. Китайские корабли, на тот момент крупнейшие в мире и технологически наиболее передовые, совершили исследовательские походы в Юго-Восточную Азию, Индию и к восточному побережью Африки. Китайцы обменивались подарками с местными сановниками, включали чужеземных вельмож в китайскую «табель о рангах» и привозили домой культурные артефакты и зоологические курьезы. Тем не менее после смерти «главного евнуха»[11] Чжэн Хэ в 1433 году китайский император повелел прекратить океанские походы, и флот остался догнивать в портах. Китай по-прежнему настаивал на универсальной значимости своих принципов мирового порядка, но отныне намеревался культивировать их исключительно дома, в лучшем случае – делиться с ближайшими соседями. И никогда больше не предпринимал сопоставимых морских экспедиций – быть может, вплоть до настоящего времени.

Шестьдесят лет спустя европейские державы также вышли в океан, покинув континент, где беспрестанно конкурировали суверенные государства; каждый монарх финансировал собственную морскую экспедицию – в надежде прежде всего на обретение коммерческого или стратегического преимущества над соперниками. Португальские, голландские и английские корабли дерзнули отправиться в Индию; испанцы и англичане вдобавок устремились в Западное полушарие. Постепенно они начали вытеснять сложившиеся торговые монополии и политические структуры. Стартовала трехвековая эпоха преобладающего европейского влияния на мировые дела. Международные отношения, некогда сугубо региональные, становились глобальными с географической точки зрения, центром их служила Европа, в которой сформулировали понятие мирового порядка и способы достижения последнего.

Затем случилась революция в рассуждениях о природе политической власти. Как донести свои мысли обитателям земель, о существовании которых прежде не подозревали? Как они вписываются в средневековую космологию империй и папства? Совет богословов, созванный Карлом V в 1550–1551 годах в испанском Вальядолиде, заключил, что люди, живущие в Западном полушарии, суть обладатели души – следовательно, они тоже имеют право на спасение. Такое богословское заключение было, безусловно, удобным оправданием для завоеваний и преобразований. Европейцы получили возможность приумножать свои богатства и успокоить совесть. Глобальное соперничество за контроль над территориями изменило характер международного порядка. Европейская перспектива расширилась – и расширялась до тех пор, пока последовательные усилия различных европейских государств по колонизации не затронули большую часть земного шара, пока концепция мирового порядка не слилась с идеологией баланса сил в Европе.

Вторым знаковым событием стало изобретение в середине пятнадцатого века книгопечатания, позволившего распространять знания в доселе невообразимых масштабах. Средневековое общество хранило знания, попросту запоминая дословно – либо кропотливо, вручную копируя религиозные тексты – или анализируя историю сквозь призму эпической поэзии. В эпоху освоения мира все новооткрытые земли следовало изучить и описать, а печать позволила воспроизводить отчеты о путешествиях в нужном количестве. Исследование новых земель стимулировало также интерес к античности и ее открытиям, с особым вниманием к значимости человеческой личности. Усиление позиций разума как объективного источника понимания и просвещения потрясало существующие институты, в том числе – мнившуюся до сих пор незыблемой власть католической церкви.

Третий революционный переворот, протестантская Реформация, начался, когда Мартин Лютер прибил свои девяносто пять тезисов к дверям замковой церкви в Виттенберге в 1517 году. Он настаивал, что человек связан с Богом напрямую; следовательно, индивидуальный характер, индивидуальное сознание – а вовсе не посредничество клириков – может и должно считаться ключом к спасению. Целый ряд феодальных правителей усмотрел возможность укрепить свою власть, приняв протестантизм, навязав его подданным, и обогатиться, захватывая церковные владения. Каждая сторона противостояния именовала приверженцев другой еретиками, теологические разногласия быстро переросли в схватку не на жизнь, а на смерть, когда религиозные распри усугубились политическими. Барьер, разделяющий «домашние» и заграничные дела, рухнул, едва сюзерены принялись поддерживать соперничающие фракции на землях соседей, зачастую провоцируя кровопролитие – или принимая в нем участие. Протестантская Реформация разрушила концепцию мирового порядка, существующего за счет «двух мечей» – папства и императорской власти. Христианство раскололось, христиане воевали друг с другом.

Тридцатилетняя война: что легитимно?

Столетие непрерывных войн сопровождалось распространением протестантства и усилением критики католической церкви: Габсбургская империя и папство, разумеется, стремились уничтожить угрозу своей власти, а протестанты сопротивлялись и отчаянно защищали новую религию.

Период, получивший у потомков название «Тридцатилетняя война» (1618–1648), оказался кульминацией длинной череды неурядиц и распрей. Ввиду наметившейся имперской преемственности и того обстоятельства, что католический король Богемии, Фердинанд Габсбург, считался наиболее реальным кандидатом на трон, протестантское дворянство Богемии попыталось осуществить «смену режима», предложив корону своей страны – вкупе с решающим голосом при выборе императора – немецкому принцу-протестанту; в результате Священная Римская империя утратила бы католическое единство. Имперские войска подавили богемское восстание, а затем двинулись далее, преследуя протестантов повсеместно – и начав войну, которая опустошила Центральную Европу. (Протестантские князья в основном правили на севере Германии, к которому относилась и не слишком могущественная в ту пору Пруссия; сердце католических земель находилось на юге Германии и в Австрии.)

В теории, другим католическим монархам, поддерживавшим императора, полагалось объединить силы в противостоянии новой ереси. На деле же, столкнувшись с необходимостью выбирать между духовным единством и стратегическими преимуществами, многие из них выбрали последнее. И тон среди отступников задавала Франция.

В период общих потрясений страна, сумевшая сохранить в целости внутреннюю структуру власти, оказывается в положении, когда может использовать хаос в соседних государствах для достижения серьезных целей на международной арене. Хитроумные и безжалостные французские министры усмотрели возможность – и приступили к решительным действиям. Первое, что сделало Французское королевство, – оно изменило систему управления. В феодальных обществах авторитет был сугубо персональным, правление отражало волю правителя, но также проистекало из традиции, которая ограничивала доступ к ресурсам, потребным для национальных и международных предприятий. Главный министр Франции с 1624 по 1642 год, Арман Жан дю Плесси, кардинал де Ришелье, стал первым государственным деятелем, который преодолел эти ограничения.

Клирик, поднаторевший в дворцовых интригах, Ришелье отлично ориентировался в бурных водах эпохи религиозного переворота и краха прежних государственных структур. Будучи младшим из трех сыновей в семье мелкого дворянина[12], он помышлял о военной карьере, но позднее переключился на теологию – после неожиданной отставки брата, епископа Люсона (эту епархию в дар семье Ришелье пожаловала французская корона). Легенда гласит, что Ришелье завершил религиозное обучение слишком быстро – и в итоге оказался моложе минимального возраста, установленного для тех, кто претендовал на церковный пост; он устранил это препятствие, лично отправившись в Рим и солгав папе на аудиенции о своем возрасте. Получив формальное подтверждение своего статуса, он смело ринулся в фракционную политику при французском королевском дворе, стал сначала доверенным лицом королевы-матери, Марии Медичи, а затем сделался ближайшим советником главного политического конкурента Марии, ее несовершеннолетнего сына короля Людовика XIII. И королева, и король опасались Ришелье и не доверяли ему, однако, в разгар противоборства с французскими протестантами-гугенотами не могли отказаться от его политического и административного гения. Ловкое лавирование молодого клирика между двумя враждующими фракциями двора позволило ему получить от Рима шляпу кардинала; тем самым, возведенный в кардинальский сан, Ришелье сделался наиболее высокопоставленным членом тайного королевского совета. Сохраняя свое положение при дворе на протяжении почти двух десятилетий, «красное преосвященство»[13] (прозвище он получил за алый цвет кардинальских одежд) добился огромной власти: главный министр Франции, истинный правитель, пусть и не занимающий трон, прообраз нового поколения политиков, олицетворение централизованного государственного управления и внешней политики, основанной на балансе сил.

Когда Ришелье встал во главе французской политики, по Европе циркулировали трактаты Макиавелли о государственной мудрости. Неизвестно, был ли знаком Ришелье с этими текстами о политике власти. Однако он практиковал в своей деятельности основные принципы Макиавелли. Ришелье разработал радикальный подход к реализации идеи международного порядка. Он выдвинул мысль о том, что государство представляет собой абстрактную и постоянную сущность в собственном праве. Притязания этой сущности диктуются не личностью правителя, не семейными интересами и не универсальными требованиями религии. Путеводной звездой государства являются национальные интересы, проистекающие из вычисляемых принципов; позднее эта мысль стала основой теории raison d’etat[14]. Поэтому именно государство должно стать базовой единицей международных отношений.

Зарождающееся государство Ришелье воспринимал как инструмент высокой политики. Он сосредоточил власть в Париже, учредил должности так называемых интендантов – профессиональных государственных служащих, с помощью которых авторитет правительства укреплялся во всех провинциях и областях королевства, обеспечил эффективный сбор налогов и решительно оспаривал традиционно сильное на местах влияние «старого дворянства». Королевскую власть по-прежнему олицетворял монарх – как символ суверенного государства и как олицетворение национальных интересов.

Ришелье рассматривал войны в Центральной Европе не как повод взяться за оружие во имя защиты церкви, но как средство обуздать имперские амбиции Габсбургов. Хотя короля Франции именовали Rex Catholicissimus, или «Всекатолическим»[15], еще с четырнадцатого столетия, сама Франция начала – постепенно, едва заметно, только позднее уже открыто – поддерживать протестантскую коалицию (Швеции, Пруссии и северогерманских княжеств), преследуя собственные, тщательно просчитанные национальные интересы.

В ответ на возмущенные возгласы – мол, как кардинал, он обязан исполнить свой долг перед универсальной и вечной католической церковью (то есть побудить Францию к выступлению против мятежных протестантских князей Северной и Центральной Европы), – Ришелье перечислял свои обязанности министра, стоящего во главе мирского, преходящего, пока уязвимого политического образования. Спасение души вполне может быть личной целью, но государственный деятель несет ответственность за политическую структуру, не имеющую вечной души, которую надлежит спасать. «Человек бессмертен, его спасение в будущем, – говорил Ришелье. – А государство лишено бессмертия, оно спасается либо сейчас, либо никогда».

Фрагментацию Центральной Европы Ришелье трактовал как политическую и военную необходимость. Основная угроза для Франции была стратегической, а вовсе не метафизической или религиозной: ведь объединенная Центральная Европа окажется в состоянии доминировать над остальным континентом. Поэтому в национальных интересах Франции предотвратить консолидацию Центральной Европы: «Если [протестантская] партия будет полностью уничтожена, вся мощь Австрийского дома обрушится на Францию». Поддерживая многочисленные мелкие государства Центральной Европы и ослабляя Австрию, Франция, следовательно, достигает своей стратегической цели.

Схема Ришелье благополучно пережила множество потрясений. Два с половиной столетия – с занятия Ришелье поста министра в 1624 году до провозглашения Бисмарком Германской империи в 1871 году – сохранение Центральной Европы (более или менее это территория современных Германии, Австрии и Северной Италии) разделенной оставалось руководящим принципом внешней политики Франции. И пока эта концепция служила основой европейского порядка, Франция занимала лидирующие позиции на континенте. Когда же она ушла в прошлое, вместе с нею закончилось доминирование Франции.

Из государственной карьеры Ришелье можно сделать три вывода. Во-первых, неотъемлемым элементом успешной внешней политики является долгосрочная стратегическая концепция на основе тщательного анализа всех соответствующих факторов. Во-вторых, государственный деятель должен максимально приблизить это видение к реальности, базируясь на анализе фактов и формируя из массы неоднородных, зачастую противоречивых вызовов единое целое, вырабатывая целенаправленную политику. Он (или она) должен понимать, к чему ведет выбранная стратегия – и почему. В-третьих, действовать надлежит на переднем крае возможного, преодолевая разрыв между историческим опытом общества и его устремлениями. Повторение привычных шагов сулит застой, а значит, от политика требуются дерзость и смелость.

Вестфальский мир

В наше время Вестфальский мир принято считать первым шагом в осуществлении новой концепции международного порядка, которая впоследствии распространилась по всему миру. Однако те люди, что сошлись на переговорах по заключению мира, были куда более заинтересованы не в долгосрочных перспективах, а в протоколе и статусе.

К тому моменту, когда представители Священной Римской империи и двух ее основных противников, Франции и Швеции, согласовали в общих чертах созыв мирной конференции, конфликт длился уже двадцать третий год. И минуло еще два года, наполненных сражениями, прежде чем мирные делегации наконец-то встретились; причем каждая из сторон потратила время на укрепление связей с союзниками и улаживание спорных внутренних вопросов.

В отличие от прочих знаковых соглашений, наподобие Венского конгресса 1814–1815 годов или Версальского договора 1919 года, Вестфальский мир не был оформлен в рамках одной мирной конференции; да и сама обстановка переговоров не очень-то соответствовала типичному представлению о таких конференциях – собираются государственные деятели и обсуждают проблемы мирового порядка. Как бы отражая, будто в зеркале, многочисленность участников войны, охватившей всю Европу, от Испании до Швеции, мир был заключен на основе множества сепаратных соглашений, подписанных в двух крошечных вестфальских городках. Представители католических держав, включая 178 депутатов от государств, входящих в Священную Римскую империю, собрались в католическом городе Мюнстер. Протестантские делегаты съехались в город Оснабрюк, лютеранско-католический по вероисповеданию, примерно в тридцати милях от Мюнстера. 235 официальных посланников и их свиты заняли все свободные помещения, какие смогли отыскать, в обоих городах, ни один из которых никогда не рассматривался как подходящее место для масштабного мероприятия, не говоря уже о съезде представителей европейских держав. Швейцарский посланник «разместился над ткацкой мастерской, в комнате, что воняла колбасой и рыбьим жиром», а делегация Баварии с боем отстояла восемнадцать кроватей для двадцати девяти человек, ее составлявших. В отсутствие уполномоченного председателя конференции или посредника, без всяких пленарных заседаний, делегаты встречались где и как придется и направлялись в нейтральную зону между двумя городами, чтобы договориться об условиях, а порой устраивали неформальные посиделки в кабачках. Некоторые крупные державы сочли возможным расквартировать своих представителей в обоих городах. Между тем боевые действия продолжались, несмотря на переговоры, и военная динамика, безусловно, оказывала влияние на ход конференции.

Большинство делегатов прибыли на конференцию с сугубо практическими инструкциями, основанными на стратегических интересах. Вслух они дружно произносили выспренние, едва ли не идентичные фразы о достижении «мира ради блага христианства», однако было пролито слишком много крови, чтобы обеспечить реализацию этой высокой цели посредством доктринального или политического единства. Все прекрасно понимали, воспринимали как само собой разумеющееся, что мир будет заключен – если будет – на приемлемом для конкурентов балансе сил.

Текст Вестфальского мирного договора, выросший из этих чрезвычайно туманных дискуссий, является, пожалуй, наиболее часто цитируемым дипломатическим документом в истории Европы, хотя на самом деле общего текста этого договора не существует. И делегаты не встречались все вместе на общем пленарном заседании, чтобы его принять. Этот мир стал результатом трех комплементарных соглашений, подписанных по отдельности, в разное время и в разных городах. В январе 1648 года Испания по Мюнстерскому договору признала независимость Голландской республики, и так завершилось голландское восстание продолжительностью около восьми десятилетий, финал которого совпал с Тридцатилетней войной. В октябре 1648 года два собрания делегатов, снова по отдельности, подписали мирные договоры в Мюнстере и Оснабрюке, причем условия этих договоров пересекались, как и ключевые положения.

