2015. Цикл статей. Понятие сетевого общества все чаще фигурирует в работах философов и социологов, посвященных современной постиндустриальной эпохе. Взяв его за основу, американский социолог М. Кастельс сделал себе имя. Продуктивное применение понятию сети нашли такие авторы, как П. Бурдье, Ж. Делез, ряд других представителей постструктурализма, неоинституционализма и коммуникативистики. Тем не менее обращение к понятию сети вызывает целый ряд трудностей... техносфера, социосфера, инфосфера и лежащие в их основе институты и идеологемы. Генезис. Общая картина происходящих в социуме процессов и их генетическая связь с предшествовавшими цивилизационными моделями...
Сетевое общество - исторический тупик человечества.
К. Гордеев
Вектор исторического процесса. Особенности социальной самоорганизации. Парадоксальная реальность "Сети". Свобода и несвобода тенет. Возможный выход из тупика
Культурно-мировоззренческие основания глобального сетевого общества XXI в.
Цендровский О. Ю. аспирант, кафедра философии и общественных наук, Нижегородский Государственный Педагогический Университет. Журнал "Человек и культура" . № 5 за 2015 год
Рождение индустриальной мировоззренческой парадигмы. Кризис парадигмы модерна и появление постмодернистского мировоззрения. Экономико-социальное устройство раннего постиндустриального общества. Глобализация как новая супертенденция международных отношений. Сетевая структура глобального постиндустриального общества. Социальная коммуникация постиндустриализма: масс-медиа, масс-культура и новые формы взаимодействия. Заключение
Сетевое общество и его философское осмысление.
А. В. Назарчук. Вопросы философии № 7, 2008, с. 61-75
Сетевое общество - исторический тупик человечества.
"Он же сказал в ответ: всякое растение,
которое не Отец Мой Небесный насадил
искоренится; оставьте их: они -- слепые
вожди слепых; а если слепой ведет слепого,
то оба упадут в яму" (Матф. 15:13-14)
"Информация дает деньги и власть. Все равно развивать сетевую цивилизацию нам придется, хотя бы из-за наших огромных пространств, придется заниматься наукой и образованием. Тогда мы сможем войти в пул быстро развивающихся стран", - вот с таким утверждением года три тому назад выступил перед читателями "Новых известий" Анатолий Ракитов - доктор философских наук, профессор, специалист в области науковедения, новых технологий и информатики (см. интервью, опубл. 28.07.2000 г. "Сеть как стержень: пора приступать к строительству новой цивилизации").
Если сопоставить сказанное им с системными описаниями человеческого будущего, сделанными тоже вроде бы специалистами, такими как А.А. Игнатов 1), А.В. Давыдов 2), с тем, что зафиксировано в "Окинавской хартии глобального информационного общества" 3), то может сложиться впечатление об исторической предопределенности и неизбежности растворения человеческой личности в некой социальной "матрице", именуемой ее апологетами "Сетью" 4). Стараниями ангажированных глобалистами СМИ этот вывод прочно вбит в голову среднестатистического обывателя. Однако человек - не баран, тупо следующий за козлом-провокатором на бойню, и, право, все же стоит по крайней мере основополагающие вещи, внушаемые нам, хотя бы изредка проверять на соответствие действительности.
Попробуем разобраться, на самом ли деле человечество обречено барахтаться в путах "Сети" и растворяться в ней?
Вектор исторического процесса
На вопрос о том, чем же движется история всякий человек ответит по своему - в зависимости от наличествующего у него мировоззрения. Последователи исторического материализма станут рассуждать о смене общественно-экономических формаций, нисколько при этом не заботясь тем, по мере устранения классово-антагонистических противоречий движение общества "вперед" будет все более и более замедляться, пока и вовсе не остановится и перейдет в бредоподобное, по Циолковскому, "свето-корпускулярное пульсирование".
Эпигоны Гегеля (если таковые в чистом виде еще остались) вспомнят о восхождении от грубо материальных форм к абсолютной идее. Современные нам мондиалисты спроецируют оную трансмутацию в становящуюся демократию (как это сделал, например, Ф. Фукуяма, объявивший, что "история закончилась"), или, уподобясь И. Валлерстайну, сведут все к гармонизации динамического равновесия между "высокоразвитым ядром" и "вечно нищей периферией", или и вовсе, по К. Попперу, объявят изменения локальными и бесконечными, направленными в никуда.
Христиане укажут, что история состоит в разделении тех, кто надеется обрести Спасение и жизнь вечную, и тех, кто принципиально отказывается к этому стремиться, и что мир, все более и более погрязая во зле, неуклонно движется ко Второму Пришествию Христову, Страшному Суду и последующему Царствию Божию.
Однако ни первые, ни вторые, ни третьи (каждый, правда, по своей причине) не назовут зачем, собственно, не человеческой личности, а обществу в целом изменяться. Ибо и восстановление нарушенной (кем, когда и зачем?) социальной справедливости, и местные "общественно-экономические модернизации", и "тяготение к демократии, социальному договору, толерантности, общечеловеческим ценностям", и даже падение во грех и покаяние в оном - суть проявления субъективной человеческой воли 5), а не объективный закон, воплощающий конкретное проявление надмирного бытия.
Если же абстрагироваться и не привлекать человеческую волю в качестве движителя исторического процесса, то не останется ничего более, кроме как попытаться взглянуть на общество, как на самостоятельную целостную систему, обладающую способностью реструктурироваться и самоупорядочиваться в зависимости от условий, возникающих внутри и вовне его. Такое вполне научно корректно после блестящих работ И.Р. Пригожина 6) по самоорганизации диссипативных структур, одной из которых безусловно является и социум.
Взятое в качестве подобной самоорганизующейся системы, общество находится в непрерывном взаимодействии с внешними, независимыми от него - т.е. объективными - факторами и условиями, и по необходимости реагирует на них. Кроме того, дополнительные и многочисленные системные реакции социума вызываются зачастую возникающей перед ним необходимостью корректировать последствия собственной реактивной деятельности. В конечном итоге положительный эффект всего этого воплощается в реорганизацию и оптимизацию внутренних связей системы таким образом, чтобы обеспечить максимальную эффективность ответов.
Практически это оборачивается возрастанием внутренней связности системы и убыстрением ее способности отвечать на внешние и внутренние вызовы. Однако одновременно социум оказывается способным как воспринимать более сложные воздействия на себя, так и их самогенерировать. В результате возникает ситуация, аналогичная предыдущей, но на более высоком уровне самоорганизации. И все повторяется сначала.
Отсюда естественным образом вытекают: (1) возрастание внутренней связности, как движущая сила исторического процесса; (2) его однонаправленность и необратимость 7); (3) неизбежное ускорение темпов изменений социальной системы. Или, говоря другими словами, история человечества представляется, как все убыстряющиеся изменения общества в направлении возрастания его внутренней целостности.
Опыт показывает, что так все и происходило до сих пор. С течением времени периоды, разделяющие две сопоставимые по значимости модернизации социума, все сокращались и сокращались, а технологические инновации не столько высвобождали человеческие руки, сколько интенсифицировали его труд. И чем совершеннее становились технологии, тем более возрастали коммуникационные возможности человечества и тем быстрее они вели к очередной социальной (в т.ч. и научно-технической) революции 8).
Особенности социальной самоорганизации
Однако, рассматривая исторические изменения общества, явно недостаточно ограничиться только указанием их направленности. Ибо вектор, выстроенный от племени древних людей к "глобальному сетевому сообществу", с формальной точки зрения вполне удовлетворяет установленному выше критерию "возрастания системной целостности". И даже может показаться, что г-да давыдовы правы, предрекая человечеству симбиотическое сращивание с кибернетическими механизмами.
Впрочем, подобное ощущение быстро проходит, если вспомнить, что хотя сам исторический процесс объективен, однако общество по отношению к нему все же является субъектом. Вернемся на шаг назад: взглянем с точки зрения субъект-объектных взаимодействий на то, что же происходит, когда самоорганизующася социальная система реагирует на нечто возмущающее ее извне.
Даже если не вводить представление о неком социальном (коллективном) сознании, как о чем-то, рационально описывающим окружающий мир в виде некой понятийно оформленной мировоззренческой системы (или системы систем - мифологических, религиозных, идеологических, "научно"-философских), то и в этом случае все же придется констатировать, что непрерывное реагирование на внешние системные возмущения само по себе является неким их образом. Причем образом настолько точным, насколько внутренняя целостность системы-субъекта, способна различать и идентифицировать отдельные, приходящие извне воздействия на нее.
Правильный ответ - социум защищает себя от деструкции, расширяет свои возможности и увеличивает ресурсы. Неправильный - все с точностью до наоборот. Вот такое простое обучение "несознательного" социального сознания. Учитывая же, что элементарной единицей общества является человеческая личность, сознающая и осознанно целеполагающая, несомненным является то, что упомянутые "удачные решения" вроде бы нежданно-негаданно падающих на голову проблем закрепляются в организационных структурах и используются в аналогичных ситуациях вновь.
Однако образ объективного мира, структурно закрепленный социальной системой-субъектом, инерционен. Причин тому как минимум две. Во-первых, ответ, будь то даже ответ системный, всегда запаздывает по сравнению с возникшей проблемой, а возрастание реактивности социума лишь сокращает время задержки и повышает степень адекватности явленному или ожидаемому вызову. Во-вторых, составляющие общество люди различаются по своим деловым и творческим способностям. И в силу этого, принимая участие в различных организационных структурах, они явным образом влияют на уровень их эффективности.
С течением времени последствия такого структурного - инерционного - "запаздывания" накапливаются и постепенно достигают критического уровня, требующего качественной трансформации социальной системы и образующих ее структур. С точки зрения субъект-объектных отношений такое состояние может быть охарактеризовано таким образом, что по сути апофатическое 9) отображение объекта субъектом однажды перестает отвечать значительно убыстрившейся реальности и порождает тем самым жизненно необходимую потребность в принципиальной системной реорганизации. Последняя опять-таки оказывается зависимой от составляющих общество людей - от их упомянутых выше творческих и деловых способностей, приложенных к рождению нового качества в технологии, культуре, способах коммуникации. Структурно закрепленные, сии и создают предпосылку для скачкообразного преобразования 10), удачно пережив которое, социум, более чем на три порядка увеличивает свою реактивность и приблизительно в два раза сокращает период ожидания очередной аналогичной модернизации 8).
В сущности, можно говорить о том, что история образуется двумя потоками событий. Первый - деструктивный - порожден несоответствием инертных социальных структур объективным требованиям и условиям конкретного исторического периода. Второй - тому противоположный - представляет собой субъективную попытку социума, увеличивая свою целостность, выжить и, естественно, при этом сохранить свою идентичность (потеря коей для самоорганизующейся системы равносильна смерти и сопоставима с ней 11)). С некоторой степенью условности сказанное выше может быть уподоблено проявлению со стороны общества системной "воли", направленной против разрушающего действия времени.
Приведенное рассуждение кому-то может показаться излишне сложным, однако оно необходимо, чтобы обнаружить три важных дополнения к приведенным выше характеристикам исторического процесса. Во-первых, возрастание связности и целостности общественной системы не является непрерывным, а происходит дискретно, т.е. скачкообразно 12). Во-вторых, ускорение темпов ее изменений оказывается зависимым от того, насколько быстро способны увеличивать свою целостность и связность системные составляющие (также, очевидно, способные к самоорганизации). И, в-третьих, выживание социума оказывается возможным лишь в том случае, когда он противодействует увеличению энтропии тотально 13), т.е. не только общесистемно, но и в каждом своем структурном фрагменте, в каждой ячейке, в каждом элементе.
Несложно убедиться, что именно этим особенностям социальной самоорганизации сетевое общество, как раз-то, и противоречит.
Парадоксальная реальность "Сети"
Когда в течение всего ХХ века человечество совершало свой беспримерный технологический рывок, то его стимулом была идея, что совершенное производство самых разнообразных материальных благ обеспечит всем и каждому гарантированные стабильность и безопасность. Однако на самом деле сделанные в это время открытия и изобретения изменили мир настолько, что государство, как структура, регулирующая управление социальной системой, перестала справляться с ускорившимися из-за научно-технических инноваций темпами жизни.
Новые системы коммуникаций изменили функциональную значимость государственных границ, резко увеличили грузопотоки и столь же резко понизили барьеры через-пространственного общения между людьми (т.е. теми, посредством которых формируются упомянутые выше реактивные социальные структуры). В итоге вместо ожидаемого благоденствия и "всеобщего счастья" общество столкнулось с небывалым прежде общесистемным кризисом, требующим качественного преобразования и принципиальной внутренней реорганизации социальной системы.
В сущности, можно говорить о том, что технологический прогресс уже вызвал к жизни некое новое качество социума, которое, однако, в его организационных формах еще не нашло своего адекватного воплощения. Возникла принципиально иная объективная историческая реальность, с которой все мы, ныне живущие уже столкнулись и к которой субъект - т.е. общество - приспособиться пока не сумел. Очевидно, что дальнейшее затягивание системной трансформации ведет только к нарастанию деструктивных процессов и тенденций, чреватых в своем предельном воплощении глобальным хаосом, и непрерывно увеличивает степень катастрофичности последствий кризиса. Можно констатировать, что в сложившейся к настоящему моменту ситуации промедление подобно смерти, ибо в силу быстроты происходящих изменений субъект-объектное несоответствие возрастает ускоряющимися темпами, драматизируя и без того непростое нынешнее социальное бытие.
Положение усугубляется еще и тем, что, одна из составляющих нового, еще не оформившегося даже в самых общих чертах, социума, проявившись в силу объективных причин наиболее очевидно, тут же оказалась узурпированной определенным слоем представителей прежних управляющих системных структур, изо всех сил стремящихся удержать свои уже архаичные положение и власть. Речь идет о техногенной коммуникационной среде, возникшей как следствие технологического рывка минувшего столетия и вынужденно в силу несовершенства организации общества принявшей на себя функцию костыля или протеза, компенсирующего недостаточную реактивность существующей системы и ее составляющих - людей.
Собственно эта - не социальная - оперативная оболочка, абсолютированная и вознесенная над человечеством и получила название "Сети", которую ее идеологи и пытаются представить всем, как "новую стадию общественного развития". И на первый взгляд - если вслушаться в их слова, - приводимые ими доводы выглядят вроде бы резонными, актуальными и даже обоснованным 2):
"... Суть этих [сегодняшних] изменений [общественного устройства] состоит в ... совершенно неуклонном установлении прямых и равноправных связей всех со всеми. Интернет-технологии, сделавшие возможность создания таких связей общедоступной и свободной от пространственно-временных ограничений, становятся вещественной основой нового, "сетевого" общественного уклада".
"... Наличие прямых равноправных связей всех со всеми, являющееся определяющим качеством сетевого общества, дает всем участвующим в них лицам такой прирост дееспособности, от которого невозможно отказаться".
"... [В сетевом обществе], резко снижается потребность в построенных на чиноначалии управленческих конструкциях, без посредничества которых до сих пор невозможно было организовать совместную работу большого количества людей. В условиях низкого качества коммуникаций такие конструкции были необходимы, но теперь передавать управляющее воздействие выгодней не по состоящей из чиновников цепочке, а посредством интернет-технологий".
"... В Сети же социальный статус можно не принимать во внимание и действовать, учитывая только дееспособность и честность вовлекаемых лиц".
"... Сетевая организация взаимодействия резко повышает скорость решения практически любых вопросов. Причем расходы на получение требуемых результатов не растут, а значительно сокращаются".
"... В Сети всякая работающая ... идея есть знание о настоящем, в силу чего она требует немедленного применения. Поскольку то, что верно сейчас, Сеть, в очередной раз перестроив отношения внутри себя, неминуемо превратит в бессильные, отвлеченные соображения".
"... [В сетевом обществе] всякого рода четко оформленные структуры в сетевом обществе обладают лишь эпизодической, случайно возникающей дееспособностью... [В силу этого] становится возможным "бизнес со скоростью мысли", а также производство, предельно рассредоточенное по внешним соисполнителям и потому гораздо более дешевое и гибкое, чем то, что есть сейчас".
"... [В Сети] человек по силе воздействия уравнивается с организационной структурой".
Однако соответствие этих этих общих фраз обсуждавшемуся выше "вектору исторического процесса" тут же рассеивается, когда их автор(ы) начинает раскрывать смысл того, что под этим следует понимать 2):
"Сетевая экономика развивается в результате резонанса двух мощнейших процессов - стремительного уменьшения размеров и стоимости микросхем и резкого снижения цены телекоммуникационных услуг. В результате быстро растет количество связей между различными микросхемами, при этом в мире обвально сокращается число объектов, не содержащих хотя бы одного "чипа". В итоге все соединяется со всем.... Сеть есть коллективное взаимодействие, которое через волокно и эфир связывает воедино быстро нарастающее число объектов живой и неживой природы. Узлом Сети может стать все, что способно обмениваться данными. Причем узлу совсем не обязательно обладать развитым интеллектом, поскольку умный результат можно получить, верно соединив не слишком разумные части. Соединение всего со всем меняет сам принцип совершения действий и этим задает новые правила поведения..."
И тут обнаруживается, что на поверку из-под разговоров о "новой форме организации социума" вроде бы "совершенно неожиданно" проступает древняя, как мир, личина "общества счастливых рабов", которое в наши дни готово найти свое воплощение в "Сети", контролирующей все и вся, и в аморфной массе подключаемых к ней, полностью ею управляемых, целиком ограниченных в самостоятельности, бездумных исполнителей ее воли - фактически, биомеханизмов, чей горизонт потребностей ограничивается регулярно и гарантированно заполняемой хозяевами кормушкой, а обязанности, как у роботов, строго унифицированы и регламентированы 14):
"Когда у человека не остается никаких секретов в личной жизни, когда каждый его поступок выдает предательская электроника, когда ничего нельзя скрыть от близких и государства... вот тогда только и можно облегченно рассмеяться, простить все себе и окружающим и стать полностью свободным... Абсолютно прозрачное общество, состоящее из несовершенных людей с их животными желаниями, может существовать только в условиях невероятной толерантности и тотального гуманизма, если не сказать тотального всепрощения... Остается лишь некий минимум уголовных запретов, сдерживающих общество от хаоса... Но зато это будет самое гибкое, самое динамичное общество из когда-либо существовавших".
Вот только подобная система, во многом сегодня, к сожалению, уже оформившаяся, не имеет перспектив. Ибо она, однажды реализовавшись, немедленно перестанет быть человеческой, как по содержанию, так и по форме. Уникальная личность утратит в ней свою свободу (сколько бы на эту тему ни распинались г-да давыдовы и зайцевы) и перейдет в разряд узла "Сети", детерминированого в возможностях и потребностях. Тем самым обратятся в ничто необходимые для выживания в кризисной ситуации личностное самостановление, ведущее к возрастании ее внутренней целостности, а, вместе с тем, и возможность самореализации через творчество 15). В лучшем (но не для людей!) случае эти способности унаследуют от них "умные вещи" или даже сетевая структура в целом. Тогда субъектом истории станет какая-нибудь кибер-цивилизация, а человечество, добровольно отдавшее себя хаосу, навсегда исчезнет, став пылью времен и на своей шкуре проверив справедливость афоризма одного из тех, кто настаивал на спасительности сетевого бытия - "когда на вас накатит новая технология [точнее сказать, новая реальность - К.Г.], то, если вы не станете частью потока, будете частью дороги" 2).
Свобода и несвобода тенет
Задаваясь вопросом, какое социальное устройство, в гораздо большей степени адекватное изменившейся реальности, пытаются подменить сегодня "Сетью", следует обратить внимание на то, что возрастание целостности, как самой системы, так и каждого из ее способных к самоорганизации составляющих, обязательно связано с увеличением системной свободы 16). Во всяком случае данный факт манипуляторами общественным мнением понимается очень хорошо. Поэтому вторым аргументом после возрастания связности социума в их риторике следует освобождение всякого индивида от "ограничений со стороны государства и общества" 2) 14) :
"... Сеть выступает более эффективным, чем государство, организатором взаимодействия, а значит, и лучшим гарантом уже имеющихся свобод личности, предоставляя ей, при этом, новые свободы. Причем такие, при развертывании которых государство утрачивает часть своего нынешнего существа".
"... Одна из самых очевидных из них - это свобода от государственной бюрократии, или, говоря другими словами, - свобода от гражданства".
"... Сеть - это общество суверенных личностей, а не общество граждан".
