2017-2018 статьи. В 1933 году Джон Мейнард Кейнс предупреждал: если вы живете в одной стране, а ваши активы — в другой, то это неизбежно приведет к "напряженности и враждебности", которые обнулят любые выгоды. "Национальная" администрация начинает нести ответственность за свои решения и действия не перед собственным народом, а перед внешним управляющим. А ресурсы, которые находятся у неё в распоряжении, она начинает воспринимать не как национальные, а как глобальные. Вернее, как часть глобальных (всеобщих) ресурсов, доверенных ей в управление внешним управляющим.
Выяснилось, что в условиях общей финансовой системы национальные режимы не в состоянии обеспечить сохранность сбережений, которые в любой момент по желанию эмитента мировой валюты легко могут быть девальвированы или уничтожены. (Набиуллина Э.С. не даст соврать: легко). Америка демонстрирует, что никто не может накопить достаточно сбережений, если она этого не захочет. Отступать США некуда, позади кредит в $18 трлн, обеспеченный "словом джентльмена".
11.09.2018 Будущее переехало на Восток. И Россия в нём участвует
Мировая экономика распадается на два проекта: западный и восточный. Финансовые активы (права требования) были выведены в транснациональную юрисдикцию, а капитальные активы (объекты требования) остались в зоне национального регулирования. Санкции перекрыли доступ западных инвестиций в восточную зону. Капитал оказался заперт на фондовом рынке, а глобальный рост заблокирован. Экономический дисбаланс перерос в политический кризис и привел к обострению международных отношений. Идет поиск новой идентичности, легитимирующей хозяйственный уклад за границами национальных государств. Финансовая глобализация (западный проект) требует единого стандарта принятия решений, промышленная (восточный проект) – сочленения разнородных интересов на основе межгосударственных договоренностей. Общего между ними меньше, чем между капитализмом и социализмом...
03.09.2018 Трамп разбомбит весь мир долларами
«Америка сошла с ума». «Трамп действует отрывочно, не видит общую картину мира». «Трамп пропустил реванш Германии, занимаясь Китаем». «Трамп давит на Европу, толкая Берлин в объятия Пекина»… Выборка из тезисов мировых СМИ хорошо иллюстрирует хаотизацию смыслов. Мировую повестку лишают целеполагания, а людей – понимания происходящего. Сознательно или на подсознательном (по недомыслию) уровне? Неважно. Важно, что реальную проблематику выводят из круга широкого (демократического) обсуждения. Политику возвращают в тишину зашторенных кабинетов, а на смену договорам идет сговор.
Нас ждет уличная драка. А в драке, как известно, побеждает не самый искусный или сильный боец. В драке побеждает тот, кто готов пойти до конца и для кого правил не существует.
28.06.2018 Вы будете смеяться, но капитализм все-таки загнивает
Сутью финансовой глобализации была денационализация. Оформляли ее три синхронных процесса: приватизация, концентрация богатства и миграция капитала. Имущественное неравенство довели до уровня столетней давности. Деформировался социальный каркас государства, в итоге треснула межгосударственная надстройка. 100 лет назад на вызов глобального капитала национальное государство ответило двумя проектами: советским и фашистским. Три (включая холодную) мировые войны расчистили дорогу глобализации (плоский мир). Казалось, навсегда. Но результат повторился: лишение государств национальных амбиций ведет не к новому порядку, а к хаосу. Сегодня открытые рынки (доступ к ресурсам) уже не решают вопросы мира и войны. Все зависит от уровня ядерной угрозы...
27.03.2018 Будет ли мобилизована Россия
Историческая проектность реализуема только при наличие своего внутреннего кредитного механизма (капитализация) и широкой социальной базы, включая политический класс и бизнес-элиту (институализация согласия). Это два главных вызова России. Две ключевые задачи, которые Владимиру Путину необходимо решить в обязательном порядке. Иначе ручной режим потребует от президента сначала пристрастится к курению трубки, потом отрастить усы, а там и до шинели один шаг…
05.03.2018 Криптовалютная дырка от блокчейна
Главная проблема рынка не в отсутствии универсальной системы взаиморасчетов и фиксации прав собственности, как это следует из учения «Свидетелей Блокчейна», а в невозможности сформировать общую зону доверия на основе стремления к личной выгоде (базовый принцип рынка).
Доверие и алчность понятия плохо совмещаемые, поэтому соглашение это всегда компромисс, а обязательным условием формирования рынка был и остается контур безопасности (пространство общей нормы). В основе денег лежит не товарная ценность (золото) и не объем энергозатрат (майнинг), а сила принуждения. В основе мировых денег – суперсила (superpower).
Суть нынешнего кризиса не в дискредитации доллара, а в ослаблении superpower. Проще говоря, дисбаланс мирового рынка вызван безответственностью регулятора (эмиссионный центр не справился с функцией надзора). Причина кризиса не в монополии доллара, а в посягательстве на его статус (децентрализация международных расчетов). Блокчейн в этом смысле ничего не меняет (не переизобретает действительность).
(???)
05.12.2017 Война за Большой Украинский Смысл
Люди идентифицируют себя через систему ценностей, кодифицированных в языке и вере. Язык и вера — это те исторические скрижали, на которых записан культурный код нации. Культура — это в первую очередь традиция, и она глубоко консервативна. Ровно по той причине, по которой в Москве письмо Филарета вызвало надежды на примирение, в Киеве оно разбудило вражду.
Вслед за запретом на Украине русского языка обязательно должно произойти религиозное размежевание. Это не блажь, не злоба и не глупость киевского режима. Это неизбежные и необходимые этапы «государственного строительства».
Признав распад СССР и превращение административной границы в государственную, иллюзию о братском народе надо оставить в стороне. Государства могут быть только союзническими. А союзничество — категория временная и коньюктурная. Она базируется не на родстве, а на выгоде.
Украина изначально строилась как антирусское государство. В основе украинства (того украинства, которое сегодня торжествует) лежит униатстсво и геноцид населяющих Галицию и Закарпатье русинов. Из политкорректности это можно не вспоминать, но из истории этого не вычеркнешь. Это фундамент.
27.10.2017 Блефуют все...
На Ближнем Востоке развернулась очередная борьба за «избушку лесника». Курды взяли под контроль Киркук. Ирак потребовал вывести оттуда их боевые отряды. Курды отказались покидать Киркук. Иракские войска при поддержке исламских стражей революции выбили курдов из Киркука. Курды предложили Багдаду переговоры, фактически признав контроль Ирака над Киркуком…
15.09.2017 Почему у планеты трубы горят. Расширенная версия
Речь об энергетическом сердце планеты. А гарантии доступа ведущих стран мира к энергоносителям это не вопрос прибыли. Это вопрос безопасности (войны и мира).
Если ситуацию рассматривать в этой метрике, то ближневосточный хаос обретает стройную логику. Всех участников последних событий объединяет и разъединяет общий интерес. США занимает первое место в мире по уровню добычи и потребления газа. «Газовая тройка» (Россия, Иран и Катар) обладает самыми крупными запасами «голубого топлива» на планете. А Сирия и Турция являются транзитными перекрестками поставок газа в Европу.
06.09.2017 Империя, унесенная ветром: почему в США всё же война, а не "обычные всплески"
Во всей этой элитной суматохе и партийной неразберихе существенным является только электоральный расклад, реальные предпочтения и ожидания американских граждан. А расклад свидетельствует, что война Севера и Юга, постмодерна и традиции, глобализма и национализма (пропагандистскую версию войны свободы против рабства оставим в стороне) так и не закончилась.
13.08.2017 Мировой порядок 4.0 в опасности. Санкции и отмена «бигдатого будущего»
Как только ни оценивают новый санкционный закон США. Как антироссийский, как протекционистский, как «газовый»… В частностях все верно, но никто почему-то не говорит о политических последствиях. Между тем, единогласное одобрение Конгрессом мер против России, Ирана и КНДР в обход всех существующих международных правил и норм означает, что норм и правил больше не существует.
Конечно, санкции против России в обход Совета Безопасности ООН были введены гораздо раньше. Однако они были привязаны конкретно к Украине и принимались на основе условного согласия внутри объединенного Запада, что создавало видимость соблюдения процедуры на основе абстрактной справедливости. На этот раз речь не о конкретной стране и частном случае.
Новый закон США носит комплексный (принципиальный) характер. Вашингтон не просто кодифицировал существующие санкции, а обозначил свои национальные интересы без оглядки на союзников в полном соответствии с доктриной «Америка превыше всего». Болезненная реакция Европы на закон в той части, где наносится удар по ее энергетической безопасности, лишнее тому подтверждение.
02.08.2017 Мировая война уже здесь. Выбор Европы - капитулировать сразу или устроить хаос
Глава МИД Германии Зигмар Габриэль и канцлер Австрии Кристиан Керн обвинили США в открытом лоббировании интересов собственного бизнеса и желании вытеснить российских поставщиков газа с европейского рынка. ЕС оставил за собой право на введение санкций для Вашингтона, если новые антироссийские санкции не будут согласованы с европейскими партнерами. В отечественных СМИ заговорили о внезапном пробуждении политической субъектности Европы.
В 2019 году заканчиваются долгосрочные контракты на поставку российского газа в Европу. «Южный поток» Европа придушила собственными руками. Дешевый СПГ оказался дорогим. Турецкий вариант газопровода притормаживает, и не факт, что состоится вообще. На судьбу Эрдогана, как и судьбу президента Бразилии Дилмы Русеф, много не поставишь. США сделают все, чтобы завершить неудавшийся переворот в Турции. На украинской задвижке сидят товарищи из-за океана, а глава «Газпрома» Миллер уже неоднократно заявлял, что после 2019 года никаких поставок газа в Европу по этому маршруту не будет. Еще и американский закон с санкциями против «Северного потока-2» на подходе. Ну, как тут субъектность не проявить?
03.06.2017 Мировой газовый переворот. Решение Стокгольма куда страшнее, чем вы думаете
Иными словами, решение Стокгольмского арбитража является принципиальным, но о принципах этих почему-то никто не говорит. Между тем, говорить здесь следует не о споре двух хозяйствующих субъектов, а о перевороте или революции (кому что нравится) на мировом энергетическом рынке. Итак, что же такого принципиально революционного содержится в решениях Стокгольмского арбитража?
09.03.2017 Идёт война валютная…
В основе доллароцентричной экономики лежит так называемый парадокс Триффина, сформулированный в 1959 году профессором Йельского университета Робертом Триффином. Парадокс основан на двойственной природе (национальная и мировая валюта) доллара, а его суть в том, что США как страна – эмитент резервной валюты получает в свои руки практически неограниченный источник «беспроцентного» кредитования за счёт сбережений других стран. Расплатой за доступ к «дешёвым» деньгам становится быстрый рост собственной капитализации и укрепление доллара по отношению к другим валютам, что ведёт к импортной модели потребления. Следствием чего становится постоянное нарастание бюджетного дефицита и дефицита платёжного баланса, угроза гиперинфляции и обвала.
Глобализация «для всех» (по-клинтоновски) временно превращается в создание защищённого пространства «для своих» (трампономика). Для «всех остальных» в отсутствии всеобщей стратегии роста у США остаётся только углубление и масштабирование конфликтных зон (террористическая организация ИГИЛ, Северная Корея, Курдистан, Украина…). Что всё это означает для отказавшихся присоединиться к западному проекту развивающихся рынков (страны БРИКС и Россия, в частности)? В первую очередь это окончательная потеря сбережений, отсутствие импорта технологий, утечка мозгов, потеря финансовых авуаров и отключение от западной финансовой инфраструктуры. Капитализация на бешеных деньгах закончилась.
06.02.2017 Страх и ненависть Wall Street
Как Дональд Трамп похоронил всепожирающие планы крупнейших мировых корпораций по организации четвёртой промышленной революции – Индустрии-4.0
За всю историю человечества ещё никому не удавалось составить смету «будущего», свести дебет с кредитом и распределить дивиденды по итогам. Смоделировать будущее и реализовать его с помощью бухгалтерского учёта невозможно. Экономика – она не про производительность и способ фиксации прибыли, она про создание мотиваций и управление людьми. Глобальная экономика про глобальное (тотальное) управление. Про способы и формы контроля человека и над человеком. Экономика единого человечества неизбежно ведёт к контролю над уровнем рождаемости, качеством образования и распределением благ. К универсальному миру, но у каждого «сияющего мира» обязательно есть своя оборотная сторона – зазеркалье…
11.09.2018 Будущее переехало на Восток. И Россия в нём участвует
«Идея будущего, которое было бы отличным от настоящего, настолько недопустима для нашего традиционного образа мыслей и поведения, что мы, по крайней мере, большинство из нас, всячески сопротивляемся любой возможности его реализации». (Джон Мейнард Кейнс)
АТР – НОВАЯ ЗОНА РОСТА МИРОВОГО РЫНКА
Мировая экономика распадается на два проекта: западный и восточный. Финансовые активы (права требования) были выведены в транснациональную юрисдикцию, а капитальные активы (объекты требования) остались в зоне национального регулирования. Санкции перекрыли доступ западных инвестиций в восточную зону. Капитал оказался заперт на фондовом рынке, а глобальный рост заблокирован. Экономический дисбаланс перерос в политический кризис и привел к обострению международных отношений. Идет поиск новой идентичности, легитимирующей хозяйственный уклад за границами национальных государств. Финансовая глобализация (западный проект) требует единого стандарта принятия решений, промышленная (восточный проект) – сочленения разнородных интересов на основе межгосударственных договоренностей. Общего между ними меньше, чем между капитализмом и социализмом...
ГЛОБАЛЬНАЯ ТРАНСФОРМАЦИЯ
До 8 ноября 2016 года протекционизм считался непререкаемым мировым злом. По шкале западных оценок он стоял выше политической диктатуры и тоталитаризма (Чили, Саудовская Аравия). «Экономический национализм» признавали главным препятствием на пути роста глобального рынка. Победа Дональда Трампа на президентских выборах под антиглобалистским лозунгом возрождения промышленного величия Америки сбила все настройки. Ясный и понятный мир рухнул, черное стало белым.
Неожиданно выяснилось, что протекционизм в экономике становится содержанием и движущей силой внешней политики США. Выяснилось, что свое будущее по-разному видят не только развивающиеся и развитые страны (Восток и Запад). Разногласия разъедают и сам Запад. Как заявила новый премьер Британии Тереза Мэй сразу после референдума по Brexit, все вопросы Лондон будет решать исходя из своих национальных интересов без учета общеевропейских удобств.
Неожиданным протекционистский маневр США и Англии стал только для сторонних наблюдателей. Первые признаки глобальной смены вектора развития мировой экономики стали заметны еще в 2000 году.
До 00-х годов доля 16 ведущих экономик мира (страны G-7, Австралия, Дания, Австрия, Бельгия, Нидерланды, Норвегия, Финляндия, Швеция и Швейцария) в мировом ВВП снижалась постепенно, но потом буквально рухнула. За 30 лет до 2000-го она опустилась с 76 до 71%, а за следующие 13 лет упала до 53%. Рост мировой экономики в XXI веке определялся исключительно динамикой развивающихся рынков.
Это явление получило название «переезд богатства с Запада на Восток». Эксперты выделяют два фактора, способствовавших «переезду».
Первый – демография и дешевая рабочая сила, обусловившие азиатский промышленный бум, рост благосостояния населения и уровня потребления. В 1980 году доля стран Европы, США, Японии, Австралии и Новой Зеландии в общемировом населении составляла 24%, в 2009 г. – 18%, а к 2025-му, согласно прогнозам, должна опуститься до 16% (это без учета решения Китая о втором ребенке в семье). По уровню внутреннего потребления развивающиеся рынки в 2010 году (впервые в современной истории) обогнали США, и разрыв продолжает нарастать.
Второй – резкий рост цен на сырье (прежде всего, углеводороды) способствующий подъему ресурсных стран (Иран, Россия). На протяжении 100 лет предшествовавших росту, который также стартовал в 2000-м, сырьевые цены снижались в среднем на 0,7 % в год. В 1999 году цена на нефть составляла 14-15 $ за баррель, а в 2008 году она достигла 135 $. Росту способствовал вывод трудоемкого и вредного производства из развитых стран в Юго-Восточную Азию (преимущественно, в Китай), принявшую на себя основные издержки подорожания. Сегодня развитые страны тратят на энергию 8-10% своего ВВП, а развивающиеся – 20-25%.
Оба фактора («дефляционное развитие» и «ресурсный подъем») были серьезно проанализированы. Гораздо меньше внимания уделялось третьему (не менее значимому) фактору роста развивающихся экономик. Речь о консолидированном политическом управлении, которое позволило странам Азиатско-тихоокеанского региона (АТР) концентрировать усилия на узких прорывных участках вопреки сиюминутной коньюктуре рынка и в мобилизационном режиме добиваться быстрого результата.
Поражает даже не глубина происшедшей экономической трансформации, а ее скорость. Великобритании потребовалось 155 лет, чтобы удвоить свой подушевой ВВП при изначальном уровне населения в 9 млн. человек. США и Германия, стартовав с демографической позиции в несколько десятков миллионов жителей, затратили на этот путь от 30 до 60 лет. Индия и Китай при населении около 1 млрд. 300 млн. (каждая) удвоили подушевой ВВП всего за 15 лет.
Политическая консолидация стала основным конкурентным преимуществом развивающихся стран в борьбе за экономическое лидерство. Дело не только в резко выросшем влиянии государственных корпораций, через взаимопроникновение которых Китай, Россия и Индия связали свои программы безопасности, экономического развития и доступа к энергетическим рынкам. Дело в возможности централизованно менять структуру мировых сбережений и инвестиций.
DRANG NACH WESTEN
С 2000 по 2008 гг. инвестиционный ландшафт мировой экономики претерпел кардинальные изменения. Уровень инвестиций в развивающиеся рынки из национальных государственных фондов превысил объемы средств, выделяемых по линии МВФ и Всемирного Банка вместе взятых. Общая сумма накопленных в Суверенных Фондах средств достигла 3 трлн. $. Если бы не кризис, то объем государственных фондов к сегодняшнему дню превысил общемировые валютные резервы, составив 12-15 трлн. $ (около 20% мировой капитализации).
К моменту кризиса Китай, превратившийся за 20 лет в «мировую фабрику», сформировал колоссальный объем золотовалютных резервов – 3,8 трлн. $ (для сравнения на резервных счетах ФРС США находилось тогда 12 млрд. $). Осенью 2007 года Китай создал China Investment Corporation (CIC) для управления валютными резервами страны и диверсификации вложений с постепенным снижением долларовых активов с первичным уставным капиталом в 200 млрд. $.
Перед CIC были поставлены три ключевые задачи. Во-первых, экспансия в уставной капитал транснациональных корпораций с целью осваивания новых технологий и наследования мировых брендов. Во-вторых, вывод на мировой рынок китайских торговых марок. И, в-третьих, участие в стратегических нефтегазовых проектах.
В политической терминологии задача была одна – избавить китайскую экономику от экспортной зависимости. Дефляционный эффект низких зарплат был к тому моменту уже исчерпан. По темпам роста иностранных инвестиций Китай стал отставать от соседей (Вьетнам, Индонезия, Тайвань, Малайзия и даже Турция).
Накануне 2008 года ситуация в глобальной производственной цепочке сложилась таким образом, что если в ней ничего не менять, то экономика АТР очень быстро превзошла потенциал «объединенного Запада». По оценке PricewaterhouseCoopers, первая десятка мировых экономик в 2050 года выглядела бы следующим образом: 1) Китай; 2) Индия; 3) США; 4) Индонезия; 5) Бразилия; 6) Мексика; 7) Япония; 8) Россия; 9) Нигерия; 10) Германия.
На момент кризиса внутренние рынки США напрямую зависели от инвестиций из Китая. До нулевых годов основная доля китайских инвестиций (59%) приходилась на развитые страны (преимущественно США и Канаду), после – приоритеты сместились в направлении Африки и Латинской Америки.
Сейчас объем китайских инвестиций в США находится на одном уровне с инвестициями в Виргинские острова и в два раза ниже инвестиций в Каймановы острова. Через офшоры Китай вкладывается в экономики по всему миру, что, возможно, стало одной из причин зачистки офшоров под предлогом борьбы с коррупцией.
Моделирование Всемирного Банка показывало, что при сохранении открытого доступа к финансовому рынку Китай к 2025 году будет давать более 30% роста мировой экономики. А вклад Китая и Индии в мировой рост в 2 раза превысит вклад США и ЕС. Угроза потерять не только инициативу, но и операционный контроль над мировой экономикой, заставила США напомнить участникам рынка, в чьей руке находятся ключи от «общих» финансовых институтов.
В ход была запущена программа количественного смягчения. Одним движением ФРС США обесценила накопления развивающихся стран. По данным, которые ФРС отражает в своем балансе, за 5 лет было напечатано около 4 трлн. $. А по данным счетной палаты США (The Government Accountability Office), забалансовая эмиссия под поручительство коммерческих банков, в том числе зарубежных, превысила 15 трлн. $.
По сути, произошла конфискация накоплений развивающихся стран, дополненная практикой нетарифных ограничений инвестиций (санкции, антиофшорная кампания). Мировые сбережения «переехали» в юрисдикцию США. В 2014 году, по завершению программ количественного смягчения, объем китайских резервов оставался на докризисном уровне в 3,8 трлн. $, а резервы ФРС США выросли с 12 млрд. до 2 трлн. $ при общем балансе в 3,7 триллионов.
По прошествии времени, можно сказать, что финансовый кризис 2008 года был следствием структурных изменений в экономике, а не их причиной. Глобальный рынок осознанно и целенаправленно разбалансировали. Запад отказался финансировать альтернативные политические стратегии Востока. Провал накануне кризиса Дохийского раунда переговоров ВТО, в ходе которого США пытались продавить денационализацию рынков капитала Китая, Индии и Бразилии, обозначил конец однополярного мира.
Сегодня Запад переполнен «новыми» деньгами, а трансформировать их в программы развития он не может. Деньги раздувают внутреннюю капитализацию, блокируя самостоятельный промышленный проект Запада, а инвестиции в производящие и ресурсные страны (АТР, Ближний Восток и Россия), способных выступить драйвером мирового роста, перекрыты.
За 5 лет после кризиса Американский Dow Jones вырос более чем в 2 раза, японский Nikkei – в 2,5, а немецкий DAX показал трехкратный рост. Не рос только фондовый рынок Китая, сохраняя нулевую доходность при темпах роста ВВП более 7%. Фондовый рынок России и вовсе упал за это время в 3 раза, хотя цены на нефть зашкаливали, а темпы роста ВВП превышали общемировые.
Некогда единый проект финансовой глобализации распараллелился. Старая модель мировой экономики подлежит замене, а новую США публике не предъявили, объявив о национальном приоритете. Победа Трампа показала, что проект большой демократизации закрыт, а поствыборная вакханалия в США и растерянность Европы открыли всю глубину ужаса политического класса «объединенного Запада» перед угрозой пересборки мира на новых (непонятных и неизвестных) условиях.
ЕСТЬ ТАКАЯ ПАРТИЯ
17 июня 2016 года (почти за полгода до победы Трампа) Владимир Путин, выступая на Петербургском международном экономическом форуме (ПМЭФ), заявил о создании «широкого интеграционного контура» с участием Евразийского экономического союза (ЕАЭС), Шанхайской организации сотрудничества (ШОС) и стран СНГ.
Через неделю в Ташкенте лидеры стран-участниц саммита ШОС объявили о вступлении в Организацию Индии и Пакистана до конца года и единогласно поддержали инициативу Китая «Один пояс – один путь». А через 2 дня стартовал широкомасштабный визит Владимир Путин в КНР.
В ходе визита Москва и Пекин определили свои приоритеты: установление справедливого и рационального миропорядка (глобальная повестка), укрепление безопасности и стратегического взаимодействия (военно-технический уровень), создание единой транспортной системы и рынка углеводородов (инфраструктурное объединение пространств). Было подписано более 30 крупных контрактов в области научно-технических разработок, транспортных и энергетических проектов.
В Китае визит президента России назвали «поворотным моментом», обозначившим обоюдный выход за пределы политики «неприсоединения». Путин в интервью агентству Xinhua по итогам визита заявил, что называть отношения России и Китая стратегическим взаимодействием уже недостаточно, говорить надо о «всеобъемлющем партнерстве».
Союз «мировой фабрики» и «мировых ресурсов» на принципах межгосударственного сотрудничества, с одной стороны, создает базу для нового глобального проекта, а с другой – возвращает мир к прежнему (Вестфальскому) формату взаимоотношений.
В отличие от финансового рынка (западный проект), где вращаются только бумаги, производственная сборка (восточный проект) требует наличия на местах людей, технологий, складов, цехов, логистики и сырья. Того, что называется национальным контуром экономики, а национальный контур в отличие от глобального (цифрового или виртуального) обременен социальными программами и обязательствами, не всегда совпадающими с рыночными мотивациями.
В основе сегодняшнего политического кризиса и торговых войн столкновение интересов тех, кто контролирует капитальные активы, и тех, кто оперирует правами требований на них. Идеология и принципы финансового и промышленного подхода к созданию новой цепочки производства стоимости диаметрально противоположны.
Факт несовместимости западного и восточного подхода к будущему необходимо жестко отфиксировать. Одни видят будущее в межгосударственных отношениях (Вестфальский мир и Ялтинские соглашения), где исполнение обязательств гарантировано широким комплексом наднациональных соглашений. Другие стремятся убрать конституирующую роль государства (новый «Вашингтонский консенсус»).
Важно понимать, что конкуренция между странами никогда не прекращалась. А изначальное стремление спрятать национальные стратегии за коммерческими интересами частных компаний было ошибкой. Попытка обмануть конкурента и заложила основы кризиса доверия, который привел в итоге к разделению глобализации на два самостоятельных проекта.
Конкурирующие стратегии не могут существовать в общей экономической метрике. За политическим разводом последует разделение промышленных проектов и финансовой системы управления рисками. Речь не просто о двух редакциях рынка. Речь о создании новых социально-экономических форматов, поэтому политика переходит в лидирующую позицию по отношению к экономике. Понимать, кто завтра (через 20-30 лет) будет отвечать по взятым сегодня на себя обязательствам, надо уже сейчас.
ОКНО В АЗИЮ
В чем особенность эпохи, в которую плавно вкатывается мир? Прежде всего, это новая регионализация и пересборка финансовых институтов не самих по себе, а в комплексе с социальной и промышленной политикой. Это возвращение идеологии органического роста с кредитной эмиссии под ограниченные политическими рамками региональные проекты. Это переход от глобальных цепочек на уровне товаров и компаний к территориальным хозяйственным комплексам, способным управлять потоками стоимости (новые субъекты конкуренции).
АТР один из самых отстающих регионов мира по уровню внутренней интеграции. С одной стороны, это фактор торможения, а с другой – возможность быстрого роста через интеграцию. Как отмечает МcKinsey Global Institute (MGI), ни у одной страны мира нет «одновременного наличия всех условий, чтобы возобновить рост». Причин у разобщенности АТР несколько, но основные две.
Первая обусловлена внешним контуром проблем, произрастающих из «исторической» установки Запада на господство, смысл которой в недопустимости возникновения альтернативных центров силы. Здесь и завоевание Индии и опиумные войны в Китае. Здесь игра на искусственных противоречиях и создание дополнительных зон конфронтации (Северная и Южная Корея, Тайвань и Китай).
Вторая исходит из реальных внутренних проблем. Множество взаимных территориальных претензий в Южно-Китайском море (ключевой канал коммуникации для региона). Историческое соперничество Индии и Китая, отсутствие у последнего прямого выхода в Индийский океан. И наконец, банальный страх стран АТР перед мощью Китая, диктующий поиски стороннего арбитра, прежде всего, в вопросах безопасности.
Создание ШОС снимает большинство интеграционных проблем АТР.
Во-первых, Россия становится вторым центром силы региона, тем самым снимая страхи перед возможной экспансией Китая. Во-вторых, Россия с ее энергоресурсами решает одну из самых системных проблем АТР, делая его менее зависимым от поставок углеводородов из Персидского залива. (По оценкам Азиатского банка развития к 2050 году АТР на 90 % будет зависеть от импорта нефти). В-третьих, вокруг России объединяются/сталкиваются интересы таких разнородных стран, как Китай, Япония, Южная Корея, Индия и Вьетнам.
ШОС является историческим шансом для АТР. Время развития Азии под эгидой «промышленного оффшора» западной экономики заканчивается. После кризиса 2008 года и программ количественного смягчения всем стало очевидно, что суверенное развитие на основе «чужой» институциональной среды невозможно.
С 2008 по 2017 год рынок облигаций китайских нефинансовых компаний вырос с 69 млрд. до 2 трлн. $. Пекин переводит экономику на внутренний механизм инвестирования. Доля иностранного капитала во всех инвестициях в Китае по прошлому году составила 2% (в 1996 году – 28,6%), 60% собственные средства. Почти 80% кредитования идет за счет госбанков и в госсектор. Доля иностранного участия в промышленном производстве Китая постоянно снижается (пик был в 2003 году 35,9%). При этом доля совместных предприятий со 100-процентным участием иностранцев растет (более 80% от всех СП).
Последние цифры выглядят парадоксально: иностранное участие в производстве падает, а количество чисто иностранных СП растет. На самом деле, все логично. Китай выводит «китайские» деньги из СП и создает 100-процентно «китайские» предприятия, которые конкурируют с СП за качество и стоимость товаров на внешнем рынке, что снижает прибыль иностранных компаний в китайском экспорте.
Китай не просто переходит на внутренние инвестиционные механизмы роста. Китай хочет сделать свой внутренний рынок источником роста всего региона. Для этого надо диверсифицировать экономику АТР, достроить ее до полного цикла (ресурсы, производство, потребление). Венчает производственную пирамиду не торговый или инвестиционный режим, а согласие всех участников процесса, создающее модель развития (образ жизни).
Без России новая модель развития АТР невозможна. Запущен механизм с огромной инерцией. Остановить его очень сложно. Главное для России, понимать этот механизм содержательно и реализовывать в его рамках свои интересы, чтобы не превратиться в очередной «сырьевой придаток». На этот раз, Азии.
https://www.nalin.ru/budushhee-pereexalo-na-vostok-i-rossiya-v-nyom-uchastvuet-6689
03.09.2018 Трамп разбомбит весь мир долларами
«Америка сошла с ума». «Трамп действует отрывочно, не видит общую картину мира». «Трамп пропустил реванш Германии, занимаясь Китаем». «Трамп давит на Европу, толкая Берлин в объятия Пекина»… Выборка из тезисов мировых СМИ хорошо иллюстрирует хаотизацию смыслов. Мировую повестку лишают целеполагания, а людей – понимания происходящего. Сознательно или на подсознательном (по недомыслию) уровне? Неважно. Важно, что реальную проблематику выводят из круга широкого (демократического) обсуждения. Политику возвращают в тишину зашторенных кабинетов, а на смену договорам идет сговор.
Это странно не видеть в политике США (действиях Трампа) стратегию. Похожий сценарий уже разыгрывался у нас на газах, и совсем недавно. К ответу на вопрос о стратегических целях США подходили несколько раз, подсказки появлялись в прессе. Налоговую реформу Трампа (снижение налогов для крупного бизнеса и рост оборонных расходов) сравнивали с рейганомикой, но второй шаг никто из наблюдателей не сделал.
Дело в том, что рейганомика одной налоговой реформой и милитаризацией экономики не ограничивалась. Она имела осознанную, открыто сформулированную, политическую цель – разрушение «Империи зла». Цель эта достигалась не только силами Америки. За крушение СССР заплатили все ключевые союзники США, участники клуба G7. Впоследствии каждый из них получил свою долю «советского наследства».
Проще говоря, рейганомика была программой (мобилизационный проект) по дезинтеграции и розничной капитализации (финансовая оккупация) социалистического лагеря в рамках и по правилам Вашингтонского консенсуса. Программа эта была вызвана к жизни завершением предыдущего проекта по институциональному освоению Западной Европы (план Маршалла) и Японии.
Сегодня все эффекты рейганомики исчерпаны. Глобальный финансовый рынок вновь уперся в национальную (ценностно-ориентированную) проектность. На этот раз не СССР, а России, Ирана и Китая. Если эту преграду сегодня не проломить, то завтра заполыхает внутри. Капитал нуждается в промышленных активах сильнее, чем промышленность – в капитале.
Сформированному навесу долларовой ликвидности срочно нужна инвестиционная (промышленная) площадка, которая расположена в ресурсных и производящих странах. Денежную массу удалось на время связать вновь созданным виртуальным рынком стартапов. Однако Илона, нашего, Маска уже не хватает, а проект Индустрии-4.0 был заблокирован.
Сегодня Америка находится в ситуации, сходной с концом 70-х - началом 80-х годов. Механизм ее преодоления США используют тот же, что при Рейгане. Моторика системы ограничена моделью Вашингтонского консенсуса, а значит, последствия политики Трампа можно с высокой вероятностью спрогнозировать.
Рамкой Вашингтонского консенсуса является парадокс Триффина – двойственная природа (национальная и мировая) валюты США. Его суть в том, что страна-эмитент резервной валюты получает доступ к источнику «бесконтрольного» (скрытого) кредита за счет сбережений других стран, которые держат их в этой валюте. Это создает тренд на постоянное укрепление доллара, формируя импортную модель экономики (транзакционные услуги в обмен на ресурсы и товары).
Пока действовал золотой стандарт, парадокс не работал. Но к 1971 году мировой товарооборот в долларах превысил внутриамериканский почти в 3 раза. Единственным способом сохранения торгового баланса для США стало расширение долларовой зоны мировой торговли (увеличение объема скрытого кредита). Этому способствовал более чем 5-кратный рост цен на нефть, которая торговалась только в долларах. Одновременно США перешли от экспорта нефти к импорту. Доллар превратился в главную статью американского экспорта.
Система «скрытого кредита» работает до тех пор, пока предприятия используют долларовые инвестиции и конвертируют их в долларовые сбережения, а инвестиционный процент (стоимость кредита) превосходит сберегательный (стоимость депозита). Но стоит на место предприятий подставить страны, как стразу становится понятно, что существовать такая система может только при подавляющем военно-политическом господстве страны-эмитента мировой валюты.
Что тут важно? Важно понимать, что когда США снижают налоги для крупного бизнеса, они сосредоточены не на внутреннем экономическом росте, а на системе формирования мировой прибыли. Снижение налогов в США это не призыв к бизнесу инвестировать в национальное производство, а предложение транснациональным компаниям сменить налоговую юрисдикцию с европейской, латиноамериканской и азиатской на североамериканскую.
На первом этапе снижение налогов (плюс рост военных расходов) уменьшает налоговую базу США, что ведет к быстрому росту бюджетного дефицита. Чтобы компенсировать возникающие инфляционные риски, ФРС США повышает ключевую ставку. Укрепление доллара по отношению к другим валютам наращивает еще и торговый дефицит, что ведет к большим дисбалансам (обнажает порочность системы).
За 5 пять лет рейганомики (с 1981 по 1985 гг.) курс доллара вырос на 80%, бюджетный дефицит достиг невиданных на тот момент 200 млрд. долларов, а торговый дефицит достиг рекордных 150 миллиардов. На этом фоне профицитная Германия и Япония выглядели странами-победителями экономической гонки. Ответ Вашингтона не заставил себя ждать.
Снижение налогов, рост бюджетных и торговых проблем США были лишь прелюдией. А прелюдия, как известно, для того и нужна, чтобы расслабить и отвлечь внимание объекта ухаживания от основного действия.
В 1985 году союзникам было заявлено, что они должны разделить с США груз «холодной войны» и гонки вооружений. Итогом стало «соглашение Плаза», заключенное в Нью-Йорке Францией, Германией, Японией, Великобританией и США. В рамках этого соглашения партнеры США взяли на себя обязательства увеличить курсовую стоимость валют по отношению к доллару.
За два года доллар политически (без изменений структуры экспорт-импорт) был девальвирован более чем на 50 %. Торговый дефицит в США стал снижаться, Германия лишилась профицита, но самые страшные последствия постигли Японию, которая на тот момент была главным мировым экспортером. Всего за несколько месяцев йена выросла на 60%. На японском фондовом рынке раздулся пузырь невероятных размеров. Стоимость недвижимости Токио превышала стоимость недвижимости всей Америки, а земля под дворцом императора стоила как весь штат Флорида.
Когда пузырь лопнул, потери Японии составили более 5 трлн. долларов (еще тех долларов). Главным итогом «соглашения Плаза» стало создание административного механизма регулирования валютных курсов. США получили возможность наращивать бюджетный дефицит без ухудшения своего торгового баланса. И наоборот – увеличивать бюджетные возможности, вплоть до создания профицита, за счет роста торгового дефицита. Америка стала экспортировать вместе с долларами инфляцию.
«Соглашение Плаза» позволило США без катастрофических последствий для своей экономики обвалить в 1986 году нефтяные цены с 32 до 10 (порой до 6) долларов за баррель. На тот момент почти вся нефть Саудовской Аравии (более 60% свободных экспортных поставок) реализовывалась четырьмя американскими компаниями: «Экссон», «Мобил», «Тексако» и «Шеврон».
Начиная с 1985 года США наращивали свои бюджетные затраты на вооружение, а торговый дефицит при этом снижался. После крушения СССР пришло время фиксации прибыли: бюджетный дефицит стал быстро сокращаться, а торговый расти. Так продолжалось вплоть до 2000 года, когда профицит бюджета США составил рекордные 250 млрд. долларов при торговом дефиците в 450 миллиардов.
В рамках Вашингтонского консенсуса рост торгового дефицита США означает только то, что издержки по обслуживанию своего государственного долга США перекладывают на внешнеторговых партнеров. Отрицательный баланс счета текущих операций Вашингтон компенсирует профицитом по счетам движения капитала
Период раздела прибылей от освоения «советского наследства» закончился в 2000 году. Бюджетный дефицит США стал вновь расти быстрыми темпами, несмотря на продолжающийся рост торгового. Стало очевидно, что Вашингтонский консенсус подошел к очередному рубежу, за которым «победа или смерть».
Первым новую рейганомику пытался запустить Буш-младший, но для полноценной реализации модели ему не доставало второго элемента – «вселенского зла». Аль-Каида и Исламское государство с этой ролью не справились. Все закончилось глобальным финансовым кризисом, выходом из которого стало количественное смягчение.
Принципиальной проблемой финансовой модели Вашингтонского консенсуса является фундаментально «чужой» для эмиссионного центра источник мировых денег. Экономика США, на 80% состоящая из услуг и потребления, не может генерировать сбережения из-за высоких издержек производства. Обеспечением эмиссии ФРС США (с 2009 года мировая денежная масса выросла на 40%) служат капитальные активы и производственные цепочки, расположенные в других (как выяснилось, неподконтрольных Америке) странах.
Накачивая мировую экономику деньгами, Вашингтон отрезал себе возможности для отступления. Относительно мирным путем (большая демократизация, цветные революции и санкции) взять под контроль «чужую» собственность США не удалось. С Ближним Востоком вопрос еще кое-как решили, а вот с Китаем, Россией и Индией не получается.
Как отмечалось на одном из базельских заседаний «финансовой G30» (объединение 30 крупнейших Центробанков мира под эгидой Банка международных расчетов), количественное смягчение было кредитом для правительств на покупку дополнительного времени, а разрешение кризиса лежит в политической плоскости.
Пришло время для нового крестового похода. Америке необходимо консолидировать ресурсы Большого Запада под своим началом, как это было при Рейгане, и вернуть операционный контроль над мировой экономикой.
Если взять под контроль источник мировых инвестиций (сберегающие страны) не получится, то количественное смягчение грозит стать бессрочным. По словам заместителя главы ЦБ Англии Менах Шафик, эмиссия из локальной антикризисной меры может превратиться в инструмент глобальной ребалансировки. Что уже происходит по факту.
Трамп – это второй заход на тему возвращения институционального лидерства Америки. Налоговая реформа дала старт росту доллара (8 % в этом году, ФРС США обещает еще два раза поднять ключевую ставку до его окончания). «Империя зла» благодаря допинговому скандалу, Башару аль-Асаду, Украине и Скрипалям восстала из пепла почти в прежних границах, что дает Трампу основания сгибать союзников в бараний рог.
Мы вступаем в очередную жесткую конфронтацию. Но на этот раз это будет не война (холодная или гибридная). Обязательства США не ограничиваются государственным долгом в 20 трлн. долларов, Америка несет ответственность за каждый напечатанный доллар. Общий объем обязательств таков, что у США просто нет времени и возможностей для соблюдения процедур ООН. Нас ждет уличная драка. А в драке, как известно, побеждает не самый искусный или сильный боец. В драке побеждает тот, кто готов пойти до конца и для кого правил не существует.
https://www.nalin.ru/tramp-razbombit-ves-mir-dollarami-6675
28.06.2018 Вы будете смеяться, но капитализм все-таки загнивает
Сутью финансовой глобализации была денационализация. Оформляли ее три синхронных процесса: приватизация, концентрация богатства и миграция капитала. Имущественное неравенство довели до уровня столетней давности. Деформировался социальный каркас государства, в итоге треснула межгосударственная надстройка. 100 лет назад на вызов глобального капитала национальное государство ответило двумя проектами: советским и фашистским. Три (включая холодную) мировые войны расчистили дорогу глобализации (плоский мир). Казалось, навсегда. Но результат повторился: лишение государств национальных амбиций ведет не к новому порядку, а к хаосу. Сегодня открытые рынки (доступ к ресурсам) уже не решают вопросы мира и войны. Все зависит от уровня ядерной угрозы.
НЕЕСТЕСТВЕННЫЙ ОТБОР
Накануне I Мировой войны имущественное неравенство в двух ведущих странах мира (Англия и Франция) находилось на запредельном уровне. В руках 10% населения сосредоточилось 90% национального богатства, а 1% самых обеспеченных контролировал около 60%. Это соотношение сохранялось неизменным с начала XVIII века и служило источником постоянной нестабильности (бунты и войны).
Концентрацию богатства философская мысль осознала, как социальную проблему, еще на заре рынка. Первичное накопление капитала вскрыло парадокс: путь нации к вершинам богатства лежит через обнищание населения (пролетаризация). Экономическая природа этого парадокса станет понятна много позже: перераспределение совокупного продукта общества (концентрация инвестиционного потенциала) является обязательным условием расширенного воспроизводства.
Классики либерализма объяснить парадокс (экономически и социально) не смогли, поэтому зафиксировали его как данность. Закон рынка (страсть к наживе) провозгласили природным, данным Богом. Поставив знак равенства между нищетой и прогрессом, социальную политику признали реакционной по сути (кто против наживы, тот против развития). Имущественное неравенство (естественный ход вещей) вывели за пределы морали, христианское сострадание принесли в жертву новому Богу.
Рост и развитие мировой торговли вывели базовый парадокс рынка за пределы национального контура. В интеллектуальное пространство человека подгрузили новую систему ценностей (цивилизационный Центр – отсталая периферия). Колониализм идентифицировали с прогрессом, а его экономическим наполнением стало дефляционное развитие (рост внутреннего потребления за счет дешевой рабочей силы на периферии).
Экспорт нищеты (географическое рабство) гармонизировал социальный ландшафт и стабилизировал политическую систему стран Центра. Мутации подверглось понятие национальной безопасности. Оборонная модель суверенитета (мой дом – моя крепость) обрела экспансионистский характер (контроль над внешними рынками). Патриотов в странах периферии объявили новыми варварами (враги прогресса).
Рынок как регулятор социальных отношений деформировал основы общества. Русская революция и II Мировая война создали альтернативный цивилизационный Центр, и разделили периферию на два лагеря. Ограничение внешних рынков разбалансировало политическую систему стран первичного Центра, вынудив их ввести прогрессивное налогообложение (ограничить Богом данную наживу).
Первой страной-богоотступником стали США, где налог на самые высокие доходы (1919-1922 гг.) и наследство (1937-1939 гг.) превысил 70%. Конфискационные меры носили политический характер. Целью было не пополнение госказны, а ограничение роста максимальных доходов. Концентрацию богатства признали социально опасной, и (что намного важнее) экономически неэффективной.
К концу 70-х годов глобальное имущественное неравенство беспрецедентно снизилось. Впервые за всю историю 40% населения стран первичного Центра накопили благосостояние, составляющее значительную часть национального богатства (средний класс). Страны альтернативного Центра и вовсе ликвидировали разрыв. В итоге доля 10% населения в мировом богатстве снизилась на 1/3 (почти до 60%), а доля 1% – более чем в два раза (до 20-22%).
Появление среднего класса либеральная мысль признала очередным этапом эволюции рынка (Божья воля на новый лад). Перераспределение богатства от «верхов» к «низам» вопреки исторической закономерности и основам либеральной доктрины объяснили демократизацией (равные возможности обогащения за счет работоспособности и таланта). Либеральный Бог, однако, оказался существом, довольно, ветреным.
С начала 80-х годов, несмотря на победную поступь демократии по всему миру, доходы вновь потекли от «низов» к «верхам». Имущественный разрыв стал быстро расти. По данным Всемирной лаборатории экономического неравенства, в общем росте доходов за последние 40 лет доля 10% богатейших людей планеты составила 74%. Доходы 50%, занимающих противоположную сторону социальной лестницы, выросли всего на 13%.
Следует отметить, что рост «нижней части» образовался, главным образом, за счет капитализации новых экономик (развал и приватизация альтернативного Центра) и быстрого роста Индии и Китая. В странах первичного Центра доходы элиты росли, в первую очередь, за счет сокращения доходов среднего класса. Для примера, доходы 90% населения США за обозначенное время выросли менее чем на 0,5%.
Сегодня с известной долей уверенности можно сказать, что период сокращения имущественного неравенства был короткой исторической паузой в развитии рынка. Создание среднего класса осознавалось и формулировалось как политическая задача. Исчез альтернативный Центр, исчезла и задача…
СООБЩАЮЩИЕСЯ СОСУДЫ
В апреле 2014 года на английский язык была переведена книга французского экономиста Тома Пикетти «Капитал в XXI веке», которую многие восприняли как реинкарнацию «Капитала» Карла Маркса. Книга доказывает, что доход на капитал (рента) в условиях свободного (нерегулируемого) рынка всегда опережает рост экономики. Иначе говоря, пределом экономического роста в рыночной модели является не ограниченность ресурсов или производительных сил, а концентрация капитала.
«Капитал» Пикетти моментально возглавил список самых продаваемых на Amazon.com книг. Ведущие мировые издания (The New York Times, The Financial Times, The Economist, Business Week) откликнулись на ее выход серией рецензий за подписью нобелевских лауреатов. Книгу критиковали бывший глава Банка Англии Марвин Кинг и бывший министр финансов США Ларри Саммерс. Билл Гейтс позвонил и лично высказал свое мнение автору. McKinsey признало «Капитал в XXI веке» бизнес-книгой года. И только в России книга осталась практически незамеченной.
Пикетти буквально взорвал либеральную теорию рынка, исследовав распределение богатства на протяжении последних 250 лет. Особая ценность его исследования состоит в том, что строится оно не на философских концептах и ценностных установках, а на экономической статистике и методах анализа, признанных в англо-саксонском научном мире.
Согласно Пикетти, расслоение имущества в ведущей на сегодняшний день стране мира (США) приближается к уровню неравенства прошлого века в Англии и Франции. По данным на 2010 год, 10% американцев владели более 70% национального богатства, а в собственности 50%, расположенных внизу социальной лестницы, находилось всего 2%. Общество с таким уровнем расслоения без экономической периферии не жизнеспособно. Падение общего объема потребления моментально взорвет его изнутри.
Дифференциация внутри «первой десятки» еще выше. По данным вышедшего в 2018 году доклада Всемирной лаборатории экономического неравенства (Пикетти один из его авторов), доля 1% богатейших людей Америки в национальном богатстве с 1980 по 2016 год выросла почти в 2 раза (до 39%). Этот рост, в свою очередь, был обусловлен ростом доли самого верхнего 0,1% населения.
Неравенство во владении богатством (активы) в разы превосходит статистику перераспределения доходов (потоки текущей стоимости) от «низов» к «верхам». Выясняется, что капитал и доход на него (рента) более сконцентрированы, чем доходы от трудовой деятельности (инициатива, талант и работоспособность).
В ходе «исторической паузы» либеральная мысль утверждала, что капитал потерял свое значение. Распределение дохода между трудом и капиталом выравнивается, а от экономического роста выигрывают все (прилив одинаково поднимает круизные лайнеры и джонки). Цивилизация держится не на наследуемом богатстве и родственных связях, а процветает благодаря исключительности отдельных личностей: Гейтс, Джобс, Цукерберг, Маск… (Для cравнения аналогичный ряд из прошлого: Менделеев, Эйнштейн, Курчатов, Кант, Пушкин, Гайдн и т.д.).
Пикетти опровергает эту установку. Из приведенных им статистических рядов следует: чем крупнее капитал, тем быстрее он ростет. За годы финансовой глобализации среднегодовой рост капитала составлял около 4%. При этом крупный капитал рос на 6-7% (в 3-4 раза выше темпов роста мировой экономики), а мелкий на – 2-3%.
700 страниц «Капитала XXI века» доказывают, что перераспределение совокупного национального дохода в пользу крупного капитала является постоянно действующим (системным) механизмом рынка. Другими словами, то, что в политической логике выглядит как изъян, подрывающий социальную базу государства, в логике рынка является необходимой частью развития общества (приводной ремень прогресса).
Дело в том, что цена капитала определяется только через процент. Когда доход на капитал ниже дохода, остающегося к распределению в обществе (цена труда), инвестиции теряют смысл. Отрицательная разница размывает богатство, ведет к смене собственников. И наоборот, чем выше доход на капитал, тем больше у его владельца остается средств, тем выше объем реинвестирования, и тем быстрее идет концентрация богатства.
Если согласиться с Пикетти (его обвиняли в политизации выводов, цифры никто не опроверг), то окно возможностей для роста экономики ограничено с одной стороны ценой на капитал (рента), а с другой – ценой на труд. Оба параметра связаны между собой в замкнутую систему (сообщающиеся сосуды). Внешней рамкой системы является совокупный доход общества, за пределы которого эти показатели не выходят.
Высокая рента изымает из совокупного дохода средства и снижает текущие доходы населения (потребительский спрос), замедляя товарное производство. Низкая – наоборот, ведет к росту потребительского спроса, но размывает капитал и лишает инвестиционный механизм внутренней мотивации. В обоих случае экономика стагнирует…
ПЕРЕМЕНА МЕСТ СЛАГАЕМЫХ
Из двух влияющих на рост экономики параметров для контроля наиболее удобна рента (монополия на капитал). Второй параметр (монополия на труд) кратно умножает возможности роста (концентрация потенциалов всего общества), но требует политической легитимации экономической стратегии (открытая солидаризация элиты и социума). В короткой перспективе это обеспечивает скачок развития. В долгую, как показал опыт СССР, ведет к девальвации элиты, социальной апатии и краху системы.
ХХ век стал полигоном по отработке методов управления экономикой. Когда после русской революции Англия и США ввели прогрессивный налог на наследство и высокие доходы, рента на капитал (включая Западную Европу) упала до 1-1,5%. Период действия конфискационного налогообложения совпал по времени с вопиющим (беспрецедентным для рынка) ростом экономики, на волне которого и сформировался средний класс.
С начала 80-х годов (Перестройка. Гласность. Рейганомика) Англия и США стали быстро снижать налоги, и процесс пошел в обратном направлении. Доходы на капитал выросли в 3-4 раза, пошло стремительное перераспределение потоков текущей стоимости в пользу самой богатой части общества, социальная мобильность начала падать. Рано или поздно это должно было привести к рецессии.
Первое время динамику мировой экономике придавало освоение рынком новых активов (советское наследство). С 2000 года несмотря на военное (после башен ВТЦ) стимулирование экономики темпы роста пошли вниз. А в 2008 году началась стагнация, которую до сих пор заливают «вертолетными деньгами», симулируют экономическую активность в отсутствии реального роста. За 10 посткризисных лет объем глобальной денежной массы, по оценкам Всемирного банка, вырос почти на 40 %.
Крах СССР стал системным шоком для мирового рынка, породил критические дисбалансы и сформировал в итоге современную экономику финансовых пузырей. На рынок был буквально выброшен огромный (сопоставимый с западным) объем нерыночно организованных активов. Финансовое освоение этих активов требовало кратного притока ликвидности, «продаваемой» Центром и воспринимаемой новыми рынками как инвестиции.
Политический кризис и распад финансовой системы осваиваемых стран лишил их внутренних сбережений (декапитализация), а в странах-завоевателях на тот момент структура сбережений была сильно диверсифицирована. Средний класс размыл богатство, усложнив процесс концентрации инвестиционного ресурса. Рост политических рисков и банковских издержек.
Деньги нужны были здесь и сейчас, а взять практически их оказалось неоткуда. Сбережений для обслуживания требуемого объема средств не хватало, поэтому в качестве источника «новых денег» использовали эмиссию Центробанков (прежде всего, ФРС США), взрывным темпом нарастив фондовые обязательства. Сформированное к середине 90-х годов прошлого века десятикратное превосходство мирового фондового оборота над мировым ВВП сохраняется до сих пор.
Под вновь созданный инвестиционный механизм подвели теоретическую базу: переформулировали связь цены на капитал с экономическим ростом в обратном порядке (неолиберализм). Падение значимости богатства в середине ХХ века (повышение налогов, снижение ренты) объяснили опережающим ростом экономики, а последующее усиление богатства (отмена прогрессивного налогообложения) – замедлением и стагнацией.
Капитал лишили его внутренней природы (сделали бесплотным). Машинное (собственно, капиталистическое) производство требует первичной концентрации ресурсов общества и механизма их самовоспроизводства (свободные средства на длительный срок). Неолиберализм представляет феномен богатства не как результат перераспределения совокупного общественного продукта, а как естественный (независимый от иных параметров) итог рыночной предприимчивости.
Обратная раскадровка рыночной модели роста очевидным образом нарушает причинно-следственные связи. Концентрация свободных средств (инвестиционный потенциал) поставлена в зависимость от результатов использования этих средств (экономический рост). Однако главным здесь даже не логический срыв, а смысловой пропуск (пустота).
Открытым (за рамками неолиберальной модели развития общества) остался вопрос источника роста. Если капитал (право распоряжаться совокупным общественным продуктом на перспективу) является не источником инвестиций, а их следствием, то тогда где источник? Откуда инвестиции родом, в чем их природа?
Отсутствие ответа на этот вопрос в пределах экономической теории развития общества (смысловая пауза) является почвой для конспирологии, многочисленных теорий заговора и спекуляций (выход в политическое пространство).
ЗА ЧТО БОРОЛИСЬ…
Логические срывы и смысловые паузы в неолиберальной (обратной) трактовке рыночной модели роста возникают только в том случае, если оценивать ее исключительно с точки зрения экономики. В социально-политической логике (управленческая практика) неолиберальная формула выглядит предельно выверенной и точной.
Чем менее значимо богатство, тем устойчивей общественная система.
На первый взгляд, неолиберальная интерпретация ничем не отличается от классической, где социальная стабильность (гражданский мир) поставлена в прямую зависимость от степени имущественного неравенства. Но это только на первый взгляд. Различия не просто присутствуют, они кардинальные.
Общество в массе своей осознает феномен богатства не как право на принятие решений, а через имущественные контрасты. Чтобы неравенство стало менее значимым, необязательно выравнивать доходы и создавать средний класс, достаточно стереть разницу во внешней атрибутике, вывести богатство за горизонт восприятия. Поднять до уровня, за которым общество его не осознает (не видит).
Мимикрия – это то, чем последнее время занимался правящий класс вместо решения реальных проблем, порождаемых имущественным неравенством. Отказ от латифундий в пользу фондовых операций (прямая фиксация прав на будущее). Офшоры и налоговая миграция капитала (виртуализация богатства). Рваные джинсы вместо смокинга и кеды на босую ногу (визуализация равенства).
Демократия все это время использовалась в качестве витрины (инструмент сокрытия) тектонических сдвигов, которые происходили внутри общественного устройства (Nation State) и на межнациональном уровне (географическое рабство, экспорт нищеты).
В своей геттисбергской речи будущий президент США Дональд Трамп озвучил социальные последствия (итоги) глобализации: каждый 4-й трудоспособный американец не работает, 47 млн. живут в бедности, 45 млн. получают продовольственные талоны. По данным Федрезерва, в 2016 году более половины семей (население США – 320 млн.) оказались не в состоянии взять кредит на покупку самого дешевого автомобиля (Nissan Versa 12 825 долл.).
Англия в год победы Трампа и Брекзита также продемонстрировала сходные показатели. В 2016 году более 40% великобританских семей для удовлетворения основных (первичных) потребностей вынуждены были воспользоваться либо денежным кредитом, либо продовольственным банком.
Уровень имущественного неравенства, который был вполне естественным для викторианской эпохи, абсолютно неприемлем в меритократическом обществе равных возможностей. Демократия требует рационального обоснования разницы в доходах: не наследуемая рента и родство (везение и половая случайность), а умственные способности и трудолюбие (уникальные компетенции и справедливость).
Без внятного объяснения причин неравенства вопрос источника экономического роста трансформируется в вопрос источника власти, подрывая основы общества. Откуда власть родом (каков легитимирующий механизм)? Что есть демократия (один человек – один голос или один доллар – один голос)? Она реальна или декоративна?
Пытаясь заполнить пустоту и вернуть ключевой вопрос рынка в экономическое пространство, либерализм объявил источником роста спрос населения (народный капитализм), парадоксальным образом подтвердив политическую природу вопроса.
Спрос (удовлетворение потребностей здесь и сейчас) технически не способен формировать программу развития, следовательно, он не может генерировать инвестиции. Поэтому под спросом либерализм подразумевает не покупку и сделку (конкретный результат), а желания и стремления (будущий результат).
Насколько желания и стремления человека могут быть источником общественного развития, тема не для экономических расчетов, а для философских трактатов и социальных концептов. Чтобы цель стала источником роста экономики, ее надо превратить в прогноз, обсчитать и учесть риски (упаковать в проект). Все как положено: опись, протокол, отпечатки пальцев, пенитенциарная система, план Маршалла и НАТО…
Получается, что рост экономики обеспечивает не избыток ликвидности (деньги в их широком понимании), а избыток ожиданий (то, что деньгами не считается, но является ими по своей сути). Проектность диктует запрос на ликвидность. Пока объем ликвидности не превышает объем ожиданий, инфляционный механизм не запускается.
Речь о кредите (финансирование настоящего за счет будущего) и институтах, гарантирующих исполнение обязательств на протяжении всего времени действия кредита (военно-политический ресурс). Экономика вне политики (иерархия) не существует.
Начиная с 1694 года (создание банка Англии), кредитная модель роста принципиально не менялась. Менялось только плечо финансового инжиниринга. Чем дальше кредит забирался в будущее, тем жестче становился политический контроль, тем выше был уровень концентрации богатства (монополия на принятие решений). Когда счетчик зашкаливал, его обнуляли через форс-мажор: война, революция, переворот, поджег Рейхстага, башни ВТЦ, глобальный терроризм, малазийский Боинг...
Неолиберализм (его называют еще рыночным фундаментализмом) ничего нового не изобрел, а лишь по максимуму использовал будущее для решения проблем настоящего. В 2008 году ФРС США начала программу количественного смягчения (эмиссия), позже подхваченную Центробанками Англии, Японии и Евросоюза. Кредитное плечо растянули до пределов (исторический максимум), где экономический прогноз по реалистичности исполнения ничем не отличается от предсказаний астролога.
В ход была запущена схема финансового демпинга, ранее используемого Центром для освоения стран периферии (неоколониализм). Ее суть в замене национального денежного оборота дешевым внешним кредитом с последующим обвалом рынка и обмена активов на «перспективу развития».
С 2008 года демпинг работает в глобальном масштабе. Следом, согласно схеме, идут декапитализация (сегодня накопления 63% домохозяйств США не превышают 500 долларов), а далее структурный кризис и пересборка политической надстройки. Речь не только и не столько о национальной администрации США, сколько о межгосударственной надстройке.
Сценарий выглядит гипотетическим. Но гипотетический он ровно до тех пор, пока периферия остается в институциональной среде Центра, подчиняется его правилам и принимает на себя все издержки демпинга, оплачивая своими сбережениями эмиссию мировой валюты.
Быстрая политизация экономики в последние два года (протекционизм, санкции, торговые войны, конкуренция девальваций и т.д.) не оставляет сомнений – форс-мажор не за горами.
ДЕНЬ ОПРИЧНИКА
После 2008 года мировая экономика оказалась в ситуации политически отсроченного коллапса, избежать которого можно тоже только политически. Масштабная эмиссия окончательно подорвала доверие к финансовым институтам Запада. Система мировых сбережений потеряла внутреннюю мотивацию. Зачем странам периферии копить доллары годами, если США могут напечатать их в любой момент и в любом количестве.
В результате глобального финансового демпинга под кредитный залог попали даже не активы и ресурсы стран бывшей периферии, а их историческая субъектность (жизнь с нуля). Государства (институт национальной солидарности) не хотят отказываться от прошлого. Мировой рынок уже не зависит от тарифов и пошлин. Показателем его устойчивости является военно-политическая состоятельность Центра.
Дилемма простая: смогут институты, которые выдавали гарантии по глобальному кредиту, принудить Иран, Россию, Китай и Индию (именно в такой последовательности) к их исполнению, или нет. Еще недавно единый мировой рынок в 2008 году разделили политически: ликвидность заперта в Центре, а промышленный проект (инвестиционная площадка) находится на периферии.
Политический контекст финансовой глобализации (денационализация) прикрывали насмешками о самой возможности целеполагания (во всем виноват Госдеп) и риторикой о «невидимой руке». Субъектность стран периферии формирует базовый риск глобализации. Риск потери капитализированных институтами Центра активов в случае национализации власти на местах.
Скрытая война против национального государства велась изначально. Вера, семья, брак, гендерные отношения, история – все основы старого миропорядка разрушались последовательно и целенаправленно. Главный удар наносился в проектной сфере: кредитно-денежная система и бюджетные отношения. Инструментом денационализации была коррупционная рента для местной элиты за отказ от прав на принятие решений (глобальный передел собственность).
Параллельно с ростом имущественного неравенства и географической миграцией капитала шел процесс глобального разгосударствления (перетекание богатства в частный сектор из государственного). Начиная с 1980 года чистая стоимость частного имущества (активы минус долги) выросла в два раза, а чистая стоимость государственного имущества упала в 5-6 раз.
Возникшая диспропорция резко сократила бюджетные возможности национальных администраций, что повлекло за собой ограничение госинвестиций в инфраструктуру, образование, здравоохранение и безопасность. Государство фактически вычеркнули из процесса проектирования будущего.
Многие наблюдатели связывают диспропорцию частного и государственного капитала с приватизацией в странах бывшего советского лагеря и встраиванием в мировой рынок экономик азиатских стран, прежде всего, Китая. Однако стоимость госимущества снижалась все это время почти во всех странах. К примеру, в Китае и России она упала с 60-70 % до 20-30 % (в 2-3 раза), а во Франции – с 17 до 3 % (в 6 раз).
Самые потрясающие цифры показали лидеры глобализации. В США стоимость чистого государственного имущества (активы минус долги) упала с 36 % по отношению к годовому национальному доходу до -17 %. В Англии этот показатель опустился со 100 % до тех же -17 %. Для сравнения, чистая стоимость частного имущества в странах Центра составляет 500-600 % от их годового дохода.
Структура собственности и долга, сложившаяся под воздействием глобализации, создает мощнейшие политические риски. По факту, государства Центра воспроизводят сегодня только долги. В развитых странах Европы госдолг приблизился к 90 % ВВП (небывалый с 1945 года уровень), в Португалии, Бельгии, Италии, Японии и США он превышает ВВП.
Необеспеченные обязательства федеральной администрации США (без учета штатов и муниципалитетов) составляют сегодня 260% ВВП. Рост продолжительности и качества жизни наращивает потребности пенсионной сферы и здравоохранения в деньгах, а платежеспособность падает (отрицательная доходность). Проценты по обслуживанию госдолга в странах Центра уже превзошли их инвестиции в высшее образование.
Когда богатство сосредоточено в руках узкого круга частных лиц, а долги числятся на государстве, появляется мотив подрыва обязательств. В противном случае, общество рано или поздно предъявит этот долг «узкому кругу ограниченных людей». Подрыв обязательств возможен только одним способом – вместе с государством (носитель долгов), как это и происходило в прошлом веке.
Следует отметить любопытный нюанс происшедшего трансферта глобального богатства. Доходы на капитал стали быстро расти только после 2000 года. До этого перераспределение текущих потоков стоимости шло, преимущественно, в пользу топ-менеджеров. Вначале 80-х США сильно снизили подоходный налог. Зарплаты и бонусы сотрудников высшего звена транснациональных корпораций достигли невероятных высот.
Если рассматривать этот феномен не в экономической метрике, а с точки зрения перераспределения социальной ответственности, то выглядит он, как формирование новой общественной прослойки накануне глубокой трансформации отношений собственности. Позже этот процесс ошибочно назовут формированием креативного класса.
У новой прослойки в отличие от малого и среднего бизнеса нет собственной стратегии развития (историческая проектность). Это не класс, а обслуга, служилые люди (конюшие, дворовые, стряпчие). Это дворницкая крупного капитала. Социальная опора новой конструкции власти (опричнина).
Главным здесь является вопрос о природе очевидно структурированного процесса общественной трансформации. Перемены шли под воздействием системных сил или работала, как нас уверяют, «невидимая рука»?
Если процесс модерировался (социальный инжиниринг), то можно себе только представить, насколько это должно быть увлекательное и захватывающее занятие: управлять не финансовыми или товарными потоками, а общественным ландшафтом. Это, примерно, как географию менять. Ощущаешь себя, наверное, богом.
BLACK OR WHITE
Самым революционным и, на мой взгляд, недооцененным наблюдением Пикетти является длинная статистическая линейка, соизмеряющая размеры капитала с совокупным доходом общества. Здесь внимательно:
На протяжении двух последних столетий соотношение размера капитала и общего дохода оставалось неизменным…
Что получается?
Если Пикетти прав в своих наблюдениях (фактологически, повторюсь, его никто не смог опровергнуть), то получается, что ни рост экономики, ни ее падение никак не влияет на соотношение капитала и совокупного дохода общества. Оба этих показателя растут и падают синхронно вместе с экономикой.
Что это означает?
Это означает, что капитал и совокупный доход общества не составляют замкнутую (саморегулируемую) систему. В отличие от цены на труд и на капитал, которые связаны между собой параллельно (снижение одного ведет к увеличению второго), сам капитал и общий доход соединены последовательно в неизменной пропорции (одно вытекает из другого).
Представляется, что, выяснив первичность одного из этих двух показателей (доход и капитал), станет понятен источник роста экономики, некий философский камень рынка. Что само по себе анекдотично. Рынок стремится к балансу спроса и предложения (покой), а развитие (рост) возможно только в условиях дисбаланса. Тем не менее, о первичности.
Капитал по своей физической природе не что иное, как часть изъятых у общества сбережений, используемых в качестве инвестиций. Сбережения формируются из текущих доходов, которые, в свою очередь, являются результатом инвестиций. Единожды возникнув, капитал в дальнейшем воспроизводит себя через разницу между ценой на капитал и труд (налог на будущее), что блестяще доказал в своей книге Пикетти.
При всей очевидности аналогии с дилеммой о курице и яйце, вопрос источника роста экономики не праздный. В случае с яйцом мы упираемся в эукариотов, далее все уже зависит от трактовки одноклеточных. В случае с экономикой мы упираемся в человеческие мотивации и общественную иерархию (амбиции).
Сутевым содержанием капитала является не наличие свободных ресурсов, а право распоряжаться ими по своему усмотрению, право на принятие решения. Капитал – это, в первую очередь, политическое изъятие из совокупного дохода, значит, с точки зрения рыночного фундаментализма он не может быть источником роста. Совокупный доход тоже результат процесса (следствие действия сторонних сил).
Экономика – она не про прибыль и способ обмена ценностями. Она про способ управления поведением людей. Это язык (один из) описания человеческой деятельности, а не матрица ее формирующая. Если убрать оборот, выручку и прибыль, человеческие амбиции никуда не денутся.
Иными словами, природа экономического роста носит не экономический характер, и ответ на вопрос об источнике этого роста не зависит от определения, что первично, совокупный доход или капитал.
Объяснить происками «невидимой руки» неизменность соотношения капитала к общему доходу последние 200 лет невозможно. За это время мировой ВВП вырос в 10 раз. За 2000 лет, предшествовавших запуску кредитной модели роста (замена «налога на будущее» как источника инвестиций «долгами будущего»), он не увеличился и вдвое.
Согласиться с тем, что рынок самопроизвольно, вопреки своим внутренним законам (личная выгода и концентрация капитала), в течение 200 лет удерживал мировую экономику в пределах коридора роста, значит, признать божественную сущность прибавочной стоимости. Тогда налоговую службу надо наречь божьим воинством (крестоносцы), а банкиров и биржевиков – слугами Господа (священнослужители).
Попытки экономиста Пикетти перейти к самостоятельному рассмотрению сил, направляющих рост и аккумуляцию богатства, говорят об отсутствии исследований, касающихся классовой природы и структуры современного общества. Такие исследования удел политэкономии, социологии и фундаментальных политических наработок.
30 лет господства концепции «конца истории» оставили после себя теоретическую пустыню, выжигая все, что не вписывалось в единственно верное учение рынка. В отсутствии социальной политики ее место заняла политика идентичности. В США сегодня черному парню поступить в университет легче, чем бедному.
Политика идентичности не несет в себе ничего плохого, если ее не использовать как инструмент драпировки имущественного неравенства. При нарастании классовых противоречий политика идентичности неизбежно ведет к появлению фашизма, как это произошло при крахе проекта Глобализации-1.0 (Pax Britannica).
ДО ОСНОВАНИЯ, А ЗАТЕМ…
Разгосударствление (денационализация), концентрация и миграция капитала (структурный и географический трансферт нищеты) являются составными частями единого проекта. Сбой любого из этих, синхронизированных между собой, процессов ведет к раскоординации работы всей системы. Проект теряет предсказуемость, и, как следствие, управляемость.
Объяснять имущественный разрыв, достигнутый за годы глобализации, талантом, трудолюбием и интеллектуальными особенностями отдельных личностей, все равно, что верить в программу помощи молодой семье. Сегодня одна тысячная населения Земли распоряжается 20% глобального богатства. Если динамика роста капитала последних 30 лет (средний и мелкий 2% в год, крупный 6%) сохранится, то через 30 лет одна тысячная населения планеты будет контролировать 60% всех мировых ресурсов.
Рушится основополагающего мифа рынка о разумности и справедливости его механизмов, действующих как в пределах национального контура экономики, так и в международной системе разделения труда. Вызов существующему мировому порядку формирует даже не имущественное неравенство само по себе, а его противоречие демократическим принципам, постулируемым Центром (равные возможности).
Свобода на уровне политической декларации (демократизация) и экономический элитаризм де-факто (либерализация) разрывают Pax Americana изнутри. Глобализация-2.0 создала единое финансовое пространство, а денационализировать его не успела. Страны периферии сумели консолидировать внутренние ресурсы и восстановить политический контроль над экономикой.
К моменту кризиса 2008 года объем сбережения «новых» экономик достиг уровня, способного менять рыночную конъюнктуру глобального проекта. Встал вопрос, в чьих интересах и на чьих условиях они будут инвестироваться. С помощью печатного станка США решили этот вопрос в одностороннем порядке в свою пользу. Сегодня мировой рынок захлебывается деньгами, а конвертировать их в промышленный рост не может.
Коррупционный формат взаимоотношений национальных элит с эмиссионно-кредитным Центром исчерпал себя. Институциональный разрыв (ключевые для общества решения принимаются «за морем-океяном», а социальные издержки ложатся на местную власть) ограничивает время его действия. Риски местных элит потерять власть постоянно нарастают.
С определенного момента реальный конфликт интересов Центра и периферии, скрытый за витриной демократизации, начинает актуализироваться в политической повестке. Социальные издержки начинают превышать материальные выгоды, создаются предпосылки для национального реванша. Наступает время жертвоприношения. Коррумпированных «тиранов и деспотов» отправляют под нож с переменным успехом (арабская весна, цветные революции, уничтожении Ливии, война в Сирии и на Украине).
Переход Центра к военному формату решения проблемы означает, что мирный (экономический) путь решения этой проблемы там не видят. «Тираны и деспоты» делают свои выводы и консолидируются еще сильнее. Далее ситуация развивается по закону самосбывающегося прогноза, в разнос идет вся система.
Чтобы вернуть глобальной модели развития устойчивость, надо устранить причину кризиса – диспропорцию между имущественным неравенством и демократическими принципами. Либо ликвидировать неравенство (ограничить рост капитала), либо легитимизировать его (возродить колониальную систему). В политически конкурентном мире решить эту задачу можно двумя способами: договориться с национальными элитами, или ликвидировать (заменить) их.
Попытки игнорировать национальную природу общественного устройства в угоду финансовым показателям каждый раз упираются в социокультурную целостность общества, религиозную идентичность и историческую самобытность. Иными словами, международная система разделения труда возможна только в виде межгосударственного взаимодействия, где риски социального неравенства и способы их разрешения спущены на места. В противном случае, экономические противоречия выливаются в цивилизационное противостояние.
Первая попытка создать капиталистический интернационал породила «Капитал» Карла Маркса и антагонистичный глобальный проект с опорой на трудовую монополию. Завершилась попытка кризисом в форме I мировой войны. Движущей силой кризиса был национальный реванш, а его итогом стало возвращение к Вестфальской системе (национализация международного механизма принятия решений, «мир миров»).
Сталин переформатировал «трудовой интернационал» в проект построения социализма в рамках одного государства. «Капиталистический интернационал» ответил государственным проектом на основе идентичности (фашизм). Столкновение проектов было неизбежным (единая форма, прямо противоположное содержание), они друг друга аннигилировали.
II мировая война вопреки ожиданиям укрепила советский проект. Биполярная конструкция на долгие годы зафиксировала противостояние двух разных подходов к унификации мировой экономики, воплощенных в национальных форматах. После проигрыша и краха СССР форсированно стартовал второй этап финансовой глобализации, смерть которого мы сейчас и наблюдаем.
Симптоматика полностью соответствует началу I мировой. Новый «Капитал» и новый Маркс уже появились. Национальный реванш из стадии экономических противоречий перешел в форму военно-политического противостояния.
В 1998 году Китай и Индия отказались открыть (дерегулировать) свои внутренние рынки, обвалив Дохийский раунд переговоров ВТО. Номинированные в долларах «долги будущего» стран периферии, открывших свою финансовую систему, начали мигрировать на «историческую родину». Первым рухнул азиатский рынок, потом дефолт пришел в Россию и Аргентину. Стало понятно, что за чужой счет национальную экономику не построить.
Атака на башни ВТЦ в 2001 году легализовала угрозу глобального терроризма, но консолидация субъектов мирового рынка вокруг главного борца с террором не случилась. Противоречия растут, а их социальная подоплека игнорируется. Социалист Берни Сандерс напугал американских демократов сильнее протекционизма Трампа, а для английского истеблишмента лейборист Джереми Корбин страшнее Брекзита.
Трудовой проект для капиталистического интернационала опаснее национального реванша (Сталин хуже Гитлера). Вопрос лишь в том, продолжит Центр политику идентичности, прикрывая с ее помощью социальные противоречия, или к новой холодной войне «мир единого стандарта» и «мир миров» перейдут, минуя горячую фазу.
Речь идет не о случайном сбое системы, новом технологическом цикле (витке спирали). Речь об оправданности рыночных подходов в оценке социального устройства общества, о тупиковости либеральной модели прогресса. Беда в том, что научный подход в познании мира определяет его через замкнутые системы координат, а замкнутые системы к развитию не способны…
https://www.nalin.ru/vy-budete-smeyatsya-no-kapitalizm-vse-taki-zagnivaet-6596
27.03.2018 Будет ли мобилизована Россия
18 марта 2018 года Владимир Путин с разгромным счетом победил на выборах. Реальный же выбор был сделан 4 года назад. 18 марта 2014 года был подписан договор о принятии Крыма в состав Российской Федерации и плоский мир рухнул. Россия вернулась в мировую Историю и вернула Историю в мировую повестку. 2 года спустя на заседании президиума экономического совета Алексей Кудрин попросил Путина снизить геополитическую напряженность ради развития экономики и получил жесткий ответ: «Россия торговать суверенитетом не будет». Дело за малым: надо понять, с чего начинается Родина и где она заканчивается? Проще, что означает суверенитет в современном мире.
Франсуа Гизо (1787-1874): «Я не верю ни в Божественное право, ни в народный суверенитет, о которых говорят почти все. Я не могу увидеть в них ничего, кроме прикрытия узурпации власти путем использования силы. Я верю в суверенитет разума, справедливости, права - это единственно законный суверенитет, который мир искал и всегда будет искать, так как разум, право, справедливость никогда не могут воплотиться полностью». Суверенитет права
ИДЕТ ВОЙНА ХОЛОДНАЯ
В европейской истории различимы четыре представления о суверенитете: суверенитет монарха; суверенитет народа-населения; суверенитет нации-этноса; суверенитет государства как интегративной политической целостности.
Парадоксально, но заступая на четвертый по счету президентский срок, Владимир Путин вынужден начинать все сначала (с нуля). Дело даже не в том, что элита отстроена не по интересам (идеологически), а по принципу фаворитизма (вертикаль власти), парламент не отражает социальный ландшафт (система обратных связей), кабинет министров девальвирован (институт проектного управления), а крупный бизнес мечтает о временах, когда родиной можно было еще торговать (возврат в систему мирового разделения труда).
Обнуление стартовых позиций России продиктовано не внутриполитической пустыней, а набором внешних угроз. Присоединение Крыма и ответные санкции обозначили (сделали видимым) новый геополитический рубеж. НАТО с ПРО-ракетами вплотную (впервые со времен Карибского кризиса) у границ РФ. На западных рубежах создан санитарный кордон с участием (впервые в истории) Украины. Это актуализировал новую военно-политическую доктрину России, которая стала поводом для санкций на длительную перспективу.
Западный мир вернулся к стратегии изоляции России. Контроль над национальным режимом сбережений и инвестиций в 90-е гг. мы сами (добровольно) отдали конкуренту. А сегодня США повесили на финансовый рынок замок и опломбировали его. К технологиям доступ тоже перекрыли, теперь он возможен только в виде промышленного шпионажа. Формальную модель (нормы и правила) доступа к общему, как нас уверяли, рынку сменил принципиальный подход (политика целесообразности и нацбезопасность).
Амбиции проявлены. Семена недоверия посеяны. Возврат к прежнему формату Pax Americana невозможен. Институт национального государства (Китай, Индия, Россия) сумел восстановить конституирующую роль в экономике, консолидировал внутренние ресурсы и политически отстроился от принципов «вашингтонского консенсуса». Открутить ситуацию до момента крушения соцлагеря и развала СССР тоже невозможно. После атаки на ВТЦ в 2001 году США сожгли мосты, разрушив серую зону между различными экономическими моделями (офшорная система).
Общая причина невозможности возврата в прошлое заключается в том, что ни один из этих сценариев не обеспечит активами долг, накопившийся в мировой экономике за последние 30 лет и номинированный в долларах. Фондовый рынок не выдерживает давления обязательств, вздуваясь финансовыми пузырями. Отсутствие единого подхода к будущему мировой экономики неизбежно ведет мир к географической сегментации, социальным экспериментам, гибридным войнам, стагнации и падению общего уровня жизни.
В таких условиях ставка на снятие существующих санкций и отказ США от них, как способа конкурентной борьбы, в будущем выглядит прекраснодушной фантазией. Межстрановое мирное сосуществование возможно только в виде силового паритета, а конкуренция политических стратегий реализуется только в виде войны (холодной или горячей). Было бы ошибкой считать, что США потерпели поражение, а проект финансовой глобализации окончательно рухнул.
Свою конкурентную стратегию англосаксы реализуют хоть и с переменным успехом, но "в долгую". Победа Трампа («Сделаем Америку вновь великой») и Брекзит - это не проигрыш, а переход к позиционным боям (откатились на время). Исходить надо из того, что в истории с санкциями присоединение Крыма является поводом, а сами санкции – способ долговременного сдерживания России (один из элементов холодной войны).
Тут встает очень важный вопрос о наличии у России контрстратегии - при очевидной стратегии «коллективного Запада» на ее изоляцию. Вопрос этот или традиционно закроют мантрами о теории заговора и конспирологии (продолжение инерционного сценария развития), или его придется решать (мобилизационный сценарий).
Суверенитет – это не декларация или самоощущение (состояние души). Это историческая проектность, система ценностных ориентиров и механизмы ее защиты (экономический, военно-политический социальный, технологический и т.д.). Это способность заверстать культурный код в экономическую стратегию (осметить), легитимизировать ее через дискуссию внутри страны и защитить от агрессии извне, сделав привлекательной для большего числа субъектов мирового рынка.
Иными словами, историческая проектность реализуема только при наличие своего внутреннего кредитного механизма (капитализация) и широкой социальной базы, включая политический класс и бизнес-элиту (институализация согласия). Это два главных вызова России. Две ключевые задачи, которые Владимиру Путину необходимо решить в обязательном порядке. Иначе ручной режим потребует от президента сначала пристрастится к курению трубки, потом отрастить усы, а там и до шинели один шаг…
Жан-Жак Руссо (1712-1778): «… Всякий акт суверенитета, т.е. всякий подлинный акт общей воли, налагает обязательства на всех граждан или дает преимущества всем в равной мере; так что суверен знает лишь Нацию как целое и не различает ни одного из тех, кто ее составляет. Что же, собственно, такое акт суверенитета? Это не соглашение высшего с низшим, но соглашение Целого с каждым из его членов…» Народный суверенитет
МЕЖДУ ЗАПАДОМ И ВОСТОКОМ
«…Государства учреждаются по принуждению сильнейших или же в результате согласия одних людей добровольно передать в подчинение других людей всю свою свободу целиком, с тем чтобы эти последние ею распоряжались, опираясь на суверенную власть либо без всяких законов, либо на основе определенных законов и на определенных условиях». Жан Боден (1530-1596): Иерархический суверенитет
Присоединив Крым, Россия сделала политическую заявку на новую идентичность (национальный проект). При этом эмитент национальной валюты сохраняет двойной (полугосударственный/полукоммерческий) статус и двойное, по факту, подчинение. Все публично озвученные планы по модернизации национальной экономики увязаны с экспортной выручкой (зарплатная логика) и возобновлением доступа к международному рынку капитала (менеджмент среднего звена).
В публичном пространстве широко циркулируют всего две конкурирующие стратегии развития России. Одна принадлежит Столыпинскому клубу (Титов), вторая – Центру стратегических разработок (Кудрин). Обе не выходят за пределы косметического ремонта экономики, которая с трудом выжила после 30 лет хаоса. Обе, так или иначе, рассчитывают на то, что «заграница нам поможет». И в этом смысле конкурирующими они не являются.
Если прямо трактовать основной тезис программы Кудрина, то смысл ее очень простой: есть западный проект, в котором у России «зависли» немалые средства, поэтому собственный проект России не нужен и даже опасен. Проект Запада принципиально открыт, для присоединения, надо всего лишь обменять экономику на политику. «Снизим геополитическую напряженность» и покаемся, и нас поймут и простят.
Оппоненты возражают: двигаться вперед надо вместе с Китаем. Фактически, они согласны с Кудриным в той части, что России не нужен собственный проект – слишком невзрачно задние российского капитализма на фоне небоскребов китайского коммунизма. Заниматься собственной проектностью хлопотно (встает вопрос личной ответственности за конкретные показатели), реализовывать ее тяжело, а в условиях отсутствия внутреннего кредита – невозможно.
Столыпинский проект начинается и заканчивается на финансировании внутреннего рынка по образу и подобию количественного смягчения, с целью поддержки «малого и среднего бизнеса» (зависает между Западом и Востоком). Заигрывание со средним классом и господдержкой на системность не тянет. Для западного проекта слишком много государства, для китайского наоборот – не хватает стратегического партнера (малый и средний бизнес на это роль никак не годятся).
Обе схемы (западная и восточная) позиционируют себя внутри чужой модели развития в надежде капитализировать экономику страны на конкурирующей площадке за счет конкурентных институтов (закрытые статьи бюджета на новейшие вооружения существуют как изъятие из общего контекста). У этой логики есть свое объяснение.
25 лет страна жила в убеждении, что существует некий нейтральный рынок капитала и технологий, а конкуренция – это путь к гармонизации всеобщих интересов и «вечному миру». По инерции мы все еще надеемся прокатиться на чужом поезде за чужой счет. При этом любой бизнесмен знает, что конкуренция – это всегда война, мир в которой возможен только при наличии суперарбитра.
В последнее время много шума вокруг «Национальной технологической инициативы» и «цифровизации» как новых механизмов капитализации российской экономики. Герман Греф называет это притоком денег из ниоткуда. Инновационные энтузиасты как-то забывают, что для «цифровизации» экономики необходимо не только первое (собственно, цифра), но и второе – экономика.
Без полноценной промышленной политики НТИ и «цифра» вместо роста национальной капитализации принесут кратный рост активности на фондовом рынке (приватизация по примеру 90-х гг.). Что здесь подкупает? Ситуация узнаваемая и легко конвертируемая. Все тропинки протоптаны, все дорожки хожены. На теме приватизации «выросла» большая часть экономического блока правительства России.
В отсутствии экономической стратегии правительство симулирует активность (прогнозы курса доллара и цен на нефть), углубляя ключевые зависимости и диспропорций России в отношениях с Западом. Главная диспропорция – рентный характер российской экономики.
В сложившейся на сегодня конфигурации мирового рынка Россия занимает ресурсный сегмент (низовой уровень в системе создания добавочной стоимости). Это не позволяет говорить о новом «железном занавесе». Подобный сценарий приведет, скорее всего, не к новому цивилизационному проекту, а к «северокорейскому» варианту экономического рудимента Поднебесной.
В условиях, когда два ключевых центра мировой экономики (США и Китай) нацелены на строительство самостоятельных проектов, Россия может рассчитывать только на кооперационный проект. Свой шанс на индустриализацию мы уже использовали вначале прошлого века, когда Россия соединила колоссальные объемы дешевых трудовых ресурсов (крестьянство) с энергетическими ресурсами (план ГОЭЛРО).
Главный риск кооперационного проекта – изоляция. Строить его надо на критических зависимостях Запада и Востока от России (природные ресурсы) и создании на их базе механизмов, делающих изоляцию страны недопустимо для них затратной. А развивать на этой основе следует интеллектуальный ресурс (инженерный потенциал у России по-прежнему один из самых высоких в мире). Сегодня в такой трактовке задачу никто не ставит. Дискутируется она только в спорах небольшой группы экспертов, которые в правительственный шорт-лист не входят.
Г.В.Ф. Гегель (1770-1831): «Политическое устройство, во-первых, есть организация государства и процесс его органической жизни в соотношении с самим собой; в этом соотношении оно различает свои моменты внутри самого себя и разворачивает их до прочного пребывания. Во-вторых, оно в качестве индивидуальности есть исключающее единое, которое тем самым относится к другим, обращает следовательно, свое различие во-вне… Внутренне государство как таковое есть гражданская власть, направленность во-вне – военная власть, которая, однако, в государстве есть определенная сторона в нем самом». Суверенитета нет без объективного закона и рациональной конституции. Прогрессивный суверенитет
МЫ НАШ, МЫ НОВЫЙ МИР ПОСТРОИМ
Томас Гоббс (1588-1679): «Государство есть единое лицо, ответственным за действия которого сделало себя путем взаимного договора между собой огромное множество людей, с тем чтобы это лицо могло использовать силу и средства всех их так, как сочтет необходимым для их мира и общей защиты. Тот, кто является носителем этого лица, называется сувереном, и о нем говорят, что он обладает верховной властью, а всякий другой является подданным». Договор подчиняет всех Левиафану Единичный суверенитет
Даже логика «чистого экономизма» неизбежно приходит к логике консолидации всего хозяйственного комплекса (государство как солидаристский институт). Здесь надо понимать, что суть либерального проекта глобализации заключается не в поддержке рынка, а в отказе от национального государства (денационализация) как способа обеспечения стратегии – перераспределение совокупных издержек и ключевых рисков (инвестиции, торговля, медицина, образование, режим безопасности и т.д.).
Проще говоря, без «калибров», «армат» и гиперзвуковых ракет эффективного политического и экономического суверенитета не достигнешь (свободы принятие решений без силовой поддержки не бывает). Контроль над контуром национальных ресурсов невозможен по отдельным параметрам, а только через базовые солидаристские институты. Еще проще, капитализация национальной экономики означает социальный консенсус вокруг общей стратегии развития (институциональное оформление).
Ключевым механизмом глобализации (десуверенизация) являлась девальвация долгосрочных фондов с последующей и/или параллельной дискредитацией системного регулятора (государство) как субъекта ответственной деятельности (делигитимация через коррупционные схемы). Следующим шагом вполне логично выглядела замена национальной институциональной среды на внешнюю.
Отсюда вывод, что обратный процесс (суверенизация) должен строится на восстановлении в правах системного регулятора. Государство должно вернуть себе право и способность самостоятельно формировать долгосрочные фонды (программы) и определять порядок их применения (реализация). Речь о готовности и возможности государства разработать систему долгосрочных целей общенационального характера, развернуть их в проект и строго придерживаться проектной логики. Цели эти не могут ограничиваться одним (пусть даже и 6-летним) электоральным циклом.
Собственно, именно об этом Владимир Путин сказал на встрече с сопредседателями своего предвыборного штаба сразу после оглашения итогов голосования, когда заявил, что его приоритетами будут два направления: внутренняя политика и экономика. Рассматривать сегодня эти два параметра по отдельности нельзя. Новая модель глобального миропорядка строится на институциональном лидерстве политической системы, а не на автономности частных предпринимателей.
Сегодня принципиальным фактором для страны является не то, что она остается рентной экономикой, а то, кто и как эту ренту делит. Как деньги поступают (и поступают ли) в конкретные проекты. Если рентой будут распоряжаются рыночные субъекты, которые решают вопросы собственного бизнеса, которым нет дела, куда инвестировать и кому эти инвестиции приносят благополучие, то страну ждут социальные потрясения.
Это не эксклюзивный российский вызов, не чисто российская интеллектуальная конвульсия. Это мировой тренд. Для осознания этого, достаточно ознакомиться с предвыборной программой Трампа или послушать последние выступления Терезы Мэй, особенно по Брекзиту.
Развернутая в экономический проект долгосрочная стратегия подразумевает наличие ответственных субъектов ее реализации. Малый и средний бизнес с прогнозным горизонтов в 2-3 года, как уже отмечалось выше, на эту роль не годится. Надо переходить от дробления промышленности на рыночных субъектов к консолидации производственных цепочек в кластеры по примеру советских производственных объединений. (Если советский пример коробит сознание, то стоит посмотреть на принципы работы «Самсунга», «Тойоты» или «Боинга»).
Сегодня Китай, Россия и Индия строят свое сотрудничество через крупные госкомпании, которые выступают агентами национальных интересов. Именно это обстоятельство ставится им в вину западными партнерами. При заключении контрактов они исходят не столько из размера собственной прибыли, сколько из эффектов, возникающих для всего хозяйственного комплекса страны, а в долгосрочной перспективе это является очевидным конкурентным преимуществом. Госкомпании защищают свой статус не перед глобальным рынком, а в глазах государства.
«Роснефть», «Газпром», Ростех, General Electric, Airbus, Ruhrgas, ExxonMobil и CNPC становятся реальными творцами истории. Крупным корпорациям суждено определить будущее мировой экономики. Грядет эпоха структурных мега-сделок, конкуренция из корпоративного сектора вышла в межгосударственное пространство, принятие ключевых бизнес-решений переместилось на уровень первых лиц государства.
В условиях рентной экономики это создает дополнительные политические риски, так как стоимость природных ресурсов («национальное достояние») не воспринимается обществом в качестве предпринимательского дохода. Снимать эти риски можно только политически, через ответственную социальную политику и открытую риторику (диверсификация ответственности).
Главное, что необходимо здесь понимать, это то, что в условиях санкций открытая экономика невозможна. Такая открытость ведет к вымыванию из страны средств, утечке мозгов и потере финансовых авуаров. Капитализация на бешеных приватизационных деньгах закончилась, тема национальных ТНК на западных рынках закрыта. Инвестировать свои деньги в западный проект Россия (Китай, Индия и т.д.) может только на условиях самого Запада.
Укрепление политического влияния через экономику, а не наоборот – растворение политической субъектности в общем рынке, является целью любого национального проекта. В этой метрике просьбу о снижении уровня геополитической напряженности можно трактовать только как желание экономических институтов покончить с самостоятельной политикой России. И тут ничего удивительного нет. Именно под эту задачу (встраивание в глобальный рынок и адаптация политических институтов к его условиям) российские экономические институты и создавались.
Сегодня здесь проходит водораздел. Искрит между политической установкой на суверенитет и экономической на его ликвидацию. Это необходимо для себя жестко отфиксировать. Здесь настоящий выбор, и не только для России. Осознает ли это вновь (с нуля) избранный президент России? Мы это поймем в самое ближайшее время. Многое станет понятно по первому кадровому решению – назначению главы кабинета министров Российской Федерации.
Вестфальский суверенитет или "суверенитет по Ваттелю" - исключение внешних источников власти как de jure, так и de facto (в рамках собственных границ государство имеет монополию на принятие решений, а на международном уровне это означает принцип невмешательства во внутренние дела других государств);
https://www.nalin.ru/budet-li-mobilizovana-rossiya-6440
_______________________________
Три измерения суверенитета в трактовке датских политологов Х.-Х. Хольма и Г. Соренсена (Holm H.-H. & Sorensen G. (eds.) Whose world order? Uneven globalization and the end of the Cold War. - Boulder: Westview Press, 1995. – Р.196.)
Негативный суверенитет - юридический или формальный аспект государственного суверенитета, когда государство пользуется формальным признанием со стороны других государств в рамках международного права и вместе с тем обладает определенной долей действительной способности господствовать на своей территории.
Позитивный суверенитет - способность государства полностью распоряжаться собой, будучи не только полностью независимым от своего окружения, но обладая возможностями снабжать своих граждан достаточным для их благосостояния количеством жизненных средств. Позитивный суверенитет является переменной. Одни государства могут обладать им в большей, другие - в меньшей степени. Позитивный суверенитет является переменной. Одни государства могут обладать им в большей, другие - в меньшей степени.
Операционный суверенитет – мера уступки государствами части своего права на свободу действий в обмен на участие в принятии решений другими государствами.
Суверенное государство возникло из борьбы между принципом сообщества и принципом господства. Hinsley F.H. Sovereignty. – Cambridge, 1986.
Курсивом - Трансформации суверенитета в современную эпоху. Методологические подходы к исследованию проблематики суверенитета молодых государств. Лекция 1. МГИМО (У) - 2012
05.03.2018 Криптовалютная дырка от блокчейна
Хакер украл $31 миллион у криптовалютного стартапа
Саморегулируемый механизм распределения совокупного общественного продукта (рынок) реализуем только при наличие идеального посредника, беспристрастного (обезличенность) и однозначного (отсутствие интерпретаций). В теории такой посредник устанавливает математический баланс (цена) спроса и предложения и лишает смысла арбитраж (администрирование) рынка. Долгое время идеальным посредником (эквивалент) считалось золото. После II мировой войны эту функцию в рамках Бреттон-Вудской системы взял на себя доллар, и не справился.
Антироссийские санкции доказали: доллар и пристрастен, и неоднозначен. «Оцифровав» расчеты, блокчейн, казалось, сделал рынку уникальное предложение, но оно не было услышано. Сегодня блокчейн используют только для спекуляций и незаконных сделок. В основе роста капитализации крипторынка не прикладная ценность технологии (перспектива), а критические уязвимости современной модели рынка, отсутствие у нее внятной альтернативы (бесперспективность)…
СЕАНС САМОРАЗОБЛАЧЕНИЯ
Накануне Нового года создатель Ethereum (одна из самых известных блокчейн-платформ) Виталий Бутерин посетовал в Твиттере, что представители криптосообщества вместо развития отрасли гоняются за цифрами на криптосчетах (в тот момент капитализация крипторынка достигла 600 млрд. долларов). Разницу между цифровыми миллиардами и настоящей пользой обществу, по его мнению, никто не замечает.
9 лет (первые 10 биткоинов Сатоши Накамото перевел 12 января 2009 года) неустанной работы энтузиастов и привлечение нескольких сотен миллиардов долларов результатов не принесли. «Прорывная, всепоглощающая, революционная» технология зашифрованного и распределенного в виртуальном пространстве реестра ничего не прорвала, не «всепоглотила» и не перевернула в реальном пространстве.
Создатель Ethereum считает, что виной тому непонимание людьми сути блокчейна. В непонимании при этом он обвиняет не столько «цифровых лузеров» (юристы, бухгалтеры, банкиры, политики и чиновники), сколько самих представителей криптосообщества, то есть создателей блокчейна и его продвинутых пользователей.
Точно описав положение вещей, причины Бутерин объясняет заговором. Если же конспирологию оставить в стороне, то ситуация напоминает старый анекдот про никому не нужного неуловимого Джо. Такого мнения, к примеру, придерживается соучредитель инвестиционного сервиса True Link Financial Кай Стинчкомб, который рушит все химеры о прорывных компетенциях блокчейна.
Финансовые инструменты. Visa, как система безналичных платежей, намного превосходит блокчейн. За секунду Visa проводит 60 000 транзакций, биткоин – семь. Чтобы довести объем транзакций биткоина до уровня Visa потребуется еще один годовой объем электроэнергии, потребляемый сегодня всей планетой.
В системе межбанковских переводов блокчейн тоже не демонстрирует успехи. За месяц по этой технологии проходит столько платежей, сколько за 40 секунд выполняет SWIFT (соотношение числа зубочисток в одной упаковке и ВВП США). Как платежная система блокчейн уязвим, утеря пароля или токена безопасности ведет к хищению огромных средств, что уже неоднократно происходило на различных криптобиржах.
Контрактное право. Смарт-контракт существует в виде программного кода, исключающего двойное толкование, что, по мнению энтузиастов блокчейна, убивает за ненадобностью юридические и нотариальные услуги. Однако смарт-контракт лишает заказчика важнейшего права, права на возврат средств. Отмотать «цифру» назад, если итоговый результат вас не устроит, не получится. Вернуть деньги можно только по суду, где прорывная технология превращается в банальное юридическое обоснование.
Фактически, правовое соглашение смарт-контракта зашито в программном коде, что не является ноу-хау блокчейна. Система биллинга Amazon делает это автоматически, и без каких-либо энергозатрат.
Хранение данных. Распределенный реестр тоже не бином Ньютона. Dropbox шифрует файлы и хранит их на жестких дисках нескольких пользователей за отдельное вознаграждение. Всего за 10 долларов в системе Dropbox пользователь получает объем данных, на хеширование которых в системе биткоина потребуется электроэнергия на общую сумму в 6 млрд. долларов.
Проблема не в хранении данных, а в управлении правом доступа. Однако блокчейн и здесь не идеален. Децентрализованным он остается ровно до того момента, пока один из игроков не сосредоточит у себя в руках 51 % системы, или несколько ключевых игроков не заключат картельное соглашение.
Биржевая деятельность. Биржа – это реестр, учитывающий владельцев акций. Биржевые торги через систему блокчейна делают их анонимными, устраняют регулятора, то есть саму биржу. Мир получает неорганизованное собрание компаний, ищущих способ обхода легальных схем, анонимно в онлайн режиме перепродающих свои обязательства.
Кто-то считает, что в этом «мире равных возможностей» идея будет превалировать над капиталом, программисты займут верхние этажи иерархии, а будущее будет определять вся совокупность свободных экономических агентов?
Платежи. И наконец, о самой «революционной», призванной перевернуть мир, компетенции блокчейна. Об анонимном (неподконтрольном банкам и государству) мгновенном обмене ценностями. Кай Стинчкомб уверяет, что подобная технология существует, как минимум, уже пару тысяч лет. Это наличные деньги.
Можно долго спорить с учредителем True Link Financial о превосходстве новой технологии над старыми, но сути это не изменит. Ничего нового ни по одной из своих компетенций блокчейн не предлагает. Решения уже существуют и успешно работают.
Новая (цифровая) терминология прикрывает пустоту, пытается наделить новым смыслом старые сущности, одновременно вербуя в свои ряды вновь обращенных. За это американский экономист Нуриэль Рубини называет блокчейн-евангелистов «жуликами и ярмарочными зазывалами», а российский эксперт в области цифровых технологий Николай Капранов – шоу-промоутерами.
ЦЕННОСТНЫЙ ПОДХОД
Осенью 2017 года в Лиссабоне прошло крупное совещание представителей криптосообщества, где прозвучала интересная цифра. 70 % публично высказавшихся на тему криптовалют инвестиционных аналитиков и банкиров назвали их пузырем, а около 25 % – пирамидой. В январе 2017 года капитализация крипторынка составляла всего 17 млрд. долларов, а в январе 2018 года достигла 820 миллиардов.
Более 4700 % роста за 12 месяцев. Если это и не пирамида, то финансовый пузырь точно. Бывший глава ФРС США Алан Гринспен (один из создателей современной модели экономики) не считает пузыри хаотичными сбоями системы. По его мнению, это способ тестирования возможностей роста. В данном случае представители криптосообщества убеждены, что тестируют именно их: идет поиск, организация и отладка различных команд программистов и разработчиков.
Подобная (эгоцентричная) позиция допустима, если считать блокчейн-технологию вещью в себе (природным феноменом). Так, например, глава Сбербанка Герман Греф на последнем Давосе назвал крипторынок и «цифру» источником денег ниоткуда. Однако технологии не железки, к которым зимой можно языком примерзнуть. Их придумывают люди, в интересах людей, и используются они тоже людьми.
Оцениваемый в долларах самодостаточный крипторынок (анонимные деньги) это оксюморон. Технологии – всегда бизнес-заказ, который подразумевает возврат инвестиций с прибылью. Представления о системе анонимных платежей для совершения незаконных сделок как о неком островке свободы в юридически и финансово зарегламентированном мире, по меньшей мере, наивны. С учетом того, что «островок» этот находится не на нелегальном положении, а капитализирован в существующей системе отношений, мантры блокчейн-евангелистов и вовсе отдают инфантилизмом. Если это не слабоумие, то сознательная игра на бизнес-заказчиков новой технологии.
«Невидимая рука рынка» окончательно обрела плоть в 2014 году. Чтобы понять, в чьих интересах тестируется блокчейн (с чем мы имеем дело?), надо понимать, как будет фиксироваться прибыль.
Угрожая технологической революцией, криптовалютчики упирают на два пункта: доставка денег из одной точки в другую и последующая фиксация изменений (статус собственности). Считают их опорными точками рыночной модели. Обеспечивающих эти функции юристов, банкиров, нотариусов и политиков объявляют главной проблемой общества, а их компетенции – пустым перекладыванием бумажек, увеличивающим издержки проектного финансирования.
Нас уверяют, что группа талантливых программистов разрешит вековые проблемы человечества, отменит государства и банки, победит глобальный кризис и устранит препятствия на пути в светлое будущее, «чтобы в мире без Россий, без Латвий…». Сделают они это простым способом – оцифруют систему мировых взаиморасчетов.
Ощущение такое, что «инноваторы» не знают, как устроен мир, который они собираются менять. Не понимают, что деньги – это не портреты мертвых президентов и не слитки золота, а такая же технология, как и блокчейн. Технология учета совокупных общественных обязательств (включая нерыночные: образование, полиция, суды, армия и т.д.), исполнение которых гарантирует институт под названием государство.
Кредитно-денежные отношения не возникают из земли, печатного станка или компьютера. Они являются результатом общественного согласия по широкому кругу вопросов, формирующих культурно-историческую целостность, воспринимаемую человеком как особая ценность. Общество создает не совокупный материальный продукт, а систему социальных связей (социальный паттерн, самоё себя).
Еще Адам Смит отмечал, что экономическая свобода является общественно безразличным фактором для тех, кто одинаково понимает интересы своей страны. Дело тут в том, что рынок (специализация) не расширяет свободу, а критически увеличивает связность (взаимозависимость), как внутри общества на уровне индивидуума, так и на мировой арене среди государств.
Главная проблема рынка не в отсутствии универсальной системы взаиморасчетов и фиксации прав собственности, как это следует из учения «Свидетелей Блокчейна», а в невозможности сформировать общую зону доверия на основе стремления к личной выгоде (базовый принцип рынка).
Доверие и алчность понятия плохо совмещаемые, поэтому соглашение это всегда компромисс, а обязательным условием формирования рынка был и остается контур безопасности (пространство общей нормы). В основе денег лежит не товарная ценность (золото) и не объем энергозатрат (майнинг), а сила принуждения. В основе мировых денег – суперсила (superpower).
Суть нынешнего кризиса не в дискредитации доллара, а в ослаблении superpower. Проще говоря, дисбаланс мирового рынка вызван безответственностью регулятора (эмиссионный центр не справился с функцией надзора). Причина кризиса не в монополии доллара, а в посягательстве на его статус (децентрализация международных расчетов). Блокчейн в этом смысле ничего не меняет (не переизобретает действительность).
ВЫХОД НА НОЛЬ
В технологии распределенного реестра есть серьезный системный изъян. Контроль над 51 % майнерской мощности позволяет с любого момента строить свою собственную цепочку транзакций (сделок), и альтернативная реальность будет признана единственно верной. Фактически речь идет о возможности мимо нотариусов, архивариусов и военно-морские сил, ревизовать историю и монопольно формировать будущее.
«Угроза 51» не то, чтобы неизвестна. Криптосообщество, хоть и неохотно, но признает ее. Правда, тут же оговаривается, что реализовать ее сложно и дорого, почти невозможно. Главное, бессмысленно. В системе биткоина для этого необходим огромный объем электроэнергии, в Ethereum придется скупить 51 % токенов (внутренняя валюта).
Звучит неубедительно даже для идеального мира равных возможностей. А мы живем в мире колоссального долга, фиктивных прибылей, атомных электростанций, инвестиционных банков, сил быстрого реагирования и ядерного сдерживания. При необходимости сконцентрировать 51 % той или иной системы достаточно с помощью полиции взять под контроль майнерские фермы, а если они на чужой территории, то устроить очередную «Бурю в какой-нибудь пустыне».
Криптовалютчики правы в одном, устанавливать контроль над блокчейн-платформой бессмысленно, она моментально теряет свою ценность для пользователей. Однако бессмысленно это пока таких платформ несколько, и у пользователя есть выбор. То есть пока идет тестирование технологии, и объем внутренних обязательств каждой из платформ ничтожен по сравнению с мировым фондовым оборотом.
Тут встает другая серьезная проблема, которую криптосообщество предпочитает не озвучивать. Наличие нескольких блокчейн-платформ или закрытых систем на базе одной платформы еще более бессмысленно. Это лишает криптовалюту важной компетенции, «продаваемой» сегодня на рынке как уникальная услуга. Анонимность расчетов.
При переводе средств из одной системы в другую (конвертация) или при выходе из криптовалюты в фиатные деньги (доллары, евро, фунты…) вся цепочка предварительных анонимных сделок обретает подпись, становится видима контроллеру. Кроме того, множество платежных криптосистем убивает саму идею идеального посредника (идеал не может быть множественным), которая стала основой прошлогоднего взрыва капитализации крипторынка.
Выходит, что несколько блокчейн-платформ не позволяют соблюсти анонимность, а единая (анонимная) система расчетов актуализирует «угрозу 51». Для наглядности, можно попытаться представить себе, что произойдет, если перевести в блокчейн схему долларовых взаиморасчетов, с ее запредельным уровнем обязательств (включая военные расходы) и уже распределенной на десятки лет вперед прибылью (фондовый рынок). Вообще то, представить это невозможно, но тем не менее.
Смирится ли ФРС США с децентрализацией мировой эмиссии, или сосредоточит в своих руках 51% новой кредитно-денежной системы? Воспользуется ли шансом «написать» альтернативную историю, поменяв местами должников и кредиторов? Какие санкции можно будет применить к тем, кто захочет выйти из системы, и возможен ли из нее выход? Как будет финансироваться оборонный заказ, секретные разведывательные операции и социальные обязательства, если денежная система будет децентрализована? Что будет, если другие эмитенты национальных валют переведут их на свои блокчейн-платформы с меньшим объемом внутренних обязательств? Смогут они существовать параллельно или вынуждены будут влиться в долларовую?
Добавив к этим вопросам «как» (как сосредоточить, как воспользоваться, как сделать безальтернативной), получим список тем для предварительного тестирования блокчейна. Если, конечно, к проблеме подходить серьезно как к бизнес-заказу, без бубна, шаманов и камланий о неведомых деньгах.
Деньги могут быть безналичными, но не обезличенными (ниоткуда). Кто вложит 2 трлн. долларов сроком на 30 лет в строительство, например, лунной базы под гарантии Сатоши Накамото? Или (куда проще) кто выдаст биткоинами кредит Гарварду на тот же срок из расчета возврата инвестиций квалифицированными кадрами? Это далеко не самые сложные задачи, которые в долгосрочной перспективе решает современное государство.
За 30 лет ФРС США 28 раз сменит ставку рефинансирования. Произойдет 18 переворотов в Латинской Америке, и 33 – на Ближнем Востоке. Китай построит новый Шелковый путь, а банк БРИКС по активам на порядок превзойдет Всемирный банк. Конечно, не факт, что события пойдут именно в таком русле, но суть не в этом.
Суть в том, что доверие, выбор, политические пристрастия – категории иррациональные, и поместить их в цифровую матрицу невозможно. Благотворительность, меценатство, социальные программы математическим алгоритмам не подчиняются, но являются неотъемлемой частью совокупного общественного продукта.
Главная проблема современной модели рынка заключается не в доставке денег из одной географической точки в другую, а в их временном трансфере. Точки эти разделены не километрами, а десятилетиями…
НАЗАД В БУДУЩЕЕ
Кредитная модель экономики кардинально изменила природу денег, превратив их из способа организации процесса (посредник) в его цель и способ контроля (ключевой ресурс). Финансирование настоящего за счет будущего сделало беспристрастность денег атавизмом средневековья. Инвестиции – это, прежде всего целеполагание (предвзятость), блокчейн в децентрализованном варианте предвзятым быть не может.
Сегодня совокупный мировой ВВП составляет порядка 80 трлн. долларов, а рынок акций и облигаций (совокупный объем ожиданий и обязательств) оценивается в 800 трлн. долларов. Даже если исходить из ежегодного роста мирового ВВП в 5 % (что не так), будущее законтрактовано минимум на 50 лет вперед. И это при условии, что уровень обязательств останется прежним (что тоже не так).
В основе капитализации фондового рынка лежат не текущие потоки стоимости и сбережения, а стратегии развития и ожидания прибыли. Перемещение денег во времени меняет схему управления рисками, роль силового ресурса многократно возрастает. В классической модели рынка режим принуждения обеспечивает физическое исполнение сделки, в фондовой – порядок на протяжении периода ожидания завершения сделки.
Чем длиннее инвестиционное плечо, тем выше риски, тем востребованней силовой ресурс. Рынок не в состоянии застраховать (хеджировать) проект со сроком окупаемости, выходящим за пределы человеческой жизни. Отсутствие идеального посредника требует посредника строгого (не в смысле математики, а в смысле монополии на интерпретацию). Застраховать долгосрочные риски может только институт принуждения (государство).
Внедрение децентрализованных цифровых расчетов раскоординирует систему на глобальном уровне, лишит ее смысла (целеполагание). Если допустить, что с завтрашнего дня все расчеты носят характер бесконтрольных обменных операций в онлайн режиме (жизнь с нуля), то куда денется колоссальный долг, зафиксированный на сегодня в долларах? Исчезнет там, откуда якобы появятся цифровые деньги? Уйдет в никуда?
Блокчейн не разрешает проблему, а обнуляет ее. Не предлагает новое решение, а списывает долги. В чьих интересах может тестироваться подобный сценарий? В классической модели экономики реструктуризация проводится в интересах кредитора. В долларовой модели глобального рынка кредитор является главным должником.
По факту ФРС США уже списала часть долгов, запустив в 2009 году печатный станок (количественное смягчение). Накануне кризиса, в 2007 году, на резервных счетах ФРС находилось 12 млрд. долларов, а резервы Китая составляли 3,8 триллиона. В 2014 году, после завершения количественного смягчения, объем резервов Китая не изменился, а резервы ФРС превысили 2 трлн. долларов при общем балансе в 3,7 триллионов.
30 лет Китай копил деньги, откладывая по центу с каждого заработанного доллара. США их «заработали» одним нажатием кнопки (почти по Грефу, из ниоткуда). Начиная с 2009 года глобальный объем денежной массы, по оценкам Всемирного банка, вырос почти на 40 %. Федрезерв показал, как реальные сбережения можно заменить долгами будущего. Оказалось, что в общей финансовой системе эмитент валюты может по собственному усмотрению девальвировать или аннулировать сбережения любого субъекта рынка.
Обнуление счетчиков ликвидировало прошлое. Производство и торговлю в качестве источников богатства и инвестиций заменили фондовыми спекуляциями и эмиссией Центробанков (прежде всего, ФРС США). Если завтра случится глобальный блокчейн, то он зафиксирует ситуацию. Легитимизирует ее. «Цифра» не допускает интерпретации общей стратегии субъектами рынка.
Единственное, что сегодня мешает реализации сценария «цифрового будущего», это национальный реванш (Китай, Индия, Россия). В следствии чего произошло ослабление глобального мегарегулятора и делегитимация общего пространства принуждения (разрушение монополярного мира).
Без единого Центра принятия решений (глобальный Госплан и Госснаб) перевести мировые расчеты в «цифру», лишив их тем самым целеполагания, невозможно. Цели диктуются потребностями, но цели всегда больше потребностей. Нам это хорошо знакомо по великому индустриальному рывку.
ОСТАТКИ БЫЛОЙ РОСКОШИ
Из всех «революционных» (призванных перевернуть мир) компетенций блокчейна на рынке сегодня продается только технология анонимных безналичных расчетов (спекуляции и незаконные сделки). Позиционируется компетенция как потенциальная возможность ухода бизнеса из-под государственного контроля в виртуальное пространство (абсолютная свобода и безоговорочная децентрализация).
Этот контрапункт лежит в основе взрывного роста капитализации крипторынка в прошлом году. Людям предлагают простое решение сложных проблем глобального рынка (новый «философский камень»). Однако анонимными блокчейн-расчеты будут оставаться ровно до тех пор, пока существуют нелегальные криптобиржи, которые позволяют скрытно конвертировать виртуальные деньги в традиционные.
Легализация (правовая регламентация) работы криптобирж поставит конвертацию криптовалют под контроль. Пока (на период тестирования) введен контроль негласный. Среди арестованных в последнее время правоохранительными органами США и экстрадированных в Штаты преступников нет боевиков ИГИЛ или Аль-Каиды, зато среди них есть хакеры, организаторы криптобирж и спамеры.
После наведения порядка в сфере обращения криптовалют, от яркой презентации блокчейна останется только жесткий регламент и безналичная форма платежей. Здесь следует напомнить, что отказ от наличных расчетов под предлогом борьбы с коррупцией является одним из основных требований финансовой глобализации.
Ни один эмитент долгов (будь то банк или государство) не заинтересован в их обналичивании (документарном оформлении). Наличные деньги (долговые расписки на предъявителя) являются обязательным условием свободы экономического выбора. Коррупция всего лишь следствие (доказательство) этой свободы.
Технология блокчейна вместо декларируемой децентрализации и сетевой свободы атомизированного сонма рыночных агентов в сути своей несет предельный уровень администрирования (матрица). Без общей юрисдикции, единой промышленной политики и мегарегулятора блокчейн ждет судьба, в лучшем случае, программного обеспечения для внутреннего документооборота (электронный офис).
Сегодня уже очевидно, что создание унифицированного финансового пространства является частью комплексного проекта по формированию единого стандарта мировой экономики. Другими составными частями этого глобального проекта должны были стать Транстихоокеанское торговое и Трансатлантическое торгово-инвестиционное партнерства (ТТП и ТТИП) и Индустрия-4.0 («Интернет вещей»).
ТТП и ТТИП ограничивали пространство юридической нормы на принципах, противоположных межгосударственному консенсусу (анти-ВТО и анти-ООН). «Интернет вещей» создавал промышленный формат, где ключевым активом становилась коммуникация, а природные и трудовые ресурсы нивелировались (Россия и Китай выпадали из списка значимых мировых субъектов). Задачей же блокчейна была институализация нового промышленного и правового уклада. Кредитно-денежная система является вершиной правового регулирования отношений собственности.
Раскрутка и тестирование всех трех составных частей единого глобального проекта стартовала практически одновременно сразу после кризиса 2008 года. Все, вновь напечатанные деньги, все, вновь возникающие финансовые обязательства и формируемые ожидания, работали на цифровое будущее мировой экономики и были связаны с этим будущим.
Джулиан Ассандж и Эдвард Сноуден нанесли сокрушительный удар по миру цифрового равенства, показав, что сеть не свободное пространство, а безграничные возможности для слежки и контроля. А Дональд Трамп похоронил его, провозгласив интересы Америки превыше всего. ТТП и ТТИП сами тихо сошли на нет.
Сегодняшняя заоблачная капитализация Twitter и Facebook, фондовая прибыль операционно убыточных Uber и Tesla, 4 700 % годового роста крипторынка, – это «бриллиантовый дым», витающий по темным углам «зачумленной дворницкой». Останки красиво задуманного, но неуклюже исполненного глобального проекта. Артефакты, свидетельствующие о так и не состоявшемся величии нового дивного мира.
Проект если и не скончался окончательно, то отодвинут далеко в будущее, за пределы прогнозного горизонта. Однако напечатанные деньги и фондовые обязательства из мирового оборота просто так не вычеркнешь. Но и в своих стратегических конкурентов (Китай, Россия, Индия) вкладывать их не будешь.
Поэтому санкции и Make Americana Great Again. Поэтому «шоу маст гоу он». Промоутеры и ярмарочные зазывалы будут продолжать делать свое дело, пока не появится альтернативный глобальный проект и не возникнет новая инвестиционная площадка с устраивающими ключевых игроков правилами.
Без договоренностей на политическом уровне мировой финансовый механизм заново запустить не получится. Никакой блокчейн здесь не поможет.
https://www.nalin.ru/kriptovalyutnaya-dyrka-ot-blokchejna-6388
___________________________
До конца 2018 года затраты на майнинг биткоина составят около 0,5% общего энергопотребления нашей планеты. Такие результаты содержатся в недавнем исследовании , которое провел экономист Алекс де Фрис, сообщает Independent.
По словам эксперта, результаты исследования которого публикованы в научном журнале Joule, в настоящее время блокчейн биткоина потребляет порядка 2,55 ГВт электричества и уверенно движется к отметке в 7,67 ГВт в будущем. Для сравнения, вся Ирландия потребляет 3,1 ГВт, Австрия — 8,2 ГВт. Как отмечает де Фрис, в этом плане у биткоина сейчас «огромная проблема и она очень быстро увеличивается, однако разработки вроде Lightning Network способны помочь в ее решении».
Как отмечает издание, на вычисления, необходимые для добычи биткоина, в той же Исландии, например, уже уходит больше электроэнергии, чем потребляют обычные граждане страны. В то же время дискуссия о том, насколько майнинг криптовалют вредит окружающей среде, никак не утихнет.
___________________________
Центр обработки и передачи данных Google в 2015 потреблял в два раза больше энергии, чем биткоин в 2017
В зависимости от того, какой реакции мы хотим добиться, это число можно сделать очень большим или очень маленьким. Если бы мы стремились добиться запрета биткоин-майнинга, мы бы рассказали о нем так:
- Каждый день биткоин потребляет столько же энергии, что и 520 тысяч канадцев.
- Биткоин потребляет столько же энергии, что и вся республика Конго.
- Биткоин потребляет больше энергии, чем каждая из 166 стран мира.
- Электричества, тратящегося на биткоин, хватит для работы шести авианосцев «Нимиц».
То же самое число можно сделать очень маленьким:
- Электричества, которое биткоин потребляет за год, хватит, чтобы питать Соединённые Штаты в течение всего 19 часов.
- Биткоин использует только 20% электричества от одной угольной электростанции на Тайване.
- ГЭС «Три ущелья» в Китае производит в три раза больше энергии, чем потребляет весь биткоин.
- Одна геотермальная электростанция в США производит больше энергии, чем потребляет биткоин.
- 17 центров обработки данных Агентства национальной безопасности США потребляют больше электричества, чем биткоин.
- В 2015 года Google потреблял в два раза больше энергии, чем сейчас потребляет биткоин.
Какое будущее у биткоина
В данный момент биткоин потребляет, в основном, очень дешёвое электричество. Майнеры, расталкивая друг друга, гонятся за низким электропотреблением, и любой, кто потребляет выше среднего, будет вынужден закрыть свою ферму из-за отсутствия прибыли.
В результате сеть биткоина, как правило, использует энергию там, где её много и нельзя хранить или экспортировать. Газ, нефть и уголь легко экспортировать, поэтому никто не устраивает биткоиновые фермы там, где это основной источник электроэнергии. Гораздо прибыльнее продавать эти ресурсы туда, где их купят за большую цену.
В странах, где углеводороды сложно экспортировать, например, в странах без доступа к морю, биткоин добывают и на «вредной» электроэнергии. Но большинство майнеров работает на электричестве от ГЭС, гейзеров и геотермальных источников, которые нельзя перевозить или хранить.
Биткоин и дальше будет искать такие дешёвые и не используемые в других целях источники энергии, так как майнинг в городах или промышленных центрах и дальше будет оставаться не прибыльным. Не исключено, что вы тратите на кондиционирование или нагрев воды больше, чем может себе позволить майнер.
Во сколько обходится майнинг
Майнеры за их труды вознаграждаются биткоинами. Они готовы сжигать энергию теми же темпами, с которыми растёт их вознаграждение. Блок 498048 принёс майнеру 14,6 BTC, и это довольно типичный результат.
С учётом текущих цен это примерно равняется $230 тысячам. Если взять текущую стоимость электричества в $0,02 за кВт⋅ч и потребление в 1100 МВт, цена каждого блока составит 183 МВт или $3600.
Если цена на биткоин стабилизируется, и достаточно майнеров придёт на этот рынок, в ближайшем будущем можно ожидать пятикратного увеличения потребления ими энергии.
В отдалённом будущем майнинг биткоина станет всё менее и менее прибыльным. Текущее среднее значение (12,5 биткоинов за блок) будет уменьшаться в два раза каждые четыре года, пока не достигнет нуля. Комиссионные за транзакцию (на данный момент это два биткоина за блок), скорее всего, останутся такими же.
В этом случае, потребленная энергия будет зависеть от размера комиссии и от цены биткоина. Если цена достигнет $1 млн за биткоин, два биткоина за блок приведут к ситуации, где каждые десять минут сжигается электричества на $2 млн.
Биткоин-майнинг и потребление энергии. Перевод материала Леонарда Уиза — ментора из гонконгского бизнес-акселератора, специализирующегося на блокчейн-стартапах.
05.12.2017 Война за Большой Украинский Смысл
Писал украинский раскольник Филарет покаянное письмо Московскому патриарху Кириллу или не писал? Покаянное оно было или не покаянное? Просил о примирении или призывал к нему? По указке, просьбе, инициативе из Москвы или по собственному желанию? Был это ритуальный (лицемерие) или искренний (путь к искуплению) акт христианского смирения?
На следующий же день после оглашения письма на Архиерейском соборе РПЦ в Москве Филарет ответил на все эти вопросы на своей пресс-конференции в Киеве. Однако этих 24 часов хватило, чтобы в медийном пространстве Украины и России разыгралась информационная буря. Естественно на встречных курсах.
В России успели протрубить о грядущем объединении двух братских народов. На Украине – о провокации имперской РПЦ против украинского свободолюбия. То есть в России письмо сочли искренним поступком Филарета, а на Украине – лицемерным.
В этой истории реакция на письмо важнее его содержания и мотивов автора. Общество (и там, и там) задели за живое. При этом, несмотря на свою полярность, реакция на письмо (и там, и там) была продиктована одной общей причиной – борьбой за идентичность.
Люди идентифицируют себя через систему ценностей, кодифицированных в языке и вере. Язык и вера — это те исторические скрижали, на которых записан культурный код нации. Культура — это в первую очередь традиция, и она глубоко консервативна. Ровно по той причине, по которой в Москве письмо Филарета вызвало надежды на примирение, в Киеве оно разбудило вражду.
Вслед за запретом на Украине русского языка обязательно должно произойти религиозное размежевание. Это не блажь, не злоба и не глупость киевского режима. Это неизбежные и необходимые этапы «государственного строительства».
Признав распад СССР и превращение административной границы в государственную, иллюзию о братском народе надо оставить в стороне. Государства могут быть только союзническими. А союзничество — категория временная и коньюктурная. Она базируется не на родстве, а на выгоде.
Украина изначально строилась как антирусское государство. В основе украинства (того украинства, которое сегодня торжествует) лежит униатстсво и геноцид населяющих Галицию и Закарпатье русинов. Из политкорректности это можно не вспоминать, но из истории этого не вычеркнешь. Это фундамент.
Государство является продуктом самоосознания обществом себя как нации и единственно возможным механизмом его воспроизводства (обеспечение исторической субъектности). Задача государства — облечь культурный код в идеологию. Иначе говоря, сформулировать ценностные императивы в категориях целей и задач, развернуть во времени и пространстве (проектность).
Когда цели осознаны, а задачи поняты, религиозно-языковая основа общественного устройства отходит на задний план. На первое место выходят вопросы экономического роста, которые кажутся нам основополагающими. А стремление к личной выгоде представляется главным двигателем прогресса. Однако стоит только общественным ценностям оказаться в состоянии неопределенности (политический кризис), экономика моментально начинает сыпаться без видимых на то причин.
Мы это прочувствовали на себе в 90-е годы, а сейчас в острой форме наблюдаем на Украине. Но Украина лишь синдром, тестовый показатель глобального процесса. Модель единой Европы расползается на наших глазах, как газетная бумага в уличной луже. Социально-политическая модель США трещит по швам от внутреннего напряжения. А мировая экономика фактически в стагнации, и если бы не идеологическая цельность Китая, уже давно сорвалась бы в рецессию.
Кризис общественных ценностей сегодня является ведущим фактором мировой политики. Сначала умерла советская модель, теперь агонизирует американская. В отсутствии идеологических моделей будущего (временнАя и пространственная дезориентация) общество стремится к своим истокам (в прошлое).
Отсюда усиление религиозной составляющей и возвращение ее на политические позиции. Отсюда исламский фундаментализм. Отсюда обостренная реакция на письмо раскольника Филарета не в религиозной среде, а в общественной.
Отсюда «Время первых», «Легенда №17», «28 панфиловцев» и «Легенда о Коловрате». Отсюда «Капитан Америка», «Стражи галактики», «Бэтмен» и «Железный человек-6,7,8». У каждого свои основы.
Отсюда, кстати, и «Матильда» и переименование отечественными либералами церковных служителей из советских страстотерпцев и борцов за свободу совести в мракобесов и душителей свободы. Идет тектоническая сшибка исторических контекстов и глубинных смыслов. Нам кажется, что бьют по задним рядам, а удары наносятся по фундаментальным основам.
Бьются не против прошлого. Бьются за будущее. В этой мясорубке нет места христианскому принципу: ударили по правой щеке, подставь левую. Тот, кто победит в войне смыслов и первым развернет будущее в проекцию (цели и задачи), тот его спроектирует, осметит и реализует.
https://www.nalin.ru/vojna-za-bolshoj-ukrainskij-smysl-6194
27.10.2017 Блефуют все...
На Ближнем Востоке развернулась очередная борьба за «избушку лесника». Курды взяли под контроль Киркук. Ирак потребовал вывести оттуда их боевые отряды. Курды отказались покидать Киркук. Иракские войска при поддержке исламских стражей революции выбили курдов из Киркука. Курды предложили Багдаду переговоры, фактически признав контроль Ирака над Киркуком…
СМИ старательно и детально освещают все перипетии этой борьбы и в обязательном порядке упоминают о нефтяном содержании «избушки». Однако вопросом, кто тот «лесник», который должен появиться в последнем акте и послать всех куда подальше, никто не задается. Между тем без ответа на этот вопрос невозможно понять суть и сценарий происходящих событий.
Для начала необходимо вспомнить, что модерировали создание курдской автономии США. Сначала американская операция «Буря в пустыне» спровоцировала гуманитарную катастрофу на севере Ирака, потом резолюцией Совета Безопасности ООН была введена бесполетная зона, а результатом стало создание плацдарма для постоянного присутствия американских вооруженных сил в Ираке и последующего свержения Саддама Хусейна.
Следующее, что необходимо знать для понимания вопроса об авторе и главном интересанте развернувшейся вокруг нефтеносного Киркука сюжета, — это приоритеты мирового энергетического рынка. А главным приоритетом рынка является не место происхождения (добычи) нефти или газа, а способы и пути их доставки потребителю. Проще говоря, кто контролирует транспортировку, тот и страхует риски исполнения контракта, в том числе финансовые. Если еще проще, то сделки заключаются в валюте той страны, которая гарантирует безопасность большой сделки (устойчивость рынка).
Сегодняшняя история вокруг Киркука — лишь часть большой ближневосточной игры, цель которой не допустить возникновения альтернативных маршрутов транспортировки энергоресурсов в Европу. Альтернативных танкерным перевозкам из Персидского залива через шиитскую Басру, которые по сравнению с трубопроводными поставками посуху более затратны и рискованны, однако вполне устраивают Тегеран. Исламскому государству явно не по душе возникновение новых транзитных путей через Турцию.
В большой игре национальные и религиозные интересы стран региона используются как инструменты достижения цели. А политика является концентрированным выражением экономики, способом нарастить издержки нерыночным способом. Примером подобного сценария можно считать чеченскую войну, которая вспыхнула именно в тот момент, когда решался вопрос транспортировки азербайджанской нефти в Европу, по северному или южному склону Кавказского хребта.
Уже существующий российский маршрут был выгодней и дешевле строительства новой трубы в Турцию по долине Боржоми. Он требовал лишь реконструкции, но война в Чечне закрыла этот коридор. Тогда Россия предложила построить обводную ветку нефтепровода в обход мятежной республики, одной из опорных точек которой должен был стать Буденновск. И надо же такому случится, что именно в этот момент Басаев решил прогуляться со своими ребятами до Буденновска и захватить там местную больницу. В итоге было принято решение строить более дорогой Баку–Джейхан.
Похожую роль сегодня выполняет проект создания независимого Курдистана, который выполняет роль пробки, перекрывая главный транспортный перекресток трубопроводных поставок ближневосточных энергоресурсов в Европу. Ранее этот перекресток перекрывало Исламское государство.
Национальный аспект идет на смену религиозному. Проект Курдистана создавался Вашингтоном на длительную перспективу. Свержение Саддама Хусейна было лишь первым этапом комбинации по переформатированию всего Ближнего Востока. В рамках предложенной логики возникает вопрос, почему тогда США не поддержали в истории с Киркуком «своих протеже» курдских лидеров, призвали их не обострять обстановку и фактически выступили на стороне шиитского Ирака, за которым маячит Иран.
