Возникает вопрос: каким образом ООН, которую до прямого потворства интервенции НАТО в Ливии весной 2011 года мы привыкли считать достаточно безобидной международной организацией, надежно удерживаемой от деструктивных для нашей страны шагов имевшимся у СССР и сохранившимся у Российской Федерации правом вето, благодаря конференции в Стокгольме оказалась в центре «глобального плана»?
На наш взгляд, это произошло по двум основным причинам. Первой из них представляется успешное вовлечение в планы Римского клуба значительной и весьма влиятельной части советской элиты, которая под лозунгом общечеловеческого характера глобальных проблем, по сути, была включена в антисоветскую деятельность. Вторая причина: постепенное сосредоточение именно у этой части советских элитариев основных организационных, политических и информационных ресурсов, позволивших ей, в конечном счете, развернуть «перестройку».
Здесь сделаем небольшое отступление для определения сущностных характеристик «перестройки» не только как политической кампании, но и определенного набора принципов — аморальных и безнравственных.
В известной работе С. Е. Кургиняна «Кризис и другие» данный вопрос рассматривается в русле критического анализа книги известного литературоведа М. М. Бахтина (1885–1975) «Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса» (М., 1965) крупным православным философом А. Ф. Лосевым (1893–1988). (Лосева нередко называют последним классиком русской религиозной мысли.) Вот выдержки из работы, включающие фрагменты книги А. Ф. Лосева «Эстетика Возрождения» (М., 1978):
«Лосев выделяет четыре стороны творчества Франсуа Рабле, — пишет С. Е. Кургинян. — Перед тем как разобрать каждую из сторон, он подчеркивает, что творчество Рабле интересно лишь в плане понимания природы РАЗЛОЖЕНИЯ Возрождения. А вовсе не в плане понимания природы Возрождения КАК ТАКОВОГО.
Бахтина не специфика системы интересует, а технология, с помощью которой систему можно разложить. Бахтин учится у Рабле высокому искусству разлагать системы Бахтин преподает уроки раблезианства, имеющие важное значение лишь в случае, если надо разлагать системы, основанные на идеологической монополии ».
Подчеркивая, что в данном случае речь идет даже не столько о разложении идеологических монополий как таковых, сколько о «разложении Идеальности как почвы, на которой (sic!) произрастают все идеалы», Кургинян приводит следующую цитату из книги А. Ф. Лосева:
«Первое, на что нужно обратить внимание, — это картина Телемского аббатства, нарисованная Рабле в первой книге его романа „Гаргантюа и Пантагрюэль" и выставленная им, насколько можно судить, в качестве идеала человеческого общежития. Это аббатство построено в виде прямой противоположности монастырским порядкам. <. > Если в монастырях, кроме молитвы, требовался еще и труд, то здесь не требовалось ни молитвы, ни труда. И если в монастырях требовалось исполнение строгого устава, то здесь устав сводился только к одной заповеди: делай что хочешь».
«Главное, — делает вывод Кургинян, — это принцип „прямой противоположности"!.. Одно дело критиковать монастырскую (или советскую, или любую другую) систему. Другое дело — строить новую систему (систему ли?) по принципу „шиворот-навыворот": „советская система — это антисистема, а значит, все, что в ней есть, надо заменить на прямую противоположность..."»
Лосев: «Второе, что бросается в глаза , — это чрезвычайное снижение героических идеалов Ренессанса. Что бы мы ни думали о Ренессансе, это прежде всего есть эпоха высокого героизма, или, как мы обыкновенно выражаемся, титанизма. Ренессанс мыслит человека во всяком случае как мощного героя, благородного, самоуглубленного и наполненного мечтами о высочайших идеалах. Совершенно противоположную картину рисует нам знаменитый роман Рабле, где вместо героя выступает деклассированная богема, если не просто шпана, вполне ничтожная и по своему внутреннему настроению, и по своему внешнему поведению».
Кургинян: Этот тип героя разве не позаимствован нынешней эпохой у Рабле? Ведь именно на том снижении идеалов, которое Лосев считает второй стороной творчества Рабле, основана перестройка ».