"... Это оруэлловское общество будет обществом тотальной СВОБОДЫ. Ибо, когда у человека не остается никаких секретов в личной жизни, когда каждый его поступок выдает предательская электроника, когда ничего нельзя скрыть от близких и государства... вот тогда только и можно облегченно рассмеяться, простить все себе и окружающим и стать полностью свободным. Как бы плохо ты ни поступил, все равно этого не скроешь, так что поступай как хочешь!"
"... Остается лишь некий минимум уголовных запретов, сдерживающих общество от хаоса, а в остальном - максимум моральной свободы, при которой человек может делать все, что ему вздумается, без оглядок на чужие предрассудки".
Однако более внимательное рассмотрение приведенной выше "декларации свободной жизни" обнаруживает, что настоящей свободой в "Сети" обладает только она сама, а "суверенные личности" для нее не более, чем привлекаемый извне ресурс - некий расходно-доходный материал (вроде того, чем являются посетители для казино).
Тот же самый А.В. Давыдов 2), характеризуя "Сеть" пишет, что в ней "все действия и предметы стремятся подчиниться сетевой логике, в силу чего для изолированных систем в сетевой экономике просто нет места", что "система, замкнувшаяся в собственном успехе и равновесии, в Сети обречена" и что"сетевая экономика - это экономика инфраструктуры". Где же тут место - нет, не для свободы! - хотя бы для суверенности личности?
Впрочем, это понятно: система, преобразованная в сетевую структуру, не терпит внутри себя ничего самостоятельного и самобытного, отрицая для своих элементов даже не актуальную свободу, т.е. возможность по собственной воле быть кем-то или чем-то, а и либеральную химеру потенциальной свободы - возможность выбирать "возможность самобытия". Ибо даже эта последняя потребует от "Сети" принятия на себя неких обязательств, что противоречит самой ее природе, в которой "господствующим связующим основанием становятся не жестко материализованные структуры, а процессуальные, основанные на энергоинформационном обмене".
Да и чужероден человек такой жизни, где "все стремится соединиться со всем", а он по немощи своей не в состоянии преодолеть предела нескольких десятков рабочих контактов, равно как и физически не может поддерживать свою "жизнеспособность ... непрестанными инновациями". Причем это не единственные жесткие ограничения, которые "Сеть" наложит на тех, кто волей или, точнее, неволей окажется в ее власти. Она безоговорочно потребует от них, чтобы само"присутствие [в ней], а также ее стандарты [признавались] за абсолютную ценность", чтобы она присутствовала повсеместно ("так как одним из ее основных свойств является то, что в ней нет ни явно выраженных центров, ни четких границ") и безальтернативно ("если Сеть не будет процветать, то это для всех будет означать крах").
И даже с материальной точки зрения сетевая организация общества при всех своих "отношениях, построенных на прямых равноправных связях, малой потребности в формальных организационных структурах, высокой скорости совершения событий, а также предельно рассредоточенном, гибком и зависящим от инноваций производстве" вовсе не обещает благоденствия, а совершенно напротив гарантирует, что "не все получат одинаковую выгоду, но значительная часть ее остается в Сети для общей пользы" (т.е. для нее - любимой). А для подавляющего большинства, запутавшегося в ее тенетах, останется, по выражению З. Бжезинского, титтитейнмент 17) - тоскливое, почти безнадежное ожидание, когда система (а отнюдь не люди, как значится на ее рекламных плакатах) сама соблаговолит кого-то выбрать и с кем сочтет нужным "связать", т.е. "милостиво" разрешит включиться в свои производственно-экономические процессы.
Возможный выход из тупика
В принципе несложно показать, что даже при самом благоприятном стечении обстоятельств, когда объективная историческая ситуация будет "подыгрывать" "Сети", и ответы последней на внешние системные возмущения не приведут к усугублению уже существующего кризиса, то и даже в этом случае конец данного типа организации общества наступит скоро и будет плачевен, ибо социальная система пожрет самое себя. Имея в качестве высшей ценности не творчество, а потребление, она очень быстро растратит и истощит свои имеющиеся ресурсы - сырьевые, энергетические, человеческие и, в конечном итоге, организационные. Ибо социум, направляющий увеличение своей связности до самых высших ее пределов ("все соединяется со всем" 2)) согласно "хитро-мудрому" императиву"умный результат можно получить, верно соединив не слишком разумные части" 2), такой социум постарается естественным образом избавиться от человечества, "отягощенного" "развитым интеллектом", творчеством и самобытностью.
Для начала подобная, замкнутая сама на себя система, нуждающаяся еще пока в людях, конкурентно отберет тех из них, кто на данный момент сможет показать максимальную эффективность в существующих хозяйственных процессах: их организаторов, исполнителей и тех, кто занят в обслуживании первых двух категорий. Прочему же "резерву для рационализации" 18) будет уготован "голодный паек" вплоть до полного вымирания. Однако дальнейшее увеличение числа "неинтеллектуальных" и неживых узлов "Сети", в большей степени, чем люди, интегрированных в нее (а, значит, и лучше отвечающих ее интересам) быстро сократит число избранников, допущенных к участию в системно значимых видах деятельности. Соответственно, в общем производстве уменьшится общая доля продукции, предназначенной для человеческого потребления. И так далее.
В конечном итоге возможны два варианта. Число людей в "Сети" ускоряющими темпами устремится к нулю или же стабилизируется на некотором низком уровне в виде "творческого ресурса", минимально необходимого для системы, но недостаточного для воспроизводства биологической популяции. Век ее, очевидно, будет недолгим, и она исчезнет. По второму варианту, не успевшие, согласно системной установке, вымереть, но успешно отброшенные к периферии социума, маргинализованные толпы, подобно древним варварам, сметут всю эту искусственно рафинированную и выхолощенную псевдо-цивилизацию. Но в обоих случаях, независимо от того продолжит ли кибер-общество свое существование, обнаружит ли в себе, аналогичные человеческим, способности к творчеству, или будет разрушено в войне между человеком и терминатором, поступательность истории человечества прервется, и последнему даже при самом удачном для него исходе придется начинать свой путь заново.
Вывод из сказанного весьма прост. "Сеть", как тип социальной организации, должна быть и обязательно будет отвергнута (если только у человечества достанет сил пережить это болезненный и трудный исторический этап). Место и роль сетевых технологий, разработанных специально ради создания глобальной коммуникативной и оперативной среды, и должно ограничиваться таковым предназнаначением. Обречены уйти в небытие и транснациональные корпорации и глобальные финансово-экономические группы - столпы глобализации, собственной корысти ради опутавшие человечество всевозможными сетями. Не их "умные неживые элементы", не киборги, а обыкновенные люди, корпоративно объединенные в небольшие самодостаточные и самобытные хозяйственные и творческие коллективы 19) (по духу соответствующие семье или общине 20), по сути - целостной команде), составят ткань будущего - после-сетевого - общества.
Новейшие коммуникационные и производственные технологии, которым так умиляются Давыдов и Ко., рассуждая о своей "экономике суверенных личностей", технологии, благодаря которым в идеале станут минимальными и полностью автономными производство пищи, материалов и энергии, а информационный (соответственно, при необходимости и материальный) обмен между всеми без исключения членами социума - гарантированно обеспеченным и надежным, эти самые технологии куда более уместно себя проявят не в качестве основы для все более полного удовлетворения "распределенного и обособленного потребителя", а как средство, надежно поддерживающее непрерывное творческое раскрытие человеческих способностей и возможностей.
Должны исчезнуть и сетевые "координаторы", "контролеры" и "регуляторы" в "одном окошке" 21) со всевозможными их реестрами, регистрами, цифровыми кодами, а вместо них исполнение необходимой организационной работы в пределах некоторого территориального региона смогут взять на себя представители, делегированные ведущими там свою хозяйственную деятельность микрокорпорациями. И это не будет уже чем-то подобным советскому или либерально-демократическому депутатству. Для назначенных на такое служение людей их деятельность в региональных и гиперрегиональных исполнительных органах не окажется реализацией карьеристских амбиций или нездорового честолюбия, а явится продолжением участия в жизни выдвинувшей их для внешней работы социальной ячейки. И так образуется организационно-управленческая "матрешка" самобытных и самодостаточных структур вплоть до самого верха, до глобального человеческого сообщества.
Именно так, путем умножения реальных устойчивых связей человека с человеком - ввысь и вширь в окружающем его социальном континууме - и происходит возрастание целостности социума: т.е. прямо противоположно тому, как этот процесс мыслят себе идеологи "Сети" - через кратковременные случайные контакты в виртуально-электронном пространстве. Вопреки распространяемому мифу последний тип взаимодействий - "всех со всеми" - на самом деле означает "никого и ни с кем", ибо человек по природе своей существо хотя и эгоистичное, но социальное, т.е. в нормальном, не развращенном и не деградировавшем своем состоянии нуждается в доме, в семье, в друзьях, соратниках и соработниках. И даже в своем стремлении к одиночеству (что случается иногда в определенных душевно-духовных состояниях) он гораздо чаще ищет единства со всем его окружащим, как бы готовый вместить в себя весь мир, чем, наоборот, оный отторгнуть и замкнуться.
Так что преодоление "Сети" одновременно обернется и преодолением навязанной мондиалистами фальшивой шкалы ценностей, отрицающей оседлость и поощряющей бродяжничество, погружающей в модемно-телефонную "сетевую реальность" и лишающей вкуса участия в действительной жизни, утверждающей "свободу рабства" и "условность морали" и препятствующей самореализации и становлению личности. Отторгнув от себя тотального электронного диктатора, контролера и посредника в каких бы то ни было социальных взаимодействиях, низведя его социальную роль до исполнителя функций вспомогательного инструмента, общество не уменьшит, а увеличит свою целостность, ибо станет опираться на не виртуальные, а на реальные долговременные связи между своими членами, действующими во имя служения не эгоистично-потребительским, а корпоративно-групповым, национальным, общечеловеческим 22), т.е. всеобщим интересам и высшим идеалам 23).
Конечно, пока управление в обществе контролируется узурпировавшими власть пережитками прошлого, "Сеть" будет строиться и укрепляться. И сегодня говорить о том, что будет потом, после нее, можно лишь с очень большой натяжкой. Соответственно, и пути, которыми пойдет после-сетевое общество тоже можно намечать лишь весьма и весьма "стратегически". Однако уверенность вселяют две вещи. Во-первых, кризис, который окружает и неотступно сопровождает становление сетевого рабства, нарастает фантастическими темпами, подводя человечество к "точке истины". А во-вторых, ростки нового - безусловно человеческого - общества пробиваются через возникающие то тут, то там хозяйственные структуры, основой которых становятся общины, братства, землячества.
Бог даст, выживем!
___________________________
1) А.А. Игнатов "Стратегия "глобализационного лидерства" для России: Первоочередные непрямые стратегические действия по обеспечению национальной безопасности". "Независимая Газета", 07.09.2000 г. (http://www.ng.ru/ideas/2000-09-07/8_strateg.html).
2) А.В. Давыдов: "О некоторых социально-политических последствиях становления сетевой структуры общества", "Сеть как основная форма грядущей экономической организации общества", "К вопросу о перспективах возникновения корпоративных юрисдикций" - три статьи в "Аналитическом вестнике" №No. 17 (173), специальный выпуск. Сборник материалов Аналитического управления Совета Федераций Федерального Собрания Российской Федерации. М.: 2002. http://www.council.gov.ru
3) "Окинавская хартия глобального информационного общества". Принята 22 июля 2000 года лидерами стран G8, Окинава.
4) Данный термин употреблен по аналогии с названием и содержанием недавно еще культового кинофильма "Матрица", где этим словом обозначалась сверхтоталитарная псевдореальность, в которой самоорганизация человеческого общества полностью утратила личностный характер, перестала быть собственно человеческой и перешла под контроль сверхкомпьютера.
5) Основоположники марксизма, правда, рассуждали о "социальной воле" представляющей собой равнодействующую воль индивидов, однако этого положение не выдерживает никакой критики, ибо оставляет неразрешенным вопрос, а почему, собственно, "случайно направленные" и потому гасящие друг друга сугубо субъективные устремления "народных масс" в сумме дают результат отличный от нуля.
6) И.Р. Пригожин - биофизик, академик многих академий мира, Нобелевский лауреат.
7) Так называемая "пригожинская" стрела времени эволюции самоорганизующихся систем - "citeпригожин".
8) Ср. данные, опубл. в: С.П. Капица "Сколько людей жило, живет и будет жить на Земле. Очерк теории роста человечества" (М., 1999, www.synergetic.ru/sections/index.php?article=books/kapitza/index.htm), а также литература, цит. там же в гл. 5 "Трансформация темпов развития во времени".
9) Строго говоря, структура субъекта в данном случае закрепляет даже не образ самого объекта, а лишь образ своих реакций на внешние - объективные - воздействия.
10) В силу своей дискретности (т.е. не-постепенности) качественное превращение проявляет себя всегда ультимативно, не оставляя субъекту никаких путей к отступлению или даже промедлению .
11) Ибо в этом случае будет уже другая система, унаследовавшая от первоначальной в лучшем случае лишь часть составляющих.
12) Как и всякое качественное преобразование.
13) Словно бы волевым усилием.
14) Никон Зайцев. "Общество счастливых рабов". "Огонек", N 48, 2000 г.
15) Строго говоря, здесь следовало бы вести речь о "духовном возрастании" или о "росте духовности", без коих невозможны ни "личностное самостановление", ни "самореализация через творчество", однако более соответствующим контексту статьи является употребление вместо оных, им тождественного понятия "возрастающей внутренней целостности".
16) Творчество, как процесс проявления нового качества через созидание прежде не бывшего, невозможно в отсутствии актуальной и действительной свободы и зависимо от ее степени.
17) Tittytainment (англ.) - комбинация из слов "tits" (женские груди) и "entertainment" (развлечение), обозначающая безрадостное существование в полной зависимости от системных подачек для поддержания минимального жизнеобеспечения.
18) H.-P. Martin, H. Schumann. Die Globalisierungsfalle: Der Angriff auf Demokratien und Wohlstand. Rowohlt Verlag GMBH, 1996.
19) Размеры этих микрокорпораций должны ограничиваться двумя параметрами: числом людей, минимально необходимых для обеспечения самодостаточности их жизни и реализуемого хозяйственного проекта, и числом людей, с которым каждый из участников такой социальной ячейки способен эффективно и плодотворно взаимодействовать.
20) Не приходится также сомневаться, что помимо деловых качеств при объединении людей в подобные корпорации едва ли не решающим факторами будут религиозно-мировоззренческое единство и тождественность систем морально-нравственных ценностей.
21) Мечта путинских реформаторов.
22) Общечеловеческим интересам не в смысле фикции так называемых "общечеловеческих ценностей", а в смысле обеспечения достойного человека условий существования для каждого живущего на Земле.
23) Христианин определил бы это, как служение Богу, царю и Отечеству.
К. Гордеев
http://www.kongord.ru/Index/Articles/netsochistdock.html
Культурно-мировоззренческие основания глобального сетевого общества XXI в.
Аннотация. Предметом данного исследования являются социально-экономические и, главным образом, мировоззренческие предпосылки складывания на рубеже XX – XXI вв. принципиально нового типа общества: постиндустриального по своей материальной базе и постмодернистского с точки зрения культурного кода. Автор подробно исследует новую цивилизационную парадигму, сопоставляя ее с индустриальной и аграрной моделями, вычленяет и описывает её основные системы (техносфера, социосфера, инфосфера) и лежащие в их основе институты и идеологемы. Особый акцент делается на изучении новой, горизонтальной и сетевой по своей геометрии социальной коммуникации в условиях глобализации, расцвета масс-культуры и конвергенции масс-медиа. Методология и в то же самое время новизна данной работы состоит в том, что в ней на основе осмысления богатого научного наследия делается попытка представить общую картину происходящих в социуме процессов и их генетическую связь с предшествовавшими цивилизационными моделями, а не описать лишь отдельные его сферы и аспекты. С содержательной точки зрения, автор основывает работу на ставшем уже классическом трехчленном делении исторического процесса: премодерн – модерн – постмодерн; аграрная – индустриальная – постиндустриальная цивилизация. Основной научный вклад автора состоит в сведении воедино и анализе результатов, полученных в течение почти половины столетия исследований новой цивилизационной парадигмы. В результате, был сделан вывод, что постиндустриальное, информационное общество реализует плюралистскую доктрину постмодернистской философии в своей сетевой, децентрализированной структуре. Поток информации в нем не контролируется авторитарными формациями. Он наполняется из бесчисленного множества различных источников, а доминирующий теперь пользовательский контент распространяется вирусным образом. Экономика, все ее рынки и системы спаяны теперь в единую суперсеть и движутся за счет почти непрогнозируемой суммы действий акторов со всего земного шара.
Ключевые слова: информационное общество, философия культуры, Масс-медиа, сетевое общество, глобализация, постиндустриальное общество, постмодерн, социальная коммуникация, массовая культура, Интернет
DOI: 10.7256/2409-8744.2015.5.16316
Исследования специфической архитектоники современной социальной коммуникации и лежащей в ее основе мировоззренческой культуры ведутся уже многие десятилетия, и их основные тезисы были сформулированы в работах таких мыслителей, как Д. Белл, Ю. Хабермас, Ж. Бодрийяр, М. Маклюэн, Э. Тоффлер, М. Кастельс, Э. Гидденс, З. Бауман и др. И хотя представляется сложным прийти к фундаментальным выводам, которые не были бы уже сделаны или предвосхищены в их трудах, все-таки остается возможным ликвидировать другой недостаток, существующей в научной литературе по этой теме. А именно тот, что почти все крупные исследователи интересовались и разрабатывали вполне определенные аспекты и стороны новой цивилизационной матрицы, часто пренебрегая другими, не менее существенными проблемами, а самое главное, подчас совсем не формируя общего, пускай и более грубого взгляда на нее. Между тем, для корректного понимания происходящих в мире процессов требуется не столько глубокое и детальное знание определенных его сфер, сколько представление об общей картине. Другими словами, требуется немного отдалиться от имеющегося у нас громадного наследия, чтобы сделать попытку обозреть и осмыслить его как единое целое. Такую попытку мы и попробуем предпринять ниже, в первую очередь обратившись, пускай и необходимо беглым образом, к одному из наиболее фундаментальных вопросов – вопросу о природе исторического процесса.
Рождение индустриальной мировоззренческой парадигмы
Одно из самых лаконичных и отчетливых объяснений движущих сил цивилизации, на наш взгляд, дали Теодор Адорно и Макс Хоркхаймер в своем знаковом труде «Диалектика Просвещения». Исследуя западноевропейскую цивилизацию, они приходят к выводу, что программа самоутверждения суверенного субъекта и проект Просвещения появляются не на определенном этапе развития, а представляют собой стержневой процесс всей человеческой истории и в первую очередь – западной. Словом, «мировая история и Просвещение оказываются одним и тем же» [1, с. 38].
История цивилизации начинается, когда находящийся во власти природы и пребывающий в ужасе перед ней человек дистанцирует себя как субъекта от ее объективности и предпринимает первые попытки овладеть ей с помощью техники и знания – первоначально, алогичного и магического. «От страха, мнится ему, будет он избавлен только тогда, когда более уже не будет существовать ничего неведомого. <…> Просвещение есть ставший радикальным мифологический страх» [1, с. 16]. Установка на овладение природой, закономерно продолжающаяся как воля к господству над собой и другими, становится внутренним стержнем существования общества.
Между тем, самоутверждение субъекта и развитие его власти над действительным сдерживается инстанцией трансцендентного, выступающей по большей части как идея Бога. Трансцендентное устанавливает ценности, уводящие от мира сего и препятствующие гордыне индивида, оно подавляет экспансивное раскрытие жажды неограниченного повеления и до известной степени запирает рациональность, развитие которой невозможно без критического подхода. С течением веков социальная структура усложняется, объем знаний неуклонно растет и все более вступает в противоречие с религиозными откровениями.
Влияние религии на социальные процессы постепенно ослабевает, идёт процесс секуляризации, медленной смерти Бога, истончающегося до протестантского Бога-капиталиста, Бога-часовщика Декарта и деизма вообще, до природы в пантеизме Спинозы, кантовской вещи в себе или гегелевского духа. Это приводит к стремительному высвобождению изначальной экспансивности субъекта. Он в своем существе становится заметным для самого себя и начинает саморефлексию. Одним из ее провозвестников является Фрэнсис Бэкон, чья убеждение состояло в том, что «рассудку, побеждающему суеверия, надлежит повелевать расколдованной природой. Знание, являющееся силой, не знает никаких преград…» [1, с. 8]. Целая плеяда выдающихся мыслителей все смелее и отчетливее выражает схожие идеи, достигшие апогея в философии Канта, сделавшего разум, как пишет Юрген Хабермас в книге «Философский дискурс о модерне», «верховной инстанцией, перед которой должно искать оправдания все то, что предъявляет любые претензии на законность и действительность» [2, с. 18].
Однако полноценное самообоснование модерна, понятого как проблема, начинает свой отсчет от философии Гегеля: «Первое, что Гегель открывает в качестве принципа нового времени – это субъективность» [2, с. 17]. Именно она становится фундаментом науки, искусства, религии, экономики, политики и в первую очередь морали. «Моральные понятия времени модерна приспособлены к признанию субъективной свободы индивидов. <…> Свобода осуществляется в обществе как свобода действий, обеспеченная в частно-правовом пространстве, или рациональное следование собственным интересам; в государстве субъективная свобода реализуется в принципиально равноправном участии в политическом волеобразовании; в частной жизни – как нравственная автономия и самоосуществление; наконец, в сфере общественного, публичности, отнесенной к частной сфере, – как процесс образования, идущий в рамках освоения культуры, ставшей рефлексивной» [2, с. 17].
Таким образом, парадигма индустриализма формируется как резкий прорыв в освобождении человека и его экспансивной рациональности от трансцендентного. Сосредоточение на мире имманентности и процесс овладения субъектом вещами, ранее до определенной степени сдерживаемый, становится ведущей практикой, самоцелью, не связанной более ни с какими высшими идеалами, он впервые расправляет крылья. Однако трансцендентное пока еще не исчезает. Большинство людей сохраняют веру в вечную и сверхчувственную реальность, но эта вера либо не задает больше ход общественного и культурного развития, либо сама приспосабливается под дух времени, как протестантизм с его имманентной этикой, описанной Максом Вебером [3, с. 62]. Трансцендентному дозволяется обосновывать чисто имманентную, инструментальную и экспансивную жизненную практику, не позволяя последней вконец обессмыслиться.
Естественным образом, освобожденный субъект и его техническая рациональность, символом которой является машина как эталон для любой функции, формулируют задачу рационализации и упорядочения всего бытия. Всякая логическая функция или метод мышления становятся вместе с тем структурным компонентом общества: интеграция, централизация, стандартизация, координация, синхронизация, систематизация, анализ, иерархия, причина и следствие, вероятность, возможность и невозможность находят осязаемые воплощения. Извилистая планировка средневековых городов, неопределенность и множественность мер длины, времени и веса, текучесть границ между государствами, неточность карт, децентрация экономики и власти сменяются своей противоположностью, жизнь упорядочивается и организуется. Даже искусство оказывается подчинено фабричным законам.
Одержимое порядком и ratio Просвещение выдвигает две фундаментальные идеи: универсализм и прогресс. Универсализм Просвещения состоит в вере, что его программа универсальна и представляет собой вершину социальной эволюции. «Другой» значит «еще не такой как мы», что было весьма удобно для оправдания хищнической колониальной политики против примитивных народов, которых нужно было цивилизовать. Идея прогресса, разделяемая всеми от Адама Смита до Маркса, от Декарта до Канта и Гегеля, не говоря уже про обывателей и газетчиков, утверждала, что общество неотвратимо движется к улучшению жизни людей и умножению наших познаний.
Реальность людьми модерна была увидена именно такой, какой она должна быть для наиболее эффективного ей овладения: как атомарная, состоящая из мельчайших частиц, подобно тому как человечество состоит из индивидов, как механизм, которым можно и должно управлять. Этот особый взгляд на мир, сложившийся к эпохе возникновения индустриального общества, породил и все его ключевые институты и характеристики.
Экономико-социальное устройство индустриального общества
Индустриальное общество нельзя сводить к специфической экономике, это многосторонняя система, затрагивающая все аспекты человеческой жизни. Ее фундаментом являются особая мировоззренческая установка, а именно, воля к власти освобожденного субъекта и освобожденной рациональности, устремленная к овладению вещным миром во всем его многообразии. Здесь мы попробуем кратко изложить существо индустриального общества на всех его ключевых уровнях. Мы обопремся, главным образом, на книгу Элвина Тоффлера «Третья волна», в которой дан, пожалуй, самый последовательный, ясный и в то же время лаконичный обзор данного предмета [4].
Техносфера индустриализма
С позднесредневековых мануфактур берет начало тенденция к укрупнению и усложнению процесса производства. Развивается внутренняя и внешняя торговля, повышается производительность труда, проходит урбанизация и меняется структура занятости европейских стран. Десятилетие за десятилетием процесс неспешно набирает силу, и лишь в последней трети XVIII века его скорость приобретает взрывной характер. Этому поспособствовало множество разноплановых факторов, но одна из главных ролей принадлежит научно-технической революции, которая открыла доступ к энергии пара, угля, нефти и газа. Это обеспечило переход от экономики, основанной на земле, мускульной силе и примитивных приспособлениях, к экономике, строящейся вокруг промышленности и сложных машин: «сельскохозяйственная техносфера была замещена индустриальной: необновляемые источники энергии были непосредственно включены в систему массового производства...» [4, с. 66].
Эффективность новых производственных технологий позволила выпускать стократ больше качественной продукции за то же самое время, она позволила накоплять крупные капиталы и изменила саму структуру экономики. Как пишет Тоффлер, «перед индустриальной революцией экономика Первой волны состояла из двух секторов. В секторе А люди производили продукты для собственного использования. В секторе Б – для торговли или обмена. Сектор А был огромным; сектор Б – ничтожным. Поэтому для большинства людей производство и потребление сливались в единственную функцию жизнеобеспечения. <…> Вместо самодостаточных по существу людей и сообществ она [индустриальная революция] впервые в истории создала такую ситуацию, при которой подавляющее количество всех продуктов, товаров и услуг стало предоставляться для продажи, меновой торговли или обмена. Она действительно смела с лица земли товары, производимые для собственного употребления, т. е. для использования тем, кто их произвел, для его (или ее) семьи, и создала цивилизацию, в которой почти никто, в том числе и фермер, не является больше самодостаточным. Каждый человек стал почти полностью зависеть от товаров или услуг, производимых кем-то другим» [4, с. 84-85]. Словом, «рыночная площадь – когда-то малозаметное, периферическое явление – сместилась в самый центр жизненного водоворота. Хозяйство стало “рыночным”. <…> Рынок, который в ранних обществах играл роль, подчиненную социальным, религиозным или культурным целям, сам стал определять цели индустриальных обществ. Большинство людей были буквально всосаны в денежную систему. Коммерческие ценности стали главными, экономический рост, определяемый размерами рынка, стал первоочередной целью всех правительств» [4, с. 84-85].
Новая система массового производства выпускала намного больше продукции, чем мог поглотить местный рынок. Следовательно, ей нужна была система массового распределения. Ускоренное развитие транспортных и торговых сетей, появление новых организационных форм распределения и больших универсальных магазинов стало ответом на эту потребность. Вместе с тем названные процессы дали толчок глобализации, поскольку производства и рабочая сила стали зависеть от отдаленных рынков, а товарный ассортимент все более унифицировался.
Социосфера индустриализма
Однако техническая сфера цивилизации модерна нуждалась в соответствующим образом реформированной социальной сфере, которая была бы к ней хорошо приспособлена. Фундамент последней составили три важнейших института, трансформированных индустриализмом: семья, образование и корпорация.
Большая патриархальная аграрная семья, работавшая как единая производственная ячейка, отличалась малой мобильностью и не соответствовала устройству промышленной модели. Перемена ценностей, миграция в города в конечном счете привели к тому, что нормативной стала малая, или нуклеарная, семья. Ключевые функции большой семьи: воспитание ребенка, уход за пожилыми и больными – были распределены между специализированными учреждениями.
С другой стороны, когда аграрный труд был сменен промышленным, встал вопрос о подготовке будущей рабочей силы к фабричной жизни. Индустриальная модель «требовала мужчин и женщин, готовых работать до изнеможения на машинах или в конторах, выполняя невероятно скучные, однообразные операции» [4, с. 69]. Плодом этой потребности стала система всеобщего массового образования, целью которой явилось не столько привитие навыков труда, сколько обучение «пунктуальности, послушанию и выполнению механической, однообразной работы» [4, с. 68].
Третьим институтом, оказывающим известное давление на первые два, стала корпорация. Технологии индустриальной эры требовали колоссальных и зачастую рискованных финансовых вложений, больших, чем могли предоставить отдельные лица или даже небольшие группы. Благодаря этому, потенциально бессмертная корпорация, способная пережить своих первичных инвесторов и действующая в рамках концепции ограниченной ответственности, из периферийной формы организации становится основой экономического роста.
Политическая система индустриализма
Жизненное пространство аграрной цивилизации напоминало лоскутное одеяло, состоявшее из тысяч связанных сложными отношениями частных владений и порядков. Пошлины, налоги и тарифы, денежные единицы, системы мер и весов, нюансы экономики и государственной власти могли меняться каждые сто миль. Очевидно, что это было препятствием для индустриальной экономики, которая, работая на большие рынки, не могла существовать без унификации стандартов. Индустриальная модель, тяготеющая к глобализации, мобильности и интеграции утверждается лишь при условии интеграции политической. Когда оба эти условия соблюдены, возникает основная политическая единица индустриализма – государство-нация: «единая интегрированная политическая власть, тесно связанная, сплавленная с единой интегрированной экономикой» [4, с. 147].
Вторая революционная перемена в социальном управлении заключалась в повсеместном введении выборной представительной системы. Голосование стало неотъемлемой частью индустриального образа жизни, выполняя и ритуальную функцию внушения идеи равенства и значения политического участия.
Инфосфера индустриализма
Аграрная цивилизация отличалась крайне низкой коммуникативностью; ее потребности в обмене информацией были также невелики. Доступом к имевшимся скудным каналам связи располагала в основном установившая монополию верхушка общества. Технологии индустриальной эры, рост образования и индивидуализма вызвали резкий скачок информационных потребностей и привели к революции в системе производства и распространения информации – инфосфере. Координация рабочего процесса внутри гигантских промышленных машин, связь с многочисленными партнерами – все это требовало более совершенных способов обмена информацией. Реформированная почтовая служба, сеть железных дорог, телеграф и телефон – лишь самые очевидные нововведения индустриальной эры, выведшие ее на новый коммуникативный уровень. Развитие транспорта и связи сыграло ключевую роль и в политической интеграции, увеличив размер территории, которые мог контролировать правитель или чиновник.
Вместе с тем массовое производство, чтобы установить контакт с разросшимися рынками сбыта, нуждалось в передаче сообщений от одного отправителя одновременно ко многим получателям. Эту функцию на себя взяли СМИ, где «мы опять-таки обнаруживаем основные принципы фабричного производства. Все они штампуют одинаковые сообщения для миллионов мозгов, так же как фабрика штампует один и тот же товар, чтобы он использовался в миллионах домов. Стандартизованные, массово изготовленные “факты”, двойники стандартизованных, массово изготовленных продуктов, поступают от немногочисленных фабрик по изготовлению образов к миллионам потребителей» [4, с. 78]. Массовая информация интегрировала массовое потребительское поведение с системой массового производства и распределения, а также с системой политического управления. По мере ее развития она стала оказывать решающее значение на все области общественной жизни.
К подробному рассмотрению роли СМИ мы еще вернемся, а сейчас, ввиду изложенного, необходимо вновь указать на сущностное единство индустриальной парадигмы. «Каждая из этих сфер выполняла ключевую функцию в более крупной системе и не могла бы существовать без остальных. Техносфера создавала и распределяла материальные ценности; социосфера, вместе с тысячами связанных с ней организаций, распределяла роли отдельных людей в системе, а инфосфера – информацию, необходимую для работы всей системы. Все вместе они образовывали основную архитектуру общества» [4, с. 79].
В эпоху индустриализма торжество самоуверенной и самоутверждающейся субъективности высвободило не скованную более суевериями техническую рациональность, которая с каждым шагом еще более убеждалась в том, что она на верном пути. Общество было занято борьбой за экономическую и политическую власть, преисполнено воодушевления и надежд, оно участвовало в великой стройке, и каждое новое научное открытие, каждый новый завод, казалось, приближал к заветным целям: отыскать истину, освободить и просветить человека, искоренить нищету и неравенство, водворить счастье, построить совершенное общество.
Но увы, надежды модерна рушатся. Сперва в среде интеллектуалов, а затем и в более широких кругах возникает мучительное осознание, что высокие идеалы проекта Просвещения не только не воплощены, но, быть может, изначально были недостижимы, а то и в корне ошибочны. Приходит понимание, что теоретическое обоснование этики модерна совершенно несостоятельно. Вне уничтоженного и развенчанного трансцендентного существование человека и общества бессмысленно. Овладение природой и миром вещей, техническая и экономическая рациональность не имеют никакой цели, не приносят никакого результата, который бы не был полностью опрокинут ходом времени. Между тем, и страстно желаемых временных целей достичь не удалось: общество не стало ни здоровее, ни счастливее, ни, как настаивали многие мыслители, свободнее.
Утрата модерном его энтузиазма и способности найти себе оправдание, осознание его темных, деструктивных сторон стали отправной точкой постмодерна. Фридрих Ницше удачно определил эту историческую ситуацию через понятие нигилизма, преодоление которого подразумевает радикальную переоценку ценностей. Именно с Ницше, который, согласно Мартину Хайдеггеру, завершает западную философию, раскрыв в концепте воли к власти все существо западного мировоззрения, мы и отсчитываем заступание в постмодерн, хотя силу новая парадигма набирала еще более половины столетия, придя к самоидентификации лишь в конце 60-х гг. [5, с. 405].
Кризис парадигмы модерна и появление постмодернистского мировоззрения
Мы определяем постмодерн, или культуру раннего постиндустриального общества, как этап в раскрытии экспансивной человеческой субъективности, когда она более не способна обосновать те ценности, идеалы и институты, в которые верила до сих пор, но и не может сотворить новых. Постмодерн – это состояние окончательно осознавшего свою природу секуляризованного субъекта, лишенного опоры, цели и надежды, зажатого между фиктивностью трансцендентного и бессмысленностью имманентного. Минуя обзор множественных точек зрения на датировку и определение этой уже широко признанной культурной эпохи, добавим, что, впервые подлинно заявив о себе в философии Ницше (хотя сам он ни в коей мере не был постмодернистом и рассчитывал лишь на глубокую реформу модерна), лишь на рубеже 70-ых – 80-ых годов XX века «постмодернизм стал осмысляться как выражение “духа времени” во всех сферах человеческой деятельности: искусстве, социологии, философии, науке, экономике, политике» [6, с. 12].
Эпистемологический кризис и доктрина конструктивизма
Содержание оформившегося постмодернистского мировоззрения является по преимуществу критическим и негативным, оно «не столько создает “новое знание”, сколько сеет сомнения в правомочности “старого знания”» [7, с. 50]. И это неизбежно, поскольку постмодерн берет начало в эпистемологическом кризисе и осознании провала проекта Просвещения. Мыслители постструктуралисты, чья философия стала одновременно базой и выражением постмодернистского мировоззрения, постулируют невозможность объективного познания и отсутствие критериев достоверности; ими устанавливается «принцип “методологического сомнения” по отношению ко всем позитивным истинам, установкам и убеждениям» [7, с. 14]. Легитимность идеалов модерна, его авторитеты и святыни обличаются в их внутренней иррациональности, беспочвенности и разрушительности. Прогресс, истина, смысл, порядок, справедливое общество, в общем, вся западная “логоцентрическая традиция”, по определению Жак Деррида, объявляется совокупностью идеологем и мифов.
Как свидетельствует Хабермас, «в ходе дискурса о модерне его обвинители выдвинули упрек, который, в сущности, остался неизменным – от Гегеля и Маркса до Ницше и Хайдеггера, от Батая и Лакана до Фуко и Деррида. Критикуется разум, основа которого – принцип субъективности…» [2, с. 63]. Критика разума, однако, представляет собой не отмежевание от рациональности, а попытку в духе Канта определить ее существо, реальные границы и возможности. Постмодерн не отходит от разума, он скорее обвиняет разум модерна в неразумности, проект постмодерна – «просветить Просвещение» [2, с. 64].
Эпистемология реализма, или мимесиса, заменяется конструктивистской: «все, принимаемое за действительность, на самом деле есть не что иное, как представление о ней» [7, с. 230], поэтому «не может быть и речи о каком-либо универсальном коде» [7, с. 98]. Знание представляет собой конструкт, продукт властных отношений, изменчивого культурного бессознательного, принимающий обманчивую видимость неоспоримой объективности. Этим объясняется тенденция к построению иррациональной концепции человека, истории и мира в целом (ибо рациональность постмодерна есть иррационализм в традиционном, модернистском понимании).
Мир как текст
В конструктивистском видении мира знак лишается референциальной функции, он обозначает не явления, а другие знаки, следовательно, мир есть текст. Отрицается «какого-либо рода непосредственный контакт Я с самим собой или с другим Я, или с его объектами взаимодействия вне царства знаков» [7, с. 12]. Самая известная формулировка пантекстуальной или панязыковой позиции была дана Деррида: «вне текста не существует ничего», культура, история, личность – все имеет текстуальную природу [8, с. 318].
Крах метанарративов и больших проектов
Согласно Жан-Франсуа Лиотару, основной чертой премодерна и модерна было господство “великих историй”, “метарассказов”, словом, идеологий, которые составляли основу и “тотализировали” мировоззрения людей. Они формулировали представление о мире в целом и, как системы санкций, задавали ценности, установки, способы интерпретации явлений и делали сознание целостным. «Сегодня, – пишет Лиотар, – мы являемся свидетелями раздробления, расщепления “великих историй” и появления множества более простых, мелких, локальных “историй-рассказов”» [7, с. 213]. Переосмысление концепций прошлого и возможностей познания привело к тому, что недоверие к метарассказам как подавляющим мышление и легитимизирующим власть вошло в плоть новой картины мира. Словом, речь идет о крахе “больших проектов”, в том числе социальных, какими были кантовский глобальный либерализм, а затем фашизм и коммунизм.
Смерть Бога, смерть субъекта, смерть автора
Смерть Бога, составляющая предусловие философии постмодернизма, дополнилась смертью двух других программных фигур прошлого – субъекта и автора. Эта смерть произошла в смысле осознания абсолютной детерминированности и несвободы личности, она трактовалась как «интертекстуальное растворение суверенной субъективности человека в текстах-сознаниях, составляющих “великий интертекст” культурной традиции» [7, с. 225]. Зависимый от коллективного бессознательного, порожденный “архивом” (Фуко) созданных ранее текстов, человек не знает «ни тех законов, по которым он живет, ни истинного характера тех объяснений, которыми он располагает для их обоснования» [7, с. 66]. Человек «уже есть результат теоретической рефлексии, а не ее исходный пункт» [6, с. 42], автор же не более чем «место “пересечения дискурсивных практик”, навязывавших ему свою идеологию вплоть до полного стирания его личностного начала» [7, с. 90]. Таким образом, постмодернизм выдвинул концепцию невозможности существования автономного, суверенного индивида и переосмыслил творчество как скрытую цитацию и рекомбинацию уже написанного.
Плюрализм, ниспровержение универсализма, иерархии, бинаризма и порядка
Новая конструктивистская эпистемология разрушает возможность дискурса об истине и предполагает существование множества позиций истины и ценности, обладающих фактически равным статусом достоверности. Эта точка зрения получила название плюрализма, который для многих стал синонимом постмодерна. Так, И.П. Ильин, ссылаясь на Вельша, пишет, что «постмодерн здесь понимается как состояние радикальной плюральности, а постмодернизм – как его концепция» [7, с. 203]. Из эпистемологического кредо постмодерна, что упускается или недооценивается почти всеми исследователями этой темы, и проистекает его существо, в том числе критика структуры (структурность структуры исторически подвижна), тринитарной концепции знака, иерархии, системы, бинаризма и порядка. Каждая из этих категорий претендует на объективность, будучи всего лишь мифом Просвещения. Универсализм кажется новому духу времени не просто заблуждением. Догматизм объективистской эпистемологии неизбежно высвобождает свою деструктивную природу. Он оборачивается фанатизмом и насилием, ксенофобским преследованием всего отличающегося от самого себя во имя самых светлых идеалов.