Оба основных многосторонних договора провозглашали намерение заключить «христианский, всеобщий, нерушимый, истинный и искренний мир и дружбу» во имя «вящей славы Божией и безопасности христианских земель». Ключевые условия соглашений не сильно отличались от схожих статей других документов этого периода. Зато механизмы, при помощи которых предлагалось реализовывать согласованные меры, не имели прецедентов в европейской истории. Война уничтожила притязания на всеобщую или хотя бы конфессиональную солидарность. Начинавшаяся как столкновение католиков с протестантами, она, особенно после выступления Франции против католической Священной Римской империи, превратилась в череду хитроумных интриг и противоречивых союзов. Можно обнаружить немалое сходство с ближневосточным пожаром наших дней: религиозные лозунги и призывы к солидарности использовались для мотивирования, но конфессиональные интересы нередко игнорировались, поскольку учитывались прежде всего интересы геополитические – и даже просто амбиции отдельных выдающихся личностей. Каждая партия испытала, на том или ином этапе войны, предательство «естественных» союзников; никто не подписывал договоры в иллюзорном убеждении, будто он делает что-то еще, кроме как отстаивает собственные интересы и собственный престиж.

Как ни парадоксально, общее истощение и цинизм позволили делегатам превратить практические меры по окончанию конкретной войны в формулировки мирового порядка. После десятков встреч, на которых сходились закаленные в битвах бойцы, дабы закрепить завоеванные силой оружия успехи, былые формы иерархического порядка незаметно исчезали. Устанавливалось «коренное» равенство суверенных государств, независимо от их могущества или формы правления. Новые игроки на европейской арене, такие как Швеция и Голландская республика, по протоколу считались равными столь уважаемым великим державам, как Франция и Австрия. Всех монархов именовали «величествами», всех послов – «превосходительствами». Стремление к равенству зашло так далеко, что делегации, добиваясь абсолютного равенства, придумали входить на место переговоров каждая через отдельную дверь (что требовало прорубания дверей по числу участников), и шли к своим местам одинаковым шагом, чтобы ничья гордость не пострадала – ведь иначе тому, кто идет быстрее, пришлось бы ждать другого, который перемещается неспешнее.

Вестфальский мир стал поворотным пунктом в истории народов, поскольку его условия были одновременно чрезвычайно простыми – и всеохватными. Отныне именно национальное государство, а не империя, династия или религиозная конфессия, признавалось «кирпичиком» европейского миропорядка. Была выработана концепция государственного суверенитета. Право каждой страны, подписавшей договор, устанавливать собственную внутреннюю структуру и религиозную ориентацию, не опасаясь вмешательства соседей, было закреплено формально, а дополнительные условия[16] подтверждали, что религиозные меньшинства вправе исповедовать свою веру и более не опасаться насильственного, принудительного обращения. Безусловно, договоры фиксировали непосредственные потребности заинтересованных сторон, но они же формировали принципы системы «международных отношений», вытекавшие из всеобщего желания избежать рецидивов тотальной войны на континенте. Практика дипломатического обмена, в том числе размещение посольств на постоянной основе в столицах других государств (до тех пор к подобной практике прибегали только венецианцы), стала одним из результатов Вестфальского мира; подразумевалось, что она позволит лучше улаживать межгосударственные противоречия и будет поощрять мирные способы разрешения конфликтов. Было предложено и впредь собирать конференции и организовывать консультации по вестфальскому образцу, чтобы регулировать споры, не допуская их перерастания в вооруженные столкновения. Международное право, разработанное во время войны европейскими светилами юриспруденции, такими как Гуго де Гроот (Гроций), трактовалось как подразумевающее расширение пространства согласованных доктрин, направленных на обретение гармонии, с Вестфальскими договорами в качестве фундамента.

Суть этой системы и причина ее повсеместного распространения состояли в том, что условия, в ней закрепленные, были процедурными, а не вида «здесь и сейчас». Если государство принимает эти основные требования, оно признается членом международного сообщества, сохраняющим собственную культуру, власть, религию и внутреннюю политику, но защищенным международной системой от внешнего вмешательства. Идеал имперского или религиозного единства – основа миропорядка в Европе и в большинстве других регионов – предполагал, что лишь один центр власти может считаться полностью легитимным. Вестфальская концепция выдвинула в качестве отправной точки множество таких центров и вовлекла многообразие стран, принимая каждую как есть, в общие поиски порядка. К середине двадцатого века эта международная система успела утвердиться на всех континентах – и остается основой того международного порядка, который мы наблюдаем сегодня.

Вестфальский мир не зафиксировал расстановки противоборствующих союзов и не сформировал постоянную панъевропейскую политическую структуру. С утратой единой церковью положения основного источника легитимности и с ослаблением позиций императора Священной Римской империи в качестве концепции порядка в Европе был выбран баланс сил, который, по определению, предполагал идеологический нейтралитет и умение приспосабливаться к меняющимся обстоятельствам. Британский государственный деятель девятнадцатого века лорд Пальмерстон выразил основной принцип этого мира следующим образом: «У нас нет вечных союзников и нет вечных врагов. Наши интересы – вот что вечно, постоянно, и наш долг – следовать этим интересам»[17]. На просьбу сформулировать эти интересы более конкретно, в виде официальной «внешней политики», прославленный апологет британского могущества ответил: «Когда люди спрашивают меня… что такое политика, единственный ответ таков: мы намереваемся делать то, что кажется наилучшим, в каждом конкретном случае, когда тот возникает, полагая интересы нашей страны своим руководящим принципом». (Конечно, эта обманчиво простая установка оказалась эффективной для Британии отчасти потому, что ее правящий класс обладал общим, почти интуитивным пониманием того, каковы интересы страны.)

Сегодня Вестфальскую систему нередко обвиняют в циничном манипулировании: дескать, это происки власти, равнодушной к соображениям этики. Тем не менее структура, порожденная Вестфальским миром, представляла собой первую попытку институционализации международного порядка на основе согласованных правил и ограничений, обосновывала сосуществование множества центров силы, а не доминирования одной страны. Понятия raison d’etat и «национальных интересов» стали известны публике, и за ними скрывались не амбиции власть имущих, а стремление к рационализации, к ограничению абсолютизма. По всей Европе на протяжении жизни нескольких поколений велись войны во имя универсальных (и противоречивых) нравственных требований; наконец пророки и завоеватели развязали тотальную войну в погоне за удовлетворением личных, династических, имперских и религиозных претензий. Теоретически логичное и предсказуемое взаимодействие государственных интересов было призвано преодолеть хаос, царивший на континенте. Локальные войны по «вычисляемым» поводам шли на смену эпохе торжествующего универсализма, с его принудительными ссылками, обращениями и всеобщей войной, пожиравшей гражданское население.

При всех своих недостатках система баланса сил виделась шагом вперед по сравнению с ужасами религиозных войн. Но как установить этот баланс сил? В теории он основывался на реалиях; следовательно, все игроки на европейской арене должны воспринимать его одинаково. Но каждое общество имеет собственное устройство, культуру и историю и многократно убеждалось, что элементы власти, сколь угодно объективные, находятся в постоянном движении. Поэтому баланс сил следовало время от времени «калибровать». Так возникали войны, масштабы которых баланс сил сам и ограничивал.

Вестфальская система в действии

Благодаря Вестфальскому миру в ведении папства остались исключительно религиозные вопросы, а в межгосударственных отношениях закрепилась доктрина суверенного равенства. Какая же политическая теория могла объяснить происхождение и обосновать функционирование светского политического порядка? В своем «Левиафане»[18], опубликованном в 1651 году, спустя три года после заключения Вестфальского мира, Томас Гоббс изложил такую теорию. По его мнению, в прошлом наличествовало некое «природное состояние», когда отсутствие власти вело к неизбежной «войне всех против всех». Чтобы впредь не возникло этой недопустимой всеобщей растерянности, теоретизировал он далее, люди передали свои права суверенной власти – в обмен на гарантированную сувереном безопасность для всех в границах государства. Монополия суверенного государства на власть сложилась как единственный способ преодоления вечного страха насильственной смерти и войны.

Общественный договор в анализе Гоббса не применим вне границ государств, поскольку не существует никакого наднационального сюзерена, налагающего свой порядок. Поэтому:

«Что касается обязательств одного суверена по отношению к другому, оные определяются тем законом, который обычно называют законом народов, и мне о нем не нужно что-либо говорить сейчас, ибо закон народов и закон природы суть то же самое. Каждый суверен обладает равным правом предоставления безопасности собственному народу, как и любой отдельный индивид наделен правом обеспечивать безопасность собственного тела»[19].

Международная арена пребывает в «естественном состоянии» и представляет собой анархию, поскольку нет мирового суверена, который бы гарантировал безопасность всему миру, да и сотворить такового не имеется практической возможности. Следовательно, каждому государству необходимо ставить собственные национальные интересы превыше всего – в мире, где власть является первостепенным фактором. Кардинал Ришелье наверняка охотно согласился бы с этим тезисом.

Вестфальский мир на первых порах реализовывал гоббсовскую схему. Как можно было отрегулировать это новое соотношение сил? Следовало провести различие между балансом сил как фактом и как системой. Любой международный порядок – достойный этого названия – рано или поздно должен достичь равновесия, иначе мир окажется в состоянии постоянной войны. Поскольку средневековый мир объединял десятки княжеств, практический баланс сил нередко складывался де-факто. После Вестфальского договора баланс сил предстал уже в виде системы; достижение упомянутого баланса признавалось одной из ключевых целей внешней политики; его нарушение грозило образованием коалиции, стремящейся защитить равновесие.

Возвышение Британии в качестве главенствующей военно-морской державы в начале восемнадцатого века позволило преобразовать баланс сил из фактического результата в систему. Владычество над морями предоставило Британии возможность выбирать время и масштабы своего вмешательства в дела континента, выступать арбитром баланса сил, даже гарантом того, что в Европе будет сохраняться баланс сил. До тех пор, пока Британия верно оценивала свои стратегические притязания, она оставалась в состоянии поддерживать более слабую сторону конфликтов на континенте против более сильной, предотвращая тем самым возникновение чьей-либо гегемонии в Европе – и вынуждая континент мобилизовывать свои ресурсы ради вызова морскому могуществу Британии. До начала Первой мировой войны Англия действовала в роли «балансира» в европейском равновесии. Она принимала участие в европейских войнах, однако нередко меняла стороны – не в погоне за конкретными, сугубо национальными целями, но определяя собственные национальные интересы при сохранении баланса сил. Многие из британских принципов воспроизводит в современном мире Америка, о чем будет сказано позже.

После Вестфальского мира в Европе фактически сложились два баланса сил[20]: общий порядок, гарантом которого выступала Англия, служил залогом всеевропейской стабильности, а центральноевропейский порядок, в основном контролируемый Францией, был призван не допустить появления объединенной Германии, способной стать наиболее могущественной страной на континенте. На протяжении более двухсот лет эти два порядка удерживали Европу от распада на фрагменты, от возвращения к временам Тридцатилетней войны; войн как таковых они не предотвращали, но ограничивали их влияние, потому что целью обоих являлось равновесие, а не завоевание всего и вся.

Баланс сил можно оспорить по крайней мере двумя способами: если какая-либо крупная страна нарастит свое могущество до той степени, когда будет угрожать гегемонией, или если второстепенное до того государство предпримет попытку вступить в ряды великих держав и осуществит череду «компенсирующих корректировок» порядка ради установления нового равновесия – а то и ради всеобщего конфликта. С обоими вызовами Вестфальская система столкнулась в восемнадцатом столетии – сперва ей пришлось выдержать стремление к гегемонии французского короля Людовика XIV, а затем произвести «перенастройку» системы по настоянию прусского монарха Фридриха Великого, требовавшего себе равного с прочими статуса.

Людовик XIV стал полновластным монархом в 1661 году и сумел усовершенствовать концепцию управления Ришелье до поистине беспрецедентного уровня. Французская корона в прошлом управляла страной через феодалов, чьи собственные, автономные притязания на власть базировались на праве наследования. Людовик же стал править через королевскую бюрократию, целиком и полностью зависимую от монарха. Он отдалял от себя придворных благородной крови и возвышал бюрократов. Имела значение только служба королю, а ранг и благородство рождения в расчет не принимались. Блестящему министру финансов Жану Батисту Кольберу, сыну провинциального торговца тканями, поручили унифицировать налоговое администрирование и изыскать средства для ведения непрерывных войн. Мемуары Сен-Симона, герцога по праву наследования и литератора, содержат горькие наблюдения очевидца этой социальной трансформации:

«Он [Людовик] прекрасно понимал, что бремя его опалы может удручить сеньора, но не уничтожить вместе со всей его семьей, зато, смещая государственного секретаря или иного чиновника того же ранга, он вновь погружает его самого и его близких в бездну ничтожества, откуда сам извлек; даже богатства, которые, вполне возможно, остались у отставленного, не способны извлечь из подобного небытия. Потому-то ему и доставляла такое удовольствие мысль, что министры благодаря своей власти господствовали над самыми высокородными его подданными, над принцами крови…»[21]

В 1680 году Людовик, как бы подчеркивая всеохватывающий характер своей абсолютистской власти, принял титул «Великий», в дополнение к более раннему, лично монархом установленному, именованию «Король-Солнце». В 1682 году территории Франции в Северной Америке получили в честь короля название «Луизиана». В том же году королевский двор перебрался в Версаль, откуда Людовик и правил, уделяя максимум внимания «театрализованной монархии», каковая была призвана всячески прославлять его величие.

Объединение королевства позволило покончить с разрушительными последствиями внутренних распрей; наличие же квалифицированной бюрократии и армии, намного превосходящей силы любого соседнего государства, обеспечило Франции на некоторое время доминирующее положение в Европе. Правление Людовика представляло собой почти непрерывную вереницу войн. Разумеется – это верно и для последующих претендентов на европейскую гегемонию, – каждое новое завоевание провоцировало возникновение коалиции «обиженных» наций. Поначалу полководцы Людовика одерживали победы везде и всюду, но в итоге они были разгромлены или как минимум превзойдены; наиболее показательна «порка», устроенная им в первом десятилетии восемнадцатого века Джоном Черчиллем, позднее ставшим герцогом Мальборо, предком великого премьер-министра двадцатого столетия Уинстона Черчилля. Получилось, что легионы Людовика не смогли подорвать исходную устойчивость Вестфальской системы.

Спустя десятилетия после смерти Ришелье продемонстрированная эффективность консолидированного, централизованного государства, проводящего светскую внешнюю политику и централизующего управление, вдохновила подражателей, которые объединились, дабы уравновесить могущество Франции. Англия, Голландия и Австрия образовали Великий альянс, к которому позднее присоединились Испания, Пруссия, Дания и несколько немецких княжеств. Отмечу, что нельзя говорить об идеологической или религиозной оппозиции Людовику: французский оставался языком дипломатии и высокой культуры на большей части Европы, а среди союзников продолжали усугубляться противоречия между католиками и протестантами. Скорее, следует указать на «врожденную» характеристику Вестфальской системы, ярко проявившую себя в данном случае, – стремление к сохранению плюрализма европейского порядка. Особенность последнего прекрасно передает имя, присвоенное современными историками, – Великое успокоение. Людовик добивался владычества, равного гегемонии, ради славы Франции. Он потерпел поражение от Европы, которая искала порядок в разнообразии.