Лосев (о третьей стороне творчества Рабле. — Авт.): «Дело в том, что материализм подлинного Ренессанса всегда глубоко идеен и земное самоутверждение человеческой личности в подлинном Ренессансе отнюдь не теряет своих возвышенных черт, наоборот, делает его не только идейным, но и красивым, и, как мы хорошо знаем, даже артистическим[63]. У Рабле с неподражаемой выразительностью подана как раз безыдейная, пустая, бессодержательная и далекая от всякого артистизма телесность. Вернее даже будет сказать, что здесь мы находим не просто отсутствие всяких идей в изображении телесного мира человека, а, наоборот, имеем целое множество разного рода идей, но идеи эти — скверные, порочные, разрушающие всякую человечность, постыдные, безобразные, а порою даже просто мерзкие и беспринципно-нахальные».
Кургинян: Лосев называет четвертой стороной творчества Рабле — „проблему смеха". Он пишет: „Нам представляется, что советское литературоведение очень много сделало для выяснения характера этого смеха у Рабле, причем особенно много потрудится в этом отношении Е. И. Пинский. Именно этот исследователь убедительно доказал, что смех у Рабле вовсе не есть какая-нибудь сатира на те или иные язвы личной и общественной жизни, он направлен вовсе не на исправление пороков жизни, а, наоборот, имеет некоторого рода вполне самостоятельное и самодовлеющее значение"»282 (курс. — Авт.)
Последнее, о чем здесь следует упомянуть, — что привлечение М. М. Бахтина к идеологическим спецоперациям, как показывает Кургинян со ссылкой на роман Юлиана Семенова «Тайны Кутузовского проспекта», было осуществлено Ю. В. Андроповым, причем вопреки противодействию со стороны секретаря ЦК КПСС по идеологической работе М. А. Суслова283.
Итак, формула «перестройки» как социокультурного явления, по А. Ф. Лосеву, выглядит следующим образом: «прямая противоположность (перевертывание вверх ногами всех устоев) — разрушение идеалов — пропаганда бессодержательной безыдейности — постмодернистское высмеивание всего и вся». Как подчеркивает Кургинян, речь здесь идет не о борьбе с чуждыми идеалами, а о подрыве самой идеальности как принципа. Добавим, что ставилась также задача и профилактики возрождения идеальности, от которого «перестройщики» стремились сделать обществу надежную прививку, в чем, к сожалению, немало преуспели.
Подчеркнем: Лосев, немало пострадавший в свое время от Советской власти, высказал открытое несогласие с «перестройкой», справедливо усмотрев в ней диверсию не столько против коммунизма, сколько против самой идеальности, составляющей фундамент любого мировосприятия, основанного не на голом чистогане, а на моральных и нравственных принципах. Будь то коммунизм или христианство. Соединим эту формулу с формулой «эксплуатации критичности» С. Манна («демократия — рыночная экономика — частные СМИ») и выясним, что с помощью именно этих ее составляющих «перестроечная» деидеализация расчищает место «устойчивому развитию».
Какие последствия все это имело для рассматриваемой нами ООН?
282 Кургинян С. Е. Кризис и другие. XXXVIII // Завтра. 2009. № 45. 3 ноября.
283 Там же. 2009. № 42. 14 октября.
Распад СССР лишил нашу страну особой, эксклюзивной субъектности в международных делах, изъяв из Совета Безопасности ООН ту миропроектную конкуренцию России и Запада, которой определялась вся деятельность этой Организации вплоть до 1990
1991 годов. Наличие у России права вето перестало оказывать сдерживающее воздействие на Запад, ибо до грузино-югоосетинского конфликта (2008 г.) оно практически не применялось, а правящие круги страны все эти годы послушно следовали в фарватере Запада.
Но это будет уже в 1990-е годы. Пока же, на рубеже 1960-х и 1970-х годов, включение части советской элиты с помощью экологической проблематики в «глобальный план» Римского клуба начало усиливать роль ООН в качестве потенциального центра, по крайней мере номинального, реализации этого плана. Кроме того, революционный пафос Римского клуба («революция мировой солидарности» Э. Ласло, «Первая глобальная революция» А. Кинга — Б. Шнайдера и т. д.), апеллировавший к «широкой» общественности, потребовал с ее стороны поддержки. Главной организованной политической силой, способной от имени «общественности» такую поддержку оказать, и стал Социнтерн, подключенный к взаимодействию с ООН еще в рамках первого этапа — между конференциями по окружающей среде в Стокгольме и Рио-де-Жанейро. Источники отмечают, что с середины 1970-х годов Социнтерн начинает «уделять специальное внимание защите окружающей среды, устойчивому развитию, а также (sic!) глобальному управлению, созданию нового, более справедливого международного порядка »[64] (курс. -Авт .).
По мере укрепления этой связи между Социнтерном и ООН стали складываться отношения симбиоза с распределением сфер ