Германский фашизм

Автор: Галкин А.А.
Европейский/азиатский фашизм/нацизм: проблемы идентификации и предупреждения Категория: Галкин Александр Абрамович
Просмотров: 84
Страница 6 из 15

 

Монополии и «третья империя».
Фашистский вариант государственно-монополистического регулирования

Если бы германские монополии не сделали выбора в пользу фашизма, Гитлер не пришел бы к власти. В этом нет никаких сомнений. Но почему они сделали этот выбор? Разве Веймарская республика не была классической страной монополистического капитализма? Разве сменявшие друг друга парламентские, а затем президентские кабинеты не выполняли воли промышленных и банковских компаний? Разве недостаточно было в то время недовольства монополий принятым властями решением, чтобы возник очередной правительственный кризис? Вопросы эти заслуживают того, чтобы на них остановиться подробнее.

Выше отмечалось, что еще в первые годы Веймарской республики часть промышленников поддерживала тесные контакты с крайне правыми силами. Это обстоятельство отражало специфику тактики монополистического капитала, постоянно сохраняющего в резерве наиболее крайние формы осуществления своей власти. В то же время эти связи с фашистскими и профашистскими силами выражали и специфическую ситуацию, сложившуюся в то время внутри самой монополистической буржуазии.

Поражение Германии в первой мировой войне, победа ноябрьской буржуазно-демократической революции и образование Веймарской республики углубили расхождения, издавна существовавшие среди буржуазии, и вызвали ее раскол на две группы. Одна из них – наиболее влиятельная и связанная преимущественно с современными и развитыми отраслями промышленности, встала на позиции признания свершившихся фактов – необходимости выполнять условия Версальского договора, считаться с парламентским строем и окрепшим, организованным рабочим классом. Подобная позиция определялась, в частности, особенностями экономического положения этой группы. Представленные в ней отрасли были тесно связаны с мировым рынком и в ряде случаев работали на экспорт. Отсюда заинтересованность в сохранении отношений с иностранными государствами, и прежде всего западными соседями. С другой стороны, более высокая производительность труда на современных промышленных предприятиях открывала перед ними большие возможности социального маневрирования, позволяла быть более либеральными в отношении профсоюзов. /44/

Вторая группа, тесно связанная с рухнувшим кайзеровским режимом, сделала ставку на реставрацию прежних порядков. Ее основу составляли концерны, больше других пострадавшие от потери Германией восточных и особенно западных, богатых железной рудой провинций. К ним примыкали фирмы, связанные в прошлом с колониальными интересами и оказавшиеся теперь не у дел. Значительную роль в этой группе играли и чисто военные концерны, производственные возможности которых были ограничены военными статьями Версальского договора[81].

В союзе с аграриями, особенно восточноэльбским юнкерством, представители этой группы отвергали политику выполнения Версальского договора и требовали установления «устойчивого» режима.

Разумеется, грань между обеими группами носила условный характер. В зависимости от изменения экономических интересов отдельные монополии и личности по нескольку раз меняли свои позиции или ухитрялись поддерживать обе взаимоисключающие друг друга линии поведения. Тем не менее сам по себе этот раскол был фактом, отложившим глубокий отпечаток на политическую жизнь Веймарской республики.

До тех пор, пока первая, наиболее мощная и влиятельная фракция монополистического капитала продолжала делать ставку на Веймарскую республику, шансы национал-социалистов на приход к власти были незначительны. Иными словами, положительное решение вопроса о приходе нацистов к власти зависело от того, в какой степени они могли рассчитывать на изменение позиции данной группы.

Условия для этого создал мировой экономический кризис 1929 – 1933 гг., в частности его политические последствия. Кризис расшатал сложившуюся структуру политического управления страной. Поскольку монополии пытались найти выход из кризиса за счет народных масс, главным образом пролетариата, это, как уже отмечалось, уменьшило возможности эффективного использования социал-демократии. С другой стороны, оказались подорванными политические позиции большинства буржуазных партий веймарской коалиции, с деятельностью которых избиратели с полным основанием связывали обрушившиеся на них беды. В результате создалось такое положение, когда парламентский механизм оказался не в состоянии обеспечить нормальное функционирование государственной власти. Это привело к появлению президентских кабинетов, пытавшихся править с помощью чрезвычайных декретов.

Но президентские кабинеты почти не имели массовой базы. А вопрос об этой базе становился все острее и острее. Бедствия, обрушившиеся на население Германии в связи с экономическим кризисом, привели к повышению политической активности даже /45/ той части населения, которая прежде держалась в стороне от политики. В то же время они создали благоприятные условия для распространения недовольства существующим режимом.

Впоследствии германские промышленники и их защитники пытались объяснить поддержку, оказанную национал-социализму, главным образом страхом перед «большевистской революцией» в Германии. Однако подобные утверждения отражали в большей степени атмосферу «холодной войны», в период которой они были сделаны, чем действительные настроения, царившие тогда в руководящих кругах германского монополистического капитала.

Усиление революционных настроений в Германии действительно имело место. Об этом свидетельствовали и обострение классовых боев в промышленных районах страны, и заметный рост голосов, подаваемых за коммунистическую партию на выборах, и усиление левых, оппозиционных настроений в социал-демократической партии. Однако вопреки некоторым утверждениям, встречавшимся в то время и в марксистской литературе, Германия не стояла тогда накануне социалистической революции. Подавляющее большинство организованного рабочего класса еще сохраняло реформистские иллюзии и следовало за лидерами социал-демократической партии. Единства действий рабочего класса не только не существовало, но даже не было сделано более или менее серьезных шагов в этом направлении.

Широкие слои мелкой буржуазии, разочаровавшиеся в капиталистическом строе и искавшие путь к изменению обстановки, оказались вне пределов политического влияния рабочего класса и его политического авангарда и стали разменной монетой фашистского политиканства.

Разумеется, в условиях острого политического кризиса среди промышленников нашлись люди, впавшие в панику и пугавшие себя намалеванным ими же красным жупелом. Однако, насколько можно судить, не он больше всего страшил монополистов. Их волновал обостряющийся кризис верхов, практически исключавший возможность выхода Германии из экономического и политического кризиса.

Монополистическая буржуазия, в том числе и та ее фракция, которая прежде стояла на позиции поддержки парламентаризма, была жизненно заинтересована в сплочении сил, стоящих на охранительных позициях. В существовавших тогда условиях добиться такого сплочения можно было двумя путями, – либо провозгласив открытую военную диктатуру, либо передав власть нацистам. Колебания, наблюдавшиеся в это время в кругах монополистической буржуазии, были связаны с выбором одной из этих возможностей, а создание кабинета Шлейхера являлось попыткой проверить возможность объединения правящих классов вокруг военной власти.

Тем временем, как показали выборы осенью 1932 г., стала расползаться и массовая база национал-социализма. Возникла, как отмечал Герман Раушнинг, угроза перехода национал-социалистских /46/ масс к левым[82]. Чтобы избежать этого процесса, который сделал бы кризис верхов еще более острым, основная фракция германской буржуазии окончательно переориентировалась на фашизм. Выбор был сделан.

Разумеется, существовал и ряд обстоятельств, тормозивших такое решение. В кругах монополистической буржуазии не принимали всерьез «антикапиталистической» фразеологии фашизма: в противном случае вопрос о допуске его к власти вообще бы не поднимался. Там хорошо понимали, что Гитлер и его окружение будут проводить не программу из 25 пунктов – официальное изложение целей национал-социалистов, а другую программу, о которой говорил Гитлер в своей речи в Промышленном клубе в Дюссельдорфе.