Плюралистский характер постмодерна, доведенный до логического завершения, дает начало так называемой “постмодернистской чувствительности”, видению «мира как хаоса, лишенного причинно-следственных связей и ценностных ориентиров, “мира децентрированного”, предстающего сознанию лишь в виде иерархически неупорядоченных фрагментов» [7, с. 205].
Художественный способ мышления
Конструктивистская трактовка знания вынуждает рассматривать любую концепцию, любой метанарратив, в том числе науку и философию, как “литературу”. Признание неизбежности такого положения вещей дополняется сознательной установкой на художественность: «любой научный анализ начинает оформляться по законам художественного творчества» [6, с. 9]. Головокружительная бессмыслица жизни, недоступность истины и плюральность мира толкают к эстетической, игровой, зачастую даже вакхически-гедонистической (как у Батая) форме существования.
Интертекстуальность, цитатное мышление, эклектизм
Поскольку знак рассматривается как вместилище других знаков, а текст – многоуровневая совокупность цитат, интертекстуальность, так же как в предыдущем случае, становится не просто признаваемой неизбежностью и подходом к толкованию культуры, но сознательной и интенсивной практикой. «Вторичность оказывается наиболее характерной чертой сознания», причем в элитарной культуре ничуть не менее, чем в массовой [7, с. 50]. Прекрасной иллюстрацией может послужить “философия” Деррида, представляющая собой обширный комментарий к различным философским текстам. Интертекстуальность становится базой нового литературного творчества, с изяществом, остроумием и неисчерпаемой эрудицией ее воплотил У. Эко в своих лучших романах. Вместе с тем, эта тенденция порождает профанизирующий все эклектизм, соединяющий в одном образе или нарративе мешанину из противящихся смешению элементов.
Кризис демократии, критика общественного устройства
Постмодернистами (особенно ярко у Жиля Делёза и Мишеля Фуко) общество «воспринимается исключительно в облике своих репрессивных институтов» [7, с. 115]. Демократия критикуется как система псевдопредставительства, прячущая за кажущейся гуманностью жесткий идеологический контроль, догматизм и ведущая к регрессии. Современное общество и его институты – СМИ, семья, образование, тюрьма, медицина, психиатрия и др. – практикуют насилие, сосредоточивая его не на теле, как ранее, а на душе. Свобода еще более ограничивается паноптизмом, господствующей в социуме всеподнадзорностью и дисциплинарной властью.
Номадология и ризома
Как мы видели, основное следствие постмодернистской мировоззренческой основы – плюрализм. Множественность становится моделью даже для индивида, превращая его в дивида, в поле битвы совокупности сил, исторически и ситуативно подвижных. Эта множественность имеет свои воплощения во всех сферах общества, в культуре, равно как в экономике и политике. Два лучших определения данной тенденции были даны Делёзом и Гваттари в понятиях номадизма и ризомы. Ризома как образ постмодернистской реальности – это корневище, состоящее из бесчисленного множества корешков и не имеющее центрального корня. В этом она противопоставляется единому корневищу премодерна и модерна, их монизму и объективизму. Номадизм обращает внимание на племенную психологию и культуру нового общества, его «интерес к микрогруппам, малым племенам, связанным между собой сетью социоэкономических и биокультурных отношений» [6, с. 181]. Племенная структура общества, распадающегося на малые формы социальности, субкультуры со своим языком, взглядами, символами и ритуалами есть реализация постмодернистской программы противостояния универсализму, унификации и репрессивности идеологических институтов.
Текучая современность
Модерн, проект Просвещения и ratio, зиждущийся тем не менее на мифах и архаических институтах, начал процесс высвобождения индивида из каст, сословий, классов, расово-национальной сегрегации, гендерной дискриминации, патриархальной семьи, большей части его былых пут и оков. Разбираемая нами революция в мировоззрении, опознавшая иррациональный фундамент новоевропейской рациональности, многократно ускорила всеобщую эмансипацию, объявив в то же время идеологические авторитеты и социальные привычки модерна подлежащими демонтажу. Более того, она провозгласила тотальную плюральность и неправомочность “фашистской” концепции истины, универсализма, претензии на авторитетность [9, с. 8-9].
Зигмунт Бауман в своей известной работе “Текучая современность” характеризует модерн как тяжелый, твердый, а современную нам действительность, напротив, как легкую и текучую. Тяжелой версии современности была свойственна «уверенность в себе, в других и в общественных институтах», неколебимый и твердый апломб относительно своих целей, она тяготела к властной централизации, идеологическому монополизму, подчинению частного интереса общему, установки на гражданина, а не на потребителя [10, с. 178]. В современных развитых демократиях отсутствуют значимые и тем более непреодолимые социально-нормативные ограничения мобильности общественного статуса. Статус тяготеет к той же текучести, что и мировоззрение. Нет больше и господствующего авторитета-деспота, против которого необходимо бороться. Впрочем, «легкий, дружественный потребителю капитализм не отменяет предписывающих законы авторитетов и не делает их избыточными. Он просто вызывает к жизни и обеспечивает существование авторитетов в таком количестве, что ни один из них не в состоянии оставаться авторитетом долгое время, не говоря уже об обладании правом на “исключительность”» [10, с. 71].
Экономико-социальное устройство раннего постиндустриального общества
Кризис и самопреодоление индустриализма
Обзор новой эпохи, чьи законы определяют ход теперешней жизни, был начат нами со сферы культуры. Однако парадигма постмодернизма, наиболее отчетливая в области духа, диктует также новую экономическую и политическую матрицу, поскольку само дальнейшее существование индустриальной цивилизации становится проблематичным. Как подчеркивает Тоффлер, ее опорные системы одна за другой приходят в неисправность. «Системы Второй волны находятся в кризисе. Кризис проявляется в системе социального обеспечения. Переживает кризис система почтовой связи. Кризис охватил систему школьного образования. Кризис в системах здравоохранения. Кризис в системах городского хозяйства. Кризис в международной финансовой системе. Кризис в национальном вопросе. Вся система Второй волны в целом пребывает в кризисе» [4, с. 208].
Техносфера постиндустриального общества
Коренной сдвиг в индустриальной экономике, в результате которого она преодолевает сама себя, приобретая приставку “пост”, неизбежен. Индустриализм воспроизводится за счет экстенсивной модели развития, чьей основой является промышленность. Эксплуатируя и разрушая природу, напирая на биосферу, промышленность в то же самое время всесторонне зависит от нее. Стремительно растущие аппетиты и пренебрежение долговременной перспективой приводят окружающую среду к критическому состоянию, а ископаемые ресурсы к точке истощения. Роковым образом, разложение энергетической и ресурсной базы дополняется перенасыщением рынка и постепенным исчезновением дешевого сырья из стран Второго и Третьего мира. Как следствие, промышленный сектор утрачивает условия своего доминирования и из двигателя экономического прогресса превращается в тяжеловесный и опасный балласт. Экономика становится постпромышленной, постиндустриальной и начинает развиваться на счет еще неосвоенных и не скомпрометировавших себя составляющих – информации и сектора услуг, отчего зачастую называется информационной или сервисной. Первопроходец ее исследований Дэниел Белл констатирует, что если «капитал и труд – главные структурные элементы индустриального социума, то информация и знание – основа общества постиндустриального» [11, с. 151]. В связи с революционным ростом производительности труда, высвободившим большую часть трудовых ресурсов, произошли коренные изменения структуры занятости, а именно ее резкое снижение в сфере производства и столь же резкое увеличение в сфере услуг. В настоящее время доля третичного сектора в развитых странах составляет от 60 до 80% ВВП [12, с. 60-62].
Новое измерение экономического развития открылось в результате информационно-технологической революции, охватившей пространство всей планеты и создавшей опутывающую ее телекоммуникационную инфраструктуру. По мнению Мануэля Кастельса, возникшая вследствие этого информациональная экономика представляет собой новый этап развития капиталистического способа производства и базируется на «генерировании знаний, обработке информации и символической коммуникации», причем специфическим является то, что впервые в истории человеческая мысль прямо является производительной силой, а не просто определенным элементом производственной системы [13, с. 39]. В информациональном капитализме «инновация – основной источник производительности, знания и информация суть главные материалы нового производственного процесса, а образование есть ключевое качество труда» [13, с. 573].
Фундаментальные преобразования произошли в социальной инфраструктуре экономики, выведя ее за пределы национальных рынков, валют и правительств. Отдельные экономические ячейки оказались связаны в глобальном масштабе и в режиме настоящего времени, порождая растущую сложность и непрогонзируемость ситуации на финансовых рынках, производя общество рисков [14].
Корпорация, центральный институт индустриализма, оказалась в абсолютно незнакомых и враждебных условиях, которые вынудили ее пересмотреть традиционную бизнес-модель. Развитие финансов и финансовых деривативов, акционерных слияний и поглощений уподобило экономику азартной игре, где всякое может случиться, но умея считать карты и читать лица можно преуспеть. В результате многим организациям валютные и финансовые манипуляции начинают приносить больше прибыли, чем производство товаров. Характер товарного производства также резко поменялся. Адаптируясь к новому окружению, корпорации начали демассифицировать и диверсифицировать производство, выпуская вместо нескольких однотипных товаров в духе индустриализма широкий ассортимент индивидуализированных продуктов и создавая марочные портфели, исчисляющиеся сотнями самостоятельных брендов. Недолговечность и причудливость потребительских предпочтений, учащение смены модных тенденций и запрос на идею “новейшего”, прогресса на потребительском уровне в несколько раз уменьшили жизненный цикл товара.
Подчеркивая лихорадочную скорость социальных изменений, О.Б. Скородумова обращает внимание на то, что «базой информационного общества является “экспансия нововведений”, обеспечивающих как конкурентные преимущества, так и общий стиль жизни. Беспрецедентное ускорение темпов развития, быстрое (в течение 3–5 лет) устаревание техники и технологий, необходимость непрерывного самообразования являются признаками вхождения в информационное общество» [15].
Непомерная управленческая нагрузка, огромная информационная зависимость и потребность в мгновенности отклика на ситуацию заставили перейти от централизма к децентрированности производств и точек торговли, делегированию решений на места и применению франчайзинга. Вместе с тем, сгладился былой иерархизм управления, а директивность сменилась проектным подходом к работе.
Социосфера постиндустриального общества
Одна из наиболее значимых трансформаций социальности постиндустриального общества уже была нами упомянута как “номадизм”: практическая реализация идеологии плюральности и культуры меньшинств, на поверхности противостоящая массовости индустриализма. Перемена базовых установок, когда принудительная, а когда добровольная интеграция различных экономики и культур создали мультикультурную социальную среду. Империализм, расизм, дискриминация, универсализм, неплохо вписывающиеся в старую общественную модель, становятся слишком опасными на каждом из уровней. Люди постмодерна приходят на свои рабочие места «с острым осознанием своих этнических, религиозных, профессиональных, сексуальных, субкультурных и индивидуальных различий. Группы, которые на протяжении всей эпохи Второй волны боролись за интеграцию и ассимиляцию в массовое общество, сейчас отказываются сглаживать свои различия. Наоборот, они специально подчеркивают свои уникальные особенности» [4, с. 367].
Число и сложность взаимосвязей между людьми возрастает, новые коммуникативные средства вынуждают человека быть всегда на связи и делают уединение практически невозможным. Растет численность и плотность населения, и как труд, так и частная жизнь все плотнее наполняются постоянной коммуникацией.
В процессе становления постиндустриального общества возникают новые, только ему свойственные институты и реформируются старые, приобретая новые функции и свойства. «Те из нас, кто воспитан Второй волной цивилизации, – пишет Тоффлер, – переживают трудные времена на пути осмысления этих новых организаций. Мы с трудом понимаем, как больница может иметь экономические функции наряду с медицинскими, школа – политические функции наряду с образовательными, а корпорации – неэкономические или даже надэкономические функции» [4, с. 377].
Здесь мы остановим свое внимание в первую очередь на корпорации, которая под давлением волны перемен и острой публичной критики пересмотрела свою общественную роль. «На протяжении всей эры Второй волны корпорации рассматривались как экономические механизмы, и атаки на них в основном фокусировались на экономической сфере» [4, с. 370-371]. Однако во второй половине XX века к ней стали настойчиво предъявляться требования до того казавшиеся либо нереалистическими, либо пагубными. От корпорации стали ждать участия в улучшении жизни общества и ответственности за экологические и социальные проблемы, предоставляемую информацию, политические последствия решений, нравственность поведения персонала.
Меняется и характер трудовой деятельности. Нормативная крупная организация постиндустриализма – это не фабрика, а офис, в котором обрабатывается информация и вырабатываются идеи и решения. Развитые телекоммуникации сделали присутствие на рабочем месте зачастую необязательным и десинхронизировали координацию результатов труда. Как следствие, в обществе Третьей волны начинают процветать гибкие, индивидуализированные графики и дистанционная работа. Вместе с тем, мы наблюдаем трансформацию трудовой мотивации: «миллионы требуют не просто работы, но работы творческой, психологически наполненной или социально ответственной» [4, с. 218].
Повсеместно ведется расшатывание социальных ценностей Первой и Второй волны, особенно отчетливое в таких резонансных темах, как борьба за перераспределение половых ролей, в феминистской и гомосексуалистской агитации, в движении за легализацию проституции и наркотиков. Ревизии подвергается институт семьи: нуклеарная модель не исчезает, но лишается преобладания, вытесненная множественностью типов семейной жизни. Распространяется культура бездетности, жизнь в одиночку, гражданские браки, однополые браки, семьи с одним родителем, коммуны, а количество разводов увеличивается с каждым годом. Ребенок теперь получает раннюю самостоятельность, а его роль в семье теряет некогда нормативное центральное значение. Ни один из других институтов, будь то образование, полиция, юриспруденция или медицина не остается без существенных изменений, коренящихся в едином мировоззренческом основании.
Политическая система постиндустриального общества
«Потребность в новых политических институтах, – констатирует Тоффлер, – точно соответствует нашей потребности также в новых семейных, образовательных и корпоративных институтах. Она глубоко переплетена с нашим поиском новой энергетической базы, новых технологий и новых отраслей промышленности. Она отражает переворот в коммуникациях и потребность реструктурировать отношения с неиндустриальным миром. Короче говоря, она является политическим отражением ускоряющихся изменений во всех этих различных сферах» [4, с. 667-668].
Как мы помним, наступление постмодерна связано с такими фундаментальными событиями, как крах метанарративов и больших проектов, эрозия понятий истины, долга и коллективных целей и воцарением номадизма, плюральности. Неудивительно, что это постепенно приводит к тому, что Бауман называет «смерть “политики, какой мы ее знаем”, – Политики с большой буквы, деятельности, на которую возложена задача преобразования частных проблем в общественные (и наоборот)» [10, с. 78]. Секулярный и лишенный идеалов индивид есть антоним гражданина, поэтому вопреки былым опасениям критической теории, «“общественное” больше не направлено на колонизацию “частного”. Как раз наоборот: именно частное колонизировало общественное пространство, выдавливая и выгоняя все, что не может быть полностью, без остатка, выражено в понятиях частных интересов, забот и стремлений» [10, с. 47-48]. Словом, текучая современность породила быстро «изменяющееся настроение публики, уменьшение потребности в социальной реформе, исчезновение интереса к общему благу и образам хорошего общества, снижение популярности политической активности или возникновение тенденции к гедонизму и установке “сначала я”» [10, с. 32].
Глубокие преобразования власти были вызваны развитием мгновенных телекоммуникаций и падением монополии на информацию. Технологии демократизировали власть и социум, они медленно делают это вопреки яростному сопротивлению последней (как, например, на арабском Востоке и в Китае наших дней). Власть, привыкшая приказывать, перешла в постмодерне к вынужденному и подчас лишь кажущемуся диалогу, к спектаклю. Она была вынуждена увеличить прозрачность своих действий и контролируемость их со стороны общественности.
Размывание власти ведется и благодаря глобализационным и глокализационным процессам. Как первые, так и вторые выводят из-под контроля правительств все большую часть общественной жизни. Более того, они порождают проблемы, требующие разрешения или на мировом уровне (экологические, экономические, проблемы военной безопасности) или на субнациональном. «По мере того как по миру катится Третья волна, ключевая политическая единица эры Второй волны – нация-государство – трещит под давлением снизу и сверху. Одни силы стремятся перевести политическую власть с уровня государства-нации на уровень внутринациональных регионов и групп. Другие силы пытаются поднять ее на уровень межнациональных агентств и организаций» [4, с. 486].
Нормативным государственным устройством модерна является ограниченная монархия (в том числе, диктаторские режимы, вроде гитлеровского, сталинского, маоистского и пр.) и представительная демократия. Оба типа выражают идею борьбы за общественное благо узким кругом лиц, избранных народом. Недоверие к авторитаризму и системе псевдопредставительства, распад консенсуса в номадической социальности порождают два других нормативных типа государственного устройства: прямая или полупрямая демократия и анархо-синдикализм. Они существенно ограничивают или отвергают идею представительства и проповедают расширение участия в процессе принятия политических решений. На концептуальном уровне сувереном провозглашается не большинство, а совокупность меньшинств. Политэкономической идеологией становится не фашизм и не либерализм (нормативы модерна), а неосоциализм (евросоциализм) или, на более продвинутом этапе, анархо-синдикализм.
Рассредоточение власти, ее децентрализация осуществляется и на более высоком уровне. Как отмечает Тоффлер, «жизненно важный принцип политики завтрашнего дня направлен на разрушение системы принятия решения и передачи решений туда, куда они относятся» [4, с. 660]. Сегодня мы можем наблюдать пока лишь тенденции, уверенно клонящие общество в эту сторону. Одним из эпохальных и красноречивых событий можно считать тихую исландскую революцию 2008-2012 гг. в сторону прямой демократии и левоцентризма. 20 октября 2012 года в Исландии была принята первая в истории человечества конституция, разрабатывавшаяся в Интернете в системе краудсорсинга. Ее итоговая редакция была подготовлена случайными людьми, выбранными по лотерейному принципу: в том числе плотниками, мясниками, домохозяйками, офисными служащими.
В настоящее время мы переживаем период столкновения, подчас даже вооруженного, всех трех волн, каждая из которых, если несколько упростить, представлена Первым, Вторым и Третьим миром соответственно. Первый мир приближается к точке доминирования постиндустриализма, Второй мир, преимущественно индустриальный, интегрирует множество постиндустриальных элементов и движется в кильватере Первого. Третий мир соединяет в себе в разных пропорциях существенные элементы всех трех парадигм.
Глобализация как новая супертенденция международных отношений
Термин “глобализация” входит в международное информационное пространство в 60-ые годы XX-ого века. К тому времени было накоплено достаточно эмпирического материала, чтобы констатировать качественно новый этап в жизни общества и отчетливо увидеть интенсификацию тенденций к его развитию; понадобилось, следовательно, и понятие, могущее вместить в себя и связать воедино аналитически отобранные процессы и явления, усиливающие интеграцию, взаимозависимость и сравнительную гомогенизацию мирового сообщества в ряде ключевых сфер. Этим понятием и стала “глобализация”, отражающая самосознание наступившей исторической эпохи, видение ей как инерциальных направлений собственного становления (глобализация как закономерный этап в развитии капитализма), так и его ориентиров (неолиберальная теория рынка и либеральная демократия как ведущие идеологии Запада). Собственно датой введения термина в научный лексикон можно считать 1983 год, когда Р. Робертсон стал первым автором, который оперся на него в своих научных исследованиях, «понимая под ним как компрессию мира, так и обозначение мира как целого» [16, с. 8].
К концу XX века концепт глобализации становится одним из доминирующих ракурсов исследования современного социума, однако его удовлетворительная дефиниция до сих пор остается проблематичной. Изучив ряд попыток дать ответа на вопрос, что же такое глобализация, предложим свое определение.
Глобализация – это возникшая в середине двадцатого века система процессов и обусловленных ими явлений, прослеживающихся в каждой сфере жизни общества, которая основана на развитом капитализме, научно-технической революции в сфере коммуникационных и транспортных технологий, неолиберальной теории рынка и либеральной демократии и обнаруживает себя как: интенсивная, но неравномерная интеграция мирового сообщества и усиление взаимозависимости его членов на всех уровнях; слияние рыночных, финансовых, политических, информационных, научно-технических, культурных и т.д. пространств национальных государств с постепенной утратой значения и влияния последних; перемещение программных и регулятивных полномочий к наднациональным институтам; сжатие пространства-времени.