В первой половине восемнадцатого века преобладали панъевропейские стремления сдержать Францию; вторая же половина столетия прошла под знаком усилий Пруссии обрести себе место среди великих держав. Где Людовик начинал войны, чтобы преобразить власть в гегемонию, там прусский король Фридрих II отправлялся в бой, чтобы трансформировать скрытую слабость в статус великой державы. Расположенная на суровой северогерманской равнине, простирающаяся от Вислы до западных границ Германии, Пруссия культивировала дисциплину и служение обществу, представляя их как равноценную замену более многочисленному населению и богатым ресурсам, которыми располагали более обеспеченные страны. Разделенная на две несмежные части[22], она опасно балансировала между австрийской, шведской, российской и польской сферами влияния. Сама Пруссия была населена относительно скудно; ее преимущество состояло в дисциплине, с какой она управляла своими ограниченными ресурсами. Главными богатствами Пруссии были гражданская активность, эффективность государственной бюрократии и хорошо обученная армия.

Когда Фридрих II всходил на престол в 1740 году, казалось маловероятным, что он добьется того величия, которого в итоге достиг. Устав от прозябания в весьма неопределенном статусе наследного принца, он попытался бежать в Англию в сопровождении друга, Ганса Германа фон Катте. Беглецов задержали. Правящий монарх повелел обезглавить фон Катте на глазах у Фридриха, а самого принца судил военный трибунал во главе с королем. Отец задал сыну 178 вопросов, и Фридрих умудрился ответить на них так ловко и изворотливо, что был оправдан и восстановлен в правах.

Пережить подобный трагический опыт можно было, только приняв строгое отцовское отношение к долгу – и обзаведясь мизантропическими взглядами на человеческую природу в целом. Фридрих воспринимал свою личную власть как абсолютную, но понимал, что политику жестко лимитируют принципы raison d’etat, выдвинутые Ришелье столетием ранее. «Правители являются рабами своих ресурсов, – говаривал он, – а интересы государства выражаются в законе, и этот закон не может быть нарушен». Доблестный космополит (Фридрих говорил и писал по-французски и сочинял сентиментальные французские стишки даже в ходе военных кампаний – одному своему творению он дал подзаголовок «Pas trop mal pour la veille d’une grande bataille»[23]), он воплощал собой новую эру «просвещенного правления»[24], благожелательный деспотизм, легитимизованный эффективностью, а не идеологией.

Фридрих полагал, что статус великой державы требует территориального единства Пруссии – то есть расширения границ страны. В иных оправданиях, политических или моральных, попросту не было необходимости. «Превосходство наших войск, своевременность, с которыми мы способны привести их в движение, обеспечивают нам, если коротко, явное преимущество перед нашими соседями»; таково оказалось единственное оправдание, по которому Фридрих захватил в 1740 году богатую и традиционно проавстрийскую провинцию Силезия. Решая вопрос геополитически, а не юридически или морально, Фридрих заключил союз с Францией (которая рассматривала Пруссию как противовес Австрии) и сохранил Силезию по мирному договору 1742 года, фактически почти в два раза увеличив территорию и численность населения Пруссии.

Своими амбициями Фридрих вновь принес войну в Европу, которая находилась в состоянии мира с 1713 года, когда Утрехтский договор положил предел притязаниям Людовика XIV. Вызов, брошенный сформированному балансу сил, привел в действие механизмы Вестфальской системы. Цена за принятие в сообщество европейских государств, за вхождение в него в качестве нового члена европейского порядка составила семь лет опустошительной, почти катастрофической войны. Прежние союзы утратили силу, поскольку былые союзники Фридриха теперь норовили его остановить, а былые соперники пытались использовать дисциплинированную прусскую армию ради собственных целей. Россия, далекая и загадочная, впервые приняла участие в состязании за европейское влияние. На грани поражения, когда русские войска стояли у ворот Берлина, Фридрих обрел спасение в результате внезапной смерти царицы Елизаветы. Новый царь, давний поклонник Фридриха, завершил войну. (В апреле 1945 года Гитлер, осажденный в окруженном Берлине, ожидал события, сравнимого с так называемым «Чудом Бранденбургского дома», – и услышал от Йозефа Геббельса, что чудо произошло: умер президент Франклин Д. Рузвельт.)

Священная Римская империя превратилась в название без сути, и никто из европейских держав более не претендовал на универсальную власть. Почти все правители утверждали, что правят по божественной воле – этого не ставила под сомнение ни одна крупная держава, – но вынужденно признавали, что Господь благоволит и многим другим монархам. Поэтому войны затевались ради ограниченных территориальных приобретений, не ради свержения существующих правительств и институтов, не ради принуждения к новой системе отношений между государствами. Традиция не позволяла правителям рекрутировать подданных и сильно уменьшала возможности повышать налоги. Что касается гражданского населения, его страдания ни в коей мере не сопоставимы с ужасами Тридцатилетней войны – или той катастрофой, которую технологии и идеология произведут два столетия спустя. В восемнадцатом веке баланс сил представлял собой театр, в котором «жизни и ценности выставлены на обозрение, среди великолепия, блеска, галантности и ярких спектаклей самоуверенности». Использование силы ограничивалось тем фактом, что система – это признавали все – не потерпит гегемонистских устремлений.

Наиболее стабильные международные порядки обладали преимуществом единого восприятия. Государственные деятели, которые сформировали европейский порядок восемнадцатого века, были аристократами, которые оперировали нематериальными активами (честь, долг и прочее) столь же умело, сколь умело договаривались о фундаментальных принципах. Они принадлежали к единой элите общества, которая говорила на общем языке (французский), посещала одни и те же салоны и заводила романтические связи в столицах других государств. Национальные интересы, конечно, варьировались, но в мире, где министром иностранных дел мог служить подданный другого монарха[25] (до 1820 года в России, например, министров иностранных дел приглашали из-за рубежа), а территория могла изменить национальную принадлежность вследствие брачного союза или удачного наследования, ощущение объединяющей общей цели было выражено наглядно. В восемнадцатом веке расчет сил делался, исходя из всеобщего вдохновляющего чувства легитимности и негласных правил международного поведения.

Согласие не следует сводить исключительно к этикету; оно отражало этические убеждения европейцев. Никогда в истории Европа не была более сплоченной или более «спонтанной», нежели в тот период, получивший позднее наименование эпохи Просвещения. Новые достижения в науке и философии постепенно устраняли прежние европейские разногласия из-за традиций и вер. Стремительное наступление рационализма по многим фронтам – в физике, химии, астрономии, истории, археологии, картографии – укрепляло новую, светскую веру в разум, предрекая, что раскрытие всех тайн природы ныне – только вопрос времени. «…Истинное мироздание было наконец открыто: оно стало развивающейся, все более совершенствующейся системой познания мира», – писал в 1759 году блестящий французский энциклопедист Жан Лерон Д’Аламбер, вторя общим умонастроениям:

«Начиная с представлений о Земле и кончая представлениями о Сатурне, от истории неба до истории насекомых, наука о природе совершенно изменила свой вид. А вслед за нею и все другие науки приобрели новую форму… Открытие и применение нового метода философствования возбуждают не только энтузиазм, сопровождающий все великие открытия, но также и всеобщий взлет идей. Все эти причины вызвали к жизни настоящее брожение умов. Брожение это, действующее во всех направлениях, неудержимо обратилось на все, что попадается на его пути, подобно вышедшему из берегов, сметающему дамбы потоку».

Это «брожение» основывалось на новом, аналитическом духе и на тщательном исследовании всех гипотез и утверждений. Изучение и систематизация знаний – предприятие, олицетворением которого стала двадцативосьмитомная «Энциклопедия», в чьем издании Д’Аламбер участвовал в 1751–1772 годах, – позволяла говорить о познаваемой, демистифицированной вселенной, о человеке как ее основном деятеле и раскрывателе тайн. Обширные знания будут объединены, писал коллега Д’Аламбера Дени Дидро, во имя «общей картины усилий человеческого ума». Разум противопоставит лжи «твердые принципы» и заполнит «пустоты, разделяющие… науки или искусства», благодаря чему этот труд «будет способствовать достоверности и прогрессу человеческих знаний и… умножая число истинных ученых, выдающихся мастеров и просвещенных любителей, он окажет на общество новое полезное действие»[26].

Неизбежно новый образ мышления и анализа должны были применить к концепциям управления, политической легитимности и международного порядка. Политический философ Шарль-Луи де Секонда, барон де Монтескье, расширил принципы баланса сил на внутреннюю политику, описал систему сдержек и противовесов, позднее институционализированную в конституции США. Далее он обратился к философии истории и механизмам социальных изменений. Обозревая историю различных обществ, Монтескье пришел к выводу, что события никогда не происходят случайно. Всегда есть некая исходная причина, которую разум в состоянии обнаружить, а затем использовать для общего блага:

«Миром управляет не фортуна… Существуют общие причины как морального, так и физического порядка, которые действуют в каждой монархии, возвышают ее, поддерживают или низвергают; все случайности подчинены этим причинам. Если случайно проигранная битва, то есть частная причина, погубила государство, то это значит, что была общая причина, приведшая к тому, что данное государство должно было погибнуть вследствие одной проигранной битвы. Одним словом, все частные причины зависят от некоторого всеобщего начала»[27].

Немецкий философ Иммануил Кант, возможно, величайший философ эпохи Просвещения, продолжил усилия Монтескье и выдвинул теорию перманентного и мирного мирового порядка. Размышляя о мире в бывшей прусской столице Кёнигсберге, основываясь на истории Семилетней войны, американской Войны за независимость и Великой французской революции, Кант осмелился увидеть в глобальных потрясениях первые намеки на новый, более мирный международный порядок.

Человечество, рассуждал Кант, характеризует отличительная черта – «недоброжелательная общительность», под которой он имеет в виду «склонность вступать в общение, связанную, однако, с всеобщим сопротивлением, которое постоянно угрожает обществу разъединением»[28]. Проблема порядка, в особенности международного порядка, «самая трудная и позднее всех решается человеческим родом». Люди основывают государства, чтобы усмирять свои страсти, но, как индивид в естественном состоянии, каждое государство стремится сохранить абсолютную свободу, даже ценой «не знающего законов состояния диких». Но «опустошения, разрушения и даже полное внутреннее истощение сил», эти следствия межгосударственных столкновений, со временем понудят людей искать альтернативу. Роду человеческому суждено пребывать либо в покое «гигантского кладбища человечества»[29], либо в мире, устроенном разумно.

Ответом, по мнению Канта, способна стать добровольная федерация республик, поклявшихся избегать вражды и здраво вести себя на внутренней и международной аренах[30]. Их граждане станут придерживаться мира, потому что, в отличие от деспотических правителей, помышляя о военных действиях, они задумаются, стоит ли «навлекать на себя все тяготы войны»[31]. С течением лет привлекательность этого соглашения станет очевидной, и так начнется постепенное преобразование в мирный международный порядок. Природа поставила себе целью, чтобы человечество в конце концов сумело отыскать дорогу к системе «объединенной власти… стало быть… всемирно-гражданскому состоянию публичной государственной безопасности» и к «совершенному гражданскому объединению человеческого рода».

Вера в силу разума, на грани иллюзии, отражена отчасти в том, что древние греки называли hubris, – в своего рода духовной гордыне, содержащей семена собственного разрушения. Философы Просвещения игнорировали ключевой вопрос: может ли государственный порядок быть изобретен с нуля кабинетными интеллектуалами или же диапазон выбора ограничен «подковерными» органическими и культурными реалиями (как полагал Берк)? Существуют ли единая концепция и механизм, логически объединяющие все на свете таким образом, что это можно обнаружить и изучить (как утверждали Д’Аламбер и Монтескье), – или наш мир слишком сложен, а человечество слишком многообразно, чтобы подступать к решению этих вопросов, вооружившись исключительно логикой, тогда как требуется известная интуиция и почти эзотерическое искусство государственного управления?

Философы эпохи Просвещения на континенте в целом выбрали рационалистический, а не органический взгляд на политическую эволюцию. И своими трудами способствовали – непреднамеренно, конечно, ведь они призывали к противоположному, – наступлению события, которое сотрясало Европу на протяжении десятилетий и последствия которого ощущаются по сей день.

Французская революция и ее последствия

Революции вызывают больше всего потрясений, когда происходят неожиданно. Так было и с Великой французской революцией, которая провозгласила внутренний и международный порядки, настолько отличавшиеся от Вестфальской системы, насколько это вообще было возможно. Отказавшись от различения внутренней и внешней политики, она возродила накал страстей времен Тридцатилетней войны – и в известной степени даже превзошла его, – подменив светским крестовым походом религиозные стимулы семнадцатого века. Революция продемонстрировала, каким образом внутренние изменения в обществе способны поколебать международное равновесие куда сильнее, нежели внешняя агрессия; этот урок впоследствии заставят выучить заново бурные события двадцатого столетия, многие из которых проистекают из концепций, впервые озвученных в период Французской революции.

Революции вспыхивают, когда многообразие обид, чаще всего не связанных между собой, сливается воедино – и оборачивается нападением на ничего не подозревающий правящий режим. Чем шире революционная коалиция, тем сильнее ее способность уничтожить существующие модели власти. Но чем радикальнее перемены, тем больше насилия требуется, чтобы «реконструировать» власть, без которой общество распадется. Царства террора – отнюдь не случайность: они являются неотъемлемым элементом революций.

Французская революция произошла в богатейшей стране Европы, пусть правительство этой страны оказалось временным банкротом. Первоначальный побудительный мотив революции исходил от ее лидеров – в основном аристократов и крупной буржуазии, стремившихся привести систему управления страной в соответствие с принципами Просвещения. Однако позднее революция усугубилась до степени, которой не предвидели ни творцы революции, ни правящая элита (последняя не могла вообразить подобного даже в страшных снах).

Суть революции состояла в изменении европейского порядка, причем в масштабах, каких Европа не знала после завершения религиозных войн. Для революционеров установленный людьми порядок не был ни отражением божественного плана мироустройства (так думали в Средневековье), ни переплетением великих династических интересов восемнадцатого века. Как и потомки из тоталитарных движений двадцатого столетия, философы Французской революции видели в механизмах истории осуществление подспудной народной воли, которая по определению не способна подчиняться «врожденным» или конституционным ограничениям – и монополию на выявление которой они зарезервировали за собой. Народная воля, понимаемая таким образом, принципиально отличается от концепции правления большинства, господствовавшей в Англии, и от системы сдержек и противовесов, заложенной в тексте конституции (как в Соединенных Штатах). Требования французских революционеров намного превосходили концепцию государственной власти, сформулированную некогда Ришелье: революционеры сводили суверенитет к абстракции – не просто отдельные люди, а сами народы как неделимое целое должны обладать единством мышления и единством действия, – и назначали себя выразителями народных чаяний и воплощением народной воли.

«Крестный отец» революции, интеллектуал Жан Жак Руссо, сформулировал это универсальное притязание в своих трудах, эрудированность и обаяние которых затмевали их «подрывную» сущность[32]. Проводя читателей шаг за шагом через «рациональное» препарирование человеческого общества, Руссо характеризовал все существующие институты – собственность, религию, социальные классы, власть правительства, гражданское общество – как иллюзии и мошенничество. Их следует заменить новым «правилом управления общественными делами»[33]. Население обязано безоговорочно этому порядку подчиниться – с покорностью, какой не добивался ни один правитель по божественному праву, кроме, разве что, русского царя, чьи подданные, за исключением дворянства и общин на суровых границах за Уралом, имели статус крепостных. Подобные теории предвосхищали установки современных тоталитарных режимов, в идеологии которых народная воля санкционирует решения, уже объявленные на «постановочных» массовых демонстрациях.

