Параллельно с установлением корпоративной системы, фашистское государство помогало крупным олигархам стать еще крупнее. Например, весной 1926 г. было объявлено о запрете создания новых компаний с уставным капиталом свыше 5 млн лир. Расширение сверх этой суммы уже существующих компаний также было запрещено. Для обхода этого ограничения требовалось разрешение правительства. Очевидно, что такими мерами защищались от нежелательной конкуренции крупнейшие концерны страны.
Дальше фашисты взялись облегчить образование крупных компаний из нескольких более мелких. Для этого летом 1927 г. были введены налоговые льготы при слиянии коммерческих предприятий. В тех случаях, когда слиянию компаний мешала нехватка денег, правительство вмешивалось, не только для помощи в получении нужных кредитов, но иногда и самостоятельно кредитуя бизнес. Так было, например, в 1929 г. с тремя химическими предприятиями. Тогда от государства были получены субсидии для образования химического концерна АСНА[77], который уже через два года перейдет в руки итальянской МонтекатИни, самой крупной химической компании Италии, и в руки немецкого И.Г. Фарбен.
Далее. В 1928 г. Банк Италии получил уникальное право регулировать направление иностранных инвестиций. Это давало ему возможность стимулировать развитие той или иной отрасли на свое усмотрение[78]. При помощи таких манипуляций капиталы направлялись не туда, куда хотят иностранные инвесторы, а туда, куда хочет финансовый капитал Италии. А он хочет передать средства тем, с кем уже дружит – самым крупным концернам страны.
Со времени мирового экономического кризиса 1929 г. корпоративная система проникает и в отношения между группировками предпринимателей. Конфиндустрия, Конфагрокультура и прочие получили право заключать экономические соглашения между различными группами промышленников, аграриев, торговцев и так далее[79]. Чуть позже эти функции перейдут в корпоративную систему. Однако любое вмешательство в дела предпринимателей будет возможно только, если Конфедерации сами попросят и только с личного распоряжения Муссолини. При этом Дуче счел необходимым еще раз подчеркнуть священность и неприкосновенность частной собственности:
Однако в то время как социалистический синдикализм идёт по пути классовой борьбы, ставя конечной политической целью уничтожение частной собственности и подавление свободы личной инициативы, фашистский синдикализм, благодаря классовому сотрудничеству, ведет к корпоративизму, призванному сделать это сотрудничество систематизированным и гармоничным. Охраняя право частной собственности, но в рамках интересов всего общества. Уважая частную инициативу, но в рамках жизни и экономики всей Нации...[80]
Важнейшим шагом на пути к обогащению итальянских олигархов стал закон о принудительном картелировании предприятий одной отрасли принятый в 1932 году. Решение о картелировании принималось большинством голосов предпринимателей данной области, иначе говоря решением Конфиндустрии, Конфагрокультуры и так далее. Государство же было инструментом принуждения в том случае, если кто-то откажется подчиняться решению большинства предпринимателей[81].
В отличие от предшествующего периода, когда подобная тенденция имела место среди монополистических групп и картели носили частный характер, теперь они стали обязательными и приобрели государственные прерогативы. Это означает, что если раньше картелизация происходила на добровольной основе и отдельные предприятия были вольны вступать или не вступать в картель (в последнем случае они оказывались под угрозой торговой войны со стороны предприятий картеля), то теперь возникло новое положение, при котором отдельное предприятие было обязано в соответствии с государственным законом вступить в картель и подчиниться его дисциплине, которая диктовалась крупнейшими промышленниками, возглавляющими картель. Новым являлось, с другой стороны, также то, что были расширены функции и власть картелей и им присвоены некоторые государственные функции (например предоставление лицензий на импорт сырья, установление цен и т.д.)[82].
Все это означало подчинение малого и среднего бизнеса интересам самых крупных концернов страны. Олигархи стоявшие у руля картелей указывали другим предпринимателям сколько они могут получить заказов, сырья, сколько и по какой цене продавать и так далее. А если кому-то что-то не нравится, то олигархи всегда могли обратиться в правительство за помощью в разрешение конфликта. Понятно с каким исходом.