Корни глобализации прослеживаются вглубь истории, которая на каждом своем этапе демонстрировала стремление к преумножению интегрированности мира экономически, политически и культурно. Крупные явления общественной жизни, такие как появление царей четырех сторон света, становление мировых империй и мировых религий, великие географические открытия и торговая экспансия, транспортная и информационная система раннего индустриализма в конечном счете послужили пробными камнями и пропилеями поистине глобальной электронной глобализации сегодняшнего дня.
Причины глобализации лежат в каждой сфере общественных отношений и необходимым образом дополняют друг друга. Мировоззренчески, глобализацию породила экспансивная субъективность, сдвиг в сторону интеграции на основании светской рациональности, разложение идеологических и социальных оков, в значительной мере освободившее государства и частных лиц. Экономически – потребность капитализма в новых рынках сбыта, областях приложения капитала и усовершенствовании производства, продукта, распределения и системы потребления. Политически – колониальная экспансия, прогресс средств осуществления власти и контроля, возрастающая открытость контактам и сотрудничеству. Все три основоструктуры – экономическая, политическая и культурная – взаимопереплетены и действуют сообща, хотя в разном историческом контексте любая из них может возобладать (например, в СССР доминировал политический фактор, подчинивший себе и экономику и культуру). В настоящих условиях доминирует экономический фактор, из чего и взгляды на содержание понятия глобализации тяготеют к определению ее как мировой интеграции финансов и всех факторов производства.
Вкратце обрисовывая глобализационные эффекты, можно сказать, что сторонники экономического подхода к глобализации рассматривают ее как высшую стадию развития капитализма, когда она подчиняет себе все сферы жизни и властно пронизывает их мелкоутилитарной стоимостной логикой [17]. Ей свойственны экономический экспансионизм, аморальный прагматизм, гедонистические практики и эксплуатация не столько производственных способностей людей, сколько потребительских. Глобализация приводит к торжеству хаотичной дерегулированной рыночной логики и интеграции всех национальных хозяйств, – в первую очередь, в сфере финансов, – в единое мировое хозяйство, каждый элемент которого связан сетями с каждым.
Культурологические концепции преимущественно сходятся в точке зрения, что в настоящее время имеет место интенсивное сближение ценностей, норм и культурных символов различных наций и этносов с доминированием американской потребительской модели, что ведет к образованию глобальной культуры, которая будет многоразлична на поверхности, но сущностно тождественна [18, с. 63]. Они подчеркивают гомогенизацию и стандартизацию эмоционально-образного содержания сознания и когнитивной парадигмы, не отрицающие индивидуального начала, но позволяющие реализовать его лишь в границах общего культурного кода и на основе общего содержания, формирующегося глобальными источниками информации.
Политическое толкование глобализации видит наиболее существенным ее двигателем торжество либеральных, всесторонне лояльных, плюралистических и во многих смыслах “открытых” политических доктрин, которые формируют политическую установку на мировую интеграцию [19]. Вместе с тем, обращается внимание на постепенное разложение политического как такового из-за ослабления возможностей контроля и многофакторности событий, выхода ряда существенных проблем за пределы национальных границ и национальной юрисдикции и появления локализации.
Сетевая структура глобального постиндустриального общества
Постмодернистская парадигма восстает против метанарративов и порядка как маски авторитарной власти. Она демонтирует ту самую осевую, монистскую мировоззренческую структуру, которая естественным образом порождала централизм, иерархию и строгую подотчетность, систему администрирования с выверенными методами, контролируемым процессом и хорошо прогнозируемым результатом. Постмодерн утверждает множественность позиций ценности, автономию и свободу самоопределения, он требует предельной компрессии иерархии, структурной жесткости и оппозиции центр – периферия. Как отмечает А. В. Назарчук, провозвестниками этой концепции были Делёз и Гваттари, которые «заставляют иначе взглянуть на порядок и строение мира. Мир может быть полицентричен, может расти из каждого отдельного закутка. В нем может не быть системы, не быть единства» [20, с. 69]. Эта модель реализуется в сетевой, ризоматической доктрине управления, которую исследователи называют важнейшей чертой постиндустриального (информационного) общества.
Основоположник теории сетевого общества М. Кастельс определяет сети как «открытые структуры, которые могут неограниченно расширяться путем включения новых узлов, если те способны к коммуникации в рамках данной сети, то есть используют аналогичные коммуникационные коды (например, ценности или производственные задачи)» [21, с. 496]. С исторической точки зрения сетевые образования не представляют собой ничего нового, но лишь сейчас под давлением сверхплотности и громадного числа информационных потоков из вспомогательного средства они превращаются в доминантную формообразующую модель и претерпевают ряд существенных изменений. Природа сетей нового типа состоит в их ячеистой, повторяемой структуре, многоканальности, динамичности, гибкости и адаптивности, аутопоэтичности, способности к регенерации, резистентности, всеохватности. Но что важнее, специфика современных сетевых структур, опосредованных техникой и окрыленных электричеством, и их глобализационных эффектов заключается не просто в установлении связей между объектами, но в постоянной динамической метаморфозе (иногда – значимой, иногда – не очень) каждого из них под давлением информационных обменов с остальными звеньями.
Широкое распространение сетей можно констатировать в каждой сфере общества. В экономике – это в первую очередь глобальный финансовый рынок, ТНК, горизонтальные сетевые предприятия. Последние являются по Кастельсу главным генератором сетевых моделей, поскольку способны, отталкиваясь от целей проекта, связывать деятельность самых разных акторов в самых разных направлениях: в горизонтальных сетях, в корпоративных слияниях, в глобальных альянсах. С экономической точки зрения, как отмечает Шендрик, современное общество есть общество «децентрализованного управления, новых организационных стратегий...», применяемых в условиях, когда центр вынужден делегировать власть, будучи более не в состоянии эффективно управлять множественными подчиненными звеньями и быть в курсе ситуации на отдаленных рынках [22].
В политике сетевая структура обнаруживает себя во все более ветвящемся государственном аппарате, передаче власти на места, международных организациях и органах наднационального управления (напр., совет министров ЕС). Первые пробы элементов прямой электронной демократии и разработка законопроектов посредством краудсорсинга через Интернет (Исландия, 2012 г.), онлайн-контроль за бюджетом и бюрократическими процедурами знаменует дальнейшую пролиферацию сетевой логики.
Область культуры поглощается “сетевым” по своему существу гипертекстом, в котором, взятом идеально, каждый семантический элемент связан со всеми прочими и бесконечно отсылает к их многообразию. Вместе с тем, формирующая культуру повседневная коммуникация все больше осуществляется через социальные сети и интернет-сообщества.
Метасеть Интернет является основным проводником информационных процессов и средством связи. Это «современный эквивалент электричества в индустриальную эпоху», создавший «универсальное социальное пространство коммуникации» и являющийся технологическим базисом социального взаимодействия в современном обществе [23, с. 7]. Благодаря ему человек теперь полноправно участвует в производственных процессах, находясь в удалении от крупных экономических центров, уменьшается также его культурная и политическая оторванность. Вокруг сетей Интернета организована вся деятельность от финансовой сферы и СМИ до политики и общественных движений, он является инструментом осуществления личной свободы и свободы общественных групп. Будучи основанным на двух фундаментальных ценностях – открытой горизонтальной коммуникации и самоуправляемой, аутопоэтичной организации сетей – он может стать революцией в развитии демократии, создав «интерактивный канал диалога между обществом и государством» и открыв возможность контроля первым последнего [23, с. 73].
Сеть имеет и ряд негативных эффектов. Сложная локализация ее структур, мгновенная воспроизводимость и прекрасная адаптивность затрудняют правовой контроль и делают практически неуязвимыми террористические и иные деструктивные сети. Реализуя, казалось бы, принцип индивидуальной свободы и расширяя горизонт самостоятельности каждого субъекта взаимодействия, они тем самым тяготеют к нарушению координации между ними и дезинтегрируют процессы, требующие максимизации системных эффектов. Непредсказуемость индивидуального поведения, от которого теперь зависит больше, свобода входа и выхода увеличивают элемент неуправляемости, беспомощности, хаотичности, неопределенности, что, с одной стороны, оборачивается учащением и интенсификацией кризисов, а с другой – уменьшением способности к их предупреждению.
Кроме того, на что обращает внимание В. Г. Подлесная, «сеть основывается на схожести интересов, что обеспечивает довольно высокую эффективность ее деятельности. Но возникает опасность, что инструменты, избираемые для удовлетворения потребностей агентов сети, могут ущемлять интересы неагентов сети…» [24, с. 102]. В экономике, благодаря этому, торжествует логика казино, зачастую подчиняющая благо социальных субъектов случайным колебаниям и интерференциям разнонаправленных процессов. В политике имеет место кризис в связи с необходимостью кардинально пересмотреть принципы управления и утратой традиционной власти авторитета. В культуре – рыночный нивелирующий порядок, гипертекстовой хаос и динамика форм, препятствующие устойчивости и преемственности, необходимым для развития: логика Протея.
Сетевое общество ставит перед множеством трудностей человека, являющегося тем узлом, через который проходит ток множества сетей, но который, будучи лишь одним из сущностно идентичных узлов, может быть с легкостью заменен. На его психику оказывают давление противоречия между стремительно растущим объемом информации и медленным ростом истинным знаний; между потребностью в поиске нужной информации и проблематичностью этого поиска; между свободой и зависимостью от виртуального миропорядка; между участием в различных сетях и фрагментарностью сознания с одной стороны и потребностью в целостности и упорядоченности как бытия, так и мышления – с другой.
Социальная коммуникация постиндустриализма:
масс-медиа, масс-культура и новые формы взаимодействия
В течение последнего столетия освобожденная секулярная субъективность производила все новые и новые средства для расширения собственных функций вовне. Под давлением волны технологических открытий и социальных реформ социальная коммуникация претерпела более быстрые и революционные изменения, чем за всю свою предыдущую историю. Стремительное развитие института масс-медиа и электронных каналов связи, – расширений человеческой нервной системы, если следовать Маршалу Маклюэну, – подарило новые возможности контакта с массовой аудиторией, в котором так нуждалась экономика и политика [25, с. 92]. Уже в первой трети XX в. произошла инверсия в соотношении крупных информационных и материальных обменов. Информация вырвалась из-под власти локальных контекстов и начала перемещаться с околосветовой скоростью, обеспечивая нужды системы и создавая массовую культуру.
Несомненно, возникшая инфосфера имеет свои преимущества и апологетов, готовых их защищать. Как отмечает Энтони Гидденс, «глобальные СМИ сделали возможным широкое распространение таких точек зрения, как индивидуализм, уважение к правам человека и поддержка прав меньшинств» [26, с. 420]. Масс-медиа провозвестили эрозию монополии на коммуникацию со стороны властных институтов и групп влияния, они учредили слабо контролируемую децентрированную, а затем сетевую структуру информационных обменов. Гидденс признает за масс-медиа позитивное содержание, определенный рост осведомленности населения благодаря новым технологиям и их демократическую направленность. Тем не менее, равно как абсолютное большинство авторитетных мыслителей, он рассматривает масс-медиа преимущественно критически, подчеркивая их регрессивную роль. Умонастроение первых исследователей вопроса можно передать словами Ги Дебора: «На первый взгляд, СМИ вторглись в жизнь как простое оборудование для мгновенной коммуникации, очередное удобство – однако это новшество обернулось настоящим Троянским конём» [27, с. 15].
Масс-медиа получили возможность обращаться к громадным аудиториям, но, не являясь государственным институтом, они использовали ее в сугубо коммерческих целях. Они претворили в культуру логику индустриального производства, логику рынка, апеллируя к самым низкопробным запросам массовой публики. Культура, поставленная масс-медиа на поточную линию, породила ситуацию, в которой, как констатируют Адорно и Хоркхаймер, «весь мир становится пропущенным через фильтр культуриндустрии» и ее деструктивную идеологию [1, с. 101]. Функция масс-медиа и культуриндустрии, по их мнению, – это коммерциализированное воспроизведение обыденности, монотония узкого обывательского сознания, которое через масс-медиа замыкается само на себя. И структурно, и содержательно продукт масс-медиа приводит к уничтожению критически и синтетически мыслящего субъекта, вызывает «захирение способности к воображению и спонтанной реакции» [1, с. 101].
Непрестанный шквал идущих от множества производителей и оторванных от своих референтов образов, символов, маркетинговых посылов, примитивных нарративов и иррелевантных новостей погружает людей в общий нездоровый сон, который был назван Бодрийяром гиперреальностью [28, с. 44], а Кастельсом реальной виртуальностью [13, с. 351]. Он навязывает интерпретации, которые порой выражают интересы властных и бизнес-групп, а порой инерцию системы и препятствует становлению самостоятельных взглядов. Картина мира не формируется как целостность и система, а имеет вид скопления в разной степени изолированных фактов и оценок, она мозаична и парциальна.
Гиперреальность, реальная виртуальность или, используя термин Ги Дебора, “спектакль” отчуждает индивида от самого себя и от мира, подчиняя его «созерцаемому объекту» [27, с. 18]. «Функция спектакля в обществе заключается в постоянном производстве отчуждения» и подавления самости, так что действия подвластного коду “индивида” не принадлежат ему самому, ибо его самого как такового нет и никогда не было [27, с. 20].
Ключевую роль в становлении гиперреальности играют глобализационные эффекты, делающие ее практически безальтернативной в каждой точке земного шара. Вместе с тем, глобализованная гиперреальность заставляет исчезнуть узкоместный взгляд на жизнь и интенсифицирует взаимозависимость и взаимоосведомленность до высших пределов. Мы наблюдаем превращение общества в маклюэновскую «глобальную деревню», где «каждому в мире приходится теперь жить в условиях предельной близости с другими, созданной нашим электрическим вовлечением в жизни друг друга» [25, с. 58]. Событие и информация о нем, действие и реакция вновь приобретают черты одновременности, которая была характерна для мира акустики. Словом, «в электрическую эпоху мы носим на себе как свою кожу все человечество» [25, с. 44].
Состав массовой культуры постмодерна находится под определяющим влиянием переосмысленной практики потребления. Массовая культура, являясь и продуктом, и катализатором потребительской экономики наполняется главным образом маркетинговым содержанием, экономический подъем – ее первостепенная функция, и потому потребление/развлечение становится доминирующей идеологией. Производство нуждается не столько в созидательных потребностях и способностях, сколько в потребительских, оно символически подвергает поношению и остракизму все, что не является развлечением и потреблением [29, с. 68]. Как верно указывает В.Г. Подлесная, «труд в постиндустриальных странах утрачивает значение одной из главных движущих сил общества. Не трудовая деятельность является определяющим фактором организации общества, а потребление. В условиях высокой степени развития производительных сил общества нет нужды в привлечении всех членов общества к трудовой деятельности» [24, с. 102]. Изобилие необходимых благ и семиотизация бытия знаменуют сдвиг в структуре потребительской мотивации, при котором происходит смещение приоритета с функциональной полезности предмета на его символическое, статусное содержание.
Обстоятельство, что «культура перестала быть тем, чем она была раньше: сферой должного и идеального, областью незыблемого господства нетленных канонов красоты, изящества и совершенства», стало одной из точек для отсчета постмодернистского мышления [6, с. 171]. Оно, до известной степени и дитя, и апостол этих регрессивных перемен, среди первых опознало их изъяны. Несмотря на кажущееся возрастание доступности важной информации и большую свободу коммуникаций, например, в Интернете, исчезает сам могущий быть свободным субъект и всякое понятие о демаркации важного и неважного. Человек, погруженный в этот гипноз, само упоминание о котором вызывает у него недоверчивый и высокомерный смешок, нормативно лишен идеалов, видения смысла и долговременной логики собственной жизни.
Как отмечает Бауман, человек, утративший эсхатологическую надежду и веру в совершенное общество, ведущее «за пределы индивидуальной смертности», совершил инверсию приоритетов в отношении временных измерений [10, с. 198]. «Действительно, на всем протяжении человеческой истории делом культуры было отсеивание и осаждение твердых частиц вечности из кратковременных человеческих жизней и мимолетных человеческих действий, создание долговременности из быстротечности, непрерывности из дискретности и, таким образом, преодоление ограничений, накладываемых человеческой смертностью, путем использования мужчин и женщин в интересах бессмертного человеческого рода» [10, с. 137]. Сегодня мы являемся свидетелями противоположной тенденции замены долговременной логики поведения кратковременной, ориентированной на сиюминутное, мгновенное, и вытекающие из этого приоритета мелкоутилитарные и гедонистические практики. Это приводит, среди прочего, «к исчезновению и ослаблению, распаду и разложению человеческих связей, сообществ, коллективного целеполагания и партнерских отношений, что порождает перманентную экзистенциальную неуверенность и отчужденность.
В то время как культура превращается в рупор идеологии потребления и развлечения, порождая симулякры, происходит прискорбное сужение сферы политического до публичных исповедей и дешевых режиссируемых зрелищ или, иными словами, ее смерть, в то время как СМИ становятся главным и всепроникающим средством борьбы за власть [10, с. 118]. Как подчеркивает Гидденс, с одной стороны, СМИ способствовали развитию демократии, но с другой, никем не избранные магнаты делового мира приобрели огромное могущество, маленькие же, независимые медиакомпании были постепенно включены в высокоцентрализованные медиаконгломераты, что угрожает целям демократии [26, с. 92]. «По мере того как глобальные СМИ становятся все более концентрированными и коммерциализованными, они посягают на деятельность “сферы публичного” так, как это описано у Хабермаса. …Коммерциализованные СМИ во многом обязаны рекламе с ее мощной способностью приносить доход и вынуждены отдавать предпочтение тому, что гарантировало бы высокие рейтинги и продажи. Эта форма самоцензуры в СМИ ослабляет участие граждан в общественных делах и ухудшает людское понимание общественных проблем» и перемещает акцент на развлечения и интимные детали жизни [26, с. 420-421].
Человек в новом обществе свободен, но эта свобода скорее похожа на заброшенность: общественная власть, утратив «большую часть своей устрашающей и вызывающей возмущение репрессивной мощи… также потеряла значительную часть своей способности предоставлять возможности» [10, с. 59]. В связи с глобализационными процессами роль неконтролируемых сил все возрастает, а «риски и противоречия продолжают генерироваться современным обществом» [10, с. 42], только увеличивая широкую и растущую «брешь между общественным положением людей де-юре и их возможностями стать индивидуумами де-факто, то есть управлять своей судьбой и выбирать варианты, которых они действительно желают» [10, с. 47].
Децентрированная, сетевая структура коммуникации вкупе с уничтожением чувства вкуса, меры и системного мировоззрения создают сумасшедший эклектизм, в котором смешаны символы всех времен, эпох и рангов. «Эклектизм, – пишет Ж.-Ф. Лиотар, – является нулевой степенью общей культуры: по радио слушают реггей, в кино смотрят вестерн, на ленч идут в закусочную Макдоналда, на обед – в ресторан с местной кухней, употребляют парижские духи в Токио и носят одежду в стиле ретро в Гонконге...» [7, с. 214].
Исследователи масс-медиа и масс-культуры отмечают тенденцию к стиранию границы между отдельными средствами коммуникации и их постепенную конвергенцию (мультимедиа). Закономерно и то, что в номадическом обществе происходит демассификация масс-медиа (Тоффлер, Кастельс, Гидденс), в результате чего былая массовая аудитория распадается на множество тематических ниш и сетей.
Постиндустриализм утверждает сетевые, горизонтальные, полицентрические формы коммуникации не только в сфере масс-медиа. Общение отдельных людей и малых групп в корне меняется. Данная тема представляется неисчерпаемой с социологической и психологической точки зрения, мы же обратим внимание на два явления, знаковых для современной инфосферы: вирусную информацию и смартмоб. Постоянная включенность людей в поток медийной коммуникации и специфическое свойство сетей, делающих каждое звено передатчиком, приводит к тому, что определенные типы информации приобретают в сетях особый статус. Будучи принят и одобрен сетевым сообществом, информационный повод, вошедший в сеть даже на локальном и крошечном его участке, может быть практически мгновенно по геометрической прогрессии распространен индивидами в глобальном масштабе: именно этот феномен называется вирусностью. Таким образом, информационный повод способен перейти из области частной и групповой коммуникации в массовую, граница между ними становится легко проницаемой. Несмотря на многообразие сетей и сообществ, вирусные материалы и мемы (крошечные нарративы-символы со своей историей) свободно циркулируют между ними, по большей части приобретая известность не благодаря чьим-то заинтересованным усилиям, а самопроизвольно. В конечном счете они образуют тезаурус массовой культуры, новый символический язык, на котором говорит молодежь.