На первый взгляд этот вопрос разрушает «транспортную» логику конфликта. Но это только на первый взгляд.
Во-первых, из заявления Госдепа США вовсе не следует, что американцы отказываются от поддержки «своих протеже». США призвали курдских лидеров пойти по альтернативному пути, который предполагает «серьезный и длительный диалог» с центральным правительством Ирака при участии США, ООН и других партнеров по всем вопросам, включая будущие отношения между Эрбилем (фактическая столица Иракского Курдистана) и Багдадом.
А, во-вторых, референдум о независимости и контроль курдов над Киркуком вскрыли раньше времени большую игру. Турция изначально поддержала создание курдского плацдарма США в Ираке как способ устранения регионального конкурента, но Анкару не устраивает реально независимый Курдистан, да еще и со своими источниками нефти. В том смысле, что возможность торговать нефтью Киркука Турцию устраивает, но только если это будет иракская нефть.
Кроме того, США не устраивает контроль курдов над Киркуком. Выхода к Персидскому заливу у Курдистана нет, а поставки нефти в Европу через Турцию или Сирию в планы США изначально не входили. По крайней мере до тех пор, пока в Дамаске правит алавит Башар Асад. Не для того проект независимого Курдистана замышлялся и реализовывался.
В этой истории блефуют все. Основной игрок держит свои карты под столом и не вскрывается. Его стратегическая цель не допустить возникновения новой географии энергопоставок на мировой рынок, а тактическая — стряхнуть конкурентов из зоны конфликта. Речь прежде всего о России.
В ходе истории с Киркуком неожиданно выяснилось, что «Роснефть» каким-то образом умудрилась войти в Курдистан и заключить контракты на поставку нефти и соглашения о развитии трубопроводной инфраструктуры на севере Ирака. А вот этого США никому позволить не могут.
Ни у кого нет задачи убрать с рынка нефть. Задача только одна — убрать с рынка конкурентов.
Леонид Крутаков, газета «Известия»
https://iz.ru/663614/leonid-krutakov/blefuiut-vse
15.09.2017 Почему у планеты трубы горят.
Обвал нефтяных цен в 2014 году поставил энергорынок на инвестиционную паузу (заморозил капиталоемкие проекты). Санкции США всего лишь легализовали «визовый режим» между ресурсным и финансовым сектором мировой экономики. Сегодня деньги, запертые на фондовом рынке, пузырятся, разгоняют внутреннюю капитализацию и блокируют промышленный рост Запада. Снять «визовый режим» и запустить мировой промышленный рост мешает политический конфликт США, Москвы и Пекина. Зоны неопределенности растут и множатся: Украина, Сирия, Катар, Иран, Афганистан, Корея...
Разбалансировка ресурсного сектора всегда предшествовала глобальному переделу. Сборка инвестиционных цепочек (перезапуск мировой экономики) возможна только по завершению политического конфликта и выработки механизма легитимации применения силы на международном уровне. Проще говоря, после утверждения нового мирового порядка. Без понятного всем режима безопасности инвестиции не сдвинутся ни на миллиметр.
И ШИИТ С СУННИТОМ ГОВОРИТ…
18 июня под Раккой американцы сбили самолет сирийских ВВС. В ответ Минобороны России остановило действие совместного с Пентагоном меморандума о безопасности полетов в Сирии, заявив, что любые летательные аппараты коалиции, которые появятся в небе западнее реки Евфрат, будут сопровождаться российскими ПВО как потенциальные цели.
Две ядерные сверхдержавы оказались на грани прямого военного столкновения. В очередной (1001-й) раз стало понятно: причиной войны на Ближнем Востоке являются не «кровавый» Асад и «умеренное» ему оппонирование со стороны Исламского государства. Причина не в нюансах теологии (сунниты, шииты) и национальных разногласиях (персы, тюрки, арабы). События на Ближнем Востоке давно уже не укладываются в удобную национально-религиозную матрицу.
5 июня страны Персидского залива (Саудовская Аравия, Бахрейн, Египет и ОАЭ) объявили о разрыве дипотношений с Катаром, закрыв свою территорию и воздушное пространство для поставок продовольствия и пассажиров в Доху. Позже они потребовали еще и возврата банковских депозитов на общую сумму в $ 16 млрд.
Катар населен арабами, исповедующими суннитское направление ислама. Объявившие Катару блокаду арабские страны также относятся к суннитским. А вот поддержку Катару выразила хоть и суннитская, но далеко не арабская Турция. Роль посредника между Дохой и Эр-Риядом пыталась взять на себя воюющая с суннитскими исламистами в Сирии Россия. А помощь в организации поставок продовольствия предложил шиитский Иран, населенный персами и азербайджанцами.
Официальной причиной блокады была названа поддержка Дохой международного терроризма. Однако, когда 7 июня (спустя всего 2 дня) в Тегеране произошло два подряд теракта, ни одна из стран-борцов с терроризмом, объявивших Катару блокаду, не выразила поддержку Ирану и не осудила публично теракты.
Ситуация запутывается еще сильнее, если вспомнить, что те же «неарабские» страны (шиитский Иран, суннитская Турция, христианская Россия) входят в число соучредителей астанинского формата, созданного с целью урегулирования ситуации в Сирии, где арабы составляют подавляющее большинство населения, исповедующего суннитское направление ислама, а правящая верхушка в отличие от Катара шиитская.
Можно было бы, конечно, признать все происходящее на Ближнем Востоке проявлением вселенского хаоса, если бы в ситуацию изначально не были вовлечены ведущие страны мира, упрекнуть которые в отсутствии логики невозможно. Значит, логику ближневосточных событий следует искать в другой (не религиозной) плоскости.
Для начала надо понять, что речь идет не о каменистой пустыне, населенной кочевыми племенами с тонкими различиями в вероисповедании. Речь об энергетическом сердце планеты. А гарантии доступа ведущих стран мира к энергоносителям это не вопрос прибыли. Это вопрос безопасности (войны и мира).
Если ситуацию рассматривать в этой метрике, то ближневосточный хаос обретает стройную логику. Всех участников последних событий объединяет и разъединяет общий интерес. США занимает первое место в мире по уровню добычи и потребления газа. «Газовая тройка» (Россия, Иран и Катар) обладает самыми крупными запасами «голубого топлива» на планете. А Сирия и Турция являются транзитными перекрестками поставок газа в Европу.
ГАЗОПРОВОД КАК ЛИНИЯ ФРОНТА
Первый трубопроводный маршрут доставки газа на рынки Европы предусматривал строительство магистрали из Катара через Саудовскую Аравию, Иорданию, Сирию и Турцию. Проект появился в 2000 году, расходы по его строительству ($10 млрд.) готова была взять на себя Доха.
Проект второго маршрута появился в 2007 году. До недавнего времени он назывался «Южный поток» и предусматривал поставки газа в Европу из России по дну Черного моря через Болгарию. Сейчас он называется «Турецкий поток», и транзитером в нем значится Анкара.
Третий маршрут должен был пройти из Ирана в Сирию через Ирак с перспективой прокладки трубы по морскому дну в Грецию. Трехсторонний меморандум о реализации этого проекта Тегеран, Багдад и Дамаск подписали в 2011 году, после чего акции гражданского неповиновения в Сирии переросли в гражданскую войну.
Первый маршрут называют суннитским, второй – российским, третий – шиитским. Все три невозможны без Турции. Камнем преткновения для суннитского маршрута стала Сирия, где правит шиитская верхушка. Российский маршрут уперся сначала в 3-й энергопакет ЕС, потом в сбитый Анкарой самолет, а окончательно его мог похоронить военный переворот в Турции. Шиитский маршрут заморожен возникшим на его пути Исламским Государством, а в случае свержения Асада и прихода к власти в Сирии суннитского большинства из анабиоза он уже не выйдет.
Даже при столь поверхностной диспозиции достаточно взглянуть на карту, чтобы понять, что Сирия была обречена на войну. Почему под давление попал Катар, где расположена крупнейшая американская военная база и чей трубопроводный проект изначально США поддержали, вопрос хоть и сложный, но тоже не бином Ньютона.
Катар занимает третье место в мире по экспорту газа (106,4 млрд. м3), поставляя его на мировой рынок в сжиженном виде (СПГ). Преимущественно, в Азию, где цены порой в 6 раз превосходили американские и в 2-3 раза европейские. Разница в цене и фактическая монополия Катара на рынке АТР (более 50% поставок) позволяли Дохе игнорировать остальных членов «газовой тройки». До 2011 года Россия предложила Катару более 30 совместных инвестпроектов, все предложения остались без ответа.
Однако ситуация постепенно стала меняться. Экспорт СПГ нарастила Австралия (40 млрд. м3). На азиатский рынок с сахалинскими СПГ-проектами вышла Россия (14,5 млрд. м3). Китай построил три газовые ветки из Средней Азии (55 млрд. м3), на очереди еще одна (30 млрд. м3). Из России в Китай строится газопровод «Сила Сибири» (38 млрд. м3), планируется строительство «Алтая» (30 млрд. м3), плюс совместный (франко-китайско-российский) проект «Ямал-СПГ» (22,6 млрд. м3).
Однако настоящий удар ниже пояса Дохе нанес Иран с другой стороны залива. Весь газ Катара добывает на персидском шельфе («Северный купол»), вторая половина месторождения находится в территориальных водах Ирана, и называется «Южный Парс» (общие запасы 10% от мировых). После договоренности с США о снятии санкций Иран пообещал довести добычу газа на «Южном Парсе» до паритетного с Дохой уровня.
Рост конкуренции подтолкнул Доху навстречу Москве и Ирану. Активизировалась работа в рамках Форума стран-экспортеров газа (Gas Exporting Countries Forum/GECF). Созданный в 2008 году GECF объединяет сегодня 12 стран (73% мировых запасов), и именуется негласно «газовым ОПЕК». В свое время Конгресс США оценил создание GECF в письме на имя главы Госдепа Кондолизы Райс: «Учреждение газового картеля будет рассматриваться как умышленная угроза США».
В начале прошлого года эмир Катара впервые прибыл с официальным визитом в Москву, а в конце Суверенный Фонд Катара принял участие в покупке акций «Роснефти» (19,5% за 10,2 млрд. евро). На 4 октября этого года намечена встреча министров стран GECF в Москве для обсуждения повестки саммита на уровне глав государств, который должен пройти в конце ноября в Боливии. На последних трех саммитах GECF неизменно присутствовали главы всех государств-участников.
Среди членов «газовой тройки» Доха находится в самом географически неудобном положении. Россия наращивает трубопроводные поставки газа в Европу и Азию. У Ирана есть коридор для сухопутных поставок с «Южного Парса» в Европу через Турцию (мимо Сирии) или через Среднюю Азию и Россию (мимо и Турции, и Сирии). А также в АТР: в Китай через Среднюю Азию (мимо Афганистана) и в Индию через Пакистан.
Создание евразийской газопроводной структуры укладывается в инициативу Китая «Один пояс – один путь», одобренную Шанхайской организацией сотрудничества (ШОС). Индия и Пакистан недавно стали членами организации, Иран – страна-наблюдатель ШОС. Участие Катара в этих проектах, не требует новых инвестиций, достаточно просто найти общий язык с другими их участниками, прежде всего, с Ираном.
Кстати, за неделю до блокады Катар принял участие в саммите стран Персидского залива и США, на котором Иран назвали главной угрозой в регионе. Через неделю сближение Дохи с Тегераном объявят одной из причин блокады…
РАЗЖИЖЕНИЕ РЫНКА
Итак, все фигуры на «большой газовой доске» расставлены. Интересы игроков очевидны и прозрачны. Главный приз – рынки Европы и Азии. Неосознанными остаются пока только мотивы США. В мировом медиа-пространстве по этому поводу фигурирует несколько фрагментарных версий. Отечественные эксперты объясняют действия США стремлением вытеснить русский природный газ из Европы, заменив его своим СПГ.
Обоснованием этой версии служит новый закон США о санкциях. Российские СМИ выделяют два его пунктах. Первый – санкции против компаний, предоставляющих «товары, услуги, технологии, информацию или поддержку» русским экспортным трубопроводам. Второй – прямое обязательство США выступить против проекта «Северный поток-2» и добиваться от ЕС диверсификации энергетического рынка.
Дополнительным аргументом в пользу антироссийского контекста стала реакция на закон руководителя МИД Германии Зигмара Габриэля, назвавшего новые санкции попыткой убрать русский газ с рынка, заменив его американским. Главу МИД поддержала и Ангела Меркель, заявив, что нельзя экономику смешивать с внешней политикой.
За бортом внимания остался тот факт, что закон носит комплексный характер, воздействует на весь газовый ландшафт Евразии. Режим санкций увязан не только с российским экспортом, но и с политикой Ирана, а также с поддержкой «отдельными странами» Дамаска. Вишенкой на торте пункт о «незаконном получении прибыли» от «приватизации государственных активов в России» (привет Катару за «Роснефть»).
Закон охватывает все болевые точки формирующегося на наших глазах глобального рынка газа, который сегодня состоит из трех практически самостоятельные сегментов. Рынки США, Европы и Азии отличаются между собой контрактным правом, внутренней структурой, логистикой поставок, и, как следствие, ценой.
США полностью самодостаточный и закрытый от внешнего влияния рынок, самая протяженная система газопроводов (2 млн. миль) и самые большие резервы (110% годового потребления). Весь газ реализуется по краткосрочным контрактам (спот), цены привязаны к торгам на Henry Hub (главная торговая площадка США). Объемы поставок СПГ не превышают 1%. Импорт (без учета реэкспорта) менее 4%.
Газовый рынок АТР на 80% зависит от импорта и формируется за счет СПГ. Япония, Южная Корея и Тайвань на 100% зависят от СПГ. Импорт газа по трубам (Туркмения – Китай) минимален. Объем резервов самый низкий в мире (КНР – 5% годового потребления). Риски самые высокие, поэтому трафик основан на долгосрочных контрактах с привязкой цен к «японскому нефтяному коктейлю».
ЕС сложноорганизованный рынок. Внутренняя добыча покрывает 35% спроса. Импорт на 86% состоит из природного газа. Импорт СПГ покрывает пиковые колебания рынка, резервных мощностей (20% от потребления) не хватает. Более 80% импорта это долгосрочные контракты с привязкой цен к нефти, но цены для внутреннего потребления привязаны к споту, поэтому поставщики под угрозой судебных исков постоянно дают скидки. Основная торговая площадка ЕС – британская National Balancing Point (NBP).
Рынок Европы занимает срединное положение между рынками США и АТР, что иллюстрирует ценовая разница. В 2014 году, накануне старта информационной кампании по выводу США на мировой рынок дешевого СПГ, цена газа в Азии в 2 раза превышала цену российского газа на границе с Германией и в 4 раза цену Henry Hub. Эта разница и создала иллюзию рентабельности будущих поставок американского СПГ.
Единый рынок (диверсификация местных рынков) неизбежно устранит ценовые диспропорции. СПГ из США (Катара) не сможет конкурировать с природным газом из России (Ирана). Это вопрос не рынка, а математики. На сжижение газа уходит 25-30% от его первоначального объема, 6-10% «выкипает» при транспортировке, плюс фрахт и потери при регазификации. Отсутствие затрат на транспортную инфраструктуру тоже миф, доставка газа потребителю требует сети внутренних трубопроводов.
Премиальные цены на рынках Европы и Азии по отношении к рынку США определяются не товарными характеристиками газа (себестоимостью), а уровнем импортной зависимости, рисками доставки и соотношением СПГ/природный газ.
Газ еще в земле обладает стоимостью, сформировавшейся без участия человека. Ценообразование рынка энергоносителей не отражает трудозатраты. Цена здесь лишь способ перераспределения природной ренты от скважины до потребителя. К примеру, в цене барреля очищенной нефти доля самой нефти составляет всего 16%, остальные 84% это налоги стран-импортеров. В начале 70-х это соотношение было и вовсе анекдотичным 9 к 91%. В случае с газом убедительной является 4-кратная разница цены российского газа на границе с Германией и цены, которую платит за него средний европейский покупатель.
Большая «газовая игра» идет не против российского или иранского экспорта в Европу или Азию. Противоречия возникают не на национальном или территориальном уровне. Конфликт развивается между трубой и СПГ, между долгосрочными поставками и спотом, между инвестиционным и биржевым механизмом ценообразования. На внутрироссийском рынке этот конфликт материализовался в 2015 году в виде войны «Роснефти» и «Газпрома» за трубопровод на Сахалине, который наша пресса идентифицировала как личный конфликт Игоря Сечина и Алексея Миллера.
В конечном итоге, это древний конфликт между морем и сушей (Карфагеном и Римом). В море нет границ и таможен. В море главное, страховые компании и мощные ВМС. Посуху сложнее – надо налаживать правовое взаимодействие, унифицировать тарифы, согласовывать кредитно-денежные системы, искать политические компромиссы. Труба интегрирует пространство и осложняет (делает невозможным без политических последствий) появление на рынке новых игроков.
Суть конфликта в выборе модели формирования общего газового рынка. Объединятся ЕС и АТР континентальными трубопроводами или интеграция пойдет по пути морских поставок СПГ? От ответа на этот вопрос зависит, кто будет обеспечивать режим безопасности (гарантии исполнения обязательств), и в какой валюте будут страховаться риски (источник инвестиций).
В военно-политическом, правовом и кредитно-денежном измерении абстракции рынка предстают перед нами в национальных мундирах. Глобального рынка вне выгод и издержек глобальных игроков не существует.
НЕФТЬ В ОБМЕН НА ГАЗ
Медиа-версия «газовой» стратегии США как стремления заполонить мир своим СПГ напоминает PR-технологию (прикрытие). США действительно за 8 последних лет увеличили добычу газа и нефти почти в 2 раза, но они все еще остаются нетто-импортером углеродов. Отношение импорта к потреблению удалось всего лишь снизить с 65 до 45%, при этом США сохранили за собой самую большую долю внешнего рынка (7,6 млн. бар. нефти в день по прошлому году).
Сегодня в США нефть дороже газа в 4 раза при пересчете на британские тепловые единицы (British thermal unit/Btu), на пике нефтяных цен разница достигала 12-кратных размеров. Поверить в то, что США начнут экспорт «дешевого» газа и увеличат импорт «дорогой» нефти, чтобы перекрыть убывающие с внутреннего рынка объемы, значит переписать историю США, переодев шерифа в миссионера, а Рокфеллера в Санта Клауса.
Логически обосновать ожидаемую всеми газовую экспансию Америки невозможно. В качестве доказательства приводятся технические возможности США увеличить свои СПГ-мощности до уровня Катара. Технические параметры закладывается в рыночные прогнозы, а они, в свою очередь, цитируются СМИ. Тот факт, что при нынешнем уровне добычи запасов газа в США хватит всего на 10-12 лет, прогнозами не учитывается. Для сравнения, на Ближнем Востоке запасов на 200 лет.
Понятно, что доказанные запасы величина плавающая, может расти, но может и падать. В мире разведана всего 1/4 часть потенциально газоносных участков. При этом 2/3 поисковых скважин приходится на США и Канаду, которые занимают лишь 1/7 часть перспективных территорий. То есть недра Северной Америки изрыты вдоль и поперек, вероятность открытия здесь новых месторождений самая низкая в мире.
О какой стратегии захвата внешнего рынка через наращивания экспорта дефицитного на внутреннем рынке ресурса может идти речь? Какой смысл продавать то, чего тебе самому не хватает? Тем не менее, стратегия по захвату газового рынка у Вашингтона есть, но основана она на иных методах.
17 марта 2001 года Джордж Буш подписал документ, который так и называется «Национальная энергетическая стратегия США». Ее приоритетами заявлены рост внутренней добычи, повышение энергоэффективности, развитие инфраструктуры и увеличение доли природного газа в топливно-энергетическом балансе страны.
Проще говоря, США рассматривают газ не как экспортный товар, а как демпфер, призванный снизить внутреннее потребление нефти и уменьшить зависимость от ее импорта. С момента принятия стратеги США постоянно наращивали добычу нефти и газа, при этом доля потребления газа росла, а нефти падала. За 15 лет доля газа в энергобалансе США выросла почти в 2,5 раза (с 13,9 до 33%).
Последние 50 лет темпы роста газовых запасов мира в 2 раза превышали рост нефтяных. В 1970 году запасы газа и нефти соотносились как 30/70, в 1990-м – 45/55, а в 2009-м – 50/50. Сегодня мировые запасы традиционного газа оцениваются в 200 трлн. м3, к этому надо добавить такой же объем метана угольных пластов, 500 трлн. м3 сланцевого газа и 23 000 трлн. м3 гидратов метана, основное место залегания которых глубоководный шельф и районы вечной мерзлоты (Арктика и Сибирь).
США не просто поймали тренд, а запротоколировали его (оформили директивно). Топливно-энергетическая переориентация экономики носит глобальный характер. В 1990- 2005 гг. потребления газа в Европе выросло на 84%, а в Азии в 4 раза. Мировой экспорт газа за последние 10 лет вырос с 680 млрд. до 1,42 трлн. м3 (нефтяной на 21 млн. т). На этот период пришлись «сланцевая революция» в США и взрывной (практически с нуля) рост СПГ-индустрии в Катаре.
Идет переход мировой экономики с одного вида топлива на другой. Исторически этот процесс всегда сопровождался скачком технологий и сменой глобальных лидеров и аутсайдеров. Переход с дров на уголь привел к английской промышленной революции и институциональному господству Сити (Pax Britannica), приход нефти индустриализировал аграрно-местечковые североамериканские штаты и установил Pax Americana.
Переход с нефти на газ мы наблюдаем в режиме реального времени, предсказать его итоги пока сложно, полевые работы в самом разгаре. Определенно можно сказать только то, что импортозамещение вряд ли является стратегической целью США. Своих ресурсов у США недостаточно, а уход с мирового рынка закупок (импорт) будет означать уход из глобальной игры (отказ от стратегии).
КОМУ ФИНАНСЫ ПОЮТ РОМАНСЫ
Стратегическим (изменившим правила игры) шагом стал отказ США от золотого стандарта доллара в 1971 году. Экспорт моментально потерял для Штатов всякий смысл, а импорт превратился в супервыгодную сделку. Одно дело продавать свою нефть за золото, номинированное в долларах, и совсем другое – покупать чужую в кредит под «честное пионерское». К 1973 году (всего за 2 года) США увеличили импорт нефти в 6 с лишним раз (до 6,5 млн. б/день). Добычу сократили, экспорт запретили законодательно.
Ни 2001 год (принятие Национальной энергетической стратегии США), ни 2017-й (новый санкционный закон) стратегически ничего в этой конструкции не изменили. Главным глобальным товаром остается нефть (СПГ недавно вышел на второе место, обогнав железную руду), а ее эквивалентом на мировом рынке по-прежнему служит «честное слово» ФРС США. Цена на природный газ привязана к нефти.
Тут важно различать причину и следствие. Что первично не по хронологии, а по сути: нефтяной камингаут США или отказ от «золотого стандарта». Адепты рынка на первое место ставят отмену «золотого стандарта», признавая отказ США от экспорта последствием (вынужденным шагом). Обратная логика подразумевает наличие у США стратегии, и попадает под обвинения в конспирологии.
Однако вынужденным (не просчитанным) последствием 1971 года оказалась не только смена энергетической ориентации США. Кардинальному переустройству подвергся весь мировой рынок нефти. На смену картельному механизму ценообразования пришел биржевой, долгосрочный контракт заменил спот (разовые продажи). В начале 70-х спот составлял всего 1-2 %, к концу 70-х достиг 10-15 %, а к 1986 году – 50-55 %.
Это была революция (точнее, переворот). Дело в том, что нефтяная отрасль не подчиняется законам рынка. Низкие цены не увеличивают спрос, высокие (что гораздо важнее) его не снижают, а дебет скважины не зависит от производительности труда буровика. Конкуренция в нефтяном (золотом, газовом) бизнесе нонсенс. Нефть конечный ресурс, желание увеличить свою долю рынка, продавая лимитированный товар дешевле и быстрее, представляется, по меньшей мере, сиюминутным.
Цену нефти определяет не рынок (спрос-предложение), а владелец скважины. Нижний предел зависит от военно-политического потенциала покупателя. Верхний – от потенциала продавца. Чем больше разногласий среди продавцов (сунниты, шииты, тюрки, арабы), тем выгоднее покупателю и наоборот. Равновесие рынка возможно только в форме картельного (политического) сговора, воплощенного в долгосрочном контракте.
До 70-х годов все так и было. Цены на нефть сначала устанавливала «Стандарт Ойл», потом ее «дочки», а потом «сестры» (семь вертикально-интегрированных англосаксонских ТНК). Модель работала без сбоев (цена на нефть все это время держалась на уровне 2 $/барр.), а успешно работающую модель меняют только при наличии веских обстоятельств («верхи не могут, низы не хотят»).
Стартовавшая после II мировой войны деколонизация привела к национализации нефтедобычи на Ближнем Востоке. На рынок вышли вертикально-интегрированные компании из других стран (Eni, Total), которые стали предлагать нефтеносным странам более выгодные, чем «сестры», условия добычи и закупочные цены. Глава Eni Энрико Маттеи и вовсе совершил крамолу, договорился о поставках нефти из СССР.
«Скважины» уходили из-под прямого контроля «сестер». Круг интересантов ширился, удерживать картельные цены становилось все трудней и трудней. Спот изменил модель нефтяного рынка, ввел на рынок посредника (биржевой маклер), обладающего компетенциями для покупки нефти без твердых гарантий со стороны покупателя. Спот создает дополнительные риски, которые разрушают вертикальную интеграцию нефтяного рынка. Производитель оказывается отрезанным от покупателя. Формируется новый механизм ценообразования (учета рисков).
С момента запуска нового механизма объем биржевых торгов так называемой «бумажной нефтью» (деривативы и фьючерсы без обязательств поставки) постоянно рос, заняв в итоге 98-99 % рынка. В 2013 году (за год до обвала цен) объем торгов нефтяными фьючерсами на биржах Нью-Йорка и Лондона доходил до 3 трлн. $ в месяц (без учета деривативов), при этом продажи физической нефти не превышали 100 млрд. $.
Цена товара перестала быть ориентиром для проектного финансирования. В цепочке перераспределения нефтяной ренты стал доминировать посредник (маклер зарабатывает и на росте, и на падении цен). Нефтяной рынок превратился в сегмент финансового рынка, где правила устанавливает Комиссия по ценным бумагам и биржам США. Картель инвестбанкиров сменил нефтяной картель у руля мирового рынка. Вывод, по всей видимости, напрочь разбивает все выше изложенное про рынок газа.
Зачем перетряхивать газовый рынок, если ты контролируешь цены на нефть, а газовые привязаны к ним? Зачем убивать долгосрочный контракт и переводить торговлю газом в спот? Зачем переворачивать вверх дном Ближний Восток, создавать преграды на пути строительства магистральных газопроводов и формировать энергозатратную СПГ-индустрию? Кто от этого выигрывает?
Однако видимость не всегда соответствует реальности. Когда биржевые объемы торговли газом превысят нефтяные, сохранять зависимость газа от нефти не удастся. При этом газовые скважины находятся в политически «неблагонадежных» руках (в отличие от нефтяных), а долгосрочный контракт необязательно заключать в долларах…
ПО ОБРАЗУ И ПОДОБИЮ
Если переход с нефти на газ происходит не по воле случая, и стратегия существует, то у нее должен быть стратег (выгодоприобретатель, автор, режиссер), сценарный план и опытный полигон. Поиски стратега неизбежно ведут в теории заговора, два других параметра на виду. Сценарий виден из сопоставления реформ газовой отрасли США и мирового рынка нефти, а полигоном по его отработке стал внутренний рынок Америки.
До 1985 года рынка газа в США не существовало, все виды газовой деятельности сертифицировались государством. По закону о газе (Natural Gas Act) 1938 года поставки и тарифы на прокачку, оценку фондов и транспортные издержки контролировали федеральные органы (вплоть до норм бухучета). Комиссии по энергетике на уровне штатов напрямую контролировали цены, удерживая их на низком уровне.
Добычей газа занимались мелкие компании. Промысел шел варварским путем, из скважины выкачивали «легкий» газ, после чего бурили новую. Низкие цены мотивировали потребителя (муниципалитеты) переходить на менее энергоемкое топливо (тепловой паритет нефти и газа 6/1), развивая трубопроводную инфраструктуру на местах. Освобождаемая из внутреннего потребления нефть шла на внешний рынок. На тот момент США были главным мировым экспортером нефти.
После отказа в 1971 году от золотого стандарта доллара и перехода на импортную модель потребления нефти стимул держать газовые цены внизу исчез. В 1978 году Конгресс США принял новый закон о газе (Natural Gas Policy Act), его целью стала дерегуляция газовых цен и их выравнивание с нефтяными. Создание общего рынка нефти и газа на федеральном уровне сформулировали как политическую задачу.
Никакой «невидимой руки», никакой «шоковой терапии». Все решения (добыча, транспорт, потребление) были предельно детализированы. Месторождения разбили на 26 категорий по дате бурения первой скважины, получению первого газа, типу скважины, виду контракта на поставку газа и т.д. Определили сроки и порядок дерегуляции. «Дорогие» в добыче месторождения – с 1979 года, вновь осваиваемые – с 1985-го, а на «старых» регулирование сохранили до полной выработки.
К 1985 году цены на газ в США не только сравнялись, но и превысили нефтяные. Тренд на смену энергетического лидера уже стал очевиден. Доля газа в мировом энергобалансе начала расти, а доля нефти снижаться. СССР и ФРГ заключили сделку века «газ в обмен на трубы». В 1985 году США ставят перед собой новую задачу: создать самостоятельный (независимый от нефти) национальный рынок газа.
Алгоритм решения понятен по схеме, отработанной на нефтяном рынке в 70-х. Разрушить долгосрочный контракт, перейти на спот, ввести внутрь сделки посредника и застраховать возникающие риски биржевыми торгами. На тот момент СПГ-технологий еще не существовало, и весь газ поставлялся по трубе. С одной стороны продавец, с другой покупатель (без технологического разрыва).
Задачу по созданию рынка внутри трубы решили командно-административным путем – тремя распоряжениями Федеральной энергетической комиссии. Сначала потребителя освободили от покупки обязательных объемов газа (take or pay) и разрушили систему гарантий всей цепочки. Потом выделили в самостоятельный вид бизнеса транспортные системы. Ввели на прокачку отдельный тариф и обязали транспортников покупать у производителя весь законтрактованный газ.
Вскоре выяснилось, что это модель создает критические дисбалансы в замкнутой системе трубопроводных поставок. Образовался так называемый контрактный разрыв, транспортников обязали покупать у производителя гарантированные объемы газа, а потребителю дали право этого не делать. Разрыв устранили с помощь третьего распоряжения, которое и сформировало современную модель газового рынка США.
«Трубу» оставили самостоятельным видом бизнеса, освободили от обязательств по закупкам (take or pay) и разрешили включать плату за невостребованный потребителем газ в свои затраты и тарифы. Фактически, контрактный принцип take or pay зашили внутрь стоимости транспортировки, возложив риски неисполнения обязательств по всей производственной цепочке на потребителя. Владелец «трубы» получил в руки рычаг давления и на производителя, и на потребителя, поэтому местные ГРО и магистральные трубопроводы остались под контролем государства.
США создавали свой газовый рынок как лабораторный опыт. Сегодня эту модель натягивают на рынок Европы. Принятый в 2009 году 3-й энергопакет ЕС содержит те же самые принципы: вывод транспортировки в отдельный вид бизнеса; освобождение покупателей от контрактных цен и переход на спот; создание единого трансграничного мегарегулятора. Стокгольмский арбитраж недавно отменил take or pay и привязку к нефтяной цене не в принципе, а в рамках действующего контракта «Нафтогаз Украины» и «Газпрома».
Оказалось, что американская модель газового рынка при совмещении с системой энергоснабжения Европы создает критические внутренние напряжения. Удавшийся в рамках одной юрисдикции эксперимент, не реализуем на межгосударственном уровне. По факту, 3-й энергопакет отрезал поставщиков газа (доля «Газпрома» в европейском импорте 45%) от самой доходной части рынка (внутренний транспорт).
Бизнес-конфликт (контрактный разрыв между потребителем и производителем), разрешаемый в рамках единой юрисдикции административным распоряжением, в межгосударственном варианте обрел формат политического противостояния…
КТО ОСТАЛСЯ НА ТРУБЕ
26 марта 2014 года в Брюсселе на специальном саммите США-ЕС Барак Обама сделал два взаимоисключающих заявления. С одной стороны, он сказал, что США может поставлять газа больше, чем надо Европе. А с другой – потребовал от ЕС принять самостоятельные меры для снижения энергетической зависимости от России, не возлагая излишние надежды в этом вопросе на США.
Два дня спустя Еврокомиссия по энергетике призвала остановить «Южный поток». 17 апреля Европарламент принял по этому поводу резолюцию, а 14 мая отказался от участия в конференции «Энергетический диалог Россия-ЕС: газовый аспект». В декабре «Южный поток» был официально закрыт. В ответ глава «Газпрома» Алексей Миллер заявил, что транзита через Украину не будет при любом раскладе, а Москва начала переговоры с Анкарой о строительстве «Турецкого потока».
Все это на фоне антироссийских санкций, под которые попали «Сургутнефтегаз», ЛУКойл, «Роснефть», «Газпромнефть», НОВОТЭК и «Газпром». На поставки в Россию технологий и оборудования по добыче и переработке нефти и газа ввели эмбарго. Против «Газпрома» начали антимонопольное расследование по соответствию его контрактов требованиям 3-го энергопакета. В европейских офисах «Газпрома» прошли обыски.
Куда нацелен был удар, сомнений нет. В конце прошлого года российский газ из-за скидок оказался на 20% дешевле спотовых цен на NBP в Англии. Вопросы вызывает динамика и концентрация политических действий, граничащих с истерикой. Впечатление такое, что они были спровоцированы неким непредвиденным обстоятельством.
Дело за малым, найти это «обстоятельство». Канонической причиной обострения отношений между США, ЕС и Россией считается Крым и Донбасс. Об этом пишут статьи, снимают передачи, проводят ток-шоу. В тени политической повестки остаются события на газовом фронте, также как в свое время война Судного дня и нефтяное эмбарго 1973 года затмили предшествующую им отмену золотой конвертации доллара и последующее переформатирование глобального рынка энергоресурсов.
22 мая 2014 года «Газпром» и китайская CNPC подписали 30-летний контракт на поставку 38 млрд. м3 газа ежегодно по строящемуся газопроводу «Сила Сибири». Многие сделали тогда вывод, что контракт стал реакцией Москвы на обострения ситуации на европейском газовом рынке, вызванное украинскими событиями. На самом деле путь к этому контракту Россия и Китай начали 10 лет назад, задолго до украинской истории.
Соглашение о стратегическом сотрудничестве CNPC и «Газпром» заключили в 2004 году, а в 2006-м в ходе визита Владимира Путина в Пекин подписали Меморандум о строительстве двух газопроводов: из Западной Сибири – «Алтай», и из Восточной Сибири – «Сила Сибири». Определили сроки и объемы поставок. Как заявил тогда Путин, с 2011 года Китай начнет получать до 80 млрд. м3 российского газа в год.
Эти проекты меняют инфраструктуру газового рынка, соединяя рынки ЕС и АТР. «Сила Сибири» доводит газ до Владивостока с ответвлением на Китай и перспективой поставок на Корейский полуостров. «Алтай» должен пройти по техническим коридорам газовых поставок в Европу и врезаться в китайский газопровод «Запад-Восток», по которому поставляется туркменский газ, и куда в перспективе может пойти газ из Ирана.
Если Европа и АТР будут интегрированы газопроводами, то США останется единственным газовым рынком, монопольно зависящим от СПГ (как Япония сегодня). Трудно представить какими издержками обернется газовый камингаут США (переход на импорт), если он случится в таких условиях. Но, как известно, везет тому, кто везет.
До 2004 года спотовые цены на газ были выше контрактных. И это логично, также вели себя нефтяные цены в начале 70-х. Спот изначально был рынком форс-мажора с высокой премией за риск. Однако в 2004 году цена на нефть начинают без видимых причин быстро расти (с $ 30 до 120), задирая привязанные к ней контрактные цены на газ.
Спотовая цена на газ тоже сначала пошла вверх, но в 2007 году США снизили налоги на добычу газа и увеличили на 25% отчисления землевладельцам. Это привело к быстрому росту контрактов и добычи «сланца» (с 37 до 212 млрд. м3 за 4 года). Цены Henry Hub ушли вниз, за ними потянулись и европейские спотовые площадки.
Временами разница цен на газ и нефть в США при пересчете в Btu достигала необъяснимого разрыва в 12-15 раз. Переговоры Москвы и Пекина по формуле цены долгосрочных поставок стали буксовать. Пекин требовал привязки цен не к нефти, а к споту. В итоге сроки по «Силе Сибири» сильно сдвинулись, а переговоры по «Алтаю» идут до сих пор.
Сегодня все объяснения ценового феномена нулевых годов сводятся исключительно к «сланцевой революции». Логика при этом предлагается простая: сланцевый газ дешевый, его много, вот он и сбил цены вниз. Возникающие при этом простые вопросы никто не задает, а ответы на них никто не ищет.
Почему ни одна страна мира не повторила «сланцевый» бум, если запасы дешевого сланцевого газа есть везде, включая энергодефицитные Китай и Европу.
Почему сланцевый газ дешевый, если технология его добычи более сложная, чем у традиционного газа, а дебет «сланцевых» скважин намного ниже (максимум год). Бурить приходится много, постоянно, и каждый раз тянуть к скважине новую трубу.
Почему «сланец» сбил цены только на газ, а цены на нефть наоборот выросли, если добыча нефти в США последнее время росла намного быстрее газовой. Начиная с 2009 года, за 5 лет прирост по нефти составил 61%, а по газу всего 25%.
И, наконец, как вообще могло случиться, что сходный по сферам применения и техническим характеристикам товар в условиях свободного рыночного ценообразования вел себя так разнонаправлено?
КУРСОМ ПО РЕСУРСУ
Рыночным фактором снижения цен является перепроизводство, но в эти годы на рынке США не было избытка газа (добыча не превышала спрос). Мало того, Америка испытывала небольшой, но все же дефицит газа (26,5 млрд. м3, около 4% по 2015 году). А общая зависимость США от импорта углеводородов не опускалась ниже 45%.
Ценовой парадокс нулевых годов ХХI века напоминает феномен прошлого века, когда США держали регулируемые цены на газ внизу, наращивая экспорт нефти. Сегодня цены в Америке не регулируются, весь газ торгуется на Henry Hub, но физически его туда никто не доставляет. Торгуют контрактами, а газ как шел от скважины к потребителю напрямую, так и идет.
Отделение физического товара от системы его продаж создает виртуальную модель рынка, которая позволяет имитировать как профицит, так и дефицит, изменяя лишь объем торговли фьючерсами и оставляя неизменными поставки реального товара. Всплеск биржевых торгов «бумажной нефтью» начался в 2001 году и продолжался все нулевые, сопровождая небывалый за всю историю нефтяного рынка рост цен.
Накануне спекулятивного ралли США разрешили участие пенсионных и страховых фондов в высокорискованных биржевых операциях и отменили законодательный запрет на совмещение коммерческого и инвестиционного банкинга. На фондовый рынок пришли новые деньги. Напомню, мировой рынок газа до 2000 года строился на долгосрочных контрактах, жестко привязанных к «нефтяной корзине», а рынок США уже перешел на спот. По факту, это были два разных рынка с двумя разными системами ценообразования.
Двигателем «сланцевая революция» выступал не дешевый газ и высокая прибыль добывающих компаний, ни одна из них за это время не показала операционную прибыль. В основе чуда спекуляция. Выражаясь более корректно, капитализация. По данным Barclays, объем привлеченных сланцевыми компаниями с фондового рынка средств к 2016 году вырос в 9 раз при двукратном росте рынка высокодоходных облигаций.
Инвестиции категория возвратная. Рост капитализации при отрицательной или нулевой доходности означает, что рынок работает на перспективу. Прибыль будущего должна окупить сегодняшние потери (финансовый инжиниринг). Эта логика прямиком ведет к теории заговора, но логика, построенная на отсутствии осознанной перспективы (стратегии), требует признать развернувшуюся на наших глазах комбинацию панамой.
Сегодня оборот фондового рынка на порядок превышает совокупный мировой ВВП, а «лишние» деньги нуждаются в активах намного больше, чем активы в деньгах. Второй по объему продаж товарный рынок (1-й в будущем) необходим вздувающемуся пузырями финансовому рынку. Но тридцатилетний фьючерс с нерыночной гарантией take or pay маклеру неинтересен, на таких условиях газ из трубы на биржу не выведешь.
А тут еще и Москва с Пекином говорят о неких международных правилах и солидарном механизме принятия решений. Между тем, глобальная кредитно-денежная пирамида номинирована в долларах, и требует единого центра и единых стандартов управления. «Дипломатия канонерок» вновь вышла на политическую арену, а глобальная конкуренция с корпоративного уровня поднялась на межгосударственный.
Процесс консолидации интересов стран-участниц «газового ОПЕК» совпал по времени с «сланцевой революцией» в США, а резкий рост добычи сланцевой нефти – с «арабской весной». Газовый конфликт Украины и России и остановка транзита в Европу пришлись на время подготовки 3-го энергопакета ЕС, а его имплементация в национальные законодательства идет на фоне прямого конфликта Украины и России, второй остановки транзита и санкционной войны.
В логике политической конкуренции стратегия это всегда путь к доминированию. В логике рынка – извлечение максимальной выгоды при обмене доступного ресурса на недоступный (критически значимый). То, что для политической системы цель, для рынка способ снижения затрат. В данном случае дефицитный ресурс это газ, а избыточный – военно-политическое превосходство США, конвертируемое в финансовые институты.
В эпоху Великой Британии миссионерская формула «институциональные реформы в обмен на ресурсы» никого не смущала. Превосходство белого мира теоретически было обосновано, колонизаторство понималось за благо прогресса, и когнитивный диссонанс не возникал. В 2017 году применять эту формулу не комфортно. Обвинят в протекционизме (экономическая выгода от политики) и гегемонизме (геополитический эффект от экономики), как это сделала Германия в случае с «Северным потоком-2».
В демократически интегрированном мире рыночного равноправия есть только два способа провести неэквивалентный обмен. Первый – объявить контрагента прибежищем мирового тоталитарного зла. Сегодня таковыми признаны «газовые» Россия, Иран, немножко Катар, и транзитные Турция с Сирией. Второй – сделать сделку непрозрачной для ее участников.
Второй способ сложнее в исполнении, но в начале 70-х годов прошлого века США подобную задачу успешно решили. В роли дефицитного ресурса тогда выступала нефть. Прибежищем мирового зла были страны ОПЕК. PR-прикрытием стала война Судного дня и нефтяное эмбарго. А реальная сделка прошла в тиши кабинетов Уолл-Стрита.
Однако глобальные операции (как политические, так и финансовые) всегда оставляют материальный след. Без физической выгоды спекуляция не имеет смысла.
ГЕРМАНИЯ СИБИРЬЮ ПРИРАСТАТЬ БУДЕТ
США являются единственной страной мира, которая обладает «контрольным пакетом» во всех секторах мирового рынка энергоносителей. Входит в тройку ведущих производителей, является главным потребителем и импортером, обладает самыми крупными резервами, эмитирует мировую валюту и определяет ее курсовую стоимость.
Наращивая внутреннюю добычу, Америка автоматически снижает объем внешних закупок, увеличивает стратегические резервы и затоваривает рынок. Совокупность этих факторов вкупе с биржевой спекуляцией неизбежно ведет к обвалу цен. В современной истории США трижды повышали внутреннюю добычу до рекордного уровня, и каждый раз это приводило к глобальному сдвигу.
Накануне нефтяного эмбарго в 1973 году (отказ от золотого стандарта доллара и переход на импортную модель потребления) добыча США достигала 9,6 млн. б/день. В 1985 году (запуск внутреннего рынка газа, окончательный переход нефтяного рынка на спот, «соглашение Плаза» о корректировке валютных курсов) США добывали 11,192 млн. б/день. А в 2013 году, перед срывом нефтяных цен в пике и началом санкционной войны с Россией, США вышли на уровень в 12,304 млн. б/день.
Важный нюанс, рост внутренней добычи в США происходил не одномоментно, а начинался загодя (предшествовал событиям), а потом плавно снижался. Это исключает версию оперативного (рефлекторного) реагирования и говорит о том, что либо в Вашингтоне что-то знали такое, что было неизвестно другим столицам, либо речь идет о сознательной игре на конкретный результат.
У развернувшейся сегодня масштабной биржевой игры на энергетическом рынке планеты конкретный (материальный) результат один: созданная с нуля дорогостоящая СПГ-индустрия. По аналогии с прошлым веком, когда результатом манипулирования газовыми ценами в США стала разветвленная сеть трубопроводов, которая позволила организовать сланцевое чудо (местное потребление без длинных прогонов) и позволит снизить издержки в случае перехода на газовый импорт.
Сегодня мировые мощности по регазификации СПГ составляют чуть менее 1 трлн. м3, а мировой торговый поток СПГ едва превысил 360 млрд. м3. Самое больше число терминалов расположено в АТР (60%). Объем реально используемых регазификационных мощностей в среднем по отрасли менее 40%. В Европе загрузка еще ниже (30%), а в США цифра и вовсе ничтожна (7%).
Возникает справедливый вопрос, зачем строили так много и быстро?
Вопрос становится еще более справедливым, если знать, что мировые мощности по сжижению газа более чем в 2 раза меньше объемов регазификации (425 млрд. м3). При этом загружены они на 80%, то есть резервы производства невелики.
Дело в том, что заводы по сжижению более капиталоемкие, чем терминалы по регазификации. Обвал нефтяных цен убрал гандикап между контрактными и спотовыми ценами на газ, и строительство СПГ-заводов затормозилось. Произошла раскоординация логичного до этого момента процесса. Низкие цены на нефть создают необходимое политическое давление на ресурсные страны, но делают экономически нерентабельной индустрию СПГ по сравнению с поставками природного газа.
Отчасти это обстоятельство объясняет и давление на политически надежный, как казалось, Катар (производство СПГ надо увеличивать, а не мосты с Тегераном и Москвой наводить), и поспешное наращивание санкционной войны с политически ненадежной Россией (Европа должна больше покупать СПГ). Также становится понятна и реакция Германии на желание США заблокировать «Северный поток-2».
В 2005-2015 гг. добыча газа в Европе упала на 31% и продолжает снижаться, а СПГ из США, как выясняется, не будет (если будет, то не дешевый, не в тех объемах и не из США). Время «Ч» для Европы наступает в 2019 году, когда заканчиваются долгосрочные контракты с «Газпромом». Если Россия была серьезна в своих заявлениях, что поставок газа по территории Украины больше не будет, то придется увеличивать закупки дорогого СПГ. Притом что 3-й энергопакет и устранение из контракта принципа take or pay позволяют сегодня легко продавливать «Газпром» по цене.
Любопытный нюанс, у США есть небольшой (50 млрд. м3 в 2015 году) экспорт (по факту реэкспорт) газа, который они обещают увеличить. Так вот, все заключаемые США экспортные СПГ-контракты в обязательном порядке включают в себя принцип take or pay, и отменять его США не собираются.
Единственное (уникальное) преимущество СПГ по отношению к природному газу не его дешевизна (сжижение стоит от $ 100 за тыс. м3 в США до $ 230 в Австралии), а возможность морской транспортировки на большие расстояния. Сильнее всех в СПГ-индустрии заинтересованы рынки, отрезанные от трубопроводных поставок газа.
США единственный такой рынок (в Японию можно протянуть трубу по дну моря), однако, оплата дорогостоящей СПГ-индустрии шла по другой ведомости. Создание сети разветвленных трубопроводов в ЕС и терминалов по регазификации субсидировал «Газпром» разницей между ценой поставки газа и его ценой для конечного потребителя. А строительство заводов по сжижению газа в Катаре, Австралии, Алжире, Тринидаде, Нигерии и т.д. оплатила Азия высокими ценами закупки СПГ.
Возвращаясь в прошлое, по тем же накладным прошла и оплата кризиса 1973 года (в тот момент Европа и Япония были единственными импортерами нефти), и оплата перехода на биржевой принцип ценообразования в 1985 году («соглашение Плаза» обязало ЦБ Франции, Германии, Японии и Великобритании повысить курсы своих валют по отношению к доллару)…
ЧТО ГАЗ ГРЯДУЩИЙ НАМ ГОТОВИТ
Заглядывая в будущее, прежде всего, надо помнить, что никакой альтернативной углеводороду энергетики больших мощностей не существует, кроме термоядерного синтеза. Электромобили не панацея, а очередное изобретение вечного двигателя. КПД тепловых электростанций (60% всей электроэнергии мира) не превышает 35%, а чтобы заменить углеводород энергией солнца, надо вдоль всей сухопутной части экватора возвести солнечные батареи шириной 50-60 км.
«Большая газовая игра» еще не закончена, но ее базовый сценарий, событийная фабула и цели сторон очевидны уже сейчас.
На трубопроводном перекрестке Ближнего Востока вместо религиозного проекта (Исламское государство) стремительно формируется под эгидой США автономный Курдистан. Национальный проект Курдистана порождает конфликтов намного больше, чем религиозный халифат, и задевает помимо Сирии и Ирака, Турцию и Иран. Сирия, что уже очевидно, идет к разделу на сферы влияния, вслед за Ираком. Судьба Эрдогана под большим вопросом (вопросом времени).
Украинский конфликт как проблема транзита русского газа в Европу будет тлеть и дальше. Приднестровско-сирийский вариант приемлем, главное оставить политическую чересполосицу. Обострение на Украине возможно только как ответ на «Северный поток-2». Исторически сибирский газ для Германии был той самой диверсификацией (уход от монополии «семи сестер»).
Не исключен очередной отход в сторону на грядущих выборах ХДС/ХСС. Немецкие консерваторы дважды уступали власть социалистам для реализации политически неблагонадежных с точки зрения США проектов. Две предыдущие газовые сделки («газ в обмен на трубы» и «Северный поток-1») реализовывались немецкими социал-демократами. Если же «Северный поток-2» удастся заблокировать, то Германия не станет новым лидером нового Евросоюза. ЕС продолжит национализироваться, рыхлый конгломерат распадется окончательно.
В Азии северокорейская проблема и проблемы искусственных островов Китая будут только нарастать (новый санкционный закон США проблему Кореи напрямую увязывает с проблемой России, Сирии и Ирана). Военные страхи должны развести по разные стороны баррикад Китай, Японию и большую часть стран АТР. В отсутствии Транстихоокеанского торгового партнерства новое «транскитайское» (зона свободной торговли АТЭС) возникнуть не должно.
Самое слабое звено – трубопроводный перекресток Средней Азии. В смысле, самое стабильное. Сюда, скорее всего, переедут остатки исламского проекта из Сирии и Ирака. Точнее, проект вернется туда, где он зарождался во времена афганской войны. Обострятся отношения Пакистана и Индии, зашатается власть в Узбекистане и Таджикистане.
В Вашингтоне это предвидели. При Обаме войска из Ирака не выводили, а передислоцировали. С 2008 по 2011 год в Афганистане (ключевая для стабильности региона страна) контингент военнослужащих США вырос с 27,5 до 97 тысяч человек.
Борьба идет не за разные варианты нового межгосударственного консенсуса, а за консенсус и против него (интеграторы и дезинтеграторы). Только заблокировав сушу, можно выгнать газ в море. В мировом потреблении СПГ занимает всего 10%, но при этом он составляет 31% мирового экспорта газа, около 40% которого спот. Этого пока недостаточно.
На мировом энергетическом рынке важен не объем добычи, а объем продаж (экспорт). Для биржевого ценообразования важен не общий объем продаж, а объем свободных продаж (спот). Когда спот превышает контрактные поставки, биржевые правила диктуют свои условия производителям, и начинается рост капитализации рынка на основе торгов фьючерсами и деривативами.
Именно так выстраивался рынок нефти после отказа США от золотой конвертации доллара в 1971 году. В 1985 году спот превысил 50-процентную долю в общем объеме мировых продаж. А в 2001 году начался стремительный рост торговли «бумажной нефтью». Для бесперебойной работы биржевой схемы в нефтяном ценообразовании одного контроля над фондовым оборотом недостаточно, необходимы гарантии постоянного присутствия на рынке свободных поставок физической нефти. На нефтяном рынке 60% танкерных поставок обеспечивает Саудовская Аравия. В газовом споте доля Катара составляет 35,5%.
Идет смена энергетического лидера. Газ не может оставаться привязанным к нефти, запасы которой падают, добыча становится все более дорогой, а сфера применения постоянно сужается. Газовый рынок диверсифицируется только тогда, когда спот превысит объемы поставок газа по долгосрочным контрактам.
Тогда затратная часть СПГ-индустрии потеряет всякое значение для покупателя. Цена трубопроводного газа будет привязана к споту (читай, СПГ), а не наоборот. Все потери и издержки лягут на экспортера.
Тогда начнется быстрая капитализация газового рынка (рост торгов фьючерсами). На английской NBA объем продаж «бумажного газа» уже достигает 80%.
Тогда исчезнут газовые рынки Европы, Азии и США, и на их место придет единый мировой фондовый рынок.
Тогда эмитенту мировой валюты будет абсолютно все равно, сколько стоит нефть и газ. Под «честное слово» можно напечатать любое количество денег.
Главная цель США в «большой газовой игре» не экспорт своего СПГ в Европу для захвата мирового рынка. Главная цель – сохранить в целости волшебный горшочек, который переваривает внутренний долг США в мировые инвестиции. После чего можно будет и о межгосударственном консенсусе подумать. На основе единой валюты, единого финансового стандарта и общего режима безопасности под контролем блока НАТО.
Речь идет о новом издании Вашингтонского консенсуса на более централизованной и жесткой основе. О новой цивилизации или новом мировом порядке на века (кто во что верит). По сути, идет война за господство, ее исход пока не предопределен, боевые действия только разгораются.
Противостоящий сценарий это новый колдоговор («новая Ялта»). За стол переговоров вместе с победителями прошлой мировой войны должны сесть проигравшие Германия, Япония, Италия, а также отсутствовавшие на политической карте тогда Иран, Индия, Турция и Бразилия. Круг интересантов «новой Ялты» намного шире, а вопросы они должны решить те же самые: общий финансовый, правовой и силовой режим.
Речь не просто о ремонте или переделке глобальных институтов управления (МВФ, ВТО, ВБ, G-7, G-20 и т.д.). Речь о создании новой (не по составу, а по сути) Организации Объединенных Наций, в основе которой не передел зон влияния, а их гармонизация. Вопрос в том, кто первым экономический вызов сформулирует в политических категориях (цели и задачи). Или… Кто первым нажмет на спусковой крючок.
https://www.nalin.ru/pochemu-u-planety-truby-goryat-rasshirennaya-versiya-5942
06.09.2017 Империя, унесенная ветром: почему в США всё же война, а не "обычные всплески"
Через 151 год после окончания гражданской войны Юг вновь оказался повержен Севером. Созданная северянином Линкольном республиканская партия в лице Дональда Трампа на президентских выборах завоевала южные штаты и срединную Америку.
Все смешалось в вашингтонском Капитолии. Президент, избираемый от партии, традиционно считавшейся в США партией богатых промышленников, предстал в роли защитника интересов простых американцев. А кандидат демократической партии, традиционно позиционировавшей себя как социально-ориентированную силу, вдруг стала напрямую ассоциироваться с крупным бизнесом.
Всего один аргумент. Из двухсот миллионов долларов официальных пожертвований американских компаний на президентские выборы, 83% средств пришлось на штаб Хиллари Клинтон. Обычно американский бизнес старается вкладывать в кандидатов примерно одинаковые суммы как минимум на легальном уровне.
Не прошло и года после выборов, как ситуация запуталась еще сильнее. Ни с того, ни с сего демократические сторонники Севера стали сносить памятники военачальникам Юга невзирая на возмущение противоположной стороны. Пытавшегося призвать к порядку обе стороны Трампа республиканцы и демократы дружно обвинили в расизме и национализме, записав его в «южане».
Во всей этой элитной суматохе и партийной неразберихе существенным является только электоральный расклад, реальные предпочтения и ожидания американских граждан. А расклад свидетельствует, что война Севера и Юга, постмодерна и традиции, глобализма и национализма (пропагандистскую версию войны свободы против рабства оставим в стороне) так и не закончилась.
Главными предвыборными лозунгами Трампа были: преодоление внутреннего раскола и возвращение величия Америки. Свою программную речь Трамп произнес в Геттисберге, где Север одержал ключевую победу над Югом, где в речи Линкольна впервые прозвучали слова об исключительности американской нации и призыв к примирению и единству.
Казалось, победа Трампа подтвердила желание США вернуться к своим национальным корням. Казалось, поражение Клинтон окончательно маргинализировала американский проект мирового общежития. Однако последние события показывают, что гражданская война в США не только не закончилась, она разгорелась с новой силой.
Американское общество по-прежнему разбито на два приблизительно равных лагеря. Трамп победил с помощью выборщиков, а электорально он стал президентом меньшинства (45,94% против 48,03% за Клинтон). Ситуация почти зеркально повторяет выборы 2000 года. Тогда Джордж Буш-младший тоже стал президентом меньшинства (47,9% против 48,4% за Альберта Гора).
Зеркально же (с небольшими отклонениями) выглядит и электоральная карта Америки по штатам. За Буша и Трампа голосовал Юг и средний Запад, за Гора и Клинтон – оба побережья, которые по своему потенциалу оказались равны срединной Америке. Собственно, основные проблемы США проявились именно тогда, в 2000 году. Тогда же были запущены процессы, которые сегодня определяют мировую повестку.
К 2000 году тотальная финансовая, политическая и экономическая экспансия Америки поставила большую часть мировой проблематики в зависимость от позиции Вашингтона. Однако зависимость без обратной связи невозможна. Внутриполитическая ситуация в США стала своеобразным заложником внешнего мира, а исход американских выборов стал определяться процессами в различных уголках планеты.
В 2000 году внешняя политика впервые вторглась во внутренние дела Америки. От кандидатов в президенты США впервые прозвучали взаимные обвинения не просто в получении денег от иностранных компаний (как в случае с Биллом Клинтоном), а в сотрудничестве с антинародными силами, враждебными простым американцам. Подобную риторику можно списать и на предвыборный азарт, но если оба кандидата апеллируют к национальным чувствам избирателя, значит, на эти чувства есть спрос.
В победе Трампа национализма уже на порядок больше, чем в победе Буша. Проблема тут не в расизме южных и срединных штатов Америки, как ее пытаются преподнести в публичном пространстве мировые СМИ. Проблема в изоляционизме. Если во всем мире реакция на глобализацию («борьба против гнета мирового капитала») носит антиамериканский характер, то внутри США она обретает форму изоляционизма.
Отказ же Америки от роли «мирового жандарма» (неспособность справиться с функцией мегарегулятора) неизбежно ведет к серьезному дисбалансу мирового паритета. Последствия подобного развития событий намного серьезней, чем поражение СССР в холодной войне, кардинально изменившее геополитический ландшафт планеты.
Возможные последствия победы национальных сил в Америке стали очевидны, когда в 2000 году оба кандидата почти одновременно провозгласили себя победителями, команда Гора потребовала пересчета голосов и подала судебные иски по итогам выборов. В период американского безвременья в мире возник политический вакуум, который стремительно стал заполняться другими странами.
Еще накануне американских выборов обострилась ситуация на Ближнем Востоке. Демократическая администрация Билла Клинтона сделала ставку на подписание мира между Израилем и Палестиной (окончательное установление мирового порядка), который резко повышал шансы однопартийца Гора на победу. Но переговорный процесс был сорван националистами Израиля при поддержке американских консерваторов-республиканцев.
Кнессет Израиля принял закон, запрещающий политикам даже обсуждать вопрос о разделе Иерусалима, а арабские страны в ответ объявили Израилю бойкот. Возникло ощущение новой войны на Ближнем Востоке. В конце ноября Ясир Арафат прилетел с блиц-визитом в Москву на переговоры, в ходе которых Владимир Путин набрал по телефону премьера Израиля и предал трубку Арафату. Итогом стало возобновление палестино-израильского диалога.
В это же время Россия, Франция и Китай заявили о начале работы над резолюцией Совета безопасности ООН о частичном снятии санкций с Ирака и необходимости решения вопрос политическим способом. Чуть ранее была создана еще одна «дипломатическая тройка», Россия, Иран и Индия выступили с солидарной программой по решению проблемы талибов в Афганистане.
Ранее Вашингтон и Москва одновременно призывали к созданию антиталибского блока, но под своей эгидой. За борьбой с якобы экстремистским режимом на самом деле скрывалась борьба за Среднюю Азию. Планировалось, что к альянсу России, Индии и Ирана присоединятся Таджикистан, Узбекистан и Туркмения.
В начале ноября Ташкент неожиданно делает заявление, что талибы не угрожают соседям, и начинает переговоры с лидерами Талибана. Инициативу Узбекистана поддерживают Туркмения и Казахстан. Неожиданными эти события стали для Москвы, но не для Пекина, который традиционно играл заметную роль в регионе, где его партнерами всегда выступали Пакистан и афганские пуштуны.
Маневр Ташкента означал то, что Китай вернулся в Среднюю Азию, а результатом этого возвращения стало присоединения Узбекистана к Шанхайской пятерке в 2001 году, создание ШОС и принятие военно-политической по сути Конвенции о борьбе в этом регионе с терроризмом, сепаратизмом и экстремизмом.
Также осенью 2000 года в Бишкеке на саммите стран Таможенного союза (Россия, Казахстан, Белоруссия, Киргизия, Таджикистан) был создан Евразийский экономический союз, члены которого вошли (вместе с Арменией) в Договор о коллективной безопасности, сформировав полноценный военно-политический блок.
Новый союз фактически похоронил клуб по интересам под названием СНГ и ввел новые принципы политики России на постсоветском пространстве. С Грузией, которая выдавливала со своей территории российские военные базы, был введен визовый режим, а Украине предъявлен ультиматум по газовым долгам.
Постсоветская эпоха братских народов закончилась, началась прагматика (экономические выгоды в обмен на политическую интеграцию). И не случайно Хиллари Клинтон позже назовет создание ЕврАзЭС попыткой Москвы возродить СССР.
Во время американской внешнеполитической паузы вдруг выяснилось, что отсутствие Вашингтона в мировой повестке не усложняет, а упрощает решение проблем, не требуя силовой поддержки и военной эскалации. Это стало репетицией нового мира. Мира многополярного (концерт государств), где учитываются различные интересы различных центров силы.
Если бы Вашингтон позволил реализоваться хотя бы одной из этих локальных инициатив, сформировавшихся и возникших без участия США, то вернуться на мировой политический Олимп им бы уже не удалось никогда. Буш, который пришел к власти в образе парня из народа (как традиционалист), вынужден был реагировать на этот вызов.
Чтобы преодолеть традиционный американский изоляционизм, всегда требовалось что-то экстраординарное. Трагедия Пёрл-Харбора вынудила американский народ единогласно поддержать вступление США во Вторую Мировую войну. Трагедия 11 сентября 2001 года послужила оправданием силовой экспансии США по всему миру.
Удар по Афганистану и последующее наращивание в этой стране американского военного контингента лишило смысла антиталибскую инициативу России, Индии и Ирана. В кресле премьера Израиля Ариэль Шарон сменил Эхуда Барака, и началось новое обострение палестино-израильских отношений. Против Саддама Хусейна было выдвинуто обвинение в обладании оружием массового уничтожения, что стало поводом для оккупации Ирака. Нападение грузинских войск на российских миротворцев в Южной Осетии нанесло удар по новым интеграционным процессам на постсоветском пространстве. А украинский Майдан создал критические напряжения в отношениях Москвы с Евросоюзом.
15 лет Америка боролась с изоляционизмом, решая свои внутренние проблемы за счет внешнего мира, трансформируя тем самым мировую повестку в национальную. Содержательного предложения для формирующихся новых центров силы (глобального интеграционного проекта) у США не было, потому главной внешнеполитической стратегией стал подрыв всех ожиданий, сложившихся без участия Америки.
Сутевым содержанием внешнеполитической стратегии Вашингтона стала логика рейдера: «чем хуже, тем лучше». Эту стратегию в публичном пространстве пытаются представить как бессистемный хаос, или как череду внешнеполитических провалов США. Подрыв ожиданий прошел не только военно-политической сфере, но и в экономической.
2000-й стал последним годом бюджетного профицита в США. Со следующего года Америка начала генерить долги, увеличивая спекулятивную составляющую фондового рынка, размывая мировые сбережения и формируя экономику финансовых пузырей. Кризис 2008 года был логическим следствием этой политики, а количественное смягчение (печатание денег) – покупкой времени (отсрочка) на решение политических задач.
Все это время шла спешная проработка нового глобального интеграционного проекта США (Транстихоокеанское, Трансатлантическое партнерства и Индустрия-4.0). Однако коротка оказалась отсрочка, времени не хватило, проект вышел сырым, и был заблокирован. Все вернулось на круги свои.
Осенью 2016 года Америка вновь проголосовала за изоляционизм, а предвыборная повестка практически ничем не отличалась от повестки 2000 года. Даже история с Израилем повторилась в деталях. Только на этот раз проблема была не в палестино-израильских, а в ирано-израильских отношениях.
По большому счету (без идеологии, чисто технически) Америке можно предъявить только одну претензию – глобальную кашу они заварили, а с управлением процессом не справились. Амбиции американской политической и бизнес-элиты оказались выше их возможностей.
Сегодняшняя «война с памятниками» и отчаянное давление американского истэблишмента на Трампа показывает, что амбиций меньше не стало, а возможности только сократились. Если первое не привести в соответствие со вторым, то США элементарно не выдержат нагрузки.