В развитие этих идей все монархии трактовались по определению как враги, поскольку они не откажутся от власти без сопротивления, а значит, революции, чтобы победить, необходимо организовать международный «крестовый поход» во имя мира во всем мире – через утверждение своих принципов. В стремлении построить новую Европу все взрослое мужское население Франции подлежит призыву на военную службу. Революция опиралась на мысли, сходные с теми, которые выдвигал ислам тысячелетием ранее, а в двадцатом столетии вновь озвучили коммунисты: страны с различными религиозными или политическими взглядами не могут сосуществовать длительное время, поэтому система международных отношений трансформируется в глобальное состязание идеологий, конкурирующих любыми доступными средствами и мобилизующих все элементы общества. При этом революция вновь объединила внутреннюю и внешнюю политику, легитимность и власть, то есть отвергла те условия Вестфальского мира, которые ограничили масштабы и интенсивность войн в Европе. Концепция международного порядка с оговоренными пределами государственной свободы была низвергнута, уступив место идее перманентной революции, признававшей только полную победу или поражение.

В ноябре 1792 года Национальный конвент революционной Франции бросил перчатку Европе, приняв несколько чрезвычайных декретов. Первый содержал не подразумевавшее пределов обязательство оказывать военную поддержку народной революции в любой стране. Франция, гласил декрет, освободилась сама и «окажет братскую помощь всем народам, которые захотят вернуть свою свободу». Национальный конвент позаботился придать дополнительный вес этому документу, постановив, что его необходимо «перевести и напечатать на всех языках». Конвент вдобавок окончательно уничтожил систему восемнадцатого века, одобрив несколько недель спустя казнь свергнутого короля Франции. Он также объявил войну Австрии и одобрил вторжение в Нидерланды.

В декабре 1792 года появился еще более радикальный декрет еще более универсального назначения. Опубликованной прокламацией любое революционное движение в любой стране приглашали «заполнить пробел» в заглавии этого документа: «Французский народ – народу ____»; в прокламации заблаговременно выражалась радость по поводу успеха грядущей «братской революции» и гарантировалась поддержка в «устранении всех гражданских и военных властей, которые доныне управляли вами». Причем масштабы поддержки декретом не оговаривались, но подразумевалось, что процесс необратим: «Французский народ заявляет, что будет рассматривать как врагов всех людей, которые, отказываясь от свободы и равенства либо отрицая оные, возможно, пожелают сохранить власть государей и привилегированных слоев, возмечтают призвать их снова или будут вести с ними дела». Руссо писал, что «если кто-либо откажется подчиниться общей воле, то он будет к этому принужден всем Организмом… Его силою принудят быть свободным». Революция расширила это определение легитимности на все человечество.

Для достижения столь грандиозных универсальных целей лидеры Французской революции стремились очистить страну от малейших ростков внутренней оппозиции. «Великий Террор» истребил тысячи представителей бывших правящих классов и всех подозрительных лиц, включая даже тех, кто поддерживал цели революции, но осмеливался усомниться в правомерности методов. Два столетия спустя сопоставимыми мотивами руководствовались организаторы российских «чисток» 1930-х годов и китайской «культурной революции» 1960-х и 1970-х.

Постепенно порядок был восстановлен – это неизбежно, если государство не перешло «точку распада». Модель государственного устройства позаимствовали, опять-таки, у Руссо – из его идеи «великого Законодателя»[34]. Людовик XIV подчинил государство абсолютной королевской власти; революция потребовала изменить основополагающие принципы государственного устройства. Наполеон, провозгласивший себя «пожизненным первым консулом», а впоследствии императором, представлял собой новый тип правителя: «великий человек», потрясающий мир силой своей воли, узаконенной благодаря харизматическому магнетизму и личным успехам в военном командовании. Суть «великого человека» выражают отказ признавать традиционные ограничения и желание переустроить мир по собственному усмотрению. В решающий момент, когда его короновали императором в 1804 году, Наполеон, в отличие от Карла Великого, отверг иную легитимность, кроме собственной, – забрал императорскую корону из рук папы и короновал себя сам.

Революция уже не рождала лидеров; теперь лидер повелевал революцией. Приручив Французскую революцию, Наполеон сделал себя гарантом ее свершений. Но он также воспринимал себя – и не без оснований – как краеугольный камень Просвещения. Он рационализировал французскую систему управления, создал сеть префектур, с опорой на которые, даже сегодня, и работает французская система управления. Еще он ввел наполеоновский кодекс[35], на котором основаны законы, поныне действующие во Франции и в других европейских странах. Он проявлял терпимость в отношении религиозного многообразия и поощрял рационалистические проекты правительства, тем самым улучшая жизнь французского народа.

Именно в синтезе идей революции и Просвещения Наполеон намеревался добиться военного господства и объединить Европу. К 1809 году под его блестящим военным руководством французская армия подавила все очаги сопротивления в Западной и Центральной Европе, что позволило ему перекроить геополитическую карту континента. Наполеон аннексировал ключевые территории в пользу Франции и учредил множество республик-сателлитов, причем во главе многих поставил своих родственников или французских маршалов. Во всей Европе отныне действовал единый свод законов. Выпускались тысячи инструкций по экономическим и социальным вопросам. Возникало ощущение, что Наполеону суждено стать объединителем континента, разделенного после падения Рима.

Оставались два препятствия – Англия и Россия. Англия, владычествовавшая над морями после сокрушительной победы Нельсона при Трафальгаре в 1805 году, виделась на текущий момент неуязвимой – но недостаточно сильной для того, чтобы предпринять сколько-нибудь значимое вторжение на континент через Ла-Манш. Как и полтора столетия спустя, Англия оказалась в Западной Европе в одиночестве и понимала, что мир с завоевателем сделает возможным подчинение ресурсов всего континента целям одной державы, следовательно, рано или поздно эта держава оспорит английское морское могущество. Отделенная Ла-Маншем, Англия выжидала, чтобы Наполеон (а полтора века спустя – Гитлер) допустил ошибку, которая позволит Англии вновь ступить на континент в качестве защитника баланса сил. (Во время Второй мировой войны Великобритания также ожидала, пока в войну вступят США.)

Наполеон взрослел в эпоху господства династической системы восемнадцатого века и потому, как ни странно, признавал ее легитимность. Для этой системы он, корсиканец незначительного, даже по меркам родного города, положения, был нелегитимен по определению; это означало, что, по крайней мере, в его собственном сознании, легитимность его правления зависела от закрепления успеха – а также от масштабов – завоеваний. Пока еще оставался правитель, независимый от его воли, Наполеон считал своим долгом этого правителя сокрушить. Не привыкший обуздывать себя (ни философской концепцией, ни темпераментом, ни опытом), он направил армии в Испанию и в Россию, хотя ни одна из этих стран не была необходимой для новой геополитической конструкции. Наполеон не мог выжить в международном порядке; его амбиции требовали империи, размерами по меньшей мере с Европу, и для удовлетворения этих амбиций недоставало совсем чуть-чуть.

Благодаря революции и Наполеоновским войнам наступила эпоха тотальной войны, когда на военные цели мобилизовывались все ресурсы нации. Масштабы кровопролития и разрушений заставляли вспомнить Тридцатилетнюю войну. Великая армия Наполеона – теперь комплектовавшаяся по призыву, в том числе на аннексированных территориях, – обеспечивала себя снаряжением и имуществом за счет покоренного населения, включая и гигантский финансовый «оброк». В результате численность армии невероятно возросла, а целые регионы отныне трудились на ее содержание. Лишь когда Наполеон поддался искушению вторгнуться на территорию, где местные ресурсы были недостаточны для обеспечения огромной армии, – в Испанию и Россию, – то оказался на грани поражения: сначала он переоценил свои возможности, прежде всего в России в 1812 году, а затем попросту не справился с ситуацией, стоило Европе объединиться против него в запоздалом стремлении спасти Вестфальскую систему. В «Битве народов»[36] под Лейпцигом в 1813 году объединенные армии сохранившихся европейских государств нанесли Наполеону первое крупное – и, в конечном счете, решающее – поражение. (В России он потерпел поражение, истощив запасы.) После этой битвы Наполеон отказался от гарнизонов и поселений, которые позволили бы ему сохранить некоторые из завоеваний. Он опасался того, что даже малое согласие на какие-либо ограничения уничтожит его претензии на легитимность. В итоге он был свергнут – отчасти из-за собственного не слишком прочного положения, отчасти вследствие применения вестфальских принципов. Наиболее могучий покоритель Европы после Карла Великого был побежден не только международным порядком, который выступил против него, но и самим собой.

Наполеоновский период является апофеозом эпохи Просвещения. Вдохновленные примерами Греции и Рима, мыслители Просвещения приравнивали просвещение к могуществу разума, что подразумевало передачу власти от церкви к светским элитам. Затем эти устремления подверглись новому пересмотру и сосредоточились в фигуре единого лидера, олицетворения глобальной власти. Иллюстрацией влияния Наполеона на мировой порядок могут служить события 13 октября 1806 года, за день до битвы при Йене, в которой прусская армия была наголову разгромлена. Пока Наполеон со своим штабом обозревал поле боя, Георг Вильгельм Фридрих Гегель, в ту пору университетский преподаватель (позже он напишет работу «Философия истории», которая вдохновит Маркса), описывал эту сцену в хвалебных выражениях, слушая цокот копыт по мостовой:

«Самого императора – эту мировую душу – я увидел, когда он выезжал на коне на рекогносцировку. Поистине испытываешь удивительное чувство, созерцая такую личность, которая, находясь здесь, в этом месте, восседая на коне, охватывает весь мир и властвует над ним»[37].

Но, в конце концов, этот мировой дух привлек в Европу грандиозную новую силу – формально относившуюся к Европе, однако три четверти ее огромной территории располагались в Азии; этой силой была имперская Россия, чьи войска преследовали побежденные полки Наполеона по всему континенту и на исходе войны заняли Париж. Россия заставила вновь задуматься над фундаментальными вопросами баланса сил в Европе, а ее намерения угрожали невозможностью возвращения к дореволюционному равновесию.

Глава 2

Европейская система баланса сил и ее крах

Русская загадка

...

Конец фрагмента книги.

(Правообладание и правообладатели...)

http://iknigi.net/avtor-genri-kissindzher/

31.05.2013 Интервью Генри Киссинджера Сергею Брилеву

14.01.2009 Шанс для нового миропорядка

Америка и ее потенциальные партнеры обретают уникальную возможность превратить момент кризиса в предвидение надежды

Сегодня, когда новая американская администрация готовится приступить к исполнению своих обязанностей в обстановке серьезнейшего финансового и международного кризиса, крайне нелогичными кажутся утверждения о том, что неурегулированный характер международных отношений сам по себе создает уникальную возможность для созидательной дипломатии.

В такой возможности присутствует мнимое противоречие. С одной стороны, финансовый кризис нанес мощнейший удар по репутации Соединенных Штатов. Если американские оценки в области политики зачастую оказывались противоречивыми, то рекомендации США в области мирового финансового порядка никто, в общем, не оспаривает. Но сейчас во всем мире распространилось разочарование по поводу того, как США этим порядком управляют.

В то же время, масштабы бедствия уже не позволяют остальному миру прятаться за спиной американского господства и американских провалов.

Каждой стране придется задуматься над тем, какой она внесла вклад в возникший кризис. Каждый будет теперь изо всех сил стремиться устранить те условия, которые привели к краху. В то же время каждому придется посмотреть правде в глаза и признать, что проблемы кризиса можно преодолеть лишь совместными усилиями.

Даже самые богатые страны столкнутся с сокращением имеющихся ресурсов. Каждому государству придется пересмотреть свои национальные приоритеты. Если возникнет система совместимых приоритетов, то появится новый мировой порядок. Но если разные приоритеты согласовать и выверить не удастся, то произойдет катастрофа, и этот миропорядок расколется на части.

Крах нынешней мировой финансовой системы совпал по времени с многочисленными политическими кризисами в различных точках планеты. Никогда прежде в самых разных уголках мира одновременно не происходило такого большого количества изменений, о которых тут же становилось известно всем благодаря современным средствам коммуникации. Альтернативой новому международному порядку является хаос.

Финансовый и политический кризисы на самом деле тесно взаимосвязаны, потому что в период экономического процветания возник раскол между экономической и политической организацией нашего мира.

Мир экономики стал "глобализованным". Его институты проникли повсюду, и действует он, исходя из того, что глобальный рынок является саморегулирующимся механизмом.

Финансовый кризис показал, что это только мираж. Он продемонстрировал отсутствие глобальных институтов, способных смягчать удары и изменять тенденции. И неизбежно возникает следующая ситуация: когда испытывающее удары кризиса общество обращается к национальным политическим институтам, они в своей деятельности руководствуются главным образом внутренними соображениями, а не интересами мирового порядка.

Каждая крупная страна пытается решить встающие перед ней проблемы в основном самостоятельно, откладывая коллективные действия на потом, когда натиск кризиса ослабеет. Так называемые пакеты экстренной помощи появляются поштучно, отдельно в каждой стране. И в целом, те внутренние кредиты, которые стали причиной краха, благодаря им просто подменяются казалось бы неисчерпаемыми государственными кредитами. И пока они не дают ничего, кроме сдерживания возникающей паники.

Международный порядок в политической и экономической сфере не возникнет до тех пор, пока не появятся общие правила, по которым смогут ориентироваться и сверять свой путь разные страны.

Новое глобальное соглашение по образу и подобию Бреттон-вудского - это самый предпочтительный вариант. И роль Америки в такого рода предприятии будет определяющей. Это парадокс, но американское влияние будет огромным, если сопоставить его со скромностью нашего поведения. Нам следует откорректировать ту добродетельность и праведность, которая была характерна для позиций и действий Америки по многим направлениям, особенно после распада Советского Союза.

Это эпохальное событие и последовавший за ним период почти непрерывного экономического роста заставили слишком многих приравнять мировой порядок к принятию американских схем и замыслов, включая наши внутренние предпочтения.

В результате этого возник некий неустранимый унилатерализм (на который постоянно жалуются европейские критики). Это своего рода настойчивый консилиум, требующий от стран доказывать свою пригодность к вступлению в международную систему - иными словами, свое соответствие американским предписаниям.

Со времен инаугурации президента Джона Кеннеди (John F. Kennedy) полвека тому назад, в Америке не было ни одной новой администрации, на которую возлагались бы столь огромные надежды. Случай беспрецедентный: все главные актеры на мировой сцене открыто заявляют о своем стремлении к преобразованиям, которые навязал им глобальный кризис, причем преобразования эти они хотят осуществлять во взаимодействии с США.

Экстраординарное воздействие избранного президента на представления человечества - это важный элемент в формировании нового мирового порядка. Однако оно лишь предоставляет возможность, но не определяет курс.

В конечном итоге, главная задача состоит в том, чтобы определить и сформировать общие озабоченности большинства стран, а также всех ведущих государств в отношении экономического кризиса, отнеся туда коллективный страх перед террористическим джихадом. Затем все это должно быть превращено в общую стратегию действий, подкрепленную осознанием того, что новые вопросы, такие как распространение оружия массового уничтожения, энергетика и изменения климата невозможно решать в рамках отдельной страны или региона.

Самую большую ошибку новая администрация совершит в том случае, если позволит себе почивать на лаврах собственной популярности, которой она пока пользуется. Дух взаимодействия и сотрудничества, который возник в настоящий момент, следует направить в русло стратегии высшего порядка, способной перешагнуть через рамки споров и разногласий недавнего прошлого.

На самом деле, обвинения в адрес американского унилатерализма имеют под собой определенный фундамент. Они также оправдывают ключевые разногласия Европы и Америки. Корень различий заключаются в том, что Соединенные Штаты по-прежнему ведут себя как национальное государство, способное потребовать от своего народа жертв во имя будущего. А Европе, находящейся в подвешенном состоянии перехода от рамок национальных государств к пока не созданному политическому механизму, гораздо труднее отказаться от существующих преимуществ и выгод.

Отсюда такое внимание к "мягкой силе". Трансатлантические разногласия в основном имеют сущностную основу, и лишь отчасти относятся к порядку и процедурам. Конфликт все равно возникнет - и неважно, насколько интенсивно ведутся консультации. Атлантическое партнерство будет в гораздо большей степени зависеть от общности политического курса, нежели от согласованных процедур.