Такое государственное вмешательство в экономику фашисты называли частью корпоративной политики, которая, якобы, отвечает национальным интересам всего итальянского народа. Иначе говоря, по мнению фашистов, обогащение самых крупных предпринимателей страны есть главный, национальный, государственный интерес всего итальянского народа.
Если корпоративизм в отношениях между трудом и капиталом полностью подчинял рабочих интересам предпринимателей. То корпоративизм в итальянском бизнесе полностью подчинял десятки и сотни тысяч мелких и средних предприятий немногочисленной группе финансовой олигархии.
Абсолютно точно такую же политику возьмут на вооружение немецкие олигархи и их нацисты.
Особенно интересно, как действовало корпоративное государство с наступлением мирового экономического кризиса 1929 г. Если до этого, по словам фашистов, национальные интересы Италии заключались в политике классического либерализма и обогащения олигархов путем широкомасштабной приватизации, то с наступлением кризиса выяснилось, что теперь национальные интересы заключаются в широкомасштабном субсидировании предприятий, стоящих на грани банкротства. Прежде всего растраты бюджета в интересах предпринимателей объяснялись национальным интересом сохранения рабочих мест.
Для проведения старой доброй политики национализации убытков, государство предоставляло предпринимателям щедрые кредиты. В качестве залога эти последние предоставляли государству часть своих акций. Естественно, что даже если на бирже эти акции торговались за сущие копейки, то государство оценивало их строго по своему номиналу. Однако все это не означало, что полученные ссуды были направлены на спасения предприятий и рабочих мест. Нередко предприниматели использовали эти кредиты, чтобы скинуть убыточный бизнес и перенаправить средства в более рентабельные отрасли. Соответственно, заложенное предприятие банкротилось и переходило мертвым грузом в собственность государства. Таким образом, при помощи бюджетных средств крупные воротилы не сохраняли рабочие места, а скупали своих более мелких конкурентов, которые не имели возможности дождаться окончания кризиса и были вынуждены продавать свои перспективные предприятия[83].
Такое «поощрение частной инициативы» по всем заветам Хартии труда, превратилось в обыкновенное расхищение бюджетных средств. В начале 1933 г. фашистская комиссия по государственному бюджету пишет:
Нас очень смущает, что частные акционерные общества распределяют дивиденды частным акционерам за счет широкой поддержки, оказанной этим обществам государством... В задачи фашистского государства отнюдь не входит огосударствление промышленности, банков, сельского хозяйства, торговли. Несмотря на это, стая банкиров, промышленников, землевладельцев и торговцев толкает государство ради своих преходящих выгод на самые разнообразные формы участия в делах или на непосредственное руководство различными их начинаниями[84].
Среди важнейших механизмов распила бюджета был уже нам известный Консорциум по субсидированию промышленных предприятий. Напомним, несколько лет назад этот полугосударственный Консорциум расплатился по частным долгам Итальянского дисконтного банка, а также откачал из мертвых концерн Ансальдо и банк Рима.
В 1933 г. на базе Консорциума был создан ИРИ – Институт промышленной реконструкции[85]. Первоначально ИРИ создавался для спасения крупнейших в стране частных банков, которые оказались на грани банкротства из-за мирового экономического кризиса:
- Итальянский коммерческий банк;
- и снова Банк Рима.
Чтобы понять масштабы проблемы нужно перечислить какие промышленные концерны были связаны с этими банками[86]:
- Огромный химический концерн Монтекатини, итальянский И.Г. Фарбен;
- Резиновый гигант Пирелли;
- Автомобильный концерн Фиат;
- Крупнейшая электрокомпания Европы «Эдисон»;
- Бетонный монстр «Италчементи»;
- Металлургическая компания Терни, итальянский Крупп;
- Не очень успешный промышленный гигант Ансальдо, который вновь оказался на грани банкротства;
- а также многие другие.
В результате проведенных ИРИ операций он стал держателем 94% акций Итальянского коммерческого банка, 78% – Кредито итальяно и 94% – Банка Рима[87]. Таким образом, к 1934 г. при помощи финансовых учреждений государство контролировало практически половину акционерного капитала Италии[88].
Глядя на все это дело Муссолини заявил:
Когда предприятие взывает к капиталу всех, его частный характер прекращается, становится делом публичным или, если вам это больше нравится, социальным... Мы исходим из того, что собственность должна считаться социальной функцией[89].