Другим сетевым эффектом являются смарт-мобы – зарождающиеся и координирующиеся в сети коллективные действия и недолговечные социальные организации. Если мемы суть информационные материалы, выработанные, одобренные и принятые сетевым сообществом, то смартмобы суть действия аналогичной природы. Широко известен такой вид смарт-моба, как флеш-моб, и метод сетевого творчества – краудсорсинг, который мы также относим к смартмобу.
Заключение
Анализ западной истории как целого привел нас к заключению, что ее движущей силой является становление экспансивной субъективности, движимой волей к власти и устремленной к овладению вещами через науку, всю сферу познания и творчества, через политическое и экономическое господство. Течение этого процесса имеет свои отчетливо прослеживаемые этапы – парадигмы: премодерн, модерн и постмодерн или, рассуждая с экономико-социальной точки зрения, аграрная цивилизация, индустриальная цивилизация и постиндустриальная цивилизация. В премодерне властная субъективность подавлялась инстанцией трансцендентного, которая сдерживала и деформировала рост научного знания, препятствовала полному сосредоточению на инструментальном овладении людьми и вещами. Модерн, начавший заявлять о себе в позднем Средневековье, пересмотрел понятие трансцендентного, фактически девальвировав его и отодвинув в тень. Ход и обоснование жизни обратились к порабощению и усовершенствованию природы, как внутренней, так и внешней. Модерн выдвинул проекты секуляризации, рационализации, освобождения индивида, глобализации и универсализации самого себя, спасительного научного прогресса и построения наилучшего общества. Ориентация на вечное и сверхчувственное была заменена ориентацией на временное, имманентное, то есть личный интерес или общественное благо. Естественным следствием стало стремительное технологическое развитие, экономическая (индустриальная) революция и активная социально-инженерная работа, приведшая к торжеству представительской политической модели.
Тем не менее в середине XX в. общим местом стала констатация провала проекта Просвещения и модерна в целом, его идеалы, начиная от истины и прогресса, заканчивая политическими амбициями, были подвергнуты критике и переоценке. Рациональность модерна оказалась объявлена иррациональной и мифологизированной, а его постулаты последовательно инвертированы. Монизм, универсализм, объективизм в вопросе истины сменились плюрализмом, убеждением в принципиальной невозможности истины, бессмысленном и игровом характере истории. Метанарративы, идеологии и большие проекты, всякая самонадеянная попытка представить объемлющий и последовательный взгляд на мир, установить фундаментальные ориентиры движения начали считаться опасными химерами, или, словами Фуко, фашизмом. Постмодерн провозгласил былые истины и законы морали, социальные институты и идеалы конструктами, инструментами классового господства, продуктом властных отношений, конфигурацией заблуждений и случайностей.
Мировоззренческий перелом нашел зеркальное отражение в экономико-социальной структуре. Постиндустриальное, информационное общество реализует плюралистскую доктрину в своей сетевой, децентрализированной структуре. Поток информации в нем не контролируется и не редактируется авторитарными формациями. Он наполняется из бесчисленного множества различных источников. Экономика, рынки финансовых инструментов, товаров и услуг спаяны в единую суперсеть и движутся за счет почти непрогнозируемой суммы действий акторов со всего земного шара. В культуре начинает доминировать пользовательский контент, продукты дилетантского творчества. Информация распространяется вирусным образом, если ей удается завоевать внимание своим драматическим, реже познавательным содержанием.
Библиография
1.
Хоркхаймер М., Адорно Т. Диалектика Просвещения. М., СПб: Медиум, Ювента, 1997.
2.
Хабермас Ю. Философский дискурс о модерне. М.: Весь мир, 2008.
3.
Вебер М. Избранные произведения: сборник. М.: Прогресс, 1990.
4.
Тоффлер Э. Третья волна. М.: АСТ, 2010.
5.
Хайдеггер М. Ницше. СПб.: Владимир Даль, 2010.
6.
Ильин И.П. Постмодернизм от истоков до конца столетия: эволюция научного мифа. М.: Интрада, 1998.
7.
Ильин И.П. Постструктурализм. Деконструктивизм. Постмодернизм. М.: Интрада, 1996.
8.
Деррида Ж. О грамматологии. М.: Ad Marginem, 2000.
9.
Фуко М. Предисловие к американскому изданию «Анти-Эдипа» // Делёз Ж., Гваттари Ф. Капитализм и шизофрения. Анти-Эдип. Екатеринбург: У-Фактория, 2008.
10.
Бауман З. Текучая современность. СПб.: Питер, 2008.
11.
Белл Д. Грядущее постиндустриальное общество. Опыт социального прогнозирования. М.: Academia, 2004.
12.
Иноземцев В. Л. Современное постиндустриальное общество: природа, противоречия, перспективы. М.: Логос, 2000.
13.
Кастельс М. Информационная эпоха: экономика, общество и культура. М.: ГУ ВШЭ, 2000.
14.
Бек У. Общество риска. На пути к другому модерну. М.: Прогресс-Традиция, 2000.
15.
Скородумова О. Б. Отечественные подходы к интерпретации информационного общества: постиндустриалистская, синергетическая и постмодернистская парадигмы [Электронный ресурс] // Знание. Понимание. Умение: Информационный гуманитарный портал. 2009. № 4. Режим доступа: http://www.zpu-journal.ru/e-zpu/2009/4/Skorodumova
16.
Robertson R. Globalization. London: Sage, 1992.
17.
Зеленов Л.А., Владимиров А.А., Степанов Е.И. Современная глобализация: состояние и перспективы. М.: ЛЕНАНД, 2010.
18.
Шендрик А. И. Глобализация в системе культурологических координат // Знание. Понимание. Умение. 2004. № 1. c. 59-71.
19.
Фукуяма Ф. Конец истории и последний человек. М.: АСТ, 2010.
20.
Назарчук А. В. Сетевое общество и его философское осмысление // Вопросы философии. 2008. № 7. С. 61-76.
21.
Кастельс М. Становление общества сетевых структур // Новая постиндустриальная волна на Западе: Антология / Под ред. В.Л. Иноземцева. М.: Academia, 1999.
22.
Шендрик А. И. Информационное общество и его культура: противоречия становления и развития [Электронный ресурс] // Знание. Понимание. Умение. 2010. № 4. Режим доступа: http://www.zpu-journal.ru/e-zpu/2010/4/Shendrik
23.
Кастельс М. Галактика Интернет: Размышления об Интернете, бизнесе и обществе. Екатеринбург: У-Фактория, 2004.
24.
Подлесная В. Г. Сетевые структуры: сущность и роль в социально-экономическом развитии общества // Механізм регулювання економіки. 2010. № 3. С. 100-106.
25.
Маклюэн Г. М. Понимание Медиа: Внешние расширения человека. М.: Канон-пресс-Ц, Кучково поле, 2003.
26.
Гидденс Э. Социология. М.: Едиториал УРСС, 2005.
27.
Дебор Ги. Общество спектакля. СПб.: Опустошитель, 2011.
28.
Бодрийяр Ж. Символический обмен и смерть. М.: Добросвет, 2000.
29.
Бодрийяр Ж. Общество потребления. СПб.: Культурная революция, 2006
References (transliterated)
1.
Khorkkhaimer M., Adorno T. Dialektika Prosveshcheniya. M., SPb: Medium, Yuventa, 1997.
2.
Khabermas Yu. Filosofskii diskurs o moderne. M.: Ves' mir, 2008.
3.
Veber M. Izbrannye proizvedeniya: sbornik. M.: Progress, 1990.
4.
Toffler E. Tret'ya volna. M.: AST, 2010.
5.
Khaidegger M. Nitsshe. SPb.: Vladimir Dal', 2010.
6.
Il'in I.P. Postmodernizm ot istokov do kontsa stoletiya: evolyutsiya nauchnogo mifa. M.: Intrada, 1998.
7.
Il'in I.P. Poststrukturalizm. Dekonstruktivizm. Postmodernizm. M.: Intrada, 1996.
8.
Derrida Zh. O grammatologii. M.: Ad Marginem, 2000.
9.
Fuko M. Predislovie k amerikanskomu izdaniyu «Anti-Edipa» // Delez Zh., Gvattari F. Kapitalizm i shizofreniya. Anti-Edip. Ekaterinburg: U-Faktoriya, 2008.
10.
Bauman Z. Tekuchaya sovremennost'. SPb.: Piter, 2008.
11.
Bell D. Gryadushchee postindustrial'noe obshchestvo. Opyt sotsial'nogo prognozirovaniya. M.: Academia, 2004.
12.
Inozemtsev V. L. Sovremennoe postindustrial'noe obshchestvo: priroda, protivorechiya, perspektivy. M.: Logos, 2000.
13.
Kastel's M. Informatsionnaya epokha: ekonomika, obshchestvo i kul'tura. M.: GU VShE, 2000.
14.
Bek U. Obshchestvo riska. Na puti k drugomu modernu. M.: Progress-Traditsiya, 2000.
15.
Skorodumova O. B. Otechestvennye podkhody k interpretatsii informatsionnogo obshchestva: postindustrialistskaya, sinergeticheskaya i postmodernistskaya paradigmy [Elektronnyi resurs] // Znanie. Ponimanie. Umenie: Informatsionnyi gumanitarnyi portal. 2009. № 4. Rezhim dostupa: http://www.zpu-journal.ru/e-zpu/2009/4/Skorodumova
16.
Robertson R. Globalization. London: Sage, 1992.
17.
Zelenov L.A., Vladimirov A.A., Stepanov E.I. Sovremennaya globalizatsiya: sostoyanie i perspektivy. M.: LENAND, 2010.
18.
Shendrik A. I. Globalizatsiya v sisteme kul'turologicheskikh koordinat // Znanie. Ponimanie. Umenie. 2004. № 1. c. 59-71.
19.
Fukuyama F. Konets istorii i poslednii chelovek. M.: AST, 2010.
20.
Nazarchuk A. V. Setevoe obshchestvo i ego filosofskoe osmyslenie // Voprosy filosofii. 2008. № 7. S. 61-76.
21.
Kastel's M. Stanovlenie obshchestva setevykh struktur // Novaya postindustrial'naya volna na Zapade: Antologiya / Pod red. V.L. Inozemtseva. M.: Academia, 1999.
22.
Shendrik A. I. Informatsionnoe obshchestvo i ego kul'tura: protivorechiya stanovleniya i razvitiya [Elektronnyi resurs] // Znanie. Ponimanie. Umenie. 2010. № 4. Rezhim dostupa: http://www.zpu-journal.ru/e-zpu/2010/4/Shendrik
23.
Kastel's M. Galaktika Internet: Razmyshleniya ob Internete, biznese i obshchestve. Ekaterinburg: U-Faktoriya, 2004.
24.
Podlesnaya V. G. Setevye struktury: sushchnost' i rol' v sotsial'no-ekonomicheskom razvitii obshchestva // Mekhanіzm regulyuvannya ekonomіki. 2010. № 3. S. 100-106.
25.
Maklyuen G. M. Ponimanie Media: Vneshnie rasshireniya cheloveka. M.: Kanon-press-Ts, Kuchkovo pole, 2003.
26.
Giddens E. Sotsiologiya. M.: Editorial URSS, 2005.
27.
Debor Gi. Obshchestvo spektaklya. SPb.: Opustoshitel', 2011.
28.
Bodriiyar Zh. Simvolicheskii obmen i smert'. M.: Dobrosvet, 2000.
29.
Bodriiyar Zh. Obshchestvo potrebleniya. SPb.: Kul'turnaya revolyutsiya, 2006
Цендровский О. Ю. аспирант, кафедра философии и общественных наук, Нижегородский Государственный Педагогический Университет. Журнал "Человек и культура" . № 5 за 2015 год
http://www.e-notabene.ru/ca/article_16316.html
Сетевое общество и его философское осмысление.
Понятие сетевого общества все чаще фигурирует в работах философов и социологов, посвященных современной постиндустриальной эпохе. Взяв его за основу, американский социолог М. Кастельс сделал себе имя. Продуктивное применение понятию сети нашли такие авторы, как П. Бурдье, Ж. Делез, ряд других представителей постструктурализма, неоинституционализма и коммуникативистики. Тем не менее обращение к понятию сети вызывает целый ряд трудностей для социальных исследователей, поскольку заставляет их вникать в сложную и малознакомую для них область -теорию информации и коммуникации. Сеть возникла и развивается как сугубо технический феномен новых коммуникационных технологий. Без обращения к понятиям информатики невозможно понять эмерджентные свойства новых социальных процессов, более того, понятие сетевого общества как раз обозначает новый подход к изучению социальных явлений, находящийся на стыке информатики и социологии. Речь не идет о перенесении технических понятий в сферу социальной науки - процедуре столь же сомнительной, сколь и непродуктивной. Задача состоит в самостоятельном исследовании процесса возникновения совершенно нового качества социальной коммуникации, стремительным образом трансформирующего институты и практики современного общества. Обоснованно, хотя и робко, некоторые социологи говорят о "сетевом обществе".
Морфология сети
В основе концепции сетевого общества лежит представление об информации как знании, порождающем конструктивные изменения системы. В математической теории информации, восходящей к К. Шеннону и Н. Винеру, информация понимается как характеристика возможностей системы, опцион вероятности дальнейших событий 1. Информация есть знание ограниченности существующих возможностей. Чем ниже вероятность и яснее определенность событий, тем выше информированность системы.
-------------------------------
1 См. Shanon С.Е., Weaver W. The Mathematical Theory of Communication. Urbana, 1949; Wiener N. Cybernetics. N.Y., 1949.
© Назарчук А.В., 2008 г.
61
Система нуждается а информации для управления своей жизнедеятельностью. Всякое изменение состояния является информацией, и сама информация всегда влечет за собой изменение состояния системы. Поэтому к понятию информации относится способность к трансляции, т.е. коммуникации. Коммуникация не просто является процессом транспортировки информации от передатчика к приемнику, она является безостановочным изменением состояния взаимодействующих систем и, вместе с этим, предполагает последовательный обмен между системой и окружением. Поскольку любой реципиент является частью окружения еще каких-то систем, он заведомо служит передатчиком информации для них.
Скорость обмена информацией зависит от качеств проводника. Коммуникация сообщений в воздушном пространстве происходит со скоростью звука. Этим обусловлена жизнедеятельность живых существ, способных воспринимать и реагировать на звук. Зрение формирует коммуникационную среду, использующую световые эффекты. Человек как млекопитающее основал в этих коммуникационных средах свое бытие. Разумеется, в этом бытии огромную роль, помимо информационных обменов, играли материальные обмены. Но все материальные обмены коррелируют с командами, т.е. немыслимы без коммуникации, иначе были бы бессмысленными перемещениями материальных объектов.
Помимо спонтанных информационных обменов, человек научился целенаправленно транспортировать информацию: первоначально - посредством ее физического перемещения (в том числе и с помощью самого скоростного для своего времени вида транспорта - лошади), затем - с помощью электроволнового поля - электро- и радиосигналов. Менялось и количественное соотношение информационных и материальных обменов. С ходом времени уже нельзя было сказать, что информационные обмены только сопровождали материальные. Напротив, материальные стали играть служебную роль по отношению к информационным обменам; в терминологии Ю. Хабермаса инструментальные действия редуцировались до фрагмента коммуникативных действий 2.
Этот переход демаркирует различия между коммуникационными средами и разделяет две цивилизационные эпохи. Первая обусловлена скоростями физических перемещений с протеканием коммуникации в воздушной и световой среде, т.е. посредством движений, описываемых законами классической физики. Вторая обусловлена движениями, выражаемыми скоростями и законами электродинамики, т.е. приближенными к световым скоростям. Если в первую эпоху информационные обмены были, по преимуществу, контактами "лицом к лицу", осуществлялись внутри локального пространства, то во вторую эпоху начинают доминировать удаленные и опосредованные контакты, контакты, осуществляющиеся в распределенной коммуникационной среде.
Понятие сети является ключевым для логистики сложных коммуникационных систем. Будь это сети транспортных коммуникаций, кабельной или сотовой связи, в основе лежит задача покрыть максимальную площадь, обеспечить доступ от одной точки к какой-либо другой на этой площади.
Компьютерные технологии придают новые очертания понятию сети: сеть - это не только способ транспортировки информации, но и возможность ее обработки. Интегральные сети коммуникационных взаимодействий ЭВМ создали особенную форму распределенной коммуникации, которую оказалось возможным спроецировать на социальную коммуникацию. Включенные в автоматизированные коммуникационные процессы люди, обслуживающие эти сети и подчиненные заданным технологическим нормам, стали коммуникационно воспроизводить эту систему в собственном общении 3. Их
-------------------------
2 См.: HabermasJ. Theorie des kommunikativen Handelns. Bd. 2. Frankfurt, 1991. С 75.
3 Пример - общение посредством SMS-сообщений. Вызывавший скепсис еще вчера, сегодня этот тип общения создает целый стиль мышления. Каждый способ передачи информации, привязанный к особой технологии, продуцирует свой весьма специфический тип коммуникации. См. Ивницкий В.А. Теория сетей массового обслуживания. М., 2004. С. 18.
62
общение - хотели ли они этого или нет - оказалось организованным через программу сетевых процессов, заложенную в вычислительную технику. Соответственно, их коммуникация стала формироваться как проекция компьютерных сетей, приобретать формы информационно-сетевых коммуникаций. Если прежние сетевые взаимодействия складывались из спонтанных человеческих контактов и поэтому не воспринимались как сетевые, то сегодня коммуникация методически выстраивается по моделям, задаваемым технологиями системной интеграции процессов обработки и передачи информации. В свою очередь, эти технологии адаптируют стандарты интерактивного взаимодействия человека с машиной к разнообразным сферам гуманитарного применения. Человеческая коммуникация все более плотно охватывается сетью технических стандартов, которые опосредуют все социальные взаимодействия и заключают их в специфический технологический каркас, который можно именовать сетевой моделью.
Сетевая коммуникация имеет ряд особенностей и свойств, выделяющих ее из других типов коммуникации. Как у всякой сети, основное свойство коммуникационной сети - многоканальность, высокая плотность логистических путей перемещения информации. Если какое-то звено выпадает из сети, коммуникация легко находит другие пути, альтернативные цепочки коммуникационных звеньев. Тем самым релятивизируется понятие коммуникационной магистрали, которое восходит к винеровской модели коммуникации. Сеть - полимагистральная структура, в которой две точки всегда связываются множеством магистралей, а каждая магистраль состоит из множества отрезков и путей.
Столь же типичной для понятия сети является ячеистая, повторяемая структура. Подобно рыболовной сети, эта структура сводится к повторению одного и того же элемента. Благодаря столь простому принципу возможен охват больших пространств, достижение высокой степени комплексности. Нет сомнения, что, будь в структуру сети заложена возможность индивидуализации каждой ячейки, охватываемая площадь была бы существенно меньше 4. За счет клонируемости ячеек обеспечивается единство, которое имеет матричную природу и, подобно операциям с матрицами, способно охватывать трансформации крупных массивов объектов.
Социальные сети никогда не сводятся только к коммуникационным сетям, к перемещению имеющейся информации. Коммуникационным узлом здесь является какой-либо социальный субъект, способный, подобно ЭВМ в компьютерных сетях, обрабатывать и накапливать, создавать новую информацию, более того, быть субъектом свободного волеизъявления и действия. Это может быть сетевая структура индивидов (например, революционеров или террористов), сеть филиалов, сеть организаций, сеть институтов. Каждая ячейка способна не только клонировать материнскую ячейку, но и реализовывать индивидуальное начало. Современные средства коммуникации создали возможность объединять в сети не только подобное, но и неподобное, не только клоны, но и индивидуумов, способных совершать не только линейные операции, но и нелинейные. Не только сети объединяют социальных субъектов, но и эти субъекты, включаясь в разные сети, способны соединять сети. Современные сети способны разворачиваться и сжиматься, открываться и закрываться, образовывать самую причудливую геометрию охвата, оперативно включать новых участников и освобождаться от них. Все это означает достижение принципиально новой ступени социальной комплексности, имеющей мало общего с несколько карикатурной "механистической солидарностью" Дюркгейма.