В то же время в монополистических кругах отдавали себе отчет в том, что передача власти такому массовому движению не может быть осуществлена «без издержек», т. е. уступок мелкобуржуазной массе, составлявшей политическую пехоту национал-социализма. Серьезно беспокоила их и «чрезмерная» радикальность некоторых национал-социалистских лидеров, особенно группы Грегора Штрассера, чересчур буквально понимавших слово «рабочая» в официальном названии НСДАП. Поэтому-то прелюдией к окончательному решению в пользу фашизма стал разрыв Гитлера со Штрассером, и в первый кабинет Гитлера для «страховки» был введен ряд сугубо «буржуазных» министров, которым была поручена роль «гувернеров».

Вместе с тем не следует преувеличивать значение таких опасений. Основываясь на прежнем опыте, в монополистических кругах ошибочно считали, что национал-социалисты будут легко поддаваться руководству. Эту точку зрения достаточно ясно выразил близкий друг Гинденбурга юнкер Ольденбург-Янушау, сыгравший важную роль в решении президента поручить Гитлеру формирование кабинета министров: «Мы, – заявил он, – как-нибудь справимся с этими симпатичными парнями»[83]. Во всяком случае, промышленные и банковские магнаты пришли к выводу, что фашистский вариант следует попробовать, даже в том случае если это связано с опасностью неизбежного бурного переходного периода.

Очевидно, что определенную роль в колебаниях, проявленных частью германской буржуазии при решении вопроса о передаче власти фашистам, сыграли соображения сословного аристократизма. Это было то же чувство, которое заставило Гинденбурга после знакомства с «фюрером» возмущенно воскликнуть, что этого «богемского ефрейтора» можно сделать в лучшем случае генеральным почтмейстером[84]. /47/

Для избранного общества промышленных и банковских магнатов Гитлер и его окружение были шайкой грязных политических дельцов, которых можно использовать, но неприлично пригласить к себе на чай в гостиную. Крупп, сыгравший столь большую роль в упрочении фашистского режима, например, ни разу не встречался с Гитлером до того, как тот стал канцлером. Карл Бош из «И. Г. Фарбениндустри» всегда морщился, когда при нем называли имя Гитлера.

Людей такого склада, конечно, шокировала мысль, что подобные парвеню окажутся на вершине власти и получат право распоряжаться. Гораздо приятнее им было иметь дело с людьми своего круга, такими, как Папен. Однако, когда речь зашла о судьбе их доходов, сомнения сразу отпали.

При этом кое-кто для собственного удовлетворения позволял себе роскошь играть в фронду. Тот же Карл Бош, будучи председателем совета при Немецком музее, вместо речи в честь фюрера, произнести которую его просили, предварительно напившись, выступил с призывом покончить с государственным вмешательством в дела науки и искусства и вызвал гнев национал-социалистов, покинувших в знак протеста зал заседаний[85]. Это не мешало тому же Карлу Бошу войти в состав Генерального совета экономики, который создал Гитлер, содействовать расширению военного производства в концерне «И. Г. Фарбениндустри» и пользоваться возросшими в результате этого доходами.

Его дядя – владелец крупнейшего концерна по производству запасных частей к автомобилям и электрооборудования Роберт Бош демонстрировал свое отношение к нацистскому режиму тем, что, встречаясь с фюрером, вместо официального приветствия «Хайль Гитлер!» упорно произносил: «С богом, господин Гитлер». Он же позволил себе как-то дерзость спросить нацистского канцлера, не чувствует ли он себя неуютно, занимая кресло Бисмарка[86]. Но тот же Роберт Бош, будучи членом президиума Имперского совета немецкой промышленности, санкционировал соглашение Круппа с Гитлером, о котором шла речь выше. Его фирма сыграла большую роль в военной подготовке Германии и была одним из важнейших поставщиков гитлеровской армии.

Карл Фридрих фон Сименс упорно отказывался, несмотря на приглашения, посещать нюрнбергские съезды НСДАП[87]. Это не помешало ему войти в состав того же Генерального совета экономики, выполнять на протяжении ряда лет функции председателя административного совета имперских железных дорог, финансировать через своих представителей в кружке Кепплера органы СС и пользоваться всеми преимуществами военизированной и военной экономики для укрепления позиций своего концерна.

Что же дал монополистической буржуазии приход Гитлера /48/ к власти? С самого начала она получила ряд прямых выгод, которые утвердили ее в «правильности» сделанного выбора.

Прежде всего была «консолидирована» государственная власть и преодолен кризис верхов. Это, конечно, потребовало некоторого времени. Однако уже к середине 1934 г., после расправы над Ремом и другими лидерами штурмовых отрядов, фашистский режим всерьез укрепился. Тем самым была создана власть «твердой руки», о которой так мечтали германские промышленники, особенно в последние годы Веймарской республики.

Важнейшим «достижением» гитлеровского режима монополистическая буржуазия считала разгром политического авангарда рабочего класса. Кровавые преследования коммунистов, запрет социал-демократической партии, унификация и фактический роспуск профессиональных союзов вызвали у нее бурный прилив симпатий к новой власти.

Существенно окрепли позиции промышленника на предприятии. Во времена Веймарской республики ему приходилось считаться с социальными завоеваниями рабочего класса, в том числе с теми, которые ограничивали его положение «хозяина в доме». Теперь необходимость в этом отпала. Ему уже не противостояли классовые профсоюзы и производственные советы, обладавшие большими правами.

Прямым следствием нового положения промышленника было резкое сокращение забастовочной борьбы. Хотя в первые годы нацистского режима в Германии вспыхивали отдельные стачки, в целом о каком бы то ни было широком использовании рабочими этой формы классовой борьбы уже не могло быть и речи. Они были лишены финансовой поддержки профсоюзов, средства которых были присвоены Немецким трудовым фронтом. Самые преданные делу рабочего класса борцы – коммунисты были брошены в тюрьмы и концентрационные лагеря или вынуждены были скрываться. А главное – при забастовке рабочим приходилось иметь дело не просто с предпринимателями или союзом предпринимателей. Им противостояла вся мощь террористического аппарата фашистского государства.

Однако решающую роль в определении отношения монополий к фашистской власти сыграла социально-экономическая политика гитлеровского государства.

После прихода Гитлера к власти собственность на средства производства практически осталась у тех же лиц, что и во времена Веймарской республики. Исключение составляли финансисты и промышленники-евреи, имущество которых было конфисковано, передано во владение государства или же за бесценок продано «арийским владельцам», а также отдельные промышленники, вступившие на том или ином этапе в конфликт с нацистским государственным аппаратом.

Правда, несколько изменилось соотношение сил внутри самой монополистической верхушки. Курс на милитаризацию помог выдвинуться на первый план монополиям, связанным с военным производством. /49/ Напротив, политика автаркии, проводимая в связи с подготовкой к войне, уменьшила роль и влияние промышленных и финансовых корпораций, связанных с экспортной торговлей. В ряде случаев монопольное положение отдельных крупных концернов оказалось подорванным из-за расширения государственного сектора в промышленности. В связи с возраставшей экономической ролью фашистского государства все большее значение стали приобретать не только размеры контролируемого имущества, но и близость той или иной компании к режиму, наличие у нее связей с лицами, находящимися у рычагов управления.

Кроме того, ряды старых промышленных магнатов стали пополняться нуворишами, разбогатевшими благодаря использованию должностных связей, захвату имущества политически или расово «неблагонадежных» конкурентов.

Все это ни на йоту не поколебало устоев социальной структуры немецкого общества, покоившихся на эксплуатации незначительным меньшинством подавляющего большинства народа. В то же время методы осуществления социально-экономической политики были значительно обновлены. Установление фашистского режима ознаменовалось резким возрастанием роли государства и самым широким применением мер по государственно-монополистическому регулированию.