Дело тут даже не во внешнем мире, который понял, что решать проблемы можно без США, и почувствовал высокую степень собственной ответственности за происходящее. Дело в самой Америке.
Страна, у которой нет общего прошлого, не имеет будущего.
13.08.2017 Мировой порядок 4.0 в опасности. Санкции и отмена «бигдатого будущего»
Как только ни оценивают новый санкционный закон США. Как антироссийский, как протекционистский, как «газовый»… В частностях все верно, но никто почему-то не говорит о политических последствиях. Между тем, единогласное одобрение Конгрессом мер против России, Ирана и КНДР в обход всех существующих международных правил и норм означает, что норм и правил больше не существует.
Конечно, санкции против России в обход Совета Безопасности ООН были введены гораздо раньше. Однако они были привязаны конкретно к Украине и принимались на основе условного согласия внутри объединенного Запада, что создавало видимость соблюдения процедуры на основе абстрактной справедливости. На этот раз речь не о конкретной стране и частном случае.
Новый закон США носит комплексный (принципиальный) характер. Вашингтон не просто кодифицировал существующие санкции, а обозначил свои национальные интересы без оглядки на союзников в полном соответствии с доктриной «Америка превыше всего». Болезненная реакция Европы на закон в той части, где наносится удар по ее энергетической безопасности, лишнее тому подтверждение.
Речь идет о полноформатном разделе мира по аналогии с «железным занавесом» на две половины. На приоритетную зону развития и депрессивную. На центр и периферию. Соответственно, и политика США делится на две составляющие: протекционизм и удушение. Иллюзия существования абстрактного (аполитичного) общего рынка развеялась как бриллиантовый дым в углах дворницкой. Разговорами о глобальных (всеобщих) реформах сегодня пытаются прикрыть факт состоявшегося раскола.
Многие считают, что противоречия США, Китая и России носят экономический характер без идеологического подтекста. Это порождает еще одну иллюзию, иллюзию мирного их разрешения. Однако в глубине этих противоречий лежит гораздо более острый конфликт, чем в основе «холодной войны». Если при заключении Бреттон-Вудских соглашений решался вопрос фиксации мирового лидерства США, то сегодня речь — о выживании Америки.
Последние 50 лет доля 16 развитых стран (страны G-7, Австралия, Австрия, Бельгия, Дания, Нидерланды, Норвегия, Финляндия, Швеция и Швейцария) в мировом ВВП неуклонно снижалась. К 2000 году (за 30 лет) она опустилась с 76 до 71%, а затем буквально рухнула до 53% за 10 с небольшим лет.
С начала нулевых годов рост мировой экономики стал определяться исключительно динамикой развивающихся рынков. В 2014 году совокупный ВВП Китая, Бразилии, Индии, России, Мексики, Индонезии и Турции по паритету покупательной способности составил 37,8 трлн. $, а ВВП классической G7 – 34,5 триллионов. Объем валютных резервов развивающихся стран достиг колоссального объема. Только у Китая, превратившегося в крупнейшего мирового инвестора, резервы составляли 3,7 трлн. $ против 120 миллиардов у США.
Перед Америкой встала дилемма: утратить экономическое лидерство и статус оператора мировой торговли — или нивелировать факторы роста развивающихся экономик, взяв их под контроль. Ответом стало количественное смягчение. США запустили печатный станок и размыли валютные сбережения развивающихся стран, превратившись в одночасье из мирового должника в мирового кредитора.
Эмиссия нарастила инвестиционную составляющую (доходы будущего) в ценах на сырье и корпоративные бумаги, забросив фондовый рынок далеко вперед. С 2009 по 2014 год росли все цены, создавая ощущение роста экономики. Плечо финансового инжиниринга достигло немыслимого горизонта времени, дестабилизировав рынки. Чем шире прогнозный горизонт, тем выше риски, тем сильнее запрос на внеэкономическое регулирование.
Финансовый маневр США отсрочил, но не решил проблему глобального лидерства. Как отмечалось на одном из заседаний Базельского комитета («финансовая G30»), количественное смягчение было всего лишь кредитом для правительств на покупку дополнительного времени, а разрешение кризиса лежит в политической плоскости.
Время тает на глазах, а его стоимость растет. Кредитный рынок (финансирование настоящего за счет будущего) уже потерял связь с реальностью. Отрицательные ставки по гособлигациям и депозитам Центробанков свидетельствуют, что доходов будущего не хватает на покрытие расходов настоящего. Глобальная экономика генерирует убытки.
Сегодня можно сказать, что финансовый кризис 2008 года был не причиной, а следствием структурных диспропорций мировой экономики. Глобальный рынок осознано разбалансировали и денационализировали мировые сбережения (конфискация). Какой смысл Китаю, Индии и России копить деньги, годами складывая цент к центу, если ФРС США может напечатать их в любой момент и в любом количестве.
Будущее монополизировали не в фигуральном, а в буквальном смысле этого слова (выкупили). Рост развивающихся стран удалось затормозить. Однако сервисная экономика сама по себе сбережения не создает. Без промышленности деньги постепенно превращаются в труху. США оказались перед новым выбором: вернуть «заблудших» в свое финансовое лоно либо создать подконтрольную промышленность.
«Вернуть» не вышло, и тогда стартовали переговоры по Транстихоокеанскому торговому и Трансатлантическому торгово-инвестиционному партнерствам (ТТP/ТТIP). По словам участников Совета по международным делам (конспирологи называют эту общественную организацию США одним из элементов мирового правительства), целью двух этих мегасделок было создание интегрированного экономического пространства с едиными правилами для начала беспрецедентного роста глобальных инвестиций.
Если называть вещи своими именами, то целью было возведение защищенной от вмешательства национальных правительств площадки (анти-ВТО). Сюда должны были пойти конфискованные мировые сбережения, здесь должна была появиться новая «мировая фабрика», лишенная национальных и социальных ограничений. Площадка, подотчетная не государствам, а инвесторам.
Основой этой «мировой фабрики» должен был стать новый технологический уклад (Индустрия-4.0). Анонсировали цифровую экономику как сетевую промышленность, где конечный продукт создают распределенные безликие агенты, поддерживающие онлайн связь между собой, а также с поставщиками и потребителями в общем информационном облаке на базе единой платформы (искусственный интеллект).
Даже в приблизительном описании видно, насколько принципы Индустрии-4.0 совпадают с принципами финансовой глобализации. То, что рекламировалось как новый уровень свободы (сеть), на самом деле создает дополнительную связность. В цифровом мире можно будет продать только те системы, которые коннектятся с другими участниками экономической цепочки, а кредит можно будет получить только после выгрузки всех коммерческих данных о своем предприятии в общее облако.
«Цифра» вводит режим постоянной диагностики (тотальный контроль) как на производственном, так и на личностном уровне. Ни один социально значимый поступок/действие мимо провайдера не пройдет. Сетевая демократия (горизонтальная интеграция), которой грезит инновационная молодежь, является способом организации текущей (подчиненной) деятельности как в муравейнике. Долгосрочный проект всегда вертикально-интегрирован, требует политической воли и аппарата принуждения.
Индустрия-4.0 — это не только общее информационное облако, общий протокол и общая цифровая платформа, это еще и общий системный администратор. Регулятор не может быть бессубъектным. Преимущества цифровизации очевидны, но если новый уклад внедрять на заявленных принципах, то человек вместо побега из государственного ада в корпоративный рай свободы получит всевластие «Большого брата» (никакой конкуренции, никакой свободы выбора).
В 2014 году General Electric, AT&T, Cisco, IBM и Intel создали Консорциум промышленного интернета (Industrial Internet Consortium/IIC). Среди задач IIC значатся выработка единых информационных стандартов цифровой экономики, ее будущая финансовая архитектура и система управления активами. В Кремниевой долине, по замыслу проектантов, должен находиться центр управления новой архитектурой мира. Все необходимые для Индустрии-4.0 данные сегодня концентрируются там (туда же выгружается информация с индивидуальных гаджетов).
Объединение информационной и финансовой инфраструктуры в едином правовом и силовом контуре (TTIP/TTP/НАТО) дает системному администратору операционный контроль над всеми участниками процесса жизнедеятельности человека. Банить можно будет не просто отдельных пользователей, а предприятия, города и страны целиком. Что заставит сисадмина вспомнить свою политическую принадлежность, известно по истории с финансовым администратором.
Ценностно-нейтральная (математическая) модель человеческого взаимодействия невозможна по определению. В сетевые суды, сетевую конституцию и сетевую армию верить могут либо люди ангажированные, либо умалишенные, либо фанатики. Суть Индустрии-4.0 не в цифровизации, а в денационализации информационных компетенций и их вынос вслед за компетенциями финансовыми в недоступную международному праву юрисдикцию.
Создание единого финансового центра, Индустрия-4.0, новый правовой режим (TTIP/TTP) и новый наступательный функционал НАТО - суть составные части общего процесса. Его логика в десуверенизации и универсализации национальных программ роста. А его риск в том, что новые, технически грамотные, решения внедряют без согласования с другими мировыми игроками.
Вывод системообразующих компетенций из-под контроля государств создает критические внутренние напряжения, ведет к росту насилия и общемировой дестабилизации. Правительства вынуждены были вернуться к национальной повестке. Мировое политическое пространство буквально лопнуло. Причиной кризиса мировой экономики стал кризис субъектности (проблема ответственного лидерства).
После остановки TTP и TTIP стало очевидно, что проект Индустрии-4.0 в глобальном формате не реализуем. В США победил Трамп, а «владычица морей» Британия отчалила от Евросоюза. Китай отказался приватизировать свой Центробанк. Россия впрямую столкнулась с США на Украине и в Сирии. Коммунальная квартира разъезжается, совместно нажитое имущество в стадии раздела, места общего пользования не демаркированы, а авторитетов, отвечающих за базар, для полноценных договоренностей не хватает.
Важно понимать, что цифровая экономика (как и сервисная) сама по себе не создает источники стоимости (капитальные активы). Индустрия-4.0 без промышленного содержания — игра с нулевой суммой. Блокчейн сокращает транзакционные издержки, но накормить голодного и одеть раздетого он не может. В этом смысле сервисные экономики (США и ЕС) в случае продолжения регионализации и распада общего рынка находятся в более проигрышной позиции, чем экономики производящие и ресурсные.
Проект финансовой глобализации, сформировавший и долгое время удерживавший каркас современного Большого Запада, рушится на глазах. Деньги, эмитированные под «проект мечты», грозят разорвать конструкцию изнутри. Цифровая экономика (виртуальное пространство) стала для раздутой ликвидности еще одной форточкой в будущее, породив рынок потенциалов (стартапы). Новые знания оформляют как бизнес-активы с венчурной капитализацией, реализоваться которая может только в рамках существующего финансового режима.
Чтобы понять, о каком объеме ожиданий идет речь, достаточно сказать, что три ведущих «цифровых» компании США Facebook, Amazon и Googl «стоят» 1 трлн. 225 млрд. $. Для сравнения: капитализация 100 самых дорогих компаний России составила в прошлом году 635 млрд. $, чуть дороже Google, но дешевле Facebook и Amazon вместе взятых. Самая дорогая компания России, «Роснефть», стоила всего 69,9 млрд. $.
Сегодня эту разницу используют как доказательство превосходства цифровой экономики над традиционной и бесперспективности последней. Любопытный в этом смысле кульбит проделал Алексей Кудрин, перейдя от просьб снизить геополитическую напряженность в отношениях с Западом к разработке программы по цифровизации, с помощью которой Россия выйдет в лидеры мировой экономики (догонит и перегонит).
Программа включает в себя масштабные реформы госуправления, Академии наук и всего университетского образования. На прорыв в светлое будущее Кудрин просит всего ничего – 30% ВВП страны ежегодно в течение 6 лет. Иначе поезд уйдет, дверь захлопнется, все пропало, гипс снимают, клиент уезжает...
Какую из трех категорий цифровых адептов представляет Алексей Кудрин, сказать сложно. Однако между снижением геополитической напряженности путем сдачи суверенных позиций и цифровизацией в рамках долларовой системы разница условная. Ее просто не существует. Линейное восприятие экономики простительно инновационному поколению молодежи, но никак не бывшему министру финансов.
Падение стоимости энергетических и промышленных активов России на фоне цифровых нам представляют как объективные показатели. В реальности же мы сначала отказались от внутренней финансовой инфраструктуры и отдали кредитно-денежные услуги на аутсорсинг, оставив в стране расчетно-кассовые центры и валютные обменники. Теперь нас лишают доступа и к этим услугам.
Капитализация российских активов сегодня в три раза ниже среднемировой. В 2000 году оценка «Газпрома» мировым рынком не превышала 14 млрд. $, в 2008-м она составила 365 млрд. $, а в конце прошлого года – 60,3 миллиарда. Нарастить капитализацию за счет «чужой» институциональной среды нам больше не позволят. Логику технологического трансферта (сырье в обмен на технологии и финансы) надо забыть, а экономические стратегии, выстроенные на этой логике, списать в утиль.
Главным вызовом для России является не снятие санкций (вопрос закрыт и обжалованию не подлежит), а смена экономической модели развития. Менять модель надо не из расчета на временный сбой в отношениях с Западом, а на их полный пересмотр. Для развивающихся стран все просто: либо они создадут свою кредитно-денежную систему, либо в обмен на доступ к «чужой» придется отдать на аутсорсинг свой суверенитет, став частью политического проекта США.
На фоне стоящих перед Россией задач традиционные мантры про повышение уровня открытости, инвестиционную привлекательность, снижение административной нагрузки и поддержку малого бизнеса выглядят магическими заклинаниями. Без политической капитуляции и новой приватизации, которые приведут к росту фондовых операций (формат, понятный экономическому блоку правительства, выросшему на приватизации 90-х гг.) западные инвестиции в страну не придут. Придется выбирать: либо – либо. Жить на два дома ни у государства, ни у бизнеса больше не получится.
Перед США стоит противоположная задача – вывести промышленные и сырьевые активы развивающихся стран в экстерриториальное правовое пространство с общим информационным доступом (внешний контроль), открыв их тем самым для своих инвестиций. Промышленный проект инновационного роста (Индустрия-4.0) без создания общего регуляторного, финансового и информационного пространства нереалистичен.
Возврат к национальным приоритетам ставит перед миром вопросы не менее жесткие, чем глобализация. Проблема даже не в том, что финансовый центр по итогу остался с колоссальным объемом непогашенных обязательств на руках, а в том, что на руках у него мощнейший военный ресурс. Предыдущая попытка мирного развода народов после крушение Pax Britannica закончилась двумя страшными войнами.
Новые санкционный закон США означает, что период относительно мирного освоения наследия СССР закончился. Мир вступил в период экономических и правовых (хорошо, если только так) войн. Старый формат разрушен, новый еще не выработан. Вопросы, ответы на которые не смогли дать ответ ни свободный рынок, ни 3-й рейх, ни советский проект и ни две Мировые войны, вновь на повестке дня.
Пора прекратить воспринимать национализм, социализм и капитализм как выверты и аномалии истории. Каждый из этих социальных экспериментов достоин научного подхода в контексте единой истории человечества. Добрым словом и револьвером, конечно, можно добиться гораздо больше, чем просто добрым словом. Но револьвер мы уже пробовали много раз, может, пора попробовать словом.
Заходить на очередной круг очень не хочется.
https://www.nalin.ru/mirovoj-poryadok-4-0-v-opasnosti-sankcii-i-otmena-bigdatogo-budushhego-5845
02.08.2017 Мировая война уже здесь. Выбор Европы - капитулировать сразу или устроить хаос
Конгресс США проголосовал за новый закон о санкциях, большая часть которого посвящена росту газового влияния России в Европе. Под санкции попадут все компании, предоставляющие «товары, услуги, технологии, информацию или поддержку» русским экспортным трубопроводам. В законе содержится прямое обязательство Вашингтона не допустить строительство «Северного потока-2» и диверсифицировать энергорынок ЕС.
После утверждения закона Конгрессом у Дональда Трампа выбора, по сути, не остается. Значит, закон будет подписан и вступит в силу в самое ближайшее время, что само по себе не удивительно. Удивительной, как показалось изначально, стала реакция старой Европы (прежде всего, Германии) на законодательную инициативу Вашингтона.
Глава МИД Германии Зигмар Габриэль и канцлер Австрии Кристиан Керн обвинили США в открытом лоббировании интересов собственного бизнеса и желании вытеснить российских поставщиков газа с европейского рынка. ЕС оставил за собой право на введение санкций для Вашингтона, если новые антироссийские санкции не будут согласованы с европейскими партнерами.
В отечественных СМИ заговорили о внезапном пробуждении политической субъектности Европы. В принципе, все верно. Но не пробудившаяся субъектность Европы стала самым удивительным обстоятельством этой истории. По настоящему удивительной является причина внезапного европейского прозрения.
Заглянув в новостную ленту, причину столь резкой реакции Европы на новый закон США нашли быстро. Пять европейских энергетических компаний (Shell, OMV, Engie, Uniper и Wintershall) еще в июне перевели на реализацию «Северного потока-2» пятую часть от запланированной с их стороны общей суммы инвестиций в 4,75 млрд. евро. Однако настоящая причина конфликта намного глубже и по времени, и по сути.
В 1992 году была принята Рамочная конвенция ООН об изменении климата, которая потом превратилась в Киотский протокол, успешно похороненный не без участия США. Но идея борьбы с глобальным потеплением с помощью введения глобального налога на производящие и нефтедобывающие страны не умерла, она трансформировалась в Парижское соглашение, которое и было ратифицировано в прошлом году.
В мировом медийном пространстве Парижское соглашение подавалось как победа здравого смысла над алчностью капитализма. Никого не смущал тот факт, что если где-то поселился здравый смысл, то у алчности тоже должен быть свой уголок. Если перевести всю металлургию Европы на экологически чистую плавку в электрических печах металлических болванок-заготовок, то где-то и кто-то должен их выплавлять из руды в мартеновских печах с использованием угля и газа.
Это было время, когда обществу старательно внушалась мысль о существовании некой постиндустриальной (независимой от индустрии) экономики. Как сегодня внушается, что с помощью цифровых технологий можно создать новую экономическую реальность и выйти в мировые лидеры. Вопросом, что вы собираетесь отцифровывать при отсутствии машиностроительной, авиационной, автомобильной и судостроительной промышленности, никто не задается.
В основе всех этих псевдо-экономических концепций лежала глобализация (мировое разделение труда). Производящий сектор, практически, целиком переехал за дешевой рабочей силой в Азию (экспорт нищеты). Добыча полезных углеводородных (они же вредные) ископаемых географически сосредоточена в ресурсных странах. Условному объединенному Западу при этом отводилась роль офисного центра мировой экономики, где все ходят на службу в белых воротничках, любуются на голубое (без смога) небо, дышат чистым кислородом и кушают биологически чистые продукты.
Сегодня ВВП США на 80% состоит из услуг и продаж, но это не услуги внутри американской экономики. Это мировые банковские операции, это мировой фондовый рынок, это патенты и роялти, это проектная документация и интеллектуальная часть стоимости продаваемых по всему миру произведенных в Китае американских и европейских айфонов, «дольчегабанов», «луивитонов» и японских «тойот/нисанов».
Этими же (постиндустриальными) концепциями было продиктовано Парижское соглашение, главным смыслом которого улучшение не абстрактной мировой экологии, а экологии конкретного «офисного центра». Соглашение вводило налог на индустриальные страны в пользу постиндустриальных. Планировалось, что в 2020 году квота на выброс СО2 будет составлять 10 евро за тонну, в 2030 – 35 евро/т, а в 2050 – 100 евро/т.
Экология вещь дорогая, поэтому созданием экологического рая на основе альтернативной энергетики должны были заниматься богатые страны Запада, а платить за него – те, кто больше всего в деньгах нуждается. Уже при 35 евро/т угольная энергетика становится убыточной без дополнительных систем улавливания и хранения углерода на ТЭЦ, а при 100 евро ветровая и солнечная энергия начинают приносить прибыль по сравнению с газовой.
Без Парижского соглашения все ровно наоборот. Сегодня в Германии и Дании, где расположено максимальное число ветряков и солнечных батарей, электроэнергия стоит 29,5 и 30,4 евроцента за кВт-час. А в Болгарии и Венгрии, где электроэнергию получают стариковскими методами с помощью АЭС и газовых ТЭЦ, 9,6 и 11,5 евроцента.
Реализоваться Парижское соглашение могло только при условии сохранения прежнего проекта глобализации, где ресурсные и производящие страны неукоснительно выполняли инструкции и распоряжения «офисного центра». Однако роль простых исполнителей за установленный генеральным менеджером процент от прибыли перестала устраивать ресурсные и производящие страны. Моментально выяснилось, что постиндустриальная и цифровая экономика не может существовать сама по себе, без подотчетной энергетики и промышленности.
Именно об этом Дональд Трамп с его «сделаем Америку снова великой». И именно поэтому США вышли из Парижского соглашения, похоронив его, как и Киотский протокол. Крах глобального переформатирования энергетики оставил ЕС у разбитого корыта, то есть с высокой долей неэффективной энергетики на балансе. Европа оказалась единственным регионом, поверившим в сказку о чистом небе над головой.
В 2000 году альтернативная энергетика (солнце, ветер, океан, биомасса) составляла всего 4% в топливно-энергетическом балансе Европы. Газ занимал 16,9%, уголь – 24,4%, АЭС – 22,6%, гидроэнергетика – 20,7%, а нефть – 11,4%. В 2015 году энергетический баланс ЕС неузнаваемо изменился. Снизились все сектора (нефть – до рекордных 3,7%), кроме двух: газ вырос до 21,1%, а альтернативные источники с 4 до 29%.
За 10 последних лет (2005-2015 гг.) внутренняя добыча газа в ЕС (включая Норвегию с ее небольшим ростом) упала на 31%, все это время снижался и импорт газа. Возникающий дефицит покрывался ростом энергоэффективности (снижение потерь) и альтернативными источниками (в расчете на будущие дотации). И вот на тебе, здравствуй Дональд, Новый Год! Прощай, Парижский протокол.
В 2019 году заканчиваются долгосрочные контракты на поставку российского газа в Европу. «Южный поток» Европа придушила собственными руками. Дешевый СПГ оказался дорогим. Турецкий вариант газопровода притормаживает, и не факт, что состоится вообще. На судьбу Эрдогана, как и судьбу президента Бразилии Дилмы Русеф, много не поставишь. США сделают все, чтобы завершить неудавшийся переворот в Турции. На украинской задвижке сидят товарищи из-за океана, а глава «Газпрома» Миллер уже неоднократно заявлял, что после 2019 года никаких поставок газа в Европу по этому маршруту не будет. Еще и американский закон с санкциями против «Северного потока-2» на подходе. Ну, как тут субъектность не проявить?
Однако и европейская коллизия в этой истории - далеко не самый любопытный поворот. Особую пикантность сюжету придает тот факт, что все это время США ни о какой экологии даже не думали, продолжая наращивать быстрыми темпами внутреннюю добычу углеводородов. С 2000 по 2015 года доля атомной и гидроэнергетики в топливном балансе США уменьшилась с 14,5 до 6%, все остальное заполняют нефть, газ и уголь.
Сразу после кризиса 2008 года стало очевидно, что единый проект глобализации распараллелился: США (Запад) пошел своим путем; Китай, Россия, Индия (Азия) своим. В такой ситуации готовится надо было не к роли мирового менеджера, а к промышленной и энергетической самодостаточности. Только с 2009 по 2014 год рост добычи нефти в США составил 61%, а газа – 25%. При этом доля какого угодно, но уж никак не экологичного «сланца» (нефть и газ) в национальной добыче выросла с 1/10 до 1/3. Этим же обстоятельством была вызвана и «арабская весна» (серия переворотов и войн на Ближнем Востоке).
Сегодня континентальная Европа стоит перед сложным выбором. В очередной раз целиком и полностью положиться в вопросах энергетической безопасности на своего союзника и окончательно превратиться в вассала США. Либо договориться с «противниками» (вслед за Россией потянется Китай с Индией, а там и до Ирана рукой подать) и увеличить военно-политическую турбулентность в мире.
Выбор исторический, каждый раз заканчивавшийся большой войной. То, что США пойдут до конца, сомнений не вызывает, отступать им некуда. Для России же отступление будет означать окончательный распад и физический уход в историческое небытие. А для Китая утерю всяческих политических амбиций и статус «горячего» цеха мировой экономики с вредным производством и фиксированным доходом.
Так что глобальное потепление закончилось. Зима близко
https://www.nalin.ru/mirovaya-vojna-uzhe-zdes-vybor-evropy-kapitulirovat-srazu-ili-ustroit-xaos-5803
03.06.2017 Мировой газовый переворот. Решение Стокгольма куда страшнее, чем вы думаете
Все комментарии и оценки решения Стокгольмского арбитража в отношении встречных исков «Нафтогаз Украины» и «Газпрома» свелись к одному простому вопросу, кто выиграл? А если это ничья, то с каким счетом? 0:0 или 1:1? При этом все отмечают, что решение носит промежуточный характер (не содержит конкретных цифр): оно формирует подходы и стандарты разрешения основного спора.
Иными словами, решение Стокгольмского арбитража является принципиальным, но о принципах этих почему-то никто не говорит. Между тем, говорить здесь следует не о споре двух хозяйствующих субъектов, а о перевороте или революции (кому что нравится) на мировом энергетическом рынке.
Итак, что же такого принципиально революционного содержится в решениях Стокгольмского арбитража?
Первое – отказ от принципа «taкe or pay» (бери или плати) рушит всю систему газового рынка, изначально выстроенного на сложных инфраструктурных проектах. Строительство трубопроводов требует крупных долгосрочных инвестиций, а, следовательно, гарантий окупаемости. Окупаемость обеспечивается постоянной загрузкой трубопроводов, именно этой цели и служил принцип «taкe or pay», который закладывался во все контракты «Газпрома» и гарантировал необходимый уровень оплаты независимо от коньюктуры спроса и предложения.
Второе – отказ от привязки газовых цен к нефтяной корзине означает окончательный раздел нефтяного и газового рынка. Привязка конечных цен на газ к спотовым (разовым) поставкам вкупе с отказом от «taкe or pay» окончательно убивает долгосрочный контракт как вид договорных отношений. «Газпром» (читай, Россию) лишают легких длинных денег (контракт на 10-15 лет с гарантированной поставкой и оплатой — это кредит на льготных условиях в любом банке мира).
Третье (на мой взгляд, главное) – выход Стокгольмского арбитража за рамки контракта между «Нафтогаз Украины» и «Газпромом» в политическое пространство и вынесение решения на основе общей ситуации означает, что контрактного права больше не существует. Прекраснодушные мечтания о существовании общего (политически нейтрального) рынка, основанного исключительно на технических показателях, развеяны окончательно.
Изменения настолько фундаментальны, что попытка объяснить их российско-украинскими противоречиями выглядит как минимум экзотически. Здесь следует отметить, что решение Стокгольмского арбитража полностью укладывается в рамки Третьего энергопакета ЕС, который противоречит не только нормам ВТО, но и рыночным принципам (дискриминация производителя и поставщика в угоду якобы потребителю).
Почему «якобы»? За первые 5 лет действия Третьего энергопакета цены на газ в Европе в среднем выросли для промышленности на 32%, а для домохозяйств на 27%. В этом подорожании доля стоимости самого газа составила 0,4% для промышленности и менее 5% для домохозяйств. Рост шел за счет повышения налогов и затрат на местную транспортировку.
Проще говоря, выиграли от введения новых правил не потребители, а местные поставщики и транзитеры газа. Для примера, средняя экспортная цена «Газпрома» за эти годы едва дотягивает до 200 $/тыс. куб. м, а европейский потребитель платит в среднем около 900 $/тыс. куб. м. Получается, что доставить газ из-за Полярного круга в Германию в 4 раза дешевле, чем отгрузить его потом на заводы BMW в Баварии.
Кроме того, Третий энергопакет противоречит нормам международного права, утверждая приоритет группового интереса над двусторонними межправительственными соглашениями. Итогом чего стал отказ Болгарии от «Южного потока» без каких-либо штрафных санкций, возмещения затрат «Газпрома» и понесенных им убытков.
Сходный процесс (переход от прямых договорных цен к спотовым, пересмотр международных норм и политизация экономической повестки) шел в 70-е годы ХХ века на нефтяном рынке. Национальные революции на Ближнем Востоке (Мауммар Каддафи, Саддам Хусейн, свержение шаха Ирана и т.д.) вывели критически значимые источники энергоресурсов из-под прямого контроля со стороны компаний США («семь сестер»).
В итоге США отказались от золотого наполнения доллара. В механизме формирования нефтяных цен картельный сговор «сестричек» сменил финансовый сговор, товарную биржу Нью-Йорка объединили с фондовой, а между производителями и покупателями ввели спекулятивную прослойку (институт трейдеров). Любая проектная деятельность стала возможна только на условиях финансового оператора. Настала эпоха так называемого «нефтедоллара», на котором выстроена сегодня вся мировая экономика.
В чем сходство нынешнего газового процесса с нефтяным в 70-е? Прежде всего, в том, что происходит смена энергетического лидера. Раньше локомотивом энергетики выступала нефть, а газ считался региональным товаром, запертым в трубе, где с одной стороны покупатель, а с другой – продавец. Сегодня газ практически вытеснил из энергетики нефть, которая используется главным образом для производства бензина и солярки.
Технологии сжижения и танкерной транспортировки превратили газ в глобальный товар, и привязка цен к нефтяной корзине потеряла смысл. Особенно это стало очевидным после появления идеи создания газового ОПЕК. Дело в том, что основным драйвером нефтяного рынка была и остается Саудовская Аравия, а самыми крупными запасами газа в мире обладают Россия и Иран.
Иран практически переориентировал свой экспорт на Китай. Средняя Азия развернула трубы на Восток, а Россия запустила проект строительства газопровода «Сила Сибири», заключив с Пекином долгосрочный 30-летний контракт на тех условиях (включая «taкe or pay»), которые отвергает Европа. Начало поставок газа намечено на 2019 год, год завершения контракта с Украиной, контракта, который Стокгольмский арбитраж похоронил уже сегодня.
Кроме того, Россия ведет переговоры с Китаем по строительству второго газопровода «Алтай». И если «Сила Сибири» ориентирована на месторождения Восточной Сибири, то «Алтай» – на Западную Сибирь, главную ресурсную базу поставок газа в Европу. Меняется не только география мирового энергетического рынка, но и его подходы и принципы.
Если России и Ирану позволить выстроить ценообразование в газовой сфере без учета прежних финансовых обязательств, зафиксированных в долларах, как это пытались сделать ближневосточные полковники в 70-е годы, то рухнет вся современная система мировой торговли. Именно это стало причиной старта «сланцевой революции» в США, принятия Третьего энергопакета ЕС и украинского кризиса. И к энергетической безопасности Европы все эти процессы никакого отношения не имеют.
Стоит напомнить, что пересмотру глобальных правил предшествовал период, когда Европа (прежде всего, Германия) и Россия пытались развивать взаимные энергопроекты на основе прямого обмена активами. Немецкие компании должны были получить долю в русских месторождениях, а «Газпром» – в европейских распределительных сетях. На этом принципе изначально строился «Северный поток». Если бы принцип был реализован, то сегодня мы имели качественно иную геополитическую и геоэкономическую ситуацию (Европа от Атлантики до Тихого океана).
Чтобы примерно понимать, в какой точке глобального конфликта мы находимся и чем этот конфликт чреват, надо вспомнить последствия нефтяного кризиса 70-х гг. Череда национальных революций и переворотов на Ближнем Востоке, полномасштабная ближневосточная война, эмбарго, создание G-7 (так называемый объединенный Запад) и финансовой G-10 (Базельский комитет по банковскому надзору) как инструмента подчинения политики Центробанков ведущих стран мира требованиям ФРС США. Сейчас финансовая G-10 выросла до G-30 (входит в неё и ЦБ РФ) и превратилась в базовое условие функционирования мировой экономики, основанной на «нефтедолларе».
Фактически после нефтяного кризиса были заложены институциональные основы современного мира, которые сегодня оказались под давлением со стороны развивающихся стран. Ключевым маркером разрушения этих основ следует считать создание производящими и ресурсными странами (Китай, Индия, Россия) собственной финансовой системы. Пока этого не произойдет, все инфраструктурные проекты так и будут реализовываться на условиях глобального финансового оператора, с выплатой ему комиссионных и процентов за обслуживание сделки. А как доказал Томас Пикетти, доход на капитал всегда выше предпринимательского дохода.