---------------------
4 Э. Дюркгейм характеризовал общества, построенные по принципу повторения ячеек (деревень), как общества механистической солидарности, примитивные общества. Следует заметить, что эти общества были способны существовать без политической скрепляющей силы, без государства. Как только человеческие поселения обрели способность разрастаться, приобретать индивидуальные черты, они стали Утрачивать солидарность, единые прежде пространства стали размыкаться. Потребовалось государство. См. Дюркгейм Э. О разделении труда. М., 1995. С. 46.
63
Философские концепции сети
Несмотря на то что социальные сети существовали всегда, проблема сетей и сетевого общества застала социальную науку врасплох. Прежде чем идти дальше и выстраивать некую типологию сетей, хотелось бы остановиться на нескольких подходах к осмыслению феномена сети в современной философской и научной литературе.
Наибольшую известность в настоящее время в литературе о сетевом обществе имеют работы М. Кастельса 5. Свои размышления о сетевом обществе Кастельс встраивает в более широкий контекст технологической революции и теории информационного общества. Кастельс - социолог, и в своих исследованиях он отталкивается от регистрации происходящих изменений, пытаясь описать их количественные характеристики. Но наиболее интересен он там, где делает теоретические обобщения о природе сетевого общества и вводит фундаментальные понятия - например, "потоков", "информационального общества" и т.д.
Кастельс констатирует факт трансформации социальности в современном обществе. Социолог использует определение сообщества Б. Велмана, включающее в себя понятие сети: "Сообщества - это сети межличностных связей, обеспечивающие социальное взаимодействие, поддержку, информацию, чувство принадлежности к группе и социальную идентичность"6. Если прежде основу всякого человеческого сообщества составляла привязанность человека к месту жительства и работы, то трендом последнего столетия является ослабление этой привязанности и переход к более слабым экстерриториальным социальным связям. Люди утрачивают связи с локальными сообществами не только в силу новых коммуникационных возможностей, но и в силу того, что они реализуют личные потребности, опираясь на эти новые возможности. Этот принцип построения сообществ М. Кастельс называет сетевым индивидуализмом, "персонализируемым сообществом".
"Такая индивидуализированная связь с обществом является специфической формой социальности, а не каким-то психологическим атрибутом. Она имеет в своей основе, прежде всего, индивидуализацию отношений между капиталом и трудом, между рабочими и трудовым процессом в рамках сетевого предприятия. Она порождена кризисом патриархальности и последующим распадом традиционной нуклеарной семьи, существовавшей с конца XIX столетия. Она поддерживается (но не производится) новыми моделями урбанизации, поскольку пригороды и загородные поселения расползаются во все стороны, и разрыв связи между функцией и смыслом в микрорайонах городов-гигантов способствует индивидуализации и дезинтеграции пространственного контекста жизни. И она поддерживается за счет кризиса политической легитимности, поскольку увеличение дистанции между гражданами и государством воздействует на механизмы представительства, способствуя выводу индивидуализма из общественной сферы. Новая модель социальности в нашем обществе характеризуется сетевым индивидуализмом"7.
В комплексном, многостороннем исследовании Кастельса, где большую роль играет не только изучение изменений в материальном производстве, но и тщательное отслеживание региональной культурной специфики социальных процессов, основополагающую роль играет технология. В основе всех изменений лежит переход от индустриальной к информациональной экономике - экономике, имеющей дело с производством и обработкой информации. Здесь находится и главный генератор сетевых моделей -
---------------------------------
5 См. Кастельс М. Информационная эпоха: экономика, общество и культура. Пер. с англ. Под ред. О.И. Шкаратана. М., 2000.
6 Wellman В. Physical place and cyberplace: the rise of networked individualism // International Journal of Urban and Regional Research. 2000/1. С 1.
7 Кастельс М. Галактика Интернет. Размышления об Интернете, бизнесе и обществе. М., 2004. С. 155.
64
"сетевое предприятие", способное, отталкиваясь от целей "проекта", связывать деятельность самых разных акторов в самых разных направлениях: в горизонтальных сетях, в корпоративных слияниях, в глобальных альянсах. Кастельс тщательно отслеживает последствия технологических перемен в сфере разделения труда, организации производства, движении капиталов, общественных и государственных институтов, массмедиа и т.д. Растущие оперативность, мобильность и гибкость, затронувшие все сферы жизнедеятельности человека, делают естественным переход к сетевым, т.е. более многообразным и "дальним", технологически невозможным еще вчера, формам организации различных сфер человеческой активности. В экономике это - сетевое предприятие, в политике - интерактивная, более чуткая к волеизъявлению граждан политическая система, в культуре - единая мировая информационная сеть Интернет и глобальные масс-медиа.
В результате, убежден Кастельс, формируется новая среда жизнетворчества, в которой меняется смысл пространства и времени. Современное общество построено вокруг потоков капитала, информации, технологий, организационного взаимодействия, символов. Каждый из потоков движения этих ресурсов организован процессами, в которые он включен. "Пространство потоков есть материальная организация социальных практик в разделенном времени"8. Процессы и практики определяются функциональным значением, а не местом, в которых находятся акторы. Места же являются производными функциональных узлов. Поэтому конфигурация технологической инфраструктуры этих процессов, т.е. сети, становится основой пространственной структуры социальной жизни. «В этой сети ни одно место не существует само по себе, поскольку позиции определяются потоками... Технологическая инфраструктура, на которой строится сеть, определяет новое пространство почти так же, как железные дороги определяли "экономические регионы" и "национальные рынки" индустриальной экономики ... Эта технологическая инфраструктура сама является выражением сети потоков, архитектура и содержание которых определяются силами, действующими в нашем мире... Пространство потоков состоит из персональных микросетей, откуда интересы передаются через глобальное множество взаимодействий в пространстве потоков в функциональные макросети» 9.
Теоретические результаты исследований Кастельса являются наиболее удачным обобщением инноваций в традиции социологической теории модерна, идущей от Д. Гэлбрейта, Д. Белла, Э. Тоффлера, А. Турена 10. Ученый удачно совместил исследования макро- и микроуровней, использовал междисциплинарные подходы, реализовал поистине многофакторный анализ, не выходя за пределы понятийного аппарата социолога. Этого достаточно для маркировки новых рубежей, но едва ли является достаточным для обозначения глубины происходящей трансформации, для возвещения эпохи "переоценки ценностей". С точки зрения философской рефлексии интерес представляют разработки французских постструктуралистов, которые готовы идти на риск новых понятий и метафор. Такова работа Ж. Делёза и Ф. Гваттари "Ризома" 11.
Термин "ризома" был заимствован авторами из ботаники, где он означал такое строение корневой системы, в которой отсутствует центральный стержневой корень, место которого занимает множество хаотически переплетающихся корешков. В самом широком смысле "ризома" может служить образом мира, в котором отсутствуют
----------------
8 "Под потоками я понимаю целенаправленные, повторяющиеся, программируемые последовательности обменов и взаимодействий между физически разъединенными позициями, которые занимают социальные акторы в экономических, политических и символических структурах общества". Кастельс М. Информационная эпоха: экономика, общество и культура. М., 2000. С. 110.
9 Там же. С. 115.
10 См. обобщающую работу Уэбстер ф. Теории информационного общества. М., 2004; Новая индустриальная волна на Западе. Под ред. В.Л. Иноземцева. М., 1999.
11 Делёз Ж., Гваттари Ф. Ризома // Философия эпохи постмодерна. Минск, 1996.
65
централизация, упорядоченность и симметрия. Как считает В. Емелин, "в современной философской литературе не имеется альтернативного понятия, которое могло бы так четко передать сущность сетевых технологий и одновременно указать на их взаимосвязь с мировоззренческим контекстом культуры постмодерна"12.
Основной принцип, лежащий в основе устройства ризомы, это "связь и гетерогенность". Согласно ему, каждая точка корневища может быть соединена с любой другой - ризома не имеет исходного пункта развития, она децентрирована и антииерархична. Иными словами, никакая ее точка не должна иметь преимущество перед другой, равно как не может быть привилегированной связи между двумя отдельными точками. Делез и Гваттари противопоставляют закрытым и центрированным системам типа машины или организма открытые и децентрированные ризоматические множества, в которых координация операций и синхронизация общего результата достигаются без центрального органа. С этим же свойством связан принцип "незначащего разрыва". Согласно ему, корневище может быть разорвано в любом месте, без ущерба для целого; несмотря на разрыв, оно способно возобновить свой рост либо в старом направлении, либо в новом.
Основополагающая идея, которая кроется в замысле авторов - переосмыслить и радикализировать понятие множества. Делез критикует классический принцип "единства во множественности", в котором множество, дихотомия всегда порождается раздвоением единого. Он считает подобный подход профанацией понятия множества, ибо самим понятием единство охватывает множество и уничтожает его. "Понятие единства (notion d'unite) появляется только тогда, когда во множестве происходит захват власти означаемым"13. Ризома представляет другое понятие множества, которое не исходит из понятия единства. «Не достаточно сказать: "Да здравствует множественное!" Множественное - его нужно сделать, но не прибавляя каждый раз превосходящее измерение, а наоборот, наиболее простым способом, посредством умеренности на уровне измерений, которыми мы располагаем, всегда n - 1 (только так один составляет часть множественного, будучи всегда вычтенным). Вычитать единственное из создаваемой множественности, всегда писать - 1 после n»14.
Наилучшим примером, иллюстрирующим истинное понятие множественности, является кукловод, управляющий своей марионеткой. Движениями куклы руководит вовсе не воля кукловода, а "множественность нервных волокон". Кукловод в конечном счете сам оказывается марионеткой этой множественности. Последняя должна пониматься сама по себе, вне связи как с субъектом, так и с объектом. Главенствующая роль отводится не точкам контакта между нитками и куклой или же точкам контакта между руками кукольника и нитями, а линиям, соединяющим точки - именно они имеют значение.
Делез и Гваттари заставляют иначе взглянуть на порядок и строение мира. Мир может быть полицентричен, может расти из каждого отдельного закутка. В нем может не быть системы, не быть единства. И если он таков, то он уже не может быть постигнут в своем единстве, не может быть охвачен привычными - логоцентричными и специализирующими - категориями мышления. Авторам удается показать инаковость сетевого мира, чувство беспомощности перед ним и осознать необходимость переосознания реальности. И если из этого еще не следует никаких практически-социологических проекций, одного ощущения метафизической глубины происходящих трансформаций достаточно, чтобы пробудить к рождению нового общества. Работа французских философов, продолжая классический спор между номотетикой и идиографией в социальном познании, дает несравненно больше для понимания сути грядущего сетевого общества, чем множащиеся как клоны книги, воспевающие чудеса технологий будущего,или литературные романы в стиле киберпанка, играющие метафорами "виртуальной реальности".
--------------------------------
12 Емелин В. Ризома и Интернет. См. http://emeline.narod.ru/rhizome.htm
13 Делёз Ж., Гваттари Ф. Ризома // Философия эпохи постмодерна. Минск, 1996. С. 136.
14 Там же. С. 145.
66
Философский аппарат традиций постструктурализма и постмодернизма вообще дает определенное преимущество французской философии по отношению к другим национальным школам в деле осмысления реалий сетевого общества 15. Среди других концепций этой школы ценность для осмысления некоторых важных аспектов сети представляет социологическая концепция П. Бурдье. Бурдье не обращается специально к проблематике сетей. Он пытается предложить архитектуру социального пространства. Тем не менее именно сетевые коммуникации предлагают инженерные решения того, что содержится в архитектурном замысле Бурдье. Сеть - один из основных способов, посредством которых достигается эффект структурирования социальных влияний в пространстве общества. Способность оказания влияний и достижения мгновенных реакций акторов на ситуационные изменения социальной среды Бурдье называет "социальным полем"16. Поле - отзывчивая среда, позволяющая социальным классам группироваться и перегруппировываться, социальным институтам формироваться и переформировываться. Поле образует единый информационный континуум, в котором информация распространяется столь свободно, что позволяет предвидеть и упреждать ходы игроков и, соответственно, позиционироваться игрокам внутри поля друг относительно друга. Событие в одном месте поля мгновенно меняет ситуацию во всех остальных местах. Обретение места и структуры диспозиций в этих сетевых взаимовлияниях получает у Бурдье название "габитуса". Габитус - место в сплетении разномерных сетей, которое потенциально может занять каждый. Заняв его, он окажется не только скручен массой ролевых функций и зависимостей, но и обогащен уникальными коммуникационными привилегиями, которые отсутствуют в других габитусах. Общество - совокупность габитусов, каждый из которых индивидуален, но вместе они определяют структуру социальности, совокупность классов и социальных практик в обществе. Поле - это не сеть взаимосвязанных партнеров, а сеть информационных каналов. В поле находятся и взаимовлияют не партнеры, а конкуренты. Именно в поле суть ситуации определяют, как писал Делез, не связанные субъекты, а сами "веревочки" между ними. Хозяйственный рынок является типичным "полем-сетью" для задач экономического обмена 17. Бурдье обобщает понятие рынков на многие социально очерченные сферы, вводит понятие социального (политического, образовательного) капитала, опосредующего борьбу за доминирование в поле. Социальные поля-сети пронизывают друг друга и разнонаправлено охватывают социальную реальность. Их невозможно контролировать. Но способность их видеть решительно меняет оптику социолога.
Из предыдущих рассуждений должно стать очевидно, что осмысление понятия сетевого общества едва ли совместимо с подходами, воспринимающими общество как системное целое или организм, жизнедеятельность составных частей в котором координируется между собой и организована по функциональным программам. Системно-функциональный подход, ориентирующийся на логику временных динамических "процессов" и циклов, едва ли легко может усвоить матричную идею сетевой структуры. Тем не менее, учитывая влиятельность этого подхода, заслуживают внимания попытки подойти с этого угла зрения, о частности, с точки зрения модного течения синергетики 18.
--------------------------
15 См. Декомб В. Современная французская философия. М., 2000. С. 131.
16 См. Бурдье П. Социальное пространство: поля и практики. СПб., 2005.
17 В либеральной концепции рынка во многом игнорируется проблема "шумов", проблема коммуникации и передачи информации. Многие математические модели рынка опираются на идеализации ("невидимая рука", "Парето-оптимум"), где предполагается, что информация достигает всех участников рынка, и это происходит в бесконечно короткий промежуток времени. Бурдье переносит понятие рынка, в социологию, трактуя любой рынок как вид символического рынка, и исследует механизмы и эффекты рыночной коммуникации.
18См. Ельчанинов М.С. Социальная синергетика и катастрофы России в эпоху модерна. М., 2005.
67
Синергетика, претендующая на универсальность подхода, способного охватывать как физические, так и общественные явления, исследует процессы самоорганизации систем, формирования структур порядка. Очевидно, что исследование зарождения и эволюции сети, ее характеристик как специфической и чрезвычайно жизнеспособной системной организации должно вызывать здесь интерес. Синергетика формулирует понятие комплексности, без которого невозможно сформулировать другие базовые понятия современной теории сети. Ведущие представители этого подхода, Хакен и Пригожий, сумели пересмотреть классическое понятие каузальности и ввести представление о случайности, непредсказуемости, необратимости физических процессов. Немецкий социолог Н. Луман обозначил пришедшее на смену каузальности представление о связанности мира удачным понятием "контингенции", означающим потенции многообразных - причинных, структурных, случайных - предметных и смысловых связей 19. Понятие контингенции необходимо, чтобы отразить "непрограммируемость" мира, альтернативность бытия, невозможность свести все многообразие отношений к какой-то теоретической абстракции, будь это "структурные" или "системные" отношения. Сеть базируется на контингентности, способной легко формировать связи, давать им на некоторое время отвердеть, чтобы потом рассыпаться. Пригожий отмечал, что существенной характеристикой поведения социальных систем является единство случайности индивидуального поведения и статистической устойчивости коллективных структур. Жизнеспособность сети связана с удачным воплощением этого принципа. Синергетика формулирует понятие динамической стабильности, необходимое для познания сетей.
Сеть - система, организующая процесс коммуникации. Поэтому продуктивно следующее определение сети, данное В. Аршиновым: "Одно из определений сети Интернет ... можно дать через постулирование глобальной компьютерной сети как синергетической связи коммуникаций, сопряженной с актами познания и создания механизмов когерентности личности смыслообразующих систем" 20. Синергетическая связь коммуникаций, порождающая и формирующая сеть, - ключевое слово для сетевых исследований.
Не менее, а возможно, и более плодотворно с понятием сети работают ученые, подходы которых к изучению сети проистекают из представлений математики и логики. Сеть - математическое (геометрическое) понятие. Возможность установить количественные соотношения между сетевыми объектами открывает новое пространство для исследований в социологии, экономике, теории организации. Количественные исследования продвигаются в двух направлениях. Матричный подход операционализи-рует понятие сети для целей изучения групповых взаимоотношений. Геометрический подход исследует эффект социальных коммуникаций сквозь призму пространственных контактов. Параметризация социальных контактов в виде матриц с целью совершения математических преобразований восходит к представителям американской "школы власти" стратегического менеджмента - Минцбергу, Альстрэнду, Лэмпелу: "Организации представляют собой коалиции различных индивидов и групп, объединенных на основе общего интереса... Между членами коалиций существуют устойчивые различия в системах ценностей, верований, уровнях информированности, интересах и восприятии реальности"21. Эти авторы исследуют матрицы влияния, т.е. контактов,
---------------------------
19 См. Luhmann N., Kontingenz als Eigenwert der modernen Gesellschaft // Luhmann N. Beobactung der Moderne. Opladen, 1992. С 87.
20 Аршинов В.И., Данилов Ю.А., Тарасенко В.В. Методология сетевого мышления: феномен самоорганизации. М., 2000.
21 Цит. по: Кошелкин А.И., Мусин М.М. Матрицы влияния. Теория и практика экономического управления. М., 2003. С. 198.
68
возникающих во внешней среде и обусловленных как данностями институциональной природы, так и уникальным для организаций соседством с другими игроками на конкретном сегменте экономического пространства. Российские ученые А. Котелкин, М. Мусин стремятся вывести из этого подхода прикладную методологию изучения "матриц влияния", описывающую многомерную структуру отношений институтов или организаций. Работая на материале экономических взаимоотношений, они ставят целью отразить структурность движений субъектов рынка, "придать точную измеримую форму содержанию тех структур отношений, в которые непосредственно или опосредованно, косвенно - включен каждый индивидуум в экономическом пространстве"22. Отношения и операции рассматриваются как коммуникативные процедуры, связанные с местом субъекта в системе отношений 23. Таким образом, речь идет об изучении математических формул сетей, в которые включены индивиды и институты.
Представитель близкого к этому, геометрического подхода к изучению сетевых структур, американский ученый Р. Берт использует анализ микроструктуры социальных контактов, опираясь на понятие "социограмм", т.е. схематизмов, отражающих движение информационных потоков внутри и вне организации. В своей работе "Социальный капитал структурных дыр"24он демонстрирует множество различных коммуникационных схем, существование которых необходимым образом связано с наличием коммуникационных размыканий (структурных дыр) и потребностью в их преодолении. Различные сетевые конфигурации дают различный коммуникационный эффект и служат различным целям. Подобные микросоциологические исследования также легко трансформируются в практические выводы теории организаций.
Несмотря на выявленное многообразие подходов в изучении социальных сетей, им не удается кристаллизоваться в самостоятельную дисциплину, имеющую свой предмет. Существуя на междисциплинарной основе, эти исследования не создали достаточного теоретического фундамента, который можно было бы использовать как базу, и не накопили эмпирического материала, без которого невозможны обоснованные социологические обобщения. Это обстоятельство придает любой работе на тему сетей вынужденную индивидуальность, заставляя исследователя самостоятельно строить план изучения предмета.
Сетевой подход: новый взгляд на социальную реальность
Настоящая статья ставит целью ответить на вопрос: "почему сети?" Почему именно сеть стала той формой социальной организации, которая присуща постиндустриальному обществу? Что в сетях как организационной форме позволило им именно сегодня, а не вчера или завтра, начать экспансию, внедряясь и вытесняя, поглощая и порабощая многие другие формы организации?