Другими словами, если дела у предпринимателя плохи и он испытывает нехватку капитала, то народ должен встать перед ним на колешечки и за свой счет компенсировать ему все его частные неудачи, так сказать «поощрить частную инициативу». Золотое правило капитализма: проблемы предпринимателей – это проблемы рабочих, а вот проблемы рабочих – это не проблемы предпринимателей.
Однако важно отметить, что сам по себе корпоративизм не предполагал национализации экономики. Фашисты говорили всего-лишь о наведении в экономике порядка с помощью государства. Но ни национализаций каких-либо отраслей промышленности, ни создание собственных промышленных концернов не проводилось. Фашистская политика в этой области пошла по пути финансового регулирования экономики в духе Института промышленной реконструкции.
Частные компании получили возможность погасить свои долги. В результате чего во второй половине 1930-ых годов многие из предприятий, оздоровленные за счет единой нации, вернулись в руки нации не единой, в частные руки то есть. Однако государство в лице ИРИ сохранило контроль над ведущими кредитными учреждениями страны, а также над рядом военных предприятий. Говоря другими словами, ИРИ пытался контролировать, но не ликвидировать частную собственность на средства производства.
При рассмотрении даже в самых общих чертах деятельности ИРИ приходится признать, что, стремясь служить связующим звеном между государством и частными предприятиями, он направил свою деятельность исключительно на оказание помощи зависимым от него предприятиям и на их финансирование. Деятельность ИРИ фактически ограничилась, с одной стороны, оказанием помощи большей частью путем финансирования, а с другой – свелась исключительно к бухгалтерскому и административному контролю, выражавшемуся в назначении ревизоров и администраторов, без малейшего вмешательства в составление технико-экономического плана широкого масштаба...[90]
Чуть позже мы еще вернемся к этой организации.
Наконец, в 1934 г. наступил перелом в организации корпоративной системы – были созданы долгожданные корпорации. Планировалось создать их еще 8 лет назад, когда был принят закон об организации трудовых отношений. Однако, за все эти годы ничего, кроме министерства корпораций и огосударствления профсоюзов, сделано не было.
Итак, всего появилось 22 корпораций представляющие 22 экономические отрасли. В каждую корпорацию входило по одинаковому количеству представителей фашистских профсоюзов и союзов предпринимателей плюс трое из фашистской партии. Председателем каждой корпорации был лично Муссолини.
Еще раз объясним смысл корпораций: государство создает площадку для переговоров между рабочими и работодателями, а само выступает в роли арбитра, который принимает конечное решение, якобы, с учетом интересов обеих сторон. Интересы рабочих защищает государство. Интересы предпринимателей предприниматели защищают самостоятельно. В принципе, корпорации могли заниматься не только вопросами труда и капитала, но и вопросами отношений между различными группировками предпринимателей. Но только если они сами попросят об этом и только с личного распоряжения Муссолини.
За создание такой корпоративной системы олигархи буквально пели дифирамбы в адрес своего лидера. В том же году состоялось очередное собрание Конфиндустрии. Резиновый король Альберто Пирелли так закончил свой доклад:
Особенно в этот период я почувствовал как никогда, насколько большое благо для нас всех иметь такого Вождя, который любезно выслушает каждого и при этом знает, как своевременно принимать решения; такой лидер упрощает сложнейшие задачи и укрепляет доверие; даже мысль о его присутствии и атмосфера рвения, что он создает вокруг себя, заставляет людей выполнять сложные задачи и поверить в себя тогда, когда веры в сердцах уже нет.
Дуче, Ваша неудержимая сила духа находит волнующие отклики в сердцах промышленников Италии, которые понимают свою важную миссию производства необходимой продукции в атмосфере социальной справедливости и ощущают доверие, что Вы им оказываете. Все устремления промышленников будут направлены на то, чтобы наша Родина стала более великой и уважаемой в мире. Мы будем достойны Вашего доверия, оправдаем Ваше признание, преданность и уважение.
Товарищи промышленники, да здравствует Дуче![91]
Для публики же все это изображались как надклассовая структура, призванная осуществить социальную справедливость и устранить классовые разногласия:
Нынешний кризис означает конец либерального капитализма, экономической системы, которая подчеркивает индивидуальный мотив прибыли, и знаменует начало новой экономики, которая подчеркивает коллективные интересы. Эти коллективные интересы будут реализованы... через корпоративную систему, основанную на саморегулировании производства под эгидой производителей... Когда я говорю о производителях, я имею в виду не только работодателей, я также имею в виду рабочих... Обращаясь к жителям Бари, я сказал, что экономическая цель фашистского режима – бОльшая социальная справедливость для итальянского народа. Что я имею в виду под бОльшей социальной справедливостью? Я имею в виду гарантию работы, справедливую заработную плату, приличный дом, я имею в виду возможность развития и улучшения... Если современная наука разрешила проблему приумножения богатства, то наука, подстегиваемая государством, должна теперь решить другую великую проблему, проблему распределения богатства, чтобы не повторилось нелогичное, парадоксальное и жестокое явление нужды среди изобилия[92].
На деле все оказывалось прямо противоположно. Классовый мир, т.е. когда рабочие больше не бастуют, был достигнут уличным террором и репрессивным полицейским аппаратом. Что касается сотрудничества труда и капитала внутри корпоративной системы, то здесь дело свелось к подчинению интересов рабочих интересам частного капитала. Принцип равенства в корпоративных органах был сплошной фикцией: предприниматели сами защищали свои интересы, напрямую, или при помощи дорогостоящих юристов, коррупции и связей в высших эшелонах власти, а интересы рабочих защищал назначаемый сверху профсоюзный чиновник[93].
Такая солидарность между рабочими и предпринимателями была невероятно выгодной для последних: она оставляла им широкий простор для уклонения от выполнения принятых решений, открывала многочисленные возможности для махинаций против своих партнеров по классовому сотрудничеству.
Когда действия предпринимателей слишком резко перечили закону или фашистский чиновник решил поиграться в интересы рабочих, то всегда можно было напрямую обратиться в министерство корпораций, национальный совет, фашистскую партию или лично к Дуче с просьбой оказать на чиновника давление или вовсе его заменить ради блага национального производства и единой итальянской нации, конечно же[94].
Все это на фоне абсолютной незащищенности народа от безработицы. Никакие массовые увольнения запрещены не были, никакого гарантированного рабочего места классовое сотрудничество не подразумевает. Когда ударил экономический кризис 1929 г., то выяснилось, что в интересах итальянской нации передать как можно больше денег предпринимателям, по возможности только олигархам, а самих итальянцев выкинуть за шкирку на улицу. В 1929 г. в стране было 300 тысяч безработных, а в 1933 г. – больше миллиона![95]
При этом фашизм был объявлен режимом, «впервые в истории человечества уничтожившим одностороннюю власть капитала». Корпоративный строй выдавался за особый, несоциалистический, но в то же время и некапиталистический строй, «гармонически примиряющий интересы труда и капитала», «сочетающий частную инициативу с государственным контролем» и отменяющий повестку социалистической революции. «Корпоративизм» объявлялся синонимом «социальной справедливости», а корпоративная машина – наиболее действенным орудием «социального прогресса»[96].
В своей пропаганде фашисты старались использовать даже социалистическое прошлое Муссолини. Этот подлец, предатель и убийца изображался как друг итальянского народа, в сущности оставшийся верный своему прошлому.
«Популяризаторы» корпоративизма, в особенности его «левых» вариантов, старались внушить рабочим и мелкобуржуазным массам, что корпоративное сотрудничество Муссолини с буржуазией только манёвр со стороны дуче, что он скрытно стремится свергнуть власть финансовых акул. Поэтому, чем безоговорочнее массы будут подчиняться Муссолини и его ставленникам, тем скорее и безболезненнее будет установлена та желанная «социальная справедливость», к которой Муссолини якобы стремится вместе с народом[97].
Эти чудовищно лживые, по своей несуразности похожие на бред, сказки в течение ряда лет на все лады повторялись фашистами, их продажными журналистами и прихлебателями. И надо сказать, что эта омерзительная по своему бесстыдству и цинизму демагогия и самореклама пользовалась известным успехом не только тогда, но и сегодня приводит в восторг разного рода пропагандистов и стоящих за ними предпринимателей и политиков.