Разумеется, это не означало какого-либо разрыва с предшествовавшим развитием. Государственное вмешательство в экономику имеет в Германии давнюю историю. Степень и уровень такого вмешательства были в Германии издавна гораздо выше, чем в других промышленно развитых странах, даже тех, в которых развитие капитализма зашло гораздо дальше (например, в Англии и Соединенных Штатах).

Это особенно ярко проявилось во время первой мировой войны, когда, опираясь на накопившийся опыт государственного вмешательства в хозяйственные отношения, германским правящим кругам удалось создать превосходно действовавшую машину военно-экономической мобилизации всей нации.

«В Германии, – писал по этому поводу В. И. Ленин, – дошли до руководства хозяйственной жизнью 66 миллионов людей из одного центра, до организации одним центром народного хозяйства 66 миллионов людей, возложили величайшие жертвы на подавляющее большинство народа и все это для того, чтобы “верхние 30 000” могли положить в карман миллиарды военной прибыли и чтобы миллионы погибали на бойне для пользы этих “благороднейших и лучших” представителей нации»[88].

Именно на основании германского опыта В.И. Ленин и сделал вывод относительно перерастания монополистического капитализма в государственно-монополистический, вывод, давший ключ /50/ к изучению последующего развития капитализма в промышленно развитых странах.

«Возьмите, – отмечал он, – например, Германию, образец передовой капиталистической страны, которая в смысле организованности капитализма, финансового капитализма, была выше Америки. Она была ниже во многих отношениях, в отношении техники и производства, в политическом отношении, но в отношении организованности финансового капитализма, в отношении превращения монополистического капитализма в государственно-монополистический капитализм – Германия была выше Америки»[89].

Широкие масштабы государственного вмешательства в экономику на сравнительно раннем этапе развития монополистического капитализма породили и весьма специфическое, сложное отношение германской монополистической буржуазии к хозяйственной роли государства. В военных условиях, в обстановке резкого обострения классовой борьбы, при трудностях, испытываемых на внешних рынках, она не только приветствовала государственное вмешательство, но и энергично настаивала на его расширении. При стабилизации же экономического и политического положения и при благоприятной конъюнктуре на рынках она в ряде случаев выступала против него, воспринимая регулирующие меры государственных органов как излишнюю регламентацию и непрошеное вмешательство. В зависимости от конкретных интересов отдельные монополии на разных этапах то выступали за государственное вмешательство, то фрондировали против него.

После первой мировой войны, особенно после денежной реформы и последовавшей за этим временной стабилизацией капитализма, большинство монополистических групп Германии выступило против дальнейшего расширения государственно-монополистического регулирования, за «свободные рыночные отношения», трактуемые, естественно, в монополистическом духе. Их позиция наложила существенный отпечаток на экономическую политику сменявших друг друга правительств Веймарской республики, стремившихся свести до минимума государственное вмешательство в дела монополий. Это вмешательство проявлялось только тогда, когда возникла необходимость прийти на помощь какой-либо монополии, запутавшейся в финансовых, спекулятивных махинациях.

Экономический кризис 1929 – 1933 гг. коренным образом изменил ситуацию. «Саморегулирующаяся экономика», превозносимая апологетами «свободного рынка», полностью продемонстрировала свою несостоятельность. Стало очевидно, что без решительных, централизованных мероприятий, проводимых государством, народному хозяйству Германии не выбраться из пучины, в которой оно оказалось. Многие, в том числе и крупные монополии попали в трудное финансовое положение, и выправить его они были в состоянии только при государственной поддержке. Обострение классовой /51/ борьбы, вызванное резким падением жизненного уровня трудящихся, с предельной остротой поставило вопрос об осуществлении государством ряда социальных мероприятий, которые могли бы смягчить угрозу, возникшую для самого капиталистического строя.

В этих условиях идея максимального расширения государственного вмешательства в экономику в целях наведения в ней «порядка» и тем самым спасения всевластия монополий стала приобретать в монополистических кругах все большую и большую популярность. В связи с этим уже первое правительство Брюнинга, вопреки практике своих предшественников, было вынуждено принять ряд мер по государственному воздействию на конъюнктуру. Еще в большем масштабе такие меры осуществлялись вторым правительством Брюнинга, а также правительствами Папена и Шлейхера[90].

Эффективность этих мер была, правда, незначительной. Объяснялось это, во-первых, тем, что в самих этих правительствах все еще не было единства взглядов относительно целесообразности такого рода мероприятий, а во-вторых, тем, что политическая неустойчивость кабинетов Брюнинга, Папена и Шлейхера, не пользовавшихся популярностью среди населения и державшихся только на авторитете президента и чрезвычайных декретах, лишала их возможности добиться принятия законов, которые бы позволили перейти к государственному регулированию в широких масштабах.

Поэтому одной из целей, которую преследовали группировки монополистической буржуазии, призвавшие нацистскую партию к власти, было наряду с установлением террористического режима, направленного против организованного рабочего класса и других демократических сил трудящихся, самое широкое использование государственно-монополистического регулирования, которое обеспечило бы «оздоровление» германской экономики, укрепило бы экономические позиции монополистического капитала и создало бы предпосылки для проведения им политики внешнеполитической экспансии[91].

Конкретная экономическая политика, проводившаяся нацистским правительством, полностью отвечала этой цели. И новые методы в области руководства экономикой, к которым оно прибегло, были не чем иным, как формой ее реализации. /52/

а) Косвенное воздействие

Одним из наиболее важных проявлений возрастания роли государственно-монополистического регулирования после прихода нацистов к власти явилось резкое увеличение так называемых «общественных» инвестиций. Львиную долю в этих инвестициях занимали расходы на военные цели. Однако и по другим позициям рост был весьма значительным. Это видно, в частности, из следующих данных об «общественных» инвестициях в Германии (млн рм, брутто)[92]:

Как видно из приведенных данных, уже в первый год после прихода нацистов к власти «общественные» инвестиции увеличились по сравнению с 1932 г. на 560 млн марок, или на 22 %. На первых порах это увеличение шло за счет наращивания расходов на транспортные цели (прирост за один год на 433 млн марок). Однако самый значительный прирост наметился с 1934 г., когда начались крупные расходы на военные цели. В этом году «общественные» инвестиции возросли уже более чем в два раза и превысили по своему объему инвестиции докризисного 1928 г. В дальнейшем «общественные» инвестиции увеличивались еще быстрее, также преимущественно за счет военных расходов.

С 1932 по 1938 г. военные расходы Германии увеличились на 14,8 млрд марок, остальные «общественные» инвестиции – на 3,6 млрд марок. Общий прирост «общественных» инвестиций составил, таким образом, 18,4 млрд марок, что равнялось примерно половине прироста национального дохода.

Впрочем, «общественные» инвестиции, проводившиеся по другим позициям, при ближайшем рассмотрении также оказывались имеющими непосредственное отношение к военному ведомству. Это особенно хорошо видно при расшифровке такой позиции, /53/ как «транспорт». Структура расходов на транспортные цели имела следующий вид (млн рм)[93]:

Значительная часть расходов на транспортные цели шла на дорожное строительство, и прежде всего на создание стратегических автострад, позволявших осуществлять быструю переброску войск с одного фронта на другой и сыгравших большую роль в ходе военных действий во время второй мировой войны. Капиталовложения в железные дороги также осуществлялись с точки зрения их военной отдачи.