09.03.2017 Идёт война валютная…
Марш против визита Барака Обамы в Испанию. Мадрид, 10.07.2016 Фото: ТАСС
Стратегия Белого дома остаётся прежней, меняется тактика. Доллар по-прежнему главный инструмент экспансии США по всему миру
Валютная война (конкуренция девальваций) исторически всегда предшествовала войне реальной. В «либеральной империи» Чингисхана (свобода вероисповедания и местного самоуправления) единственным беспрекословным поводом для стремительной карательной экспедиции была попытка провинции «чеканить свою монету». Суть в том, что деньги – это не слиток золота и не свежеотпечатанный кредитный билет Федеральной резервной системы (ФРС) США или Европейского Центробанка. Кредитно-денежные отношения не возникают на пустом месте, а являются результатом общественного согласия по очень широкому кругу вопросов, формирующих культурно-историческую целостность, которая воспринимается людьми как особая ценность…
Недавние заявления новой администрации Белого дома о том, что Германия использует заниженный курс евро для торговой экспансии на американский рынок, и обвинения Китая и Японии в валютном демпинге на рынке фармакологии заставили наблюдателей вновь говорить об угрозе конкуренции девальваций. Моментально всплыли «военные» страхи и аллюзии прошлого.
Между тем конкуренция девальваций идёт непрерывно. Азиатский финансовый кризис 1997 года, дефолт в России в 1998 году, глобальный финансовый кризис 2008 года, обвал фондового рынка Китая в 2015 году и секторальные санкции против России… Всё это отдельные сражения третьей мировой (валютной) войны, которая стартовала сразу после Второй мировой и не прекращалась всё это время, даже после крушения СССР и окончания войны холодной.
Глобализация «для всех» (по-клинтоновски) временно превращается в создание защищённого пространства «для своих» (трампономика). Для «всех остальных» остаётся только углубление и масштабирование конфликтных зон – террористическая организация ИГИЛ, Северная Корея, Курдистан, Украина
Фото: cfin.ru
БОЛЬШОЙ ФИНАНСОВЫЙ ПУЗЫРЬ
В декабре 1945 года СССР отказался ратифицировать Бреттон-Вудские соглашения, которые привязали мировую торговлю к доллару. Два месяца спустя Уинстон Черчилль произнёс свою речь в Фултоне, и «железный занавес» разделил коалицию победителей на два непримиримых лагеря. А через два года были приняты два плана: широко известный план Маршала и менее известный план Эббота. Начиная с 1947 года, с момента принятия этих двух планов, все действия США были подчинены общей логике – созданию и поддержке доллароцентричной экономики. План Маршала обернулся инвестиционной «оккупацией» Западной Европы (все кредиты были связанными и выделялись под закупки американских товаров). План Эббота был направлен на стимулирование и поддержку американских инвестиций в Канаду и превратил эту страну в сырьевой придаток США, а его завершением стало создание Североамериканской зоны свободной торговли (НАФТА). Спустя десятилетия логическим итогом этих планов должно было стать заключение Трансатлантического торгового инвестиционного партнёрства (ТТИП) между США и ЕС, переговоры по которому заморозили с приходом Трампа.
В основе доллароцентричной экономики лежит так называемый парадокс Триффина, сформулированный в 1959 году профессором Йельского университета Робертом Триффином. Парадокс основан на двойственной природе (национальная и мировая валюта) доллара, а его суть в том, что США как страна – эмитент резервной валюты получает в свои руки практически неограниченный источник «беспроцентного» кредитования за счёт сбережений других стран. Расплатой за доступ к «дешёвым» деньгам становится быстрый рост собственной капитализации и укрепление доллара по отношению к другим валютам, что ведёт к импортной модели потребления. Следствием чего становится постоянное нарастание бюджетного дефицита и дефицита платёжного баланса, угроза гиперинфляции и обвала.
Пока доллар обеспечивался золотом, риски гиперинфляции и обвала носили гипотетический характер. После отмены золотого стандарта в 1971 году риски актуализировались, а доллароцентричная экономика сохраняла равновесие благодаря вывозу капитала, который уравновешивал американский импорт. ФРС США получила возможность через эмиссию и ключевую ставку национальной валюты манипулировать валютным рынком и перераспределять мировую прибыль.
«ВАШИНГТОНСКИЙ» КОНЬ
В 1990-х годах мировой финансовый центр открыл для себя новые рынки. Началась приватизация огромного массива «неторгуемых» ранее активов стран третьего мира и бывшего соцлагеря. Активы эти имели реальное содержание в виде стоимостных цепочек, но с точки зрения фондового рынка они не были должным образом юридически оформлены и потому не могли выступать в роли залога – служить источником кредита.
Автором теории юридической природы капитала был модный тогда перуанский экономист Эрнандо де Сото. На основе этой теории он сделал вывод, что если в развивающиеся страны экспортировать «развитую» правовую систему, то результатом станет быстрый рост капитализации и благосостояния этих стран. По расчётам де Сото, неучтённые мировым рынком активы развивающихся стран (фавелы, программа «6 соток» и т.д.) многократно, в некоторых странах в 158 раз, превосходили формализованные активы, которыми распоряжались правительства.
Вершиной правового регулирования отношений собственности является система кредитно-денежных обязательств, поэтому в пакете с «развитой» правовой системой в страны третьего мира и бывшего соцлагеря стали экспортировать и «развитую» финансовую систему. Задача состояла в том, чтобы быстро обеспечить ликвидностью новые активы, сделать их «считаемыми» («видимыми») для мирового фондового рынка.
Договорённости по разделу собственности и ожидания доходов от неё многократно увязывались между собой и оформлялись среди большого числа агентов рынка. Объём долларовых обязательств, появившихся практически одномоментно и как бы ниоткуда, был настолько велик, что блокировал эмиссионную деятельность местных центробанков, превращая национальные валюты во вторичные ценные бумаги (currencyboard), дериватив доллара.
Капитализация «новых» активов проходила вне национальных финансовых систем по правилам и на условиях внешнего инвестора. В результате сложилась парадоксальная ситуация: предприятия продолжали работать в «развивающейся» правовой системе, а капитализировались в «развитой». Произошёл разрыв реального и финансового сектора мировой экономики, который стал причиной возникновения глобального фондового пузыря. Ко второй половине 1990-х годов объём фондового рынка в 10 раз превысил совокупный мировой ВВП.
Возникший разрыв не мог существовать вечно. Новые активы необходимо было технологически вписать в мировой рынок. Производственные цепочки и трудовые отношения телепортации не поддаются, значит, финансы неизбежно должны были переместиться в развивающиеся страны. Что не просто лишало эмитента мировой валюты плодов недавней экспансии, но и вынуждало его, по факту, финансировать экономический рост своих будущих политических конкурентов.
Финансовая глобализация была не самоцелью, а механизмом (способом) освоения социалистического наследства. Она разорвала ранее замкнутые в государственных границах самостоятельные производственные циклы и вывела их за пределы национальных юрисдикций в область международных согласительных процедур. Приватизация по рецептам де Сото привела не к росту благосостояния развивающихся стран, а к попытке изменить их социокультурный уклад, что закономерно вызвало ответную реакцию (реванш) и появление новых национальных лидеров.
Первый звоночек прозвенел в 1997 году во время азиатского финансового кризиса, спровоцированного спекулятивной атакой глобальных инвестиционных фондов на Центробанк Таиланда, что привело к оттоку капитала и истощению резервов. МВФ выделил Таиланду стабилизационный кредит, а взамен потребовал снять государственный контроль над деятельностью иностранных компаний. Долг частных таиландских компаний был переведён в разряд государственного, а американские компании выкупили за бесценок крупнейшие тайские предприятия.
По схожему сценарию и с такими же примерно последствиями развивался кризис в Индонезии и на Филиппинах. А вот премьер-министр Малайзии Махатхир Мохамад отверг рекомендации МВФ, установил жёсткий контроль над вывозом капитала из страны и зафиксировал валютный курс. А чтобы избежать скупки национальных предприятий западными компаниями за бесценок, он запретил торги малазийскими акциями за пределами страны. Любопытно, что, поначалу обвинив Малайзию в валютном манипулировании, много позже МВФ вынужден будет признать эти действия правильными и эффективными.
Азиатский валютный кризис послужил началом становления нового регионализма. В отставку ушли местные союзники США по холодной войне: Сухарто в Индонезии и генерал Чава-лит Йонгчайют в Таиланде. В странах региона по примеру Малайзии был усилен контроль над финансовыми системами и движением капитала. Появился проект зоны свободной торговли АТР, азиатского резервного фонда и общей денежной единицы (ACU). Япония инициировала создание Азиатского валютного фонда (аналог МВФ), но эта идея так и не была реализована, против резко выступили США.
Следующими жертвами третьей мировой (валютной) войны станут Россия в 1998 году и Аргентина – в 2001-м. А в 2008-м грянет глобальный финансовый кризис.
НОВЫЙ ФИНАНСОВЫЙ ПОРЯДОК
Проектный (сверху вниз) подход Запада к строительству общего рынка долгое время скрывался за неолиберальной (антигосударственной) риторикой. Подозрения в адрес США, что проект финансовой глобализации реализуется политически, отметались с порога как конспирология и теория заговора. В общественное сознание внедрялся тезис, что социальный уклад формируется сам собой, а государство лишь паразитирует на нём, создаёт дополнительные издержки, порождает коррупцию и снижает общую эффективность. Кризис 2008 года перевернул всё с головы на ноги.
Весной 2009 года ФРС США начала проводить политику «дешёвых» денег, запустив подряд три программы количественного смягчения. По данным, которые ФРС отражает в своём балансе, за 5 лет было напечатано около 4 трлн долларов. А по данным Счётной палаты США (TheGovernmentAccountabilityOffice), забалансовая эмиссия под поручительство коммерческих банков, в том числе зарубежных, превысила 15 трлн. Фактически ФРС США взяла на себя функцию мирового Центробанка. Накануне запуска этих программ Федеральный резерв снизил ключевую ставку до 0,25%, сведя почти к нулю затраты на содержание резко выросшего госдолга (с учётом инфляции ставка была отрицательной). Фактически кредиторы доплачивали своим должникам за то, что они у них берут деньги в долг. При этом нельзя было допустить, чтобы «дешёвые» деньги пошли в «мятежные» развивающиеся экономики, иначе Вашингтон не просто финансировал бы рост Китая и России, но ещё и доплачивал бы им за это.
Накануне запуска печатного станка, в 2008 году, Конгресс США принял план Полсона, разрешивший ФРС платить проценты коммерческим банкам за то, что они полученные от Федрезерва деньги не использовали, оставляя их у него на счетах. Удержать эту массу денег внутри США под 0,25% можно было только одним способом – создавать зоны неопределённости на грани фола (войны, терроризм, гуманитарные катастрофы) вокруг стран с более высокими темпами роста. За Афганистаном и Ираком последовала череда «цветных революций», а потом Тунис, Египет, Ливия, Йемен, Сирия и Украина.
Волна дешёвых (напечатанных ФРС) долларов захлестнула глобальный рынок, но сделала она это как-то избирательно, в строго ограниченной соглашением Плаза валютной зоне. За первые пять лет американский индекс DowJones вырос более чем в 2 раза, японский Nikkei – в 2,5, а немецкий DAX показал трёхкратный рост. Фондовый рынок Китая сохранял нулевую доходность при темпах роста ВВП более 7%, а рынок России и вовсе упал в 3 раза, хотя цены на нефть зашкаливали.
Одним движением якобы «невидимой руки» ФРС США обесценила мировые сбережения, конфисковав накопления развивающихся стран, и ввела практику нетарифных ограничений (санкции). С 2013 года между финансовым и реальным сектором мировой экономики установили «визовый режим» и запретили пересечение границы без одобрения мирового финансового центра. В 2014 году банк BNPParibas был оштрафован Минюстом США на 8,9 млрд долларов за сотрудничество с Ираном, Кубой и Суданом, в 2015-м Commerzbank – на 1,45 млрд долларов за Иран и Судан. А сегодня DeutscheBank, оштрафованный ранее на 258 млн долларов за Ливию, Сирию и Мьянму, обвиняется в непрозрачных схемах финансовых переводов из России в страны ЕС.
Количественное смягчение и нетарифное регулирование инвестиций разрушили институт сбережений мировой экономики, лишив его внутренней мотивации. Какой смысл откладывать по центу с каждого заработанного доллара, если эмитент может напечатать эти доллары в любой момент и в любом объёме. В 2007 году резервы ФРС США составляли 12 млрд долларов, резервы Китая – 3,8 трлн. В 2014 году объем китайских резервов не изменился, а резервы ФРС превысили 2 трлн долларов при общем балансе в 3,7 трлн.
Новый финансовый порядок позволил странам Запада списать плохие активы в банках и инвесткомпаниях на счёт развивающихся стран. Платой за этот финансовый манёвр стал окончательный отрыв инвестиционного режима от института мировых сбережений. Центробанки (эмиссия) полностью заменили промышленность (сбережения) в роли источника денег для мировой экономики. Система аккумулировала огромные средства, но потратить их она сегодня не в состоянии.
Кредитный рынок (финансирование настоящего за счёт будущего) потерял связь с действительностью. Развитые страны начали выпуск гособлигаций с отрицательной доходностью, а центробанки установили отрицательные ставки по депозитам. Доходов будущего уже не хватает на покрытие издержек настоящего. Американский проект будущего убыточен.
ТРАМПОНОМИКА НА МАРШЕ
Победа Трампа на выборах в США породила иллюзии окончательного закрытия проекта финансовой глобализации и его политической обёртки – всемирной «демократизации». Дело в том, что глобальная кредитная пирамида требует глобальной системы управления рисками, общего правового пространства и общих норм по исполнению контрактных обязательств, но установить общее легитимирующее пространство в одностороннем порядке не удалось.
Попытка США сделать всё быстро (демонстрация военного превосходства и соглашения Транстихоокеанского партнерства (ТТП), ТТИП и соглашение о торговле услугами ТiSA) провалилась. Проект финансовой глобализации, сформировавший и долгое время удерживавший каркас современного Большого Запада, разваливается прямо на глазах. Однако напечатанные после кризиса деньги никуда не делись. Долг США вырос до 20 трлн долларов (по оценке бывшего главы Счётной палаты США Дейва Уолкера, он достигает 65 трлн), и выбор у Трампа невелик.
«Старый» глобальный проект умер, «новый» пока не появился, а в условиях неопределённости старое ружьё лучше, чем ничего. Отсюда стремление США возродить мир холодной войны, только на этот раз главным врагом должна стать не Москва, а Пекин. Пекин отказался денационализировать свой Центробанк (Народный банк Китая) и превращать его в фактический филиал ФРС США, как это предусматривалось правилами вступления в ВТО. Вызов брошен. И вызов, судя по риторике Трампа, принят.
Вашингтону отступать некуда, позади колоссальные долги, способные похоронить под собой не только американскую экономику, но и спровоцировать глобальную депрессию. Поэтому стратегия остаётся прежней, меняется тактика. Требование Трампа пересмотреть правила Североамериканской зоны свободной торговли (НАФТА) означает не роспуск, а ужесточение её правил в пользу США. Заморозка переговоров по Трансатлантическому торговому и инвестиционному партнёрству (ТТИП) не про то, что Вашингтон отпускает Европу в свободное плавание. Аналогичное ТТИП соглашение СЕТА между Канадой и ЕС уже подписано и одобрено Европарламентом. Благодаря этому соглашению ЕС попадает в общее регулятивное пространство с НАФТА, где ведущим игроком являются США.
Сегодня можно сколько угодно говорить, что долг США в 20 трлн долларов не обеспечен внутренними активами и что погасить его Америка не в состоянии. Долг невозвратный, это факт. Но фактом является и то, что система продолжает не только работать, но и наращивать долги. Следовательно, механизм, превращающий внутренний долг США в инвестиции и позволяющий обменивать их на внешние активы, не умер. И отказываться от волшебного горшочка, который способен «варить» глобальный инвестиционный ресурс по приказу, никто не собирается.
Глобализация «для всех» (по-клинтоновски) временно превращается в создание защищённого пространства «для своих» (трампономика). Для «всех остальных» в отсутствии всеобщей стратегии роста у США остаётся только углубление и масштабирование конфликтных зон (террористическая организация ИГИЛ, Северная Корея, Курдистан, Украина…). Что всё это означает для отказавшихся присоединиться к западному проекту развивающихся рынков (страны БРИКС и Россия, в частности)? В первую очередь это окончательная потеря сбережений, отсутствие импорта технологий, утечка мозгов, потеря финансовых авуаров и отключение от западной финансовой инфраструктуры. Капитализация на бешеных деньгах закончилась.
Рассчитывать в дальнейшем Россия (а также, Китай, Индия и др.) должна прежде всего на себя. Альтернативой самостоятельному сценарию развития является полная сдача суверенитета на аутсорсинг в обмен на процент от доходов глобальной управляющей компании. Конкурирующие стратегии не могут существовать в общей экономической метрике. Это необходимо жёстко отфиксировать для себя и не питать иллюзий по поводу политически неангажированного общего финансового рынка. Страна, претендующая на самостоятельную политическую роль в стремительно меняющемся мире, обязана иметь внутренний драйвер экономического роста.
Вслед за политическим разводом неизбежно должно произойти разделение промышленных проектов, инвестиционных моделей и систем управления долгосрочными рисками. Речь не о поддержке малого и среднего бизнеса, а о строительстве новых политических и экономических институтов, что потребует колоссальных инвестиций. И понимать, кто завтра (через 20–30 лет) будет отвечать по взятым на себя обязательствам, надо уже сегодня.
https://www.sovsekretno.ru/articles/id/5659
06.02.2017 Страх и ненависть Wall Street
Как Дональд Трамп похоронил всепожирающие планы крупнейших мировых корпораций по организации четвёртой промышленной революции – Индустрии-4.0
За всю историю человечества ещё никому не удавалось составить смету «будущего», свести дебет с кредитом и распределить дивиденды по итогам. Смоделировать будущее и реализовать его с помощью бухгалтерского учёта невозможно. Экономика – она не про производительность и способ фиксации прибыли, она про создание мотиваций и управление людьми. Глобальная экономика про глобальное (тотальное) управление. Про способы и формы контроля человека и над человеком. Экономика единого человечества неизбежно ведёт к контролю над уровнем рождаемости, качеством образования и распределением благ. К универсальному миру, но у каждого «сияющего мира» обязательно есть своя оборотная сторона – зазеркалье…
Смарт-будущее
Весь прошедший год экономической темой номер один в мире была четвёртая промышленная революция (Индустрия-4.0), заявленная на Давосе-2016 как главный (единственно возможный) вариант будущего. Представление нового технологического уклада шло исключительно в режиме рекламного буклета с упором на потребительские эффекты («умный дом», «умный город», «интернет вещей»), производственные возможности (искусственный интеллект, роботизация, 3D-принтеры) и экономические выгоды (взрывной рост инвестиций).
Новый уклад представлялся как сияющий мир будущего, где солнце светит всем одинаково. Люди вместо рутинного ежедневного труда заняты высокодуховным творчеством. Производство роботизировано и автоматизировано, машины считывают и передают друг другу информацию, меняя в зависимости от внешних условий своё поведение и параметры конечного продукта в режиме онлайн. «Общение» идёт через информационное облако, в котором накапливаются и анализируются огромные базы данных (искусственный интеллект).
Индустрия-4.0 меняет базовую модель бизнеса с логики изготовления товара на оказание услуги. Приобретая чайник, человек покупает не «железо», а функцию (кипячение воды), частичку глобальной информационной сети. Заказ будет оформлять даже не сам человек, а его образ жизни, пристрастия и привычки. Например, при отоплении квартиры поставщик услуги будет не воду горячую в радиаторы подавать, а оптимизировать все тепловыделяющие, теплопотребляющие и сберегающие предметы и конструкции, согласуя их с внешними погодными условиями, комфортным для заказчика температурным режимом и ритмом его жизни.
Громоздкую затратную логистику складов и транспортных поставок классического производства сменит логистика компьютерного файла. Чтобы купить понравившийся американский автомобиль, необязательно будет везти его через Атлантику, необходимая документация поступит на ближайшую смарт-фабрику, где автомобиль произведут («напечатают» на 3D-принтере) под индивидуальный заказ (обивка сидений, объём двигателя, цвет и отделка салона).
Вместе с моделью бизнеса меняется природа капитальных активов. В классической экономике капитальным активом является «железо» – станки, цеха, заводы, склады и магазины, формирующие между собой сложную контрактную связь, результатом которой становится производство товара на продажу (стоимость). В Индустрии-4.0 стоимостью (товаром на продажу) будет не холодильник, а мороз, который этот холодильник производит.
Цифровизация промышленности превратит предприятие из производственного цеха в узел связи, где собираются возможности. Капитальным активом (объектом защиты) станет информационная платформа, которую невозможно продать, а можно только сдать в аренду пользователям. Вложения в кастомизированное (индивидуализированное) производство товаров и услуг перестанут быть капитальными, потому что эффект экономического масштаба (прибыль) будет возникать только на уровне платформы. Основной объём инвестиций пойдёт в создание программной документации («софт»), на этом уровне будут вестись переговоры с банками и заключаться инвестиционные контракты, производству («железо») останутся только текущие денежные проводки за штучный товар.
Предлагаемая нам всё это время картинка будущего напоминает научно-фантастические фильмы. Производственные станки и бытовые вещи, окружающие человека, обмениваются между собой информацией. «Пообщавшись» с будильником, котёл греет воду (столько, сколько надо, до той температуры, какой надо, и к тому моменту, когда надо), чтобы вы приняли душ. Кофеварка и тостер готовят завтрак к моменту выхода из душа. Машина сама себя прогреет и запишется в автосервис на ТО в зависимости от пробега, уведомив вас об этом эсэмэской на смартфон.
Весь прошлый год мир последовательно и старательно забрасывали аналитикой о новых возможностях и невероятных перспективах, открывающихся перед человечеством после внедрения нового технологического уклада. С точки зрения регулятивных (политических) изменений и последствий Индустрию-4.0 в публичном пространстве никто не рассматривал, хотя именно здесь и должна была произойти настоящая революция.
Умение вещей «общаться» между собой не является технологической революцией. Всё случилось ещё тогда, когда появились мощные ЭВМ, способные обрабатывать в онлайн режиме глобальные транзакции. Индустрия-4.0 всего лишь заказ на основе давно известного технического решения, а революцией является создание единого общемирового протокола для «общения» вещей независимо от их «национальности» (страны происхождения).
Смарт-зазеркалье
Обещания светлого будущего ещё никогда не исполнялись. Промышленные революции никогда не приводили к всеобщему благоденствию, сопровождаясь резким обострением социальных противоречий и войнами. А смена технологического уклада всегда была одним из способов определения победителей и побеждённых в глобальной гонке мировых держав. Новые технологии не являются следствием действия природных сил и не зреют как огурцы на грядке. Это инструменты, создаваемые людьми и для людей, которые открывают новые возможности по извлечению сверхприбыли. Кому нужны инновации, если они не создают для инвестора преимуществ перед конкурентами, которые он может конвертировать в превосходство?
Если с Индустрией-4.0 дело обстоит именно так, как нам представляют в рекламном формате, и все потребности человека будут удовлетворены роботами, то понятие экономической целесообразности исчезнет. Отсюда проблема: по каким принципам будет ранжироваться социум? Человек – животное общественное и вне иерархии умирает. По каким критериям после исчезновения понятия «прибавочная стоимость» будет строиться социальная пирамида? По творческому потенциалу (право первородства и расовую принадлежность мы уже проходили)? На вершину пирамиды принятия решений взойдут Пугачёва, Киркоров и Аль Пачино с Де Ниро? Или Джозеф Штиглиц, Томас Пикетти и Жорес Алфёров?
Это далеко не полный список вопросов, которые возникают при ознакомлении с рекламной версией Индустрии-4.0. Результатом новой промышленной революции должно стать, по утверждениям энтузиастов, возникновение нетрудовой экономики. Тогда почему мы оцениваем её в объёмах инвестиций? Инвестиции подразумевают возвратность и доходность, значит, у проекта «светлое будущее» должны быть выгодоприобретатели.
Если оценивать четвёртую промышленную революцию в этой метрике, то говорить надо не о технических деталях, а о том, какие интересы задействованы в игре (причины, поводы) и насколько сильны её участники (позиции игроков). Не о вновь открывающихся возможностях, а о возникающих рисках и угрозах.
В рекламной версии Индустрия-4.0 выглядит как способ обеспечения нового уровня персональной свободы, в реальности же она создаёт механизмы дополнительной связности и большей зависимости. Возникает принципиально новый вид монополии – информационно-цифровой. Монополия эта будет носить глобальный характер. Создавать национальные «Яндексы» и платёжные системы будет возможно, но они всё равно останутся «филиалами» общей платформы. Работоспособность оборудования будет определять не производитель, а тот, кто сертифицирует его способность «общаться».
Работа с цифровым слепком реального мира, описание которого генерируется автоматически, даёт порядковые преимущества по скорости принятия решений и их комплексности. Возникают колоссальные управленческие эффекты. Воспользуется этими эффектами тот, кто будет формировать цифровой слепок.
В 2014 году GeneralElectric, AT&T, Cisco, IBM и Intel создали Консорциум промышленного Интернета [IndustrialInternetConsortium (IIC)], в который на данный момент входит около 200 членов, включая крупнейшие европейские компании. Консорциум занимается созданием «общего словаря понятий» и выработкой единых стандартов, приоритетом являются не технологии как таковые («смарт-фабрика», «смарт-дом», «смарт-город» и т.д.), а общая рентабельность активов и их финансовая отдача.
Вице-канцлер и министр экономики Германии Зигмар Габриэль уже выразил опасения по поводу того, что все необходимые для Индустрии 4.0 данные собираются четырьмя интернет-компаниями из Кремниевой долины. Туда же выгружается информация всех индивидуальных гаджетов: смартфоны, смарт-часы, медицинские и спортивные датчики.
Пока в России спорят о «пакете Яровой», обсуждая необходимость создания информационных баз, что спровоцирует рост тарифов мобильной связи, в США эти базы уже созданы. Что такое «Фейсбук», если оценивать его не по компьютерной графике, а как предприятие? Это огромное информационное хранилище, масса серверов и колоссальные холодильные установки, чтобы поддерживать систему в рабочем состоянии. Главный вопрос не в том, сколько стоит сбор данных и их обработка, а в том, как эти данные можно использовать. Информация о составлении психологических портретов избирателя с помощью того же «Фейсбука» (биг дата) и формировании месседжей под конкретные группы людей во время референдума по Брекситу в Великобритании и на прошедших недавно в США выборах уже появилась в прессе. И это лишь часть проблемы.
При том уровне связности, который создаёт Индустрия-4.0, главным параметром инвестиционной привлекательности и условием получения кредита становится полная выгрузка всей информации о себе в общее облако. Бесконтрольный со стороны цифрового оператора экономический рост будет невозможен. Предприятия, отрасли и целые страны, использующие свой собственный информационный стандарт, не смогут работать в общей сети по единому протоколу. А предприятия и страны, которые присоединятся к единому протоколу, можно будет отключить от общей системы одним нажатием кнопки.
Технические решения, заложенные в Индустрию-4.0, позволяют контролировать из одного центра параметры любого предприятия в любой точке мира и потребительское поведение любого человека любой национальности и цвета кожи. «Сияющий мир смарт-будущего» – это мир тотальной диагностики, в котором вопрос экономической конкуренции и свободы политического выбора решён раз и на все времена.
Мир глобального стандарта должен опираться на морально-этические, идеологические, правовые и политические императивы высшего (выше государственного) порядка. Кто эти императивы отберёт и утвердит? Кто (чьи правоохранительные органы и чья армия) обеспечат их исполнение? Что делать с носителями других этических норм, с национальными и конфессиональными различиями? Ответы на эти вопросы прикрывались рассуждениями об исключительности и избранности американской нации.
Если смотреть на смарт-будущее из смарт-зазеркалья, то выглядит оно так же фантастически, но в виде антиутопии. Некое представление о мире единой истины «всесильной, потому что она верная» даёт попытка унификации социального ландшафта в Советском Союзе. В Германии ту же операцию с обществом пытались проделать на базе национальной идентичности. Но лучше посмотреть какой-нибудь «Элизиум», смысла там мало, но картинка аутентичная.
Хорошо ли будет человеку в этом дивном новом мире? На этот вопрос ответа не существует. Как писал об Индустрии-4.0 в журнале ForeignAffairs накануне прошлогоднего Давоса создатель и бессменный президент Всемирного экономического форума Клаус Шваб, изменится не только то, что мы делаем, но и то, кто мы есть. Изменится наша индивидуальность: чувство уединения, понятие о собственности, модель потребления, представления о карьере и успехе, способы знакомства с людьми и общение.
Отходная молитва индустрии – 4.0
В этом году в Давосе, в отличие от прошлогоднего форума, вместо победных маршей глобальному будущему звучали траурные. Как отметил BusinessInsider, доминирующим настроением экономического форума был страх – страх возвращения к протекционистской политике и торговым войнам, страх перед избранным американским президентом, чьи высказывания кажутся непривычно прагматичными и неполиткорректными, а порой и абсурдными.
Инаугурационная речь Дональда Трампа действительно была гимном национальной Америке и отходной молитвой глобальному проекту (в том виде, который нам известен) одновременно. Фактически Индустрии-4.0 как единому информационно-технологическому пространству был вынесен приговор. Подписал приговор Трамп, но не он был главным и единственным могильщиком проекта смарт-будущего. Подтверждением этому стал исторический максимум фондового индекса S&P 500, анализирующий крупнейшие мировые компании, и показанный сразу после победы Трампа на выборах.
Первыми удар по Индустрии-4.0 нанесли Джулиан Ассанж и Эдвард Сноуден. После их разоблачений неожиданно выяснилось, что информационно прозрачный мир означает: не равноправный политический диалог, а возможность слушать своих союзников и партнёров в онлайн-режиме; не общие правила для бизнеса, а право штрафовать и банкротить предприятия-конкуренты; не равенство возможностей всех стран, а господство одной-единственной сверхдержавы.
Следующим звонком стал референдум, превративший Британию в финансовый авианосец и обозначивший системный кризис ещё одного проекта глобализации, – кризис Евросоюза. Энтузиазм, с которым новый премьер Англии Тереза Мэй взялась за развод с Брюсселем, говорит о том, что это был отнюдь не выбор британских пенсионеров, как изначально представлялся нам Брексит.
С победой Трампа пазл сложился – Америка собирается реализовывать свой региональный проект. 30 лет инвестировали, строили и вкладывались судьбами людей в глобальный проект, и вдруг «всё пропало, гипс снимают, клиент уезжает… я убью его!» Значит ли это, что инвестиции аннулируются, строительная документация идёт в печку, а люди на пенсию? Что делать с напечатанными в ходе количественного смягчения деньгами, с капитализацией «Фейсбука», «Твиттера», Uber и прочих стартапов, заточенных под Индустрию-4.0?
На фоне обрушения такого объёма ожиданий кризис дот-комов, который в итоге привёл к глобальному финансовому кризису 2008 года, покажется нам бурей в стакане воды. Безвозвратный отказ США от всех своих обязательств похоронит под собой не только американскую, но и мировую экономику. Отсюда страх и ужас в Давосе, отсюда антитрамповская истерия в западных СМИ.
Трамповский проект возрождения промышленного величия Америки вовсе не означает, что Вашингтон собирается проводить политику изоляционизма. Это означает лишь то, что «Элизиум» (смарт-будущее) регионализируется в пределах Большого Запада. За бортом остаются страны, открыто выступившие против американского проекта глобализации.
Роль периферии в новом проекте отводится Южной Америке, Мексике, Австралии и Канаде. Роль главного геополитического противника Америки переходит к Китаю, который быстрыми темпами продвигается вглубь континента в направлении Европы. Судьба Европы как одного из центров мировой силы вновь целиком и полностью зависит от Германии. Россия в этой борьбе становится геополитическим призом в силу её транзитного положения и ресурсного фактора.
Идёт игра с нулевой суммой. Глобального проекта, способного обеспечить всеобщий рост, у Вашингтона сегодня нет, поэтому единственной стратегией действий вне пределов нового «Элизиума» остаётся масштабирование и углубление конфликтных зон.
В докладе Национального совета по разведке США «Глобальные тенденции 2030: альтернативные миры» один из базовых сценариев развития событий называется «Заглохшие двигатели». В его основе – неспособность политической системы США решать возникающие мировые финансовые проблемы, вследствие чего мировая экономика и деловая активность «ложатся в дрейф».
Согласно сценарию, ослабление роли Вашингтона ведёт к росту центробежных сил в ЕС и возрастанию влияния национально ориентированных партий. США наращивают внутреннюю добычу газа и нефти (сланец), что влечёт за собой падение цен и обострение внутриполитических (бюджетных) проблем стран – экспортёров нефти. Несостоявшиеся государства дробятся по конфессиональным, племенным и этническим разломам. На Ближнем Востоке появляется независимый Курдистан. Рост терроризма и потоков беженцев. Собственно это мы сегодня и наблюдаем.
Каковы при таком варианте развития событий шансы на собственное будущее у стран, остающихся за пределами новой обители душ блаженных – «Элизиума», зависит от их способности выработать общую политическую повестку и консолидировать усилия на долгосрочную перспективу. Как было отмечено в докладе Национального совета по разведке США, «у развивающихся экономик нет единой альтернативной идеи, они даже блоки полномасштабные (классические) не создают. Национальный эгоизм сильнее общего интереса». Сегодня это является главным вызовом для Индии, Китая и России.
https://www.sovsekretno.ru/articles/id/5626