В равной степени в создании нового мирового порядка важную роль играет Китай. Взаимоотношения между сторонами, которые начинались в основном как стратегическая схема сдерживания общего противника, с годами превратились в один из краеугольных камней международной системы.

Китай позволил Америке хвастаться своим расточительным потреблением, скупив американские долги. Америка помогла модернизировать и реформировать китайскую экономику, открыв свои рынки для ее товаров.

Обе стороны переоценили прочность этой схемы. Но пока она действовала, мир переживал эпоху невиданного глобального развития. Такая схема развеяла страхи по поводу роли и места Китая в мире, когда эта страна в полной мере проявила себя как ответственный член клуба сверхдержав. Возникло общее мнение о том, что враждебные отношения между этими столпами международной системы приведут к разрушению достигнутого и не принесут пользы никому. Такую убежденность необходимо сохранять и укреплять.

Обе страны, находящиеся на противоположных берегах Тихого океана, нуждаются в двустороннем сотрудничестве для ликвидации последствий мирового финансового кризиса. Сегодня, когда глобальный финансовый крах разрушил китайские экспортные рынки, эта страна сосредоточила усилия на развитии своей инфраструктуры и внутреннего потребления.

Набрать обороты будет нелегко. Темпы роста китайской экономики могут временно упасть ниже показателя в 7,5 процента. А специалисты по Китаю всегда говорили, что это та пограничная черта, ниже которой возникает угроза политической нестабильности. Америка нуждается в сотрудничестве с Китаем, чтобы решить проблемы своего бюджетного дисбаланса и предотвратить возникновение такой ситуации, когда взрывоопасный дефицит вызовет пожар разрушительной инфляции.

Какого рода глобальный экономический порядок возникнет в будущем - это в значительной степени зависит от того, как Китай и Америка будут строить свои взаимоотношения в ближайшие годы. Разочаровавшись в США, Пекин может начать присматриваться к исключительно азиатской региональной структуре, база для которой уже существует в виде формата АСЕАН плюс Три (Китай, Япония, Южная Корея - прим. перев.).

В то же время, если в Америке усилится протекционизм, или если она начнет относиться к Китаю как к противнику на долгие времена, то самосбывающееся пророчество может разрушить все шансы на создание мирового порядка.

Такой возврат к меркантилизму с его государственным вмешательством в хозяйственную деятельность и к дипломатии 19-го века расколет мир на соперничающие между собой региональные блоки. А это будет иметь опасные и длительные последствия.

Китайско-американские отношения нужно поднять на новый уровень. Сегодняшний кризис можно преодолеть лишь при осознании общности целей. Такие вопросы как распространение оружия массового уничтожения, энергетика и изменения климата требуют укрепления политических связей между Китаем и Соединенными Штатами.

Нынешнее поколение лидеров имеет возможность трансформировать взаимоотношения государств по обе стороны Тихого океана в "проект общей судьбы", как это было с трансатлантическими отношениями в послевоенный период. Разница состоит в том, что существующие сегодня вызовы имеют в большей мере политический и экономический характер, нежели военный.

Этот проект должен включать и такие страны как Япония, Корея, Индия, Индонезия, Австралия и Новая Зеландия, которые могут присоединиться к нему в рамках общих тихоокеанских и региональных структур, занимающихся конкретными вопросами, например, энергетикой, нераспространением оружия массового уничтожения и охраной окружающей среды.

Сложность обретающего свои очертания нового мира требует от Америки в большей степени исторического подхода со взглядом на перспективу. Она должна отказаться от своих настойчивых заявлений о том, что каждая проблема должна решаться в рамках определенных программ с конкретными временными рамками, которые зачастую увязываются с политическими процессами в нашей стране.

Мы должны научиться действовать в рамках реально достижимого. Мы должны быть готовы к тому, чтобы добиваться конечной цели постепенно, с учетом всех нюансов.

Международный порядок может быть постоянным лишь в том случае, если его участники вносят свой вклад не только в его создание, но и в его сохранение. Таким образом, Америка и ее потенциальные партнеры обретают уникальную возможность превратить момент кризиса в предвидение надежды.

Генри Киссинджер был советником по национальной безопасности и государственным секретарем в администрациях президентов Ричарда Никсона (Richard Nixon) и Джеральда Форда (Gerald Ford).

("The International Herald Tribune", США)

13 января 2009

Источник - ИноСМИ

Постоянный адрес статьи - http://www.centrasia.ru/newsA.php?st=1231911240

12.12.1994 The Washington Post (США): расширяйте НАТО прямо сейчас.

Предлагаем вниманию наших читателей статью Генри Киссинджера, опубликованную в 1994 году. В свете произошедших впоследствии трагических событий (например, агрессии НАТО против Югославии в 1999 году) призыв бывшего госсекретаря США «немедленно расширить НАТО» выглядит аморальным. Но есть в статье и точные наблюдения. Главное: «Без угрозы своим границам НАТО долго не протянет».

09.07.2021
Генри Киссинджер (Henry Kissinger)

Статья опубликована в 1994 году.

Яростные упреки в адрес Атлантического альянса из-за Боснии не имеют себе равных со времен Суэцкого кризиса, случившегося почти четыре десятилетия назад. Только на сей раз нет объединяющей угрозы, которая заставила тогда всех западных союзников безотлагательно искать единства. (В 1994 году боснийские сербы, казалось, выигрывали войну против мусульманской части Боснии, получившей активную поддержку Запада. В 1995 году благодаря бомбардировкам НАТО боснийские мусульмане заключили с сербами мир на относительно выгодных условиях — прим. ред.).

На своих регулярных встречах министры иностранных дел твердят прописные истины и закрывают глаза на новые реалии, появившиеся по окончании холодной войны в результате объединения Германии.

Переоценку стоит начать с признания, что причина боснийской катастрофы кроется в тактических неудачах внутри каждого из союзных правительств, а не в самой структуре альянса НАТО. Этот альянс в принципе не предназначен для урегулирования этнических конфликтов на своей периферии. В противном случае западные демократии хорошенько бы подумали, прежде чем признавать боснийское государство (независимую Боснию-Герцеговину, бывшую до 1992 года частью единой Югославии — прим. ред.) в границах, которые не отражают ни одной общности, традиционно присущей нации. У Боснии нет ни единства народа, ни единства языка, ни общей истории. Что вообще заставило наших государственных мужей думать — если, конечно, они в принципе задумывались на эту тему — что хорваты, сербы и мусульмане, чья взаимная ненависть привела к распаду Югославии, смогут ужиться в гораздо меньшей по размерам Боснии?

Не в силах верно определить себе задачу, союзники едва ли смогли бы адекватно с ней справиться — будь то по отдельности или сообща. Чем вообще был боснийский конфликт — гражданской войной или агрессией в духе нападений на соседей со стороны фашистских государств в 30-х годах и иракского вторжения в Кувейт? Администрация Буша и наши европейские союзники увидели в боснийской трагедии гражданский конфликт, не имеющий отношения к международной стабильности. Однако при всей готовности облегчить страдания и, в случае европейцев, даже послать войска, они спасовали перед неминуемыми жертвами, с которыми сопряжено урегулирование.

Новая администрация Клинтона выразила свое моральное возмущение, но использовать силу не пожелала. Стоя на противоположных позициях, ни Европа, ни Америка никогда не соизмеряли свои высокоморальные цели с вопросом о том, готовы ли они идти на соразмерные риски.

Боснийский провал — не столько провал альянса, сколько наказание за уклонение альянса от своих обязанностей. В этой связи встают вопросы: а нужен ли альянс НАТО вообще? И, если ответ утвердительный, сможет ли он обрести общую цель даже в отсутствие стратегических угроз?

«Новый миропорядок», о котором так часто говорят, если и появится, то лишь после периода нестабильности — можно считать этот период родовыми муками нового мира. Этот процесс усложняется тем, что все основные игроки по сути играют вслепую. Америка никогда не была частью миропорядка, в котором бы она не господствовала, но при этом не могла его покинуть. Национальное государство европейского образца больше не справляется с современными кризисами, а Европейский Союз только начал вырабатывать общую политику для стран, бóльшую часть истории считавших друг друга стратегическими противниками. Россия должна приспособиться к границам, через которые перешагнула три века назад. Китай идет вперед семимильными шагами, но в мировой политике доселе не участвовал. Япония пересматривает свою национальную идею. А большинство новых игроков — Корея, Индонезия, Бразилия и Индия, и это лишь некоторые из них — только «начали учить» те международные роли, которые сама судьба уготовила им на международной арене.

Жизнеспособный Атлантический альянс смог бы сыграть решающую роль в разрешении сопутствующих кризисов — при условии, что вместо прежних страхов он сосредоточится на общих потребностях. Если оперативная цель — расширение демократии, она должно начаться с альянса НАТО, который объединил в себе старейшие демократии нашей планеты, которые проработали на благо своих народов много лет и имеют плюралистические политические системы и рыночную экономику.

В конце концов, страны атлантического региона нужны друг другу. Европа без Америки превратится в полуостров на краю Евразии, неспособный ни нащупать равновесие, ни обрести единство. В этом случае ЕС рискует постепенно скатиться к роли, уготованной Древней Греции по сравнению с Римом (Греция была оккупирована римлянами, хотя продолжала восхищать их своей культурой даже после военного поражения — прим. ред.). Единственный вопрос лишь в том, кто будет играть роль Рима, Америка или Россия. А США без Европы станут островом у берегов Евразии, обреченным на политику чистого баланса сил, не отражающую ее национального гения. Без Европы Америке предстоит идти в одиночку, а без Америки Европа станет вовсе неуместной. Вот почему Америка дважды в этом веке приходила к выводу, что господство державы-гегемона в Евразии угрожает ее жизненным интересам, и начинала войну, чтобы это предотвратить.

Некоторые европейцы отстаивают Европейский Союз, полагая, что он заменит собой Америку. Но на деле важная роль Америки в Европе — предпосылка того, что европейские державы будут действовать согласованно. Без нее Европейский Союз развалится из боязни немецкого владычества. Франция предпочтет страховаться связями с Россией. Возродятся исторические европейские коалиции, только уже ослабленные традиционной непрочностью и еще менее актуальные. Германия соблазнится национализмом, а Россия — реваншизмом.

Американское присутствие в Европе обеспечивает некоторое равновесие. Гарантирует Франции страховку от германской гегемонии, а Германии — тихую гавань в эмоциональном плане, а также защиту от внешних опасностей и чрезмерного европейского национализма. Американское присутствие в Европе может пойти на пользу даже России — это она из лучших гарантий, что историческое европейское соперничество не возродится.

В одиночку Европа не справится с наиболее опасными угрозами со стороны России: ни с возрождением национализма, ни с ее распадом. На фоне раскола в Европе Россию ждет неминуемое искушение попытаться заполнить вакуум. Отрезанная же от Европы Америка потеряет якорь внешней политики.

Есть и новые угрозы. Хотя технически в компетенцию НАТО он не входит, но мусульманский фундаментализм, если он возобладает в Северной Африке, станет серьезным вызовом для безопасности Запада. Нет нужды подробно перечислять каждую угрозу, чтобы сохранить атлантическую систему регулярных консультаций. К тому же существующая инфраструктура обеспечивает жизненно важный и, пожалуй, незаменимый ресурс для этого переходного периода.

До недавнего времени администрация Клинтона не отваживалась уделять атлантическим отношениям традиционный приоритет. Многие из ее ключевых членов, сформировавшие свои политические убеждения эпоху протестов против войны во Вьетнаме, считали холодную войну ненужной, а ее институты — потенциально опасными. Видя в НАТО пережиток холодной войны, ключом к международному порядку они считали добрую волю России, а не исторически сложившийся альянс западных демократий.

Новый акцент администрации на атлантическом сотрудничестве мы приветствуем. Но при этом необходимо учитывать ряд принципов:

Кризис в Атлантическом альянсе можно разрешить, лишь начав диалог по основополагающим вопросам. Прежние колебания США не позволяют вернуть уверенность. Но сама по себе эта задача вполне решаема, поскольку, несмотря на все разногласия, у всех нынешних лидеров НАТО давняя дружба с США. Даже Франция сознает необходимость дальнейшей роли Америки в Европе.

Структуру американо-европейских отношений необходимо изменить. С ослаблением военной угрозы и ростом риска политических кризисов следует уделять больше внимания политической роли Атлантического альянса.

Самый болезненный вопрос — это расширение НАТО, и его администрация мужественно подняла перед недавней встречей альянса на уровне министров. Но предстоит позаботиться о том, чтобы, в своем стремлении угодить каждому избирателю и отреагировать на малейшее давление, альянс не зашел в тот же тупик, что и Босния.

Проблема расширения возникла из-за того, что Польша, Чехия, Словакия и Венгрия (Вышеградская четверка, все бывшие жертвы советской оккупации) стремятся к членству в НАТО. Если их запрос будет отклонен и граничащим с Германией государствам в защите будет отказано, Германия рано или поздно все равно попытается гарантировать свою безопасность национальными усилиями — и встретит на своем пути Россию, которая будет проводить ту же политику, только со своей стороны. Вакуум между Германией и Россией угрожает не только единству НАТО, но и самому существованию альянса как значимого института. Без угрозы своим границам НАТО долго не протянет — особенно если будет отказываться защищать соседние страны, которые чувствуют угрозу.

Новое американское предложение призывает рассмотреть перспективы расширения НАТО со всеми членами Партнерства ради мира, всеми члены НАТО, бывшими советскими сателлитами и всеми государствами-преемницами Советского Союза — всего около 40 стран. Если это не просто дебютный гамбит, то все кончится либо тупиком, либо конфронтацией. Россия либо наложит вето на расширение, либо одобрит его — но только если сама станет членом. В этом случае НАТО перестанет быть оборонительным альянсом и превратится в систему общей коллективной безопасности по образу и подобию ООН.

Российское членство низвело бы Атлантический альянс до расплывчатой системы, которая не отвечает ни интересам безопасности Европы (особенно Восточной), ни Америки. НАТО перестанет быть щитом для Западной Европы, потому что альянс не уполномочен защищать своих членов друг от друга. Вместо этого рубежи НАТО упрутся в границы Китая. Вот почему членство России в НАТО и Европейском Союзе считалось обычным делом в коммунистические времена.

Встав на путь расширения НАТО, администрация должна выбрать между двумя стратегиями альянса НАТО — первая исходит из того, что есть некая область, подлежащая защите, вторая, Партнерство во имя мира, судя по заявлениям президента Клинтона, призвана объединить бывшие блоки. Служить обеим целям сразу НАТО не может. Мы не можем медлить с решением, дожидаясь, пока не появится действительная российская угроза. Давление против расширения НАТО окрепнет еще больше, особенно с учетом того, что опасный вызов со стороны России кажется сомнительным. Неразумно тянуть со страховкой от пожара до тех пор, пока дом не загорится.

Конечно, России должны быть предоставлены все возможности установить поистине сотруднические отношения. Но нельзя искушать российский экспансионизм, устраняя на его пути все препятствия. Даже якобы реформистское правительство Ельцина настаивает на роли самодостаточной сверхдержавы, используя свой вес.

Расширение НАТО должно как-то объединить два противоречащих друг другу соображения: страх оттолкнуть от себя Россию и риск появления в Центральной Европе вакуума между Германией и Россией. Вместо того чтобы делать вид, будто у России есть шанс вступить в НАТО, будет мудро предпринять два шага: дать членство Вышеградской четверке и отклонить российское вето. Но в то же время предложить договор о безопасности между новой НАТО и Россией, чтобы прояснить, что главной целью является сотрудничество. Такой договор будет предусматривать, что на территории новых членов НАТО не будут размещаться никакие иностранные войска — по образцу договоренности по Восточной Германии (а еще лучше на оговоренном расстоянии от восточной границы Польши).