На этот вопрос может быть следующий ответ: сети возникают сами собой в ходе интенсификации сообщений. Скорость и плотность коммуникационных потоков сами собой производят сетевые структуры. Магистрали, которые пропускают эти коммуникационные потоки, сами собой оформляются в сети. Ничего принципиально нового, кроме количественного эффекта, в сетевом обществе нет. И поэтому не все признают концептуальную состоятельность понятия сетевого общества.
--------------------------
22 Котелкин А.И., Мусин М.М. Матрицы влияния. Теория и практика экономического управления. М., 2003. С. 27.
23 "Выделив одного агента в качестве главного субъекта, мы будем рассматривать других агентов - другие элементы системы отношений - в качестве субъектов его матрицы влияния. Каждому из них будет поставлен в соответствие некоторый столбец этой матрицы. Ее строки - суть различные количественные характеристики делового, информационного и коммуникативного взаимодействия различных субъектов системы отношений с выделенным главным субъектом, измеряемые в числовых, порядковых или классификационных шкалах". Там же. С. 63.
24 Burt R. The Social Capital of Social Holes // Guillen M., Collins R., England P. New Directions in economic Sociology. N.-Y., 2001. C. 201-246.
69
Речь должна идти о том, что сети, не меняя принципиально функционального содержания социальной жизни, порой явно, а порой латентно трансформируют характер и порядок социальных связей и интеракций. Если раньше сети представляли собой сегмент в целом несетевого мира, то сегодня все, что не является сетями или еще не является сетями, образует маргинализирующуюся часть мира, обреченного быть сетевым.
Теория сети позволяет социальному исследователю по-новому взглянуть на общество. Более того, можно утверждать, что она приводит к изменению угла зрения на общество. В описанных теоретических подходах к созданию теории сети то общее, которое можно вычленить, заключается в постановке в центр внимания социальной коммуникации, социальных контактов. Социальный контакт, образующий смысл понятия социальности, в разных научных традициях понимается по-своему: как действие, как материальный обмен, как языковое общение, как нормативная или институциональная связь, интеракция и т.д. Теория сетей определяет понимание социальности, трактуя социальный контакт как бинарную коммуникацию, коммуникацию между передающей и принимающей сторонами. Тем самым базовые понятия социальной теории коммуникативно операционализируются, т.е. интерпретируются в ключе коммуникативных событий. Каждое социальное явление трактуется как совокупность "сообщений", способных транслироваться, накапливаться, виртуализироваться и т.д. Этот атом, к которому может быть сведено все многообразие социальной реальности, можно назвать термином "сообщение", massage. В сетевом обществе все становится "сообщением" или потоком "сообщений": наполнение личной жизни, политические события, явления культуры и т.д.
То, что "сообщение" определяет новую социальную оптику, позволяет по-новому взглянуть на устоявшиеся понятия социальной науки. Ни статичное понятие института, ни индивидуализированное понятие действия, ни замкнутое понятие класса, ни абстрактное понятие "функциональной системы", используемые классическими подходами, не могут более адекватно описать характер функционирования сетевого общества. И вот почему. Материя, из которой мысленно концептуализировалось общество в классических теориях, размягчается и разрушается, дает место для новых концептуальных сплавов. Общество дезинтегрируется и разрыхляется, теряет свои привычные формы. Корпускулы, из которых складываются социальные формы, становятся на порядок более микроскопическими и независимыми. Связи между ними устанавливаются более гибкие и мобильные. Как реакция на неспособность классических теорий предложить унифицированные идеальные типы и модели, применимые к современному обществу, возникает критика постструктурализма или теория структурации, которая, подобно теории Э. Гидденса, призвана объяснить мобильность и произвольность форм новых социальных сплавов 25. Эти теории предлагают подходы к более свободному и творческому обращению исследователя с формами и структурами современного общества, но они, как правило, не оперируют конкретными формами и структурами. В этом аспекте теория сетей имеет перед ними явное преимущество.
Теория сетей учит, что последним пределом, атомом общества является не индивид, а "сообщения", из которых складывается жизнь индивидов, институтов, классов -к какой бы понятийной инстанции мы ни обращались. Неважно, кто является носителем сообщений, важно, какого типа сообщения формируют систему коммуникации. Сообщения обусловливают формы социальных образований и легитимизируют субъектов коммуникации в их социальном статусе. Какая бы социальная форма ни возникала в результате коммуникации, она является одним из видов сетей. И благодаря этому она способна перетекать в другие формы и обмениваться с ними.
------------------
25 Гидденс Э. Устроение общества. М., 2003. С. 58.
70
Подобный подход позволяет не отказываться от классических понятий социальной науки, он открывает возможность их новой интерпретации. Исследование социального объекта дополняется изучением его сетевых эффектов. В то же время изучение сетевого общества оказывается привязанным к широкоформатному комплексному социальному исследованию, затрагивающему все значимые сферы и регионы социального бытия. Именно по такому пути пошел М. Кастельс, поневоле вынужденный заново описывать все ключевые сферы общества в русле сетевой парадигмы: производство, культуру, досуг, финансы и т.д.
Сетевые эффекты меняют не все. И проявляются они в разных областях по-разному. Существует несколько социальных областей, в которых эти изменения существенны и очевидны: финансовые рынки, рынки труда, корпорации, группы по интересам, система обмена информацией и массмедиа. Обращает на себя внимание, что повестка дня сетевых исследований почти буквально совпадает с повесткой дня исследования глобализации. И это не случайно. Глобализация и есть один из сетевых эффектов, самых существенных и ключевых. Глобализация обозначает новое качество мира, которое далеко не всегда может быть объяснено действием сетевых технологий. Но эти коммуникационные технологии лежат в основе "сжимания пространств" и углубления взаимозависимости мира - ключевых параметров глобализации. В то же время сети далеко не всегда являются глобальными. Изучая глобализацию и сети, исследователи на разных уровнях познают новое качество общества постмодерна. То же можно сказать о понятии "информационного общества", имеющего дело с коммуникационными эффектами, которые можно считать одновременно сетевыми. Обозначая зачастую идентичные или близкие феномены, эти подходы реализуют разные исследовательские программы, инспирированные последними десятилетиями технологической революции 26.
Специфика стратегии исследования сетевого общества по сравнению с перечисленными подходами в том, что она в первую очередь желает иметь дело с технологиями, с вопросом "как". Как меняется жизнь индивида, организации, групп; как и посредством чего осуществляется построение сетей; как функционируют сети. Сети - это всегда конгломераты объектов, это взаимодействия между ними посредством сообщений. К их состоянию и поведению привязано сетевое исследование, с трудом способное вырваться в пространство более абстрактных социальных категорий, используемых в нормативном, системно-функциональном, социолингвистическом и других исследованиях.
В основе всяких сетей лежит коммуникация индивидов. О каких бы организационных структурах, информационных системах ни шла речь, на выходе стоит индивид. С него начинает свое исследование и Кастельс. Изменения и наиболее очевидные проявления социальности надо искать в изменениях жизни индивида. Речь идет не только о психологической трансформации, которую пришлось пережить индивиду в последние десятилетия. Обычный человек сегодня днем и ночью привязан к трубке мобильного телефона. В своем повседневном общении он, как правило, окутан сетью деловых контактов. Социальные связи операционализируются, становятся все более безличностными и мимолетными. Скоротечность - тоже условие мобильности. Контакт должен легко возникать и быстро завершаться. Для этого прекрасно служат сообщения по электронной почте, короткие SMS-сообщения, односложные деловые ответы по мобильному телефону. Коммуникация на службе человека или человек на службе коммуникации? Вопрос риторический. Человек становится генератором сообщений. Чтобы быть включенным в жизнь сетевого общества, он должен занимать правильное место среди потоков сообщений и выстраивать сложные коммуникативно-деятельностные конфигурации. Как правило, он мобилен, он образован, он житель мегаполиса, Ему приходится много перемещаться, решать много разноплановых задач, перерабатывать большие объемы информации, порою - ценой колоссальных физических и психологических перегрузок.
-----------------------------
26 См. Уэбстер Ф. Теории информационного общества. М., 2004. С. 306; Таратута Е.Е. Философия виртуальной реальности. СПб., 2007. С. 120.
71
Вне включенности в организации, являющиеся субъектами коммуникации, индивид не может участвовать в общественной коммуникации. Сетевые институты и сетевые предприятия - те, кто, собственно, формирует цели коммуникации в рамках своей функциональной деятельности. Это новый тип организаций, способный проецировать себя вовне и множиться посредством клонирования. Если технологии индустриальной эпохи позволили создать в организациях эшелонированную иерархизированную структуру власти-подчинения, способную перемещать информацию по вертикали, то новые коммуникативные технологии позволяют столь же быстро, эффективно, с экономией денежных средств транслировать информацию по горизонтали. Принцип горизонтально-сетевых структур расширения стал способен конкурировать с принципом вертикально-иерархических структур подчинения. Комбинация этих принципов породила феномен сетевого предприятия, частным случаем которого является транснациональная корпорация. Эффект организационно-управленческой революции, принесенной новыми технологиями, подобен эффекту пластичного железобетона, пришедшего в архитектуру в начале XX в. на смену односложным балочным конструкциям. Результатом этой революции, подобно новым формам современной архитектуры, явилась проектная гибкость, которая позволила легко реорганизовывать предприятия, осуществлять слияния и поглощения, форсировать их стремительный рост или оперативное "сжатие". Мотивы для построения сетевого предприятия многообразны -это мобильность рынка труда, возможность удаленной работы, глобальность финансовых трансакций, налоговое планирование и т.д.
Институциональные сети - наиболее мощные сетевые объединения, сети-клоны. В их основе лежит модель института, которая может клонироваться сколь угодно большое количество раз. Эти сети являются не столько сетями взаимодействий, сколько сетями подобий. Внося возможность межинституциональной и межорганизационной коммуникации и координации, институциональные сети меняют природу механической солидарности, на которой зиждилась прежде институциональная система общества. Однородные, прежде мало связанные друг с другом институты и организации отныне способны превращаться в действующих акторов. Таковы контуры формирующегося международного сообщества государств - сети, которая ранее имела признаки свободно двигающихся атомов. Таковы, например, сети городов, школ, библиотек, театров, научных учреждений и т.д. Крупнейшие институциональные образования могут образовывать гигантские конгломераты, но не быть сетями, если они не могут сообщаться между собой, т.е. переводить свои ресурсы в информационные сообщения и обмениваться ими. Семья - пример такого рода, хотя именно сегментированная система семей долгое время служила отличным материалом для построения локальных сетей (примером может служить мафия)27.
Рост сетевых предприятий и институциональных сетей идет рука об руку с сетевой активностью капитала. Финансовый рынок - локомотив и сетевого общества, и глобализации, и информатизации. Кастельс, утверждая, что капитал больше других выиграл от сетевой модернизации, справедливо уловил тот факт, что эта модернизация осуществляется в русле традиционной экономической рациональности, мотивирующей к росту прибыли, экономии на издержках и на масштабах, поиску конкурентных преимуществ. Новые средства коммуникации помогают переносить свой опыт в другое место и с минимальными затратами воспроизводить уже пройденный путь. Формирование стандартов делает легко переносимым интеллектуальный капитал. Гибкая управленческая структура способствует эффективному распределению производ-
-----------------------
27 Сегодня большое распространение получает тип "распределенной семьи", где члены семьи живут в разных местах и, тем не менее, сохраняют интенсивное общение.
72
ственной цепочки во времени и пространстве, перенося трудоемкие процессы в страны с дешевой рабочей силой, а интеллектуально емкие - в развитые страны. Наконец, сетевая экспансия становится главным залогом количественного расширения капитала. Успешные сетевые предприятия сформировали стандарт массового производства, с которым не могут конкурировать предприятия иного типа, вытесняемые в маргинальные сектора товаров "люкс" или в сферу малого предпринимательства 28.
Основные преимущества капитала коренятся в природе финансовых рынков. Информационные технологии обнажили информационную сущность финансового капитала. Капитал представляет собой информацию о ресурсах, которые могут рассчитываться, обмениваться, перемещаться. Денежные трансакции в современной банковской системе представляют собой не что иное, как сообщения, перемещения информации. Если в индустриальную эпоху деньги обрели универсальную власть, то в информационную эпоху они приобрели еще и скорость, мобильность, конвертируемость в разные виды финансового капитала. Возникают сложно сконструированные финансовые инструменты, перемещения финансовой информации обретает квантовые скорости, состояние финансовых бирж становится ключевым параметром ситуации в экономике и в обществе. Деньги соединяют социальные действия и выстраивают их в единое целое. В основе возникновения сетевого общества лежит формирование доминантного положения сети финансовых трансакций, способных легко конвертироваться в иные виды социального действия и достигать той или иной точки мира.
В современном обществе сеть можно создать на основе любого инструмента социального действия, способного иметь форму сообщения и информационного потока. Теория групп интересов должна учитывать, что интересы отныне легко артикулируются посредством информационных каналов. Идеология, религия, творчество, образование - все сферы, обслуживающие культуру, - вынуждены менять форматы распространения, переходя от статичных книжных форм коммуникации к мобильным информационно-коммуникационным формам.
Теория массмедиа должна исходить из того, что ее ключевым параметром становится не тиражируемость, а широта информационного канала: даже будучи малозначимым, информационный контент становится доступен в любой точке информационного континуума, однако нужно обеспечить его доминирование и значимость в многообразии информационных шумов. В своей способности влияния на процесс принятия решений информационные сообщения массмедиа уступают лишь сообщениям, проходящим по управленческим каналам. Новые средства коммуникации придали массмедиа новые скорости и широту охвата благодаря многообразию форм доставки, возможностям мультимедиа, дешевизне форматов. Прямые репортажи с места событий, круглосуточные новости нон-стоп, планетарная возможность доступа - все это стало уже привычными вещами. Никогда прежде люди на местах не получали столь качественной и плотной информации (а порой - дезинформации). В то же время именно сегодня возник феномен конкуренции информационных магистралей. Доминирование крупных массмедиа, глобальных инфомагистралей делает вход через их фильтры частной, локальной информации почти невозможным. Сеть не отрицает опасности "цифрового разделения", напротив, формирование сетей дает в руки рычаг "включения и исключения", который, по замечанию М. Кастельса, является сильнейшим механизмом власти в сетевую эпоху.
О природе власти в сетевом обществе говорят редко, хотя осуществление власти не что иное, как сообщение. Государственная власть является не чем иным, как сетью коммуникаций. Сетевое общество, мультиплицируя и разнообразя информационные потоки в политической сфере, неизбежно демократизирует устоявшийся порядок отправления власти. Наиболее показательный пример - формирование сетей негосударственных организаций (НГО), опоясывающих мир подобно транснациональным сетям корпораций.
-------------------------
28 См. Бугорский В.Н. Сетевая экономика. М., 2007. С. 156.
73
Иx сети олицетворяют становление единой ценностной структуры мира в общественной сфере, т.е. служат проявлениями формирующейся "мировой общественности". Далеко не все из сетей служат глобализации; напротив, есть сети групп, которые борются против глобализации. Подавляющее количество сетей не выходят на глобальный или даже национальный уровень, демонстрируя тенденцию регионализации и локализации информационных потоков. Тем не менее само многообразие позиций и интересов, представительство которых усиливается мощностью сетевых информационных потоков, формирует новый, особый род политики интенсивных коммуникаций, которую Ю. Хабермас назвал "делиберативной" политикой 29.
Ключевым, хотя далеко не единственным механизмом формирования сетей является Интернет. Это и широкие экспертные сети, и сетевые бизнес-проекты (Google, Ebay, Yahoo, электронные биржи), и он-лайн конференции, которые объединили по интересам миллионы людей. Никаким традиционным институтам не под силу формирование столь широких и многообразных сетевых сообществ 30. Интернет породил новый тип "социальных сетей", которые смогли придать черты устойчивой коммуникации поистине эфемерным, случайным человеческим контактам - форумам, Интернет-конференциям, блогам и т.д. Интернет по праву называют "сетью сетей". Однако важно не терять из виду инфраструктурный, технический характер Интернета. Это -кабельная (или беспроводная) компьютерная сеть, подобная телефонным сетям, сетям дорог или воздушных сообщений. Интернет-сообщества, которые образуются в его пространстве, не являются Интернетом - это сообщества людей, использующих Интернет.
Одним из интересных предметов исследования сетевых структур является индивидуализация конфигурации сетей в каждой определенной области. Именно разнообразие сетей создает новый структурный эффект в обществе. Сети не одинаковы. Они могут быть плотными и редкими, горизонтальными и вертикальными, магистральными и переплетающимися, стержневыми и ризоматическими, эксклюзивными и массовыми, локальными и глобальными, постоянными и спорадическими и т.д. Если прежде социальные связи достаточно успешно описывались простыми геометрическими схемами в ключе евклидовой геометрии - как сегментированные структуры, иерархии и т.п., то сегодня геометрические схему социальных связей должны образовывать сложные кривые, описываемые неэвклидовыми уравнениями. Метафора неэвклидовой геометрии будет тем более правомерна, что кривые плоскости, которые занимают сети, способны в континууме социального пространства иметь разные измерения, пересекаться по разным траекториям, реконструироваться по разным параметрам. Эффект четвертого измерения создает сама социальная коммуникация, которая надстраивается над трехмерной геометрией кабельных сетей, описывающей физические маршруты информационных магистралей.
Реальная комплексность и морфология сетей обнаруживается не в локальном пространстве, где берут начало элементарные ячейки сети, а в глобальном мире. Именно глобальная развертка превращает элементарные конструкции в сложносоставные сети. Глобальную размерность дает сетям новый коммуникативный эффект, которого нельзя было достичь в прежнюю эпоху. Международные связи и раньше позволяли координировать совместные действия, но это происходило в рамках действий национальных агентов. Глобальные сети сами становятся субъектами планетарных действий. Национальные агенты в новой ситуации зачастую становятся исполнителями глобально принятых и осуществляемых действий и теряют свою самостоятельность.
--------------------------
29 Habermas J. Faktizitat und Geltung. Frankfurt a.M., 1998. С 366.
30 Примером такого проекта служит онлайн-энциклопедия Википедия, разросшаяся до нескольких миллионов статей. Тысячи авторов не только берут на себя бесплатный труд составления статей, но и последующей правки чужих статей. Многие статьи в Википедии имеют до тысячи правок - олицетворение бесконечного пути к совершенству,www.wikipedia.org
74
Хотя подобный синергетический эффект все еще очень слаб и робок, поскольку порождается сложными интерференциями двух полюсов (национального и глобального), он имеет огромное значение на будущее. Если транснациональные корпорации в силу множества причин еще сохраняют национальную принадлежность, то горизонтальным сетям, которые не управляются из одного центра, это уже делать невозможно. Новая социальная оптика, которой необходимо овладеть социальному исследователю, если он желает постичь сложность общества XXI в., побуждает пересмотреть понятия и подходы классической социальной теории. Теория сетей не отменяет эти подходы, а служит их обогащению. Она рассматривает общество сквозь призму коммуникации (Н. Луман) и видит в сообщении основной атом социальности, переинтерпретируя в коммуникационном ключе основные социальные понятия. Теория сетей призывает к философскому пересмотру многих вещей, провоцируя измерять пространство не расстояниями, а потоками, отсчитывать время не часами, а событиями. Наконец, актуален прикладной прогностический результат таких исследований, позволяющий открывать черты нового в самых разных сферах жизни. В отличие от набившей оскомину концепции "конца истории", он наполняет исследовательским оптимизмом, суля многообещающие эвристические перспективы.
А. В. Назарчук. Вопросы философии № 7, 2008, с. 61-75
http://ec-dejavu.ru/w/WWW.html
____________________________________
При всем уважении к принципу филосовского осмысления жизненных перипетий - препарирование последних должно ну хоть как-то уравновешиваться врачеванием. Несводимо человеческое сознание к плоскостям ячеек, бинарным коммуникациям, интеракциям... Вне категорий семьи, рода, нации, природы, космоса мы редуцируем человека к понятиям киборга или разумного животного с торбой рефлексов и инстинктов. Социум уподобляем p-n-p джунглям. Рациональный разум при всей виртуозности владения логикой и богатствами общих и специальных лексем легкомысленно перестает замечать разницу между "миром представлений" и "миром воли". Категории ответственности и исторической памяти оказываются без надобности. О Над-личном и Свех-личном вообще молчу. Световолокно, гипертекст HTML 5, WEB 2.0 и Android...
Электрик. СПб.
________________________________
Пожалуйста, верни выставочную модель корпуса. Я подарю тебе работающий телефон...