Второе по значению место среди государственных мероприятий по косвенному регулированию экономики занимали фискальные меры, направленные на оживление частной предпринимательской деятельности. Прежде всего были предприняты шаги по увеличению ликвидности промышленных и торговых предприятий. С этой целью государством были выпущены специальные налоговые боны, вручавшиеся предприятиям, погасившим свою налоговую задолженность. Эти боны могли быть использованы для уплаты определенных налогов в последующие годы. Выпуск таких бон представлял собой форму отказа государства от налогообложения капиталистических предприятий в будущем при условии погашения задолженности в настоящем. Непосредственный эффект выпуска налоговых бон заключался в том, что они могли быть зачислены в актив предприятий или заложены, что увеличивало ликвидность соответствующих фирм. В марте 1934 г. в обороте находились боны на 1362,5 млн марок. Это был высший уровень. В период с 1934 по 1938 г. они были погашены.

В 1934 г. в рамках так называемой «программы Рейнхарда» правительственным декретом было выделено 500 млн марок в качестве дотаций на осуществление работ по восстановлению или ремонту жилого фонда. Дотации предоставлялись, однако, лишь в том случае, если частные предприниматели, производя перестройку, вкладывали из собственных средств сумму, равную кредиту, а осуществляя восстановительные работы – сумму, в четыре раза большую, чем размеры дотаций. Кроме того, государство брало на себя уплату процентов по кредитам, полученным частными фирмами на строительство в соответствии с этой программой, что повлекло за собой дополнительные затраты в 360 млн марок.

Одновременно были снижены налоги на предпринимательскую /54/ деятельность. Владельцам предприятий, не имевшим по тем или иным причинам возможности воспользоваться субсидиями по «программе Рейнхарда», предоставлялась скидка с подоходного налога и налога на корпорации, составлявшая 10% от сумм, затраченных на строительные работы. Кроме того, расходы на восстановительные работы были приравнены к расходам на рекламу и тем самым полностью освобождены от налогового обложения.

В 1933 г. были освобождены от налогов закупки, вызванные необходимостью поддержания оборудования в рабочем состоянии. В 1935 г. дополнительно были освобождены от налогового обложения определенные виды инвестиций. Из доходов, подлежащих налоговому обложению, стали вычитаться затраты на приобретение инвестиционных товаров среднесрочного пользования (менее 10 лет).

В целом манипулирование налогами играло в хозяйственной политике нацистского правительства гораздо меньшую роль, чем расширение непосредственных государственных расходов. Тем не менее и этим путем монополиям был выдан из общественного фонда весьма большой куш[94].

Все это, естественно, легло тяжким бременем на государственный бюджет. В поисках средств для покрытия его растущего дефицита нацистское правительство встало на путь форсирования инфляции. В пропагандистских целях эта политика маскировалась с помощью внеэкономических методов (административного замораживания заработной платы и уровня цен). В то же время в оборот пускались все новые и новые платежные средства.

В какой-то степени такими новыми платежными средствами с ограниченной оборачиваемостью были уже налоговые боны, о которых шла речь выше. Однако их выпуск был только началом. В рамках «программы Рейнхарда» были пущены в оборот «векселя по увеличению занятости». Векселя выдавались от имени специальных кредитных учреждений, обеспечивавших финансирование программы по расширению занятости, и в частности Акционерного немецкого общества по проведению общественных работ – Оэффа (отсюда и название – Оэффа-векселя). Срок Оэффа-векселей составлял три месяца, однако они могли быть пролонгированы на срок до трех лет. Имперский банк брал на себя обязательство при первом требовании учитывать векселя, что делало их в высшей степени ликвидными.

В финансовых отчетах государственного банка Оэффа-векселя не принимались во внимание, ибо формально ответственность за них несли специальные учреждения. Это позволяло искусственно занижать действительные размеры государственного долга. В действительности же речь в данном случае шла о чистой государственной задолженности, причем задолженности достаточно большой: /55/ с 1933 по 1938 г. в оборот было пущено Оэффа-векселей на сумму около 3 млрд марок.

Еще большую роль в инфляционной политике нацистского правительства сыграли специальные векселя, выпущенные для покрытия дефицита, возникшего в результате военных расходов. Для выпуска этих векселей в 1933 г. была создана специальная фирма – Общество с ограниченной ответственностью для проведения изысканий в области металлургической промышленности (сокращенно – Мэфо) с капиталом в 1 млн марок. Участниками этого общества были объявлены пять крупнейших фирм по производству оружия и военного снаряжения. Значительная часть военных заказов правительства оплачивалась не наличными, а векселями, составленными от имени этого общества, отсюда и их название – Мэфо-векселя. Поскольку формально они считались «торговыми векселями», их также учитывал Имперский банк.

О масштабах использования Мэфо-векселей и о роли, которую они сыграли в финансировании военных расходов Германии, свидетельствуют следующие данные (в млрд рм)[95]:

 

К весне 1938 г. в обращении находилось Мэфо-векселей на 12 млрд марок. В дальнейшем сумма эта не увеличивалась, ибо правительство перешло к новому методу покрытия дефицита – выпуску различного рода краткосрочных ценных бумаг. К этому времени почти все выпущенные Мэфо-векселя сконцентрировались в Имперском банке и его дочернем институте – Золотом учетном банке. Предусмотренное положением о Мэфо-векселях погашение через пять лет после их выпуска, естественно, не состоялось.

О других формах текущей задолженности нацистского государства дают представление следующие данные с указанием изменений (±) по сравнению с предыдущим годом (в млн рейхсмарок без Мэфо-векселей)[96]:

 

Некоторое уменьшение текущей государственной задолженности по приведенным выше позициям в 1936 – 1937 гг. объяснялось тем, что, как уже указывалось, в эти годы финансирование военных расходов осуществлялось преимущественно за счет Мэфо-векселей. С 1938 г. главным средством финансирования политики вооружений стали беспроцентные казначейские билеты, чем и объясняется скачкообразный прирост их выпуска.

В целом текущая государственная задолженность фашистской Германии изменялась в довоенные годы следующим образом (млн рм на конец года)[97]:

 

Параллельно с текущей задолженностью форсировалась среднесрочная и долгосрочная государственная задолженность. Общая задолженность нацистского государства составляла (в млн рейхсмарок к концу каждого финансового года) в 1933 г. – 13 953, в 1934 г. – 15 980, в 1935 г. – 20 180, в 1936 г. – 25 887, в 1937 г. – 31 280, в 1938 г. – 41 783. С 1933 г. эта задолженность возросла на 29 397 млн марок, в том числе краткосрочная задолженность – на 16 918 млн марок, а средне- и долгосрочная – на 12 479 млн марок. Индекс общей задолженности составил (конец 1932 г.=100) в 1933 г. – 113, в 1934 г. – 129, в 1935 г. – 163, в 1936 г. – 209, в 1937 г. – 253 и в 1938 г. – 337[98].

Подобный рост задолженности, особенно краткосрочной, неизбежно приводил к увеличению денежной массы, находившейся в обращении (млн рм на конец года)[99].

 

Картина, которую рисуют эти данные, не является полной. Как уже указывалось выше, роль платежных средств в той /57/ или иной степени играли различные векселя, выпускаемые полугосударствепными и номинально частными кредитными учреждениями. Наряду с упоминавшимися Оэффа- и Мэфо-векселями большое значение имели Сола-векселя, выпускавшиеся дочерней организацией Имперского банка – Золотым учетным банком и представлявшие собой нечто среднее между векселем и краткосрочной государственной процентной облигацией. Тем не менее главную тенденцию приводимые цифры указывают верно. Масса платежных средств, находившихся в обращении, постоянно возрастала, причем гораздо быстрее, чем рос национальный доход, число занятых в производстве и увеличивались территория и население фашистской Германии.