При этом такой договор не исключает консультаций между НАТО и Россией по вопросам, представляющим общий интерес. В такой структуре у России не будет поводов для беспокойства насчет безопасности. И наоборот, выход за его пределы даст России право создавать вакуум вокруг своих границ, сохраняя перспективы для исторического российского экспансионизма.

Неспособность расширить НАТО в ближайшем будущем грозит стать непоправимой ошибкой. Российская оппозиция будет неизбежно нарастать по мере того, как крепнет ее экономика. Центральноевропейские государства могут отдалиться от Единой Европы. В результате возникнет вакуум между Германией и Россией — искушение, уже ставшее причиной столь многих конфликтов. Отказываясь установить единственные ограничения, которые имеют стратегический смысл, НАТО сама делает выбор в пользу будущей неуместности.

Опубликовано 19/12/1994

09.07.2021

https://inosmi.ru/politic/20210709/250089119.html

16.02.2016 10 самых омерзительных цитат Генри Киссинджера

Фред Бранфман (Fred Branfman)

Опубликованная Wikileaks цитата из Генри Киссинджера — «Незаконные вещи мы делаем сразу же, на неконституционные нужно чуть больше времени» — скорее всего, вызвала улыбку у его бесчисленных поклонников в элитных медиа, госструктурах, корпорациях и высшем обществе. Ох уж этот Генри! Острейший ум и фирменное изящество мысли! Впрочем, потомки шести миллионов его жертв в Индокитае — а также те американцы, у которых есть совесть и которых возмущают убийства, — вряд ли разделят эти восторги. Незаконные и неконституционные действия Киссинджера сильно сказались на нашем мире — именно они разрушили жизни миллионов невинных жителей Индокитая и внедрили в практику США новую форму тайной автоматизированной войны.

Киссинджер часто говорит мерзости, показывающие, что он абсолютно бессердечен и пренебрежительно относится к жизням ни в чем неповинных людей. Вот несколько примеров:

10 цитат из Киссинджера:

1. О советских евреях: «Эмиграция евреев из Советского Союза не входит в число задач американской политики. Если в Советском Союзе евреев будут отправлять в газовые камеры, это не будет проблемой Америки. Возможно, это будет гуманитарной проблемой». (ссылка)

2. О бомбардировках Камбоджи: «[Никсон] выступает за масштабные бомбардировки Камбоджи и не хочет ничего слышать. Это приказ, его надо выполнять. Все, что летает или все, что шевелится». (ссылка)

3. О бомбардировках Вьетнама: «Это волны самолетов — одна за другой. B-52 они не могут увидеть — а эти бомбардировщики сбросили миллион фунтов бомб… Готов поспорить, у нас там будет больше самолетов за день, чем у Джонсона было за месяц… Бомбовая нагрузка у каждого самолета вдесятеро больше, чем у самолетов Второй мировой». (ссылка)

4. О «красных кхмерах»: «Сколько человек он (министр иностранных дел “красных кхмеров” Иенг Сари) убил? Десятки тысяч? Скажите камбоджийцам (т. е. “красным кхмерам”), что мы с ними будем дружить. Они кровожадные подонки, но нам это не помещает. Мы готовы налаживать с ними отношения. Сообщите им об этом, но не передавайте предыдущую фразу». (Встречас министром иностранных дел Таиланда, 26 ноября 1975 года.)

5. О Дэне Эллсберге (Dan Ellsberg, американский военный аналитик, передавший прессе секретный сборник документов о Вьетнамской войне, — прим. перев.): «Потому что этот сукин сын… я бы в первую очередь ожидал — а я его хорошо знаю… я уверен, у него есть еще какая-то информация, которую он бережет для суда. Примеры американских военных преступлений, которые его на это толкнули… Это в его стиле… Потому что он — мерзкий ублюдок». (Запись из Овального кабинета, 27 июля 1971 года.)

6. О Роберте Макнамаре (Robert McNamara, министр обороны США времен войны во Вьетнаме, — прим. перев.): «Бедняга… Он все еще бьет себя в грудь и кается?» (Делает вид, что плачет, трет глаза.)

7. Об убийствах: «Это безумие и национальное унижение — принимать закон, который запрещает президенту отдавать приказы об убийстве». (Выступлениена заседании Совета национальной безопасности, 1975 год.)

8. Чили: «Не понимаю, почему мы должны стоять и смотреть, как страна катится к коммунистам из-за безответственности ее населения. Этот вопрос слишком важен для чилийских избирателей, чтобы можно было позволить им принимать самостоятельные решения». (ссылка)

9. О незаконном и неконституционном: «Незаконные вещи мы делаем сразу же, на неконституционные нужно чуть больше времени». (Встреча с министром иностранных дел Турции Мелихом Эсенбелем, Анкара, 10 марта 1975 года.)

10. О себе самом: «Американцам нравится одинокий ковбой… который въезжает в город или деревню — и при нем только его конь и больше ничего… Этот замечательный романтический образ мне очень подходит, потому что одиночество всегда было частью моего стиля, моего метода, если хотите». (Интервью с Орианой Фалаччи, ноябрь 1972 года.)

http://inosmi.ru/social/20160216/235415677.html

Биографическая справка

Материал из Википедии — свободной энциклопедии

Генри Киссинджер
англ. Henry Kissinger

56-й Государственный секретарь США

22 сентября 1973 — 20 января 1977

Президент:

Ричард Никсон
Джеральд Форд

Предшественник:

Уильям Роджерс

Преемник:

Сайрус Вэнс

8-й Советник по национальной безопасности

20 января 1969 — 3 ноября 1975

Президент:

Ричард Никсон
Джеральд Форд

Предшественник:

Уолт Ростоу

Преемник:

Брент Скоукрофт

Вероисповедание:

иудаизм

Рождение:

27 мая 1923^[1]^[2] (93 года)
Фюрт, Бавария, Веймарская республика^[1]

Супруга:

Энн Флешер 1949—1964(развелись), Нэнси Киссинджер с1974

Партия:

Республиканская партия

Образование:

Нью-Йоркский Сити-колледж
Гарвардский университет

Военная служба

Принадлежность:

США

Род войск:

Сухопутные войска США, 970-йКорпус контрразведки

Звание:

сержант

Автограф:

Награды:

Нобелевская премия мира

Генри Киссинджер на Викискладе

Ге́нри А́льфред Ки́ссинджер (англ.Henry Alfred Kissinger, при рождении носил имя Хайнц А́льфред Ки́ссингер, нем.Heinz Alfred Kissinger, р. 27 мая 1923, Фюрт, Бавария) — американский государственный деятель, дипломат и эксперт в области международных отношений. Советник по национальной безопасности США в 1969—1975 годах иГосударственный секретарь США с 1973 по 1977 год.

Лауреат Нобелевской премии мира^{[примечание 1]} (1973).

Генри Киссинджер занял 1-е место в рейтинге 100 ведущих интеллектуалов мира по упоминанию в медиа, составленном Чикагским федеральным судьёй Ричардом Познером и опубликованном впервые в 2001 году^[3]^[4].

Сторонник реальной политики, Киссинджер играл доминирующую роль во внешней политике США в 1969—1977 годах. Он был инициатором и исполнителем разрядки в отношениях США и Советского Союза, организовал начало отношений США с КНР, а также заключилПарижское мирное соглашение, которое должно было завершить войну во Вьетнаме. Другие политические шаги США той поры, включая ковровые бомбардировки Камбоджи^[5], остаются предметом споров.

Киссинджер является первым человеком, награждённым премией Эвайльда фон КлейстаМеждународной конференцией по политике безопасности в 2009 году^[6], и в текущее время является председателем Kissinger Associates, международной консалтинговой фирмы. Также является доктором Дипломатической академии МИД РФ.^[7]

Биография

Ранние годы

Генри Киссинджер родился в Баварском городе Фюрт (Германия) в религиозной еврейской семье в 1923 году, в период существованияВеймарской республики.

При рождении он получил имя Хайнц Альфред Киссингер (которое в США было изменено на Генри Киссинджер). Отец, Луис Киссингер (1887—1982) был школьным учителем. Мать, Паула Штерн Киссингер (1901—1998), была домохозяйкой. Младшего брата звали Вальтер. Фамилия Киссингер происходит от названия германского города Бад-Киссинген^[8].

В 1938 году, спасаясь от преследования нацистами, семья эмигрировала в США, поселившись в Нью-Йорке. Идея вывезти семью из Германии принадлежала Пауле, матери семейства. Родственники, оставшиеся в Германии, были истреблены во время Холокоста^[9]. Позже Киссинджер писал об этом периоде: «До эмиграции в Америку я и мои родные во все большей степени испытывали остракизм идискриминацию…»^[9].

Приехав в Нью-Йорк, семья Киссинджеров поселилась в районе Вашингтон-хайтс на Манхэттене, где была большая немецкая и еврейская диаспора. Там Генри провёл школьные годы. Хотя Киссинджер быстро ассимилировался в американскую культуру, у него остался восточно-франкский акцент, по причине детской робости, из-за которой он был неразговорчив^[10]^[11]. Проучившись год в Средней школе Джорджа Вашингтона в Нью-Йорке, Генри Киссинджер продолжал посещать школу ночью, а днём работал на фабрике кисточек для бритья (помазков)^[10].

Окончив среднюю школу, Киссинджер поступил в Нью-Йоркский Сити-колледж, где он изучал бухучёт. Как студент, обучающийся в режиме неполного дня, он хорошо преуспевал, продолжая работать во время учёбы.

В 1943 году Киссинджер был призван в армию, не успев окончить учёбу^[12]. В этом же году он получил американское гражданство^[13].

Служба в армии

Киссинджер прошёл базовую подготовку в Кэмп Крофт в Спартанбурге, штат Южная Каролина, где он получил гражданство по прибытии.Армия США послала его изучать инженерное дело в Колледж Лафайетт (англ.) в городе Истон (англ.), штат Пенсильвания, но эта программа была отменена, и Киссинджера направили в 84-ю пехотную дивизию, в лагерь Кэмп Клэйборн (англ. Camp Claiborne), штат LA^[14]. Там он познакомился с Фрицем Кремером (англ. Fritz G. A. Kraemer), тоже иммигрантом из Германии, который, несмотря на разницу в возрасте, обратил внимание на свободное владение немецким языком и интеллект курсанта. Кремер поспособствовал, чтобы Киссинджера перевели ввоенную разведку дивизии. Военный историк Теодор Драпер (англ. Theodore Draper) утверждает, что Фриц Кремер оставил широкий след в политическом и интеллектуальном формировании Киссинджера:

На протяжении многих лет мистер Кремер был куратором, наставником, духовным исповедником и хранителем душевных тайн мистера Киссинджера.

Оригинальный текст (англ.) [показать]

— Little Heinz And Big Henry, The New York Times, September 6, 1992

Во время службы в составе дивизии Киссинджер участвовал в сражениях и вызывался на рискованные разведывательные задания во времяАрденнской операции^[15].

Во время американского продвижения в Германию, по нехватке военнослужащих, владеющих немецким языком, в подразделении военной разведки дивизии, Киссинджера назначили на денацификацию города Крефельд. Полагаясь на своё знание немецкого общества, Киссинджер справился с заданием за 8 дней^[16], ликвидировав очевидных нацистов и восстановив гражданскую администрацию. Затем Киссинджера перевели в Корпус контрразведки в звании сержанта. Ему дали команду для отслеживания офицеров Гестапо и диверсантов вГанновере. За выполнение этого задания Киссинджер был награждён бронзовой звездой^[17]. В июне 1945 года был назначен командиром подразделения Корпуса контрразведки района Бергштрасе земли Гессен с основной обязанностью денацификации района. Хотя Киссинджер был наделён всеми полномочиями арестовывать граждан, он заботился о том, чтобы солдаты под его командованием не злоупотребляли этим против местного населения^[18].

В 1946 году Киссинджера перевели на преподавание в Школе разведки Командования Вооруженных сил США в Европейской зоне (англ. European Command Intelligence School), находившейся в лагере Кэмп Кинг (англ. Camp King), город Оберурзель, где он ещё год продолжал работать как гражданский служащий после завершения службы в армии^[19]^[20].

Образование

В 1950 году Киссинджер закончил Гарвардский Колледж^[21], получив степень бакалавра искусств с уровнем отличия summa cum laude^[22] («с наибольшим почётом»). Дипломная работа Киссинджера называлась The Meaning of History («Значение истории») и, занимая 388 страниц, является самой длинной бакалаврской диссертацией Гарварда^[23]. Новым патроном Киссинджера в Гарварде стал профессор Уильям Янделл Эллиотт (англ. William Yandell Elliott)^[14] — историк, советник Рузвельта и ещё нескольких Президентов США, вице-президент Совета национальной безопасности США, известный своим антисоветским рвением. В 1952 и 1954 годах Киссинджер получил соответственно степень магистра искусств и доктора философии в Гарвардском Университете^[21]. Докторская диссертация Киссинджера называлась «Восстановленный мир: Меттерних, Каслри и проблемы мирного периода 1812—1822 годов» (англ. Peace, Legitimacy, and the Equilibrium (A Study of the Statesmanship of Castlereagh and Metternich)).

Начало карьеры


Нельсон Рокфеллер, 3-й патрон Г. Киссинджера, который пользовался его услугами во время своей предвыборной кампании

Будучи ещё студентом Гарвардского Университета со степенью бакалавра, Киссинджер при поддержке Эллиота организовал осенью 1950 года Гарвардский Международный Семинар (англ.Harvard International Seminar), целью которого было объединить молодых лидеров всего мира в борьбе против коммунизма в условиях Холодной войны и усилить влияние традиционных западных ценностей под руководством США^[24]. Международный Семинар сразу привлёк внимание ЦРУ^[25]. ЦРУ поддержало семинар и при помощи финансовых организаций в течение десятилетия спонсировало его растущий бюджет. Киссинджер вёл этот семинар каждое лето с 1951 до 1965 года, а также в 1967 году, и являлся его директором с 1951 до 1971 года^[21].

После получения PhD в 1954 году Киссинджер продолжал деятельность в Гарвардском Университете, являясь членом преподавательского состава^{[примечание 2]} на Кафедре Правительства^[21] и как менеджер различных программ, включая Международный Семинар. Одной из таких программ была «Программа по оборонным исследованиям» (англ. Defence Studies Program), созданная в 1954 году, чтобы консультировать высших военных лиц и политиков. С 1958 по 1971 год Киссинджер занимал должность директора этой программы^[21].

В 1955 году Киссинджер был советником Операционного Координационного Комитета^[21] (англ. Operations Coordinating Board — комитет, подотчётный Совету национальной безопасности США, созданный Президентом США Эйзенхауэром в 1953 году и упраздненный Дж. Кеннедив 1961 году).

В 1955—1956 годах Киссинджер являлся директором по исследованиям в области ядерного оружия и внешней политики в Совете по международным отношениям^[21] в Нью-Йорке, в связи с чем он на кратковременные периоды покидал Гарвард. Результатом этой деятельности стала первая книга Киссинджера «Ядерное оружие и внешняя политика»(1957)^[14]. Эта книга стала бестселлером и выбором клуба Book-of-the-Month Club, и сделала Киссинджера знаменитым.

В 1958 году в Гарварде был создан Центр Международных Отношений (англ. Center for International Affairs), ставший прямым каналом взаимодействия между Вашингтоном и Гарвардом. Этот центр готовил профессионалов, требуемых для выполнения сложных политических и дипломатических миссий^[26]. Киссинджер был назначен помощником директора этого центра, и пробыв на ней до 1960 года, сыграл большую роль в построении сети связей между академиками и политиками в рамках центра.В 1956—1958 годах Киссинджер работал в Фонде Братьев Рокфеллеров (англ. Rockefeller Brothers Fund) на должности директора Проекта Специальных Исследований^[21] (англ. Special Studies Project). Результатом работы стал отчёт под названием «Международная безопасность: военный аспект» (англ. International Security: The Military Aspect). Этот отчёт был настолько ошибочным, что Киссинджер вынужден был потом отказаться от него^[14]. В 1961 году вышла его книга «Необходимость выбора» (англ. The Necessity for Choice), в которой Киссинджер реабилитировался, и которая также добавила ему репутации.

Вне академии Киссинджер работал консультантом нескольких правительственных агентств, таких как Operations Research Office (1951), Psychological Strategy Board (1952), Weapons Systems Evaluation Group of the joint Chiefs of Staff (1959—1960), Arms Control and Disarmament Agency (1961—1968), корпорация RAND(1961—1968), Совет национальной безопасности США (1961—1962), Государственный департамент США(1965—1968)^[21].

В 1960-х Киссинджер уже считался одним из самых признанных, уважаемых и влиятельных стратегических экспертов мира^[27].

Киссинджер поддерживал Нельсона Рокфеллера, губернатора штата Нью-Йорк, и был его советником, когда тот выдвигался кандидатом в президенты от республиканцев (1960, 1964, 1968). Историки называют Н. Рокфеллера третьим патроном Киссинджера^[14]^[28]. В конце 1968 года новоизбранный президент Ричард Никсон выбрал Киссинджера в качестве своего Советника по национальной безопасности, и после инаугурации Никсона в январе 1969 года Киссинджер официально вступил в должность, распрощавшись с Рокфеллером. За службу и проделанную работу, а также в качестве символа дружбы и признательности, Рокфеллер поощряет Киссинджера премией в $50000^[29]. С этого момента Киссинджер прокладывает себе дорогу в коридоры Белого Дома и становится независимым от наставников и патронов, продолжая тем не менее поддерживать связь с Рокфеллерами. Он является членом правления Фонда Братьев Рокфеллеров, советником принадлежащего Рокфеллерам банка Chase Manhattan Bank (современный Chase), и членом Chase’s International Advisory Committee^[30].

Политическая карьера, внешняя политика США

Генри Киссинджер занимал должность Советника по национальной безопасности и Госсекретаря СШАпри Р. Никсоне. Это был первый случай, когда один человек занимал две данные должности одновременно^[31]. При Дж. Форде Киссинджер продолжил службу на должности Госсекретаря США.

Киссинджер присягает на должность Госсекретаря США перед верховным судьёй Уорреном Бергером22 сентября 1973 года. Мать Киссинджера, Паула, держит Библию, на которой он дал клятву, а президент Никсон наблюдает за процессом

Являясь сторонником реальной политики, Киссинджер играл доминирующую роль во внешней политике США в 1969—1977 годах. Никсон, при активном участии Киссинджера, централизовал управление внешней политикой США. Киссинджер усложнил структуру Совета национальной безопасности, создал ряд подчинённых ему комитетов и увеличил штат. Совет национальной безопасности, приближённый к президенту через Киссинджера, получил больше полномочий и стал замещать и вытеснять при решении внешнеполитических задач Государственный департамент США, которому Никсон не доверял. В рамках данной системы вся власть и информация концентрировалась в руках Советника по национальной безопасности Г. Киссинджера^[32]. Президент Форд сместил Киссинджера с должности Советника по национальной безопасности, назначив вместо него генерала Брента Скоукрофта, однако это не уменьшило реальной власти Киссинджера в администрации^[31].

В период своей политической деятельности Киссинджер всегда находился в центре переговоров США с СССР, КНР, Японией, Израилем, Египтом, Северным Вьетнамом и другими странами^[33]. Киссинджер инициировал политику разрядки международной напряжённости, которая привела к значительному ослаблению напряжения в американско-советских отношениях. Киссинджер организовал сближение США с Китаем, сыграв важную роль в переговорах США с премьером Госсовета КНР Чжоу Эньлаем в 1971 году. Переговоры завершились формированием нового антисоветского американско-китайского блока. Киссинджеру также принадлежит идея поддержки антикоммунистических режимов вЮжной Америке, в частности переворота Пиночета в Чили в 1973.

В 1973 году Киссинджер получил Нобелевскую премию мира за свою роль в достижении Парижского мирного соглашения, которое на время прекратило войну во Вьетнаме и, как предполагалось, должно было её завершить.

Как Советник по национальной безопасности, Киссинджер руководил в 1974 проектом National Security Study Memorandum 200, вызвавшим немало споров.

В 2000-х годах были рассекречены и опубликованы исторические документы, открывающие суть внешней политики США середины XX века. Серия документов получила название «Foreign Relations of the United States» и была опубликована на сайте history.state.gov (Офис Историка, Бюро общественных дел, Государственный Департамент США). Период активности администраций Никсона и Форда оформлен в виде отдельной группы под названием «Nixon-Ford Administrations» и содержит 46 томов^[34].

Политика разрядки международной напряжённости

Основная статья: Разрядка международной напряжённости

Как Советник по национальной безопасности при Никсоне, Киссинджер был создателем и идеологом политики разрядки международной напряжённости (фр. détente), направленной на снижение агрессивности противостояния стран социалистического и капиталистическоголагерей. Одним из элементов этой политики стали Переговоры об ограничении стратегических вооружений с Генеральным секретарём ЦК КПСС Леонидом Брежневым, результатом которых стал Договор об ограничении стратегических вооружений, подписанный в 1972 году. В том же году были подписаны Договор об ограничении систем противоракетной обороны, Временное соглашение между Соединёнными Штатами Америки и Союзом Советских Социалистических Республик об определённых мерах относительно ограничения стратегического наступательного вооружения, и Конвенция о биологическом оружии. А в 1973 году был подписан договор «Основные принципы переговоров между СССР и Соединенными Штатами Америки о дальнейшем ограничении стратегических наступательных вооружений».

Переговоры о разоружении изначально планировалось начать ещё при администрации Джонсона, но они были отложены как реакция на события в Чехословакии в августе 1968 года, получившие название «Пражская весна». В течение 1969—1970 Киссинджер организовал «конфиденциальный канал» с советским послом в США Анатолием Добрыниным для ведения секретных переговоров. Основной их темой была Разрядка международной напряжённости между двумя сверхдержавами. Кроме того, Киссинджер и Добрынин улаживали вероятные разногласия Вашингтона и Москвы касательно Вьетнама, Ближнего Востока, Кубы и Еврейской эмиграции^[35]. В мае 1971 Киссинджер и Добрынин достигли предварительного соглашения. Летом того же года была назначена дата проведения саммита в Москве (весна 1972). Переговоры велись Никсоном и Киссинджером. Люди из других агентств не были допущены в переговорную, и таким образом, госсекретарь США Уильям Роджерс, директор Агентства по контролю над вооружениями и по разоружению (англ. ACDA) Джерард Смит, и министр обороны Мелвин Лэйрд были вытеснены из переговорного процесса. В ходе переговоров был заключен Договор об ограничении стратегических вооружений (ОСВ-I). Кроме того был заключен договор о поставке в СССР зерна. Там же был подписан договор «Основные принципы Советско-Американских отношений».

Переговоры между США и СССР продолжались и весной 1973 были подписаны «Основные принципы переговоров между СССР и Соединенными Штатами Америки о дальнейшем ограничении стратегических наступательных вооружений», а летом, на саммите в Вашингтоне — «Договор о предотвращении ядерной войны».

Переговоры Киссинджера и министра иностранных дел СССР Андрея Громыко привели ко второму визиту Никсона в Москву в 1974, на котором был подписан Предварительный договор о запрещении испытаний ядерного оружия.

При администрации Форда Киссинджер продолжал играть главную роль во внешней политике США по отношению к СССР. Он являлся ключевым звеном в переговорах между Фордом и Леонидом Брежневым на саммитах во Владивостоке в 1974 и в Хельсинки в 1975. Во Владивостоке Форд обсудил с Брежневым вопрос ограничений стратегического вооружения, а в Хельсинки был подписан Заключительный акт Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе, называемый также «Хельсинкские соглашения».

Не все государственные деятели США поддерживали Политику разрядки международной напряжённости. Между сторонниками и противниками шла борьба. Так, в 1974 стараниями противников разрядки была принята Поправка Джексона — Вэника к Закону о торговле США, целью которой было надавить на Советский Союз, чтобы он разрешил свободную эмиграцию своих граждан (в тот период в СССР поднялась волна эмиграций, эмигрировали в основном граждане еврейской национальности, Евангельские христиане и католики).

Сближение с Китаем

Основные статьи: Китайско-американские отношения, Визит Никсона в Китай (1972)


Посол Ага Хилали принимает Генри Киссинджера в аэропорту Чаклала (город Равалпинди,Пакистан), на пути в Пекин, 8 июля 1971

Генри Киссинджер и Мао Цзэдун, на заднем плане Чжоу Эньлай

Ещё будучи кандидатом, Ричард Никсон утверждал, что США и весь мир выиграют от сближения с Китаем. Он считал это внутренней необходимостью из-за размера и неизбежного влияния Китая. Кроме того, Китай мог стать хорошим противовесом против Советского Союза. Этого же мнения придерживался и Киссинджер, который даже изобрёл новый термин: «трехсторонняя дипломатия» (англ.triangular diplomacy)^[14]. С самого начала своего президентства Никсон искал каналы, чтобы начать переговоры с Китаем. Первые попытки переговоров происходили в режиме секретности. Никсон и Киссинджер скрывали свои намерения по сближению с Китаем не только от публики, но и от Госдепа. Начиная с лета 1969, в течение 2-х лет между Никсоном и Киссинджером с одной стороны, и Чжоу Эньлаем и Мао Цзэдуном с другой, происходил обмен сообщениями через посредников: иностранных послов, президентов дружественных государств, сотрудников Совета национальной безопасности, подотчётного Киссинджеру. Среди участников этого обмена Президент Пакистана Яхья Хан, посол США в Польше Уолтер Стоссел (англ.Walter Stoessel), посол Пакистана в США Ага Хилали (англ.Agha Hilaly), Президент Румынии Николае Чаушеску, посол Румынии в США Корнелиу Богдан, бывший делегат в Ханое от Французского правительства Жан Сентени (фр.Jean Sainteny) (имел связи с китайским послом во Франции), сотрудники Совета национальной безопасности Гарольд (Хэл) Саундерс (англ.Harold Saunders), Александр Хэйг, Ричард Смайсер (англ.Richard Smyser), и др. Результатом этого взаимодействия стал тайный визит Киссинджера в Пекин 9—11 июля 1971 года. В ходе встреч с премьером Госсовета КНР Чжоу Эньлаем, Киссинджер договорился о будущем визите Никсона в Китай и обсудил вопросы, интересовавшие обе стороны. Главным условием потепления отношений для Китая был вывод войск США с территории Тайваня и признание его частью КНР. Институт USC US-China Institute(филиал Университета Южной Калифорнии) собрал и опубликовал документы, относящиеся к этому визиту и предварительным двухлетним переговорам, после того как они были рассекречены^[36].

Визит Никсона в Китай положил начало дипломатическим отношениям между двумя странами после 22-летней вражды, и поспособствовал ослаблению напряжённости в Юго-Восточной Азии. Сам Никсон, в последний день визита, находясь в Шанхае, подвёл итог следующими словами^[38]:Своим визитом в Китай Киссинджер положил начало более открытому общению между США и Китаем. 15 июля 1971 Никсон публично заявил телеканалу NBC о своём намерении посетить Китай и о согласии Китайской стороны принять его до мая 1972. 20 октября 1971 Киссинджер вместе с заместителем помощника Президента Двайтом Чапином (англ. Dwight Chapin) совершил ещё одну поездку в Китай, в ходе которой были обговорены условия и дата визита Никсона, и основные вопросы, которые нужно было обсудить в ходе этой встречи (Тайваньский вопрос, война во Вьетнаме, нестабильность на Корейском полуострове, отношения с Японией). В качестве даты визита было выбрано 21 февраля 1972. В январе-феврале 1972 Александр Хейг, Двайт Чапин, и директор Исполнительного Офиса Белого Дома Рональд Уолкер (англ. Ronald Walker) посетили Китай с целью более детально спланировать и подготовить поездку Никсона. Визит Никсона в Китай состоялся 21 — 28 февраля 1972. Это было первое посещение Китайской Народной Республики Президентом США. Делегация Никсона включала репортёров, вся поездка широко освещалась в американских и китайских СМИ. В ходе переговоров Никсон признал Тайвань территорией Китая и дал обещание вывести оттуда войска, когда в регионе «спадёт напряжение». Также Никсон обсудил с Чжоу Эньлаем Корейский вопрос, войну во Вьетнаме, освобождение агента ЦРУ Джона Доуни (англ. John Downey), два десятка лет просидевшего в китайской тюрьме, начало торгового обмена с Китаем (по инициативе китайской стороны) и другие вопросы. Киссинджер в ходе этого визита встретился с Е Цзяньинем (на тот момент заместитель председателя Центральной военной комиссии) и Цяо Гуаньхуа (Министр иностранных дел Китая), с которыми он обсудил Тайваньский вопрос, Индо-Пакистанскую войну и торговые отношения между странами. В последующие дни визита Киссинджер ещё несколько раз встречался с Цяо Гуаньхуа, чтобы доработать Тайваньский вопрос, составить текст официального заявления, а также передать сведения о Советских вооружённых силах Китаю. Институт USC US-China Institute также собрал и опубликовал документы, относящиеся к этому визиту и его предварительной подготовке^[37].

Это была неделя, которая изменила мир, то что мы сказали в официальном заявлении и близко не так важно как то, что мы сделаем в грядущие годы, чтобы построить мост через 16000 миль и 22 года враждебности, которые разделяли нас в прошлом. И то, что мы сказали сегодня, — это то, что мы построим этот мост.

Оригинальный текст (англ.) [показать]

Война во Вьетнаме

Основная статья: Война во Вьетнаме


Г. Киссинджер, 29 апреля 1975

Никсон был избран президентом в 1968 на обещании достичь «почетного мира» (англ.«peace with honor») и завершить войну во Вьетнаме. Там в это время находилось полмиллиона американских военных и их количество росло, 31 тыс. американцев к этому времени погибло^[40]^[41]. Войну, которую широкие массы критиковали и считали бессмысленной, после декады интервенции, Никсон должен был завершить. Но, как считали Никсон, Киссинджер и их приближенные, простой вывод войск поставил был бы под удар уже пошатнувшийся кредит доверия США, её авторитет и репутацию супер-державы, создав впечатление, что они «уносят ноги» (в книге «Ending the Vietnam War…» Киссинджер утверждал, что это могло привести к «эффекту домино»: поощрить советские и мусульманские страны в их военных операциях^[41]).В военный конфликт на территории Индокитая, получивший название Вторая Индокитайская война, Киссинджер был вовлечен ещё до своего назначения на пост советника по национальной безопасностипрезидентом Никсоном. Ещё находясь в Гарварде, Киссинджер работал консультантом по внешней политике как на Белый дом (где Киссинджер работал в Совете национальной безопасности, консультативном органе при президенте), так и на Госдеп. В августе 1965 Генри Лодж, старый приятель Киссинджера, работавший тогда послом в Сайгоне, попросил его посетить Вьетнам в качестве своего консультанта^[39]. Киссинджер съездил во Вьетнам на две недели в октябре-ноябре 1965, затем ещё на 10 дней в июле 1966, и в третий раз ещё на несколько дней в октябре 1966. Позже Киссинджер был посредником между Вашингтоном и Ханоем в переговорах о восстановлении мира.