Особенно безудержный характер инфляционистская политика приобрела в военные годы. Более или менее полных данных о росте государственной задолженности и объема платежных средств, находившихся в обращении, в нашем распоряжении не имеется. Однако даже те отрывочные сведения, которые все же время от времени публиковались, дают достаточное представление о том, как проходило развитие в этой области.

По данным директора народнохозяйственного отдела Имперского банка О. Эйнзиделя. опубликованным в 1942 г., общая государственная задолженность Германии составила к концу 1940 г. 79,4 млрд марок, а концу 1941 г. уже 128,5 млрд марок[100]. Поскольку он же утверждал, что задолженность государства в апреле 1939 г. составляла 31,9 млрд марок[101], это означало, что за полтора года, из которых год и четыре месяца уже приходились на войну, государственная задолженность страны выросла более чем в два с половиной раза, а за последующие два с половиной года – более чем в четыре раза.

Соответственно возрастала масса платежных средств, находившихся в обращении. Если в 1938 г., как уже отмечалось, в обращении находились платежные средства на сумму 10,4 млрд, то к концу 1939 г. эта сумма равнялась 14,5 млрд, к концу 1940 г. – 16,8 млрд и к концу 1941 г. – 22,3 млрд марок[102]. Иными словами, за три года, из которых два года и четыре месяца приходились на вторую мировую войну, масса платежных средств возросла более чем в два раза. Количество одних лишь находившихся в обращении имперских банкнот увеличилось с конца августа 1939 г. (т. е. с начала войны до конца января 1942 г.) с 10,9 млрд до 19,9 млрд марок[103]. Учитывая, что на подавляющем большинстве оккупированных фашистами территорий в обращении находились либо местная /58/ валюта, либо оккупационные марки, не считавшиеся имперскими платежными средствами, указанный прирост денежной массы свидетельствовал, что инфляция, явившаяся результатом политики дефицитного финансирования, приобрела в Германии уже в начале войны гигантские масштабы.

б) Административные методы регулирования

Добиваясь всеобъемлющего, тотального государственно-монополистического регулирования экономики, нацистское правительство установило и непосредственный административный контроль над хозяйственным развитием.

Одним из первых мероприятий в этой области было введение жесткого контроля над расходованием иностранной валюты. Мероприятия такого рода осуществлялись еще предшественниками Гитлера как рейхсканцлера, однако широкого масштаба тогда не приобрели. Во всяком случае, до середины 1933 г. перевод в иностранную валюту процентов и амортизационных отчислений с иностранного капитала осуществлялся без каких бы то ни было ограничений. Практически свободным было также выделение иностранной валюты для оплаты импорта. При сравнительно благополучном положении с платежным балансом это не вызывало каких-либо дополнительных затруднений.

Внутриэкономическая политика нацистского правительства, переход от дефляционистского к инфляционистскому курсу сразу же резко ухудшили внешнеторговый, а следовательно, и платежный баланс страны. Если в 1932 г. внешнеторговое сальдо Германии было положительным и составляло 1072 млн марок, то в 1933 г. оно уменьшилось до 667 млн марок, а в 1934 г., впервые с 1928 г., торговый баланс был сведен с дефицитом размером в 284 млн марок[104]. Это вынудило хозяйственных руководителей «третьей империи» поставить вопрос об усилении административного вмешательства во внешнюю торговлю и систему обмена валюты. Летом 1933 г. правительством был введен мораторий на обмен денежных сумм, связанных с иностранной задолженностью. Одновременно были усилены меры по ограничению импорта[105]. Однако все это было лишь преддверием коренных преобразований во внешнеторговой и валютной политике.

В сентябре 1934 г. нацистскими властями был принят так называемый «новый план», предусматривавший введение всестороннего регламентирования внешнеторговых и валютных отношений. В основу плана были положены три основные идеи: 1) переход от многосторонней к двусторонней внешней торговле и соответственно от многосторонней к двусторонней системе взаимных расчетов, построенных на принципах клиринга; 2) количественное ограничение ввоза и определение централизованным путем общего объема импорта, соответствующего «народнохозяйственным интересам»; /59/ 3) форсирование экспорта путем осуществления компенсационных сделок, введения дифференцированного обменного курса, предоставления экспортным отраслям промышленности определенных привилегий, в частности при снабжении сырьем, и т. д.[106]

В то же время государственными органами были предприняты энергичные меры, направленные на уменьшение зависимости Германии от наиболее важных для экономики страны видов импорта. Прежде всего была поставлена задача обеспечить удовлетворение всей потребности в горючем за счет производства синтетического бензина из угля, максимально расширить производство заменителей сырья для текстильной промышленности, полностью ликвидировать зависимость от иностранных поставок каучука путем расширения производства синтетического каучука (буна), резко улучшить снабжение промышленности продуктами черной металлургии в результате использования бедных железом немецких руд.

Масштабы мероприятий, осуществлявшихся в соответствии с «новым планом», свидетельствовали о том, что цели, которые он преследовал, определялись далеко не одной лишь необходимостью восстановить равновесие торгового и платежного баланса, нарушенного экспериментами в области финансовой политики. Если на самых первых порах это соображение и играло значительную роль, то вскоре оно отступило на второй план перед совершенно явно выраженным стремлением властителей «третьей империи» преобразовать структуру внешней торговли Германии в соответствии с потребностями милитаризации ее экономики. Основной упор делался при этом на возможно большее сокращение роли внешней торговли в экономической жизни страны (политика автаркии).

Крупная монополистическая буржуазия в целом благоприятно восприняла введение регламентации в области внешней торговли, хотя до установления фашистского режима именно из монополистических кругов и исходило самое упорное сопротивление любым робким попыткам государственного вмешательства в эту область. Недовольство проявили только те монополистические круги, которые были связаны преимущественно с работой на иностранный рынок. Компании, частично работавшие на экспорт, сумели быстро компенсировать потери, вызванные спадом во внешней торговле. Прямую выгоду получили фирмы, не связанные с иностранными рынками. Во-первых, резко улучшились возможности сбыта их товаров внутри страны, поскольку иностранная конкуренция, особенно в том, что касалось готовых изделий, была сведена до минимума. Во-вторых, открылись новые весьма благоприятные возможности в области производства и сбыта заменителей, которые должны были обеспечить независимость немецкой экономики от ввоза. В-третьих, усилились их позиции в борьбе с экспортной промышленностью, обладавшей большим не только экономическим /60/ , но и политическим влиянием в Веймарской республике.

Главное же обстоятельство, обеспечившее активную поддержку этих мероприятий монополистической буржуазией, заключалось в том, что для большинства ее представителей государственное регулирование в области внешней торговли было прежде всего составной частью политики милитаризации хозяйства, политики, которая их полностью устраивала.

Административные формы государственно-монополистического регулирования экономики были использованы и при решении проблемы цен и заработной платы. Пытаясь предотвратить неконтролируемую инфляцию, угроза которой приобрела реальный характер в связи с авантюристической политикой в области капиталовложений, кредитов и денежного обращения, фашистское правительство прибрало к рукам главные рычаги воздействия на цену как рабочей силы, так и услуг и товаров.

Ликвидировав организации рабочего класса, способные отстаивать его жизненные интересы, нацистские правители односторонним актом запретили любое повышение тарифных ставок.

К регулированию цен они подходили более осторожно, опасаясь затронуть интересы влиятельных групп, в поддержке которых крайне нуждались, особенно в первый период пребывания у власти. Когда в 1933 г. рост цен стал настолько заметным, что вызвал недовольство рядовых членов нацистской партии, правительство, несмотря на обещания положить конец спекуляции, ограничилось абстрактным предупреждением. Только в начале 1934 г., когда стало очевидно, что без вмешательства властей вся система цен в Германии может пойти под откос, власти решились на более энергичные меры. Распоряжением правительства цены на текстильное сырье и текстильные изделия, а также на некоторые изделия из кожи были заморожены на уровне марта 1934 г. Несколько позже было запрещено заключение соглашений об установлении минимальных цен и о минимальной торговой наценке на жизненно важные товары, а также на товары ежедневного потребления. В том же году специальным распоряжением было запрещено делать какие-либо наценки на импортируемые товары, в первую очередь на сырье и полуфабрикаты.

Поскольку все эти мероприятия не дали сколько-нибудь серьезного эффекта, осенью 1934 г. был учрежден специальный пост комиссара по контролю над ценами, которому были предоставлены широкие полномочия.

Конечным и логическим результатом серии мер, осуществленных комиссаром по контролю над ценами, явилось введение в ноябре 1936 г. всеобщего запрета на повышение цен, который в той или иной форме сохранялся до 1945 г.[107]

Подобное решение еще более ускорило исчезновение с рынка /61/ ряда дефицитных товаров. Наряду с официальным рынком возник и стал процветать неофициальный, черный рынок, цены на котором, естественно, не контролировались. Это вызвало необходимость введения карточной системы. На первых порах она носила полускрытый характер (продажа определенных товаров по спискам). В начале войны карточная система была введена официально.

Хотя мероприятии по регулированию цен были провозглашены нацистскими пропагандистами выражением заботы фашистского государства о народе, они прежде всего ударили по массовому потребителю, которому приходилось либо мириться с отсутствием необходимых ему вещей, либо платить за них втридорога на черном рынке. Их антинародный, асоциальный характер очевиден. Несколько сложнее обстоит дело с тем, в какой степени эти мероприятия затрагивали интересы крупной промышленности и торговли. На первый взгляд регламентация цен, а затем генеральный запрет какого-либо их повышения должны были бы натолкнуться на самое решительное сопротивление со стороны монополистической буржуазии, ибо речь шла вроде бы о «святая святых» капиталистических отношений – праве производителя свободно распоряжаться изготовленной им продукцией.

Определенное недовольство у части крупной буржуазии вмешательство государства в процесс ценообразования действительно вызвало. Однако в целом монополистическая буржуазия охотно поддержала и это мероприятие. Получив значительные выгоды от оживления экономики, она вовсе не желала, чтобы открывшиеся для нее благоприятные перспективы были ликвидированы неконтролируемой инфляцией, связанной с быстрым обесценением денег и т. д. Поэтому она была крайне заинтересована в проведении определенных антиинфляционистских мероприятий, даже если это было сопряжено с некоторыми материальными потерями.

Немалую роль играло и то, что монополистическая буржуазия была вполне удовлетворена результатами своеобразного «умиротворения», которое при помощи террора и демагогии обеспечили на первых порах нацисты. Потеря контроля над инфляционистским развитием грозила опрокинуть неустойчивое «социальное равновесие» и привести к резкому обострению классовой борьбы в стране. Чтобы избежать такого развития, монополистическая буржуазия была готова поступиться частью своей прибыли.

Кроме того, оживление в промышленности, расширение государственных заказов, улучшившиеся возможности сбыта в результате уменьшения иностранной конкуренции открывали большие возможности увеличения прибыли в результате роста производства даже при неизменном уровне цен.

Наконец, последнее по месту, но не по значению: тесные связи с государственным аппаратом, ведавшим ценами, переплетение государственных и монополистических органов, их сращивание, обеспечивали широкую возможность, с одной стороны, воздействовать на решения этого аппарата в пользу заинтересованных монополий, /62/ а с другой – безнаказанно обходить особенно неприятные решения.

Как «новый план» в области внешней торговли, так и мероприятия по контролю над зарплатой и ценами представляли собой лишь один из первых этапов организации прямого регулирования экономикой в фашистской Германии. Начиная с 1934 г. гитлеровское правительство перешло к новому этапу, начав практиковать административное вмешательство непосредственно в производственную сферу.

Проявлением такого вмешательства явилось прежде всего форсированное принудительное синдицирование (или картелирование) промышленности, которое, по словам В.И. Ленина, есть не что иное, как «своего рода подталкивание государством капиталистического развития»[108].

Наряду со всеохватывающей системой картелей и параллельно с ней была создана другая система государственно-монополистического регулирования – так называемая Организация промыслового хозяйства. В отличие от картелей, имевших формально частнопредпринимательский характер, Организация промыслового хозяйства считалась полугосударственным, «общественным» органом. Она представляла собой видоизмененную форму предпринимательских союзов, наделенных административными и контрольными функциями.

Преобразование предпринимательских союзов прошло через ряд этапов. В середине 1933 г. нацистским правительством был издан декрет о создании Имперского сословия германской промышленности, в которое были включены, в частности, Имперский союз германской промышленности и Объединение германских союзов работодателей[109].

Вскоре Имперское сословие германской промышленности было вновь реорганизовано. В феврале 1934 г. был издан Закон о подготовке органического строительства германской экономики[110]. На основе этого закона, а также изданных в его развитие распоряжений предпринимательским организациям была придана новая форма. В промышленности было образовано 13 главных и большое количество отраслевых групп, возглавлявшихся «фюрером промышленности», наделенным неограниченными полномочиями. Практически функции «фюрера промышленности» перекрещивались с функциями имперского министра хозяйства, что приводило к постоянному столкновению компетенций. Поэтому по настоянию Шахта была осуществлена еще одна реорганизация, в результате которой и была создана та система, которая в общих чертах сохранилась вплоть до конца фашистской «третьей империи»[111]. /63/

В ходе этой реорганизации все полугосударственные, «общественные» органы, действовавшие в экономической области, были объединены в Организацию промыслового хозяйства. Эта организация делилась на шесть (затем семь) имперских групп: промышленности, торговли, ремесла, банков, страхового дела и энергетического хозяйства. В свою очередь имперские группы состояли из экономических групп, отраслевых групп и более мелких подразделений. В имперской группе промышленности существовало еще одно промежуточное звено: главная группа.

Система подчинения, например, в имперской группе промышленности выглядела так: Имперская группа промышленности – первая главная группа тяжелой промышленности – экономическая группа горной промышленности – отраслевая группа каменноугольной промышленности – окружная группа Рура.

Руководители имперских групп назначались имперским министром хозяйства и несли перед ним полную ответственность. Руководители главных и экономических групп назначались тем же министром по представлению руководителя имперской группы. Остальные назначения входили в компетенцию руководителя имперской группы.

Наряду с центральным аппаратом Организации промыслового хозяйства была создана и региональная структура государственно-монополистического регулирования. Окружные группы различных имперских групп объединялись на местах в так называемые хозяйственные палаты, в которые наряду с ними входили представители городских и районных промышленных и торговых палат. Окружные хозяйственные палаты объединялись в Имперскую хозяйственную палату, также непосредственно подчиненную министерству хозяйства[112].

Поскольку членство в Организации промыслового хозяйства носило обязательный характер, она имела возможность контролировать все без исключения стороны экономического развития страны, навязывать всем отраслям хозяйства, всем предприятиям волю небольшой группы возглавлявших ее людей.

Полномочия организации были достаточно велики. Хотя формально она считалась всего лишь органом, призванным осуществлять связь между промышленниками и правительственными учреждениями[113], фактически в сферу ее компетенции входило решение вопросов общего объема производства, направления его развития, распределения заказов и сырья, предварительное решение об уровне цен на продукцию и ведение переговоров по этому вопросу с правительственным комиссаром, разрешение споров между отдельными фирмами, синдикатами, концернами и т. д. /64/

В целом Организация промыслового хозяйства представляла собой своеобразную форму самоуправления магнатов монополистического капитала, единственного действительного, а не мнимого самоуправления, существовавшего в «третьей империи». Самоуправление это было, однако, не абсолютным, ибо руководителям Организации промыслового хозяйства приходилось считаться с позицией высшей инстанции в иерархии управления экономикой – государственной власти, позицией, отвечавшей интересам монополистической буржуазии в целом, но далеко не всегда совпадающей с ними в частностях.