Дальнейшая деятельность


Генри Киссинджер в 2007 году.

"Doctor Kissinger", также называется "In seine Hand die Macht gegeben" 2012, чернила на бумаге, 32 x 17 дюймов (81 x 43 см)

25 сентября 2007 года вместе с несколькими другими госсекретарями США в отставке подписал письмо, призывающее Конгресс США не принимать резолюцию 106 о геноциде армян^[42].Возглавлял Комиссию по расследованию терактов 11 сентября 2001 года.

Личные достижения и награды

В 1973 году Киссинджер получил Нобелевскую премию мира за свою роль в достиженииПарижского соглашения, которое, как предполагалось, должно было завершить войну во Вьетнаме.

Образ в медиа

Участие в закрытых клубах и общественных организацияхВ период своей политической деятельности Киссинджер был яркой медийной фигурой, участвовал в светской жизни, позировал репортёрам с известными актрисами того времени и т. п. В прессе его называли секс-символом и Генри-Поцелуем (Henry the Kiss).^[43] В 2012 году он позировал Дмитрию Борщу, чей портрет Киссинджера выставлялся в Нью-Йоркском университете, Университете Де Поля, Центре искусств Меса (англ. Mesa Arts Center), Брехт Форуме (англ. Brecht Forum), Дворце культуры и науки и включён в каталог американских портретов Национальной портретной галереи США (англ. National Portrait Gallery).^[44]^[45]^[46]

В настоящее время является участником Бильдербергского клуба.

Отзывы, критика и обвинения

Его фигура вызывала критику как со стороны левых, либералов и пацифистов, так и со стороны «ястребов» холодной войны.

В конце XX века, после рассекречивания материалов администраций Никсона и Форда, Киссинджер неоднократно обвинялся журналистами и правозащитниками (как в США, так и за рубежом) в причастности к преступлениям военных хунт в Чили и Аргентине (операция «Кондор»). Испанский суд даже вызвал его в качестве свидетеля, но этот вызов был отклонён Государственным департаментом. Киссинджер также обвиняется греческими и американскими журналистами и политиками, в практической поддержке турецкого вторжения на Кипр в 1974 г. и последующей этнической чистке и оккупации севера острова турками.

В 2001 году ряд правозащитных организаций предъявили иски к Киссинджеру, обвинив его в причастности к проведению операции «Кондор». Аргентинский судья, ведущий уголовное расследование, заявил, что Киссинджер является потенциальным подозреваемым и даже ответчиком. Киссинджер незамедлительно покинул Францию после вызова на допрос к следователю и отказался от поездки в Бразилию. США отказываются от участия в Международном уголовном трибунале^[47].

В ходе опроса специалистов в сфере международных отношений, проведённого журналом Foreign Policy в 2015 году, Генри Киссинджер получил наибольшее количество голосов (32 %) как самый эффективный госсекретарь США за последние 50 лет^[48]^[49].

Цитаты

Россия сыграла решающую роль в развязывании обеих [мировых] войн. В 1914 году Россия обусловила начало военных действий, неуклонно придерживаясь союзнических обязательств по отношению к Сербии и следуя жесткому мобилизационному графику; в 1939 году, когда Сталин избавил Гитлера от страха войны на два фронта, он, должно быть, знал, что делает всеобщую войну неизбежной. В 1914 году Россия пошла на конфликт, чтобы сохранить честь; в 1939 году она подстрекала к войне, чтобы урвать свою долю из завоеваний Гитлера.

— Цит. по кн.: Киссинджер Г. Дипломатия, М., 1997.

На одной из встреч с Никсоном, Голда Меир попросила усилить американское давление на советских чиновников, вынудив их таким образом дать добро на еврейскую эмиграцию. Комментируя эту просьбу, Киссинджер заявил Никсону следующее:
«Эмиграция советских евреев не входит в список приоритетов американской внешней политики. И даже если их пошлют в газовые камеры, это не станет проблемой американцев, разве что гуманитарной»^[50]^[51]^[52]^[53].

В марте 2014 года заявил, что «по правилам существующего мирового порядка недопустимо, чтобы Россия аннексировала Крым. Но отношения Крыма с Украиной можно сделать более спокойными. В этих целях Россия должна признать суверенитет Украины над Крымом. Украина должна расширить крымскую автономию на выборах в присутствии зарубежных наблюдателей. Этот процесс должен включать устранение любых недомолвок и неопределенности относительно статуса Черноморского флота в Севастополе»^[54].

О Чили: «Не понимаю, почему мы должны стоять и смотреть, как страна катится к коммунистам из-за безответственности ее населения. Этот вопрос слишком важен для чилийских избирателей, чтобы можно было позволить им принимать самостоятельные решения.»

Оригинальный текст (англ.) [показать]

Работы

Мемуары

1979. White House Years. ISBN 0-316-49661-8
1982. Years of Upheaval. ISBN 0-316-28591-9
1999. Years of Renewal. ISBN 0-684-85571-2

Государственная политика[править | править вики-текст]

1957. A World Restored: Metternich, Castlereagh and the Problems of Peace, 1812-22. ISBN 0-395-17229-2 (1973 edition)
1957. Nuclear Weapons and Foreign Policy. ISBN 0-86531-745-3 (1984 edition)
1961. The Necessity for Choice: Prospects of American Foreign Policy. ISBN 0-06-012410-5
1965. The Troubled Partnership: A Re-Appraisal of the Atlantic Alliance. ISBN 0-07-034895-2
1969. American Foreign Policy: Three essays. ISBN 0-297-17933-0
1981. For the Record: Selected Statements 1977—1980. ISBN 0-316-49663-4
1985 Observations: Selected Speeches and Essays 1982—1984. ISBN 0-316-49664-2
1994. Diplomacy. ISBN 0-671-65991-X
1999. Kissinger Transcripts: The Top Secret Talks With Beijing and Moscow (Henry Kissinger, William Burr). ISBN 1-56584-480-7
2001. Does America Need a Foreign Policy?: Toward a Diplomacy for the 21st Century. ISBN 0-684-85567-4
2002. Vietnam: A Personal History of America’s Involvement in and Extrication from the Vietnam War. ISBN 0-7432-1916-3
2003. Ending the Vietnam War : A History of America’s Involvement in and Extrication from the Vietnam War. ISBN 978-0-7432-1532-9
2003. Crisis: The Anatomy of Two Major Foreign Policy Crises: Based on the Record of Henry Kissinger’s Hitherto Secret Telephone Conversations. ISBN 0-7432-4910-0
2011. On China (New York: Penguin Press, 2011). ISBN 978-1-59420-271-1.
2014. World Order (New York: Penguin Press, September 9, 2014). ISBN 978-1594206146.

Переводы на русский язык

Дипломатия.М.:Ладомир, 1997.
Нужна ли Америке внешняя политика?. М.: Ладомир, 2002. ISBN 5-86218-405-8
Пределы универсализма. О консерватизме Берка // Россия в глобальной политике. 2012. № 4. http://www.globalaffairs.ru/number/Predely-universalizma-15641

Примечания

Комментарии

↑ Лауреат Нобелевской премии мира 1973 за завершение Парижских переговоров об окончании войны во Вьетнаме в 1972—1973 (вместе с Ле Дык Тхо — представителем Северного Вьетнама).
↑ Согласно Jeremi Suri, до 1959 года Киссинджер не являлся членом преподавательского состава, но, участвуя в многих программах и семинарах, был значительной фигурой в кампусе

Источники

↑ Перейти к:¹ ² Record #11856255X // Gemeinsame Normdatei — 2012—2016.
↑ Person Profile // Internet Movie Database
↑ Варвара Жлуктенко. Страсти по Киссинджеру. День (23 января 2002). Проверено 2 февраля 2012. Архивировано из первоисточника 3 июня 2012.
↑ Posner, p. 209
↑ «Bombs over Cambodia». en:The Walrus (October 2006): 62–69.«Ранее потери среди гражданского населения Камбоджи от бомбардировок оценивались в 50 - 150 тысяч человек. С учётом пятикратного увеличения установленного сегодня тоннажа бомбардировок число жертв безусловно было больше».
↑ Kissinger Honored with Peace Award (англ.). Munich Security Conference(2009). Проверено 30 июня 2011. Архивировано из первоисточника 17 февраля 2012.
↑ В.Путин поздравил Г.Киссинджера со званием доктора Дипакадемии РФ.
↑ Die Kissingers in Bad Kissingen (нем.), Bayerischer Rundfunk (June 2, 2005). Архивировано из первоисточника 29 сентября 2007. Проверено 3 февраля 2007.
↑ Перейти к:¹ ² Найал Фергюсон. Еврейский ключ к Генри Киссинджеру.ИноСМИ.ру (13 июня 2008). Проверено 1 июля 2011. Архивировано из первоисточника 17 февраля 2012.
↑ Перейти к:¹ ² Isaacson, 2005, p. 37.
↑ Bygone Days: Complex Jew. Inside Kissinger's soul (англ.). Jerusalem Post. Проверено 4 сентября 2008. Архивировано из первоисточника 17 февраля 2012.
↑ Isaacson, 2005, p. 38.
↑ Henry Kissinger (англ.). History. BBC. Проверено 4 июля 2011. Архивировано из первоисточника 17 февраля 2012.
↑ Перейти к:¹ ² ³ ⁴ ⁵ ⁶ Theodore Draper. Little Heinz And Big Henry (англ.). The New York Times (September 6, 1992). Проверено 14 февраля 2012. Архивировано из первоисточника 5 июня 2002.
↑ Isaacson, 2005, pp. 39—48.
↑ Isaacson, 2005, p. 48.
↑ Isaacson, 2005, p. 49.
↑ Isaacson, 2005, p. 53.
↑ Isaacson, 2005, p. 55.
↑ Henry Kissinger at Large, Part One. PBS. January 29, 2004
↑ Перейти к:¹ ² ³ ⁴ ⁵ ⁶ ⁷ ⁸ ⁹ Henry Kissinger — Biography (англ.). The Nobel Foundation (1973). Проверено 4 мая 2012. Архивировано из первоисточника 3 июня 2012.
↑ Kissinger Returns (англ.). Harvard Magazine (2012, April). Проверено 3 мая 2012. Архивировано из первоисточника 3 июня 2012.
↑ Suri, 2007, p. 29.
↑ Suri, 2007, pp. 117—120.
↑ Suri, 2007, pp. 121—122.
↑ Suri, 2007, pp. 130—132.
↑ Suri, 2007, pp. 187—188.
↑ Suri, 2007, pp. 164—165.
↑ Suri, 2007, p. 201.
↑ Rothbard, Murray N. Why The War? The Kuwait Connection (англ.). lewrockwell.com (May 1991). Проверено 16 мая 2012. Архивировано из первоисточника 3 июня 2012.
↑ Перейти к:¹ ² History of the National Security Council 1947-1997 (англ.). Office of the Historian, U.S. Department of State (August, 1997). Проверено 17 мая 2012.Архивировано из первоисточника 3 июня 2012.
↑ Дегтярев А.В. Дипломатическая Подготовка Визита Р.М. Никсона В КНР В 1972 Г.. — Автореферат диссертации. — Томск: Позитив-НБ, 2010. — 100 экз.
↑ Suri, 2007, p. 194.
↑ Nixon-Ford Administrations (англ.). The Office of the Historian. Bureau of Public Affairs. United States Department of State. Проверено 24 августа 2012.Архивировано из первоисточника 18 октября 2012.
↑ Volume XIII, Soviet Union, October 1970–October 1971. Press Release. (англ.). Foreign Relations of the United States, 1969–1976,. The Office of the Historian. Bureau of Public Affairs. United States Department of State. Проверено 24 августа 2012. Архивировано из первоисточника 18 октября 2012.
↑ Clayton Dube. Getting to Beijing: Henry Kissinger's Secret 1971 Trip (англ.). USC US-China Institute (21.07.2011). Проверено 9 июня 2012.Архивировано из первоисточника 26 июня 2012.
↑ Clayton Dube. Getting to Know You -- The US and China Shake the World, 1971-1972 (англ.). USC US-China Institute (21.02.2012). Проверено 9 июня 2012. Архивировано из первоисточника 26 июня 2012.
↑ Nixon Goes to China (англ.). Year in Review. 1972 Year in Review. United Press International (1972). Проверено 9 июня 2012. Архивировано из первоисточника 26 июня 2012.
↑ Kissinger, Henry A. White House Years (англ.). Boston: Little, Brown & co., 1979. — pp. 231-32
↑ Suri, 2007, p. 211.
↑ Перейти к:¹ ² Evan Thomas. Why Were We in Vietnam? He'll Tell You (англ.). The New York Times (March 23, 2003). Проверено 28 августа 2012. Архивировано из первоисточника 18 октября 2012.
↑ Letter from the Former Secretaries of State (англ.)
↑ Caroline Frost. Henry Kissinger: Profile // BBC
↑ Dmitry Borshch, Catalog of American Portraits (CAP), National Portrait Gallery, Smithsonian Institution
↑ Henry Kissinger is 90, Russian American Cultural Center on Artsy
↑ Doctor Kissinger, Russian American Cultural Center on Pictify
↑ Судебные иски к Генри Киссинджеру // Радио Свобода, 29 марта 2002
↑ The Best International Relations Schools in the World (Проверено 6 февраля 2015)
↑ Опрос: Джон Керри признан худшим госсекретарем США за 50 лет
↑ Российские евреи просят США отменить закон в их защиту // KP.RU
↑ Никсон не любил евреев
↑ NEWSru.co.il — новости Израиля :: Архивы Белого дома: США наплевать на советских евреев — даже в случае Холокоста
↑ Российский еврейский конгресс сообщил послу США в Москве, что будет способствовать отмене поправки Джексона-Вэника
↑ Киссинджер: Политика военного давления приведет к "холодной войне". ГОРДОН (интернет-издание) (7 марта 2014). Проверено 5 февраля 2016.
↑ Michael Omi, Howard Winant. Racial Formation in the United States. — Routledge, 2014. — P. 239. — 344 p. — ISBN 1135127514, 9781135127510.

Литература

Книги

2003. Posner, Richard A., Public intellectuals: a study of decline: with a new preface and epilogue, Harvard University Press, ISBN 0-674-01246-1

Биографии

1973. Graubard, Stephen Richards, Kissinger: Portrait of a Mind. ISBN 0-393-05481-0
1974. Kalb, Marvin L. and Kalb, Bernard, Kissenger, ISBN 0-316-48221-8
1974. Schlafly, Phyllis, Kissinger on the Couch. Arlington House Publishers. ISBN 0-87000-216-3
1983. Hersh, Seymour, The Price of Power: Kissinger in the Nixon White House, Summit Books. ISBN 0-671-50688-9. (Awards: National Book Critics Circle, General Non-Fiction Award. Best Book of the Year: New York Times Book Review; Newsweek; San Francisco Chronicle)
2004. Hanhimäki, Jussi. The Flawed Architect: Henry Kissinger and American Foreign Policy. ISBN 0-19-517221-3
2007. Kurz, Evi. Die Kissinger-Saga. ISBN 978-3-940405-70-8
2009. Kurz, Evi. The Kissinger-Saga — Walter and Henry Kissinger. Two Brothers from Fuerth, Germany. London. Weidenfeld & Nicolson. ISBN 978-0-297-85675-7.
Isaacson, Walter. Kissinger: A Biography. — New York: Simon & Schuster, 2005. — 896 p. — ISBN 978-0743286978.
Suri, Jeremi. Henry Kissinger and the American Century. — Harvard University Press, 2007. — 358 p. — ISBN 978-0674025790.