Расширение государственно-монополистического регулирования повлекло за собой реорганизацию не только частнопредпринимательских и «общественных» предпринимательских организаций, но и той части государственного аппарата, которая непосредственно занималась управлением хозяйства. Прежде всего эти изменения сказались на структуре Имперского министерства хозяйства.

Еще в 1931 г. это был сравнительно небольшой орган, занимавшийся общими вопросами экономической политики: надзором за картелями и другими монополистическими организациями, определением себестоимости продукции, установлением тенденций в развитии цен, общими вопросами денежного обращения, таможенными пошлинами, организацией коммерческой информации и т. д. Более конкретные вопросы экономической политики входили в компетенцию министерства хозяйства отдельных земель, которые, однако, также не вмешивались в организацию производства, распределения и т. д.

В 1933 г. имперское министерство было значительно расширено. Число статс-секретарей (заместителей министра) было удвоено. Вместо трех отделов, имевшихся в 1931 г., было создано семь. Значительно расширились и функции министерства. В частности, гораздо большее внимание уделялось внешнеторговым, и прежде всего валютным вопросам, что нашло свое выражение в создании специального имперского центра, которому было поручено непосредственное решение этих вопросов.

В результате реорганизации, произведенной осенью 1936 г., Имперское министерство хозяйства разбухло еще больше. За истекший период им было поглощено министерство хозяйства Пруссии. Количество отделов объединенного министерства увеличилось до 8 плюс генеральная референтура и ряд других самостоятельных подразделений. Само министерство уже не просто определяло общую политику, но и руководило практической и хозяйственной деятельностью через Организацию промыслового хозяйства и имперские группы. В связи с этим крайне разбухли отделы, занимавшиеся непосредственно управлением промышленностью.

Следующая реорганизация, происшедшая летом 1939 г., была проявлением той же самой тенденции. В связи с дальнейшим расширением отделов, занимавшихся государственным регулированием экономического развития, в министерстве были созданы 5 управлений. Каждое управление состояло из отделов, которых /65/ стало 17, не считая двух главных референтур. Структуре большинства отделов был придан отраслевой характер. Например, во II управление входили отдел горной промышленности с 17 референтурами, отдел железоделательной и металлургической промышленности с 9 референтурами, отдел энергетического хозяйства с 7 референтурами, отдел минеральных масел с 7 референтурами, химический отдел с 4 референтурами, отдел текстильной, целлюлозной и бумажной промышленности с 5 референтурами, отдел остальных отраслей промышленности (строительная, строительных материалов, стекольная, керамическая, деревообрабатывающая, кожевенная, табачная, пищевкусовая) с 5 референтурами[114].

Новая структура во многом совпадала со структурой Организации промыслового хозяйства. Имперским группам промышленности и энергетического хозяйства соответствовало II управление министерства, имперским группам торговли и ремесла – III управление, имперским группам банков и страхового дела – IV управление.

Потребности дальнейшей мобилизации народного хозяйства на выполнение военных заказов и связанная с этим возросшая военно-экономическая регламентация привели к тому, что после начала второй мировой войны часть функций, выполнявшихся министерством хозяйства, была передана вновь созданному Имперскому министерству вооружений и боеприпасов. По мере расширения масштабов войны компетенции этого министерства постоянно возрастали за счет сужения сферы влияния министерства хозяйства. Осенью 1943 г. это нашло свое организационное оформление в преобразовании министерства вооружения и боеприпасов в Имперское министерство вооружений и военной продукции. В ведение этого министерства был передан контроль за большей частью германской промышленности, работавшей на военные нужды, ведение всех строительных работ, имеющих военно-стратегическое значение, контроль над транспортом и т. д.

В соответствии с логикой бюрократического развития министерство вооружений и военной продукции создало параллельно министерству хозяйства свою, самостоятельную структуру вертикального управления и даже свою организацию, идентичную Организации промыслового хозяйства. В частности, была создана система «рингов», соответствовавших имперским группам и их подразделениям. В ряде случаев одни и те же предприятия, фирмы, концерны, синдикаты и картели были представлены в обеих организациях[115].

Несмотря на то, что сфера влияния министерства хозяйства значительно сократилась, его аппарат не только не уменьшился, но и продолжал возрастать. По штатам министерства, утвержденным в декабре 1943 г., существовали все те же 5 управлений с 17 отделами, /66/ генеральной референтурой и множеством других самостоятельных подразделений[116].

Еще задолго до выделения министерства вооружения и боеприпасов (а затем – министерства вооружения и военной продукции) министерство хозяйства было далеко не единственным официальным учреждением фашистской Германии, занимавшимся государственно-монополистическим регулированием. С самого начала наряду с ним в качестве органов государственного регулирования экономикой выступали имперское министерство продовольствия и сельского хозяйства, имперское министерство транспорта, имперское министерство финансов, имперское министерство труда, имперское лесное управление и Верховное командование сухопутных сил.

Через министерство продовольствия и сельского хозяйства и контролируемое им Имперское сословие продовольствия осуществлялось государственно-монополистическое регулирование производства сельскохозяйственных продуктов и первичной переработки сельскохозяйственного сырья.

Министерство транспорта не только управляло государственными железными дорогами, но и через имперского уполномоченного по вопросам ближней транспортировки и 6 имперских транспортных групп руководило всей транспортной системой Германии, находившейся в частных руках.

Министерство финансов через имперский монетный двор, имперское управление монополиями и финансовые управления осуществляло надзор за денежным обращением, контролировало правильность налоговых отчислений, предоставляло или отменяло финансовые льготы и т. д.

Подчинявшееся министерству труда имперское управление по делам трудоустройства и страхования от безработицы с его 420 биржами труда и имперское управление по вопросам переселения совместно с Немецким трудовым фронтом регулировали цену рабочей силы, ее миграцию и т. д.

Имперское лесное управление осуществляло контроль над поставками и использованием лесоматериалов.

Действовавшее в составе верховного командования вооруженных сил Управление военной экономикой и вооружений (то самое, которое впоследствии выросло в целое министерство) наряду с Управлением предприятиями, принадлежавшими непосредственно военному ведомству, воздействовало на промышленность при помощи системы распределения военных заказов.

Кроме того, существовали формально подчиненные министерству хозяйства, но фактически самостоятельные органы государственно-монополистического регулирования – такие, как Управление уполномоченного по вопросам машиностроения, Управление имперского комиссара но использованию вторичного сырья, Управление специального уполномоченного по вопросам прядильной /67/ промышленности, Имперское управление экономического строительства, Имперское управление по вопросам внешней торговли, Имперский совет по вопросам рационального хозяйствования и экономии.

Множественность государственных органов, претендовавших на решающую роль в регулировании экономики, нечеткое разделение их функций, вспыхнувшая в связи с этим ожесточенная ведомственная борьба привели в первые годы пребывания национал-социалистов у власти к неразберихе, вызвавшей недовольство в монополистических кругах. Это побудило нацистские власти предпринять попытку навести порядок в системе управления хозяйством, тем более что этого же требовали интересы форсированного перевода экономики страны на военные рельсы в соответствии с внешнеполитическими планами фашистского режима.

Такой попыткой явилось провозглашение Гитлером так называемого второго четырехлетнего плана развития германской экономики[117]. Впервые идея этого плана была изложена Гитлером на Нюрнбергском съезде НСДАП в сентябре 1936 г. В октябре уполномоченным по осуществлению плана был назначен ближайший сотрудник Гитлера Геринг[118]. Указом рейхсканцлера ему было предоставлено право издавать распоряжения, имевшие силу закона, а также общие административные предписания. Исходившие от него указания были обязательными для всех государственных и партийных органов. Фактически с момента своего назначения уполномоченным по осуществлению четырехлетнего плана Геринг стал своеобразным хозяйственным диктатором страны[119].

Герингом был создан специальный аппарат уполномоченного по осуществлению четырехлетнего плана, ядро которого составили руководящие чиновники упраздненного прусского министерства хозяйства.

В подчинении Геринга и его ведомства находилась группа генеральных уполномоченных, у каждого из которых было свое управление. Наибольшее значение среди них имел генеральный уполномоченный по вопросам ценообразования, без санкции которого не могла быть установлена ни одна цена ни на один товар. Диктаторскими полномочиями в своих областях пользовались также генеральный уполномоченный по вопросам черной металлургии, генеральный уполномоченный по особым вопросам химического производства, генеральный уполномоченный по регулированию строительной деятельности, генеральный уполномоченный /68/ по вопросам автомобильного транспорта, генеральный уполномоченный по шоссейным дорогам, генеральный уполномоченный по водным и энергетическим ресурсам[120].

Их распоряжения, отдававшиеся от имени уполномоченного по осуществлению четырехлетнего плана, были обязательны для всех центральных министерств и ведомств, имевших какое-либо отношение к экономике.

Главной задачей генеральных уполномоченных, как видно уже из наименования их ведомств, было решение военно-хозяйственных задач с особым упором на узкие места. Так, генеральный уполномоченный по вопросам черной металлургии занимался преимущественно вопросами расширения сырьевой базы для германской металлургической промышленности, расширением производства сортов стали и типов проката, необходимых для артиллерийской и танковой промышленности, созданием стратегических запасов черных металлов. Главное внимание генерального уполномоченного по особым вопросам химического производства было направлено на создание предприятий по производству синтетического бензина и каучука, которое бы освободило Германию от зависимости от импорта этих стратегических товаров, неизбежно прекратившегося бы в случае мировой войны. Генеральный уполномоченный по вопросам автомобильного транспорта концентрировал усилия своего ведомства на расширении производства таких типов автомашин, которые могли бы быть использованы вооруженными силами. Генеральный уполномоченный по шоссейным дорогам осуществлял надзор над строительством стратегических автострад. Выполнение этих задач предполагало активное вмешательство в производственную деятельность, которое и осуществлялось либо через министерства и имперские группы, либо непосредственно воздействием на концерны и отдельные фирмы.

Механизм, при помощи которого осуществлялось государственно-монополистическое регулирование экономики фашистской Германии, помог фашистскому руководству в сравнительно короткие сроки перевести экономику страны на военные рельсы, создать заново или существенно расширить важные в стратегическом отношении отрасли промышленности, ослабить зависимость Германии от стратегического импорта, создать военные запасы. Однако в целом этот механизм работал крайне непроизводительно, с огромными издержками, был неповоротлив, до предела бюрократичен. Его то и дело парализовывало непримиримое противоречие между закономерностями частнокапиталистического производства и стремлением к не свойственному ему тотальному регламентированию.

О том, насколько бюрократической и неповоротливой была эта машина, можно составить себе представление на основании следующего примера. /69/

Фирма, решившая расширить производство и построить для этого новый цех, должна была прежде всего обратиться за разрешением во II управление министерства хозяйства и к соответствующему генеральному уполномоченному (или, если это строительство не входило в компетенцию генерального уполномоченного, в Имперское управление экономического строительства). Если ни один из этих органов, а также ни одна из привлеченных ими для консультации организаций не пришли к выводу, что подобное расширение производства противоречит главному направлению экономического развития, намеченному четырехлетним планом, фирме выдавалось принципиальное разрешение на расширение производственных мощностей. После этого ей надлежало обратиться к генеральному уполномоченному по вопросам черной металлургии с просьбой о выделении необходимого количества металлических конструкций. Кроме того, необходимо было получить разрешение на строительство у генерального уполномоченного по строительству. В случае, если для финансирования нового строительства фирма намеревалась прибегнуть к выпуску займа или дополнительных акций, ей необходимо было получить согласие IV управления министерства хозяйства.

Чтобы ввести уже построенный цех в строй, требовалось получение согласия биржи труда на обеспечение предприятия рабочей силой (в случае, если речь шла о дефицитных профессиях, требовалась даже санкция земельного экономического отдела). Обеспечение этого цеха сырьем производилось лишь в том случае, если на это давали согласие имперская, экономическая или отраслевая группа, соответствующие торговые и промышленные палаты или картели. При необходимости получения импортного сырья требовалась санкция соответствующего имперского центра министерства хозяйства или, в зависимости от характера сырья, министерства продовольствия и имперского лесного управлении. Для получения валюты для оплаты иностранных лицензий или патентов нужно было согласие валютного центра.

Размеры нового производства, его номенклатура, а также требования к качеству определялись соответствующими распоряжениями и инструкциями отделов министерства хозяйства, имперских экономических и отраслевых групп, а также картелей. Эти же органы определяли потребителей продукции, особенно если речь шла о товарах дефицитных и подлежащих рационированию. Кроме того, при сбыте от фирмы требовалось получение разрешений от имперского куратория по вопросам рационального хозяйствования и экономии, имперского комитета по условиям поставок и Совета германского хозяйства по вопросам рекламы, а в случае, если речь шла об экспортных поставках, от имперского управления внешней торговли.

Цены на поставляемую продукцию определялись концернами и группами и окончательно утверждались Имперским комиссаром по вопросам ценообразования.

Очевидно, что при такой системе, когда любой, даже не очень /70/ сложный вопрос должен был пройти долгий и трудный путь утверждений и согласований, все необходимые санкции в срок могли получить лишь те предприятия, фирмы и концерны, которые имели весьма влиятельные позиции в контрольных и регулирующих инстанциях. Такими позициями обладали, естественно, крупные монополии либо те предприятия и фирмы, владельцы которых по тем или иным причинам имели особый доступ к достаточно влиятельным деятелям фашистского государства. Впрочем, очень часто это были одни и те же лица. Свои позиции они использовали для обеспечения своим предприятиям наиболее выгодных заказов, условий производства и сбыта и для удушения и поглощения своих конкурентов.

Неудивительно, что среди владельцев менее крупных предприятий бюрократическая машина регулирования экономики не пользовалась особыми симпатиями. В адрес министерства хозяйства и других ведущих экономических органов постоянно поступали жалобы на бюрократическую волокиту, на необъективность регулирующих и контролирующих органов. Определенное недовольство выражали в некоторых случаях и отдельные монополии, не сумевшие обеспечить себе необходимых позиций в соответствующих органах. Были случаи острых столкновений между руководителями отдельных концернов, недовольных чрезмерной опекой со стороны государственных органов, и представителями аппарата государственно-монополистического регулирования, не желавшими допускать «самовольничания».

Чрезмерно забюрократизированная система государственно-монополистического регулирования, созданная фашистским режимом, вовсе не казалась монополистической буржуазии идеальной: она была для нее и громоздкой, и неповоротливой, и достаточно дорогой. Но все это отступало на второй план по сравнению с главным: эта система обеспечивала монополиям сохранение власти, политическую стабильность, относительную покорность рабочего класса, высокие прибыли и подготовку к проведению политики внешнеполитической экспансии со всеми вытекавшими из нее выгодами для магнатов крупной промышленности[121]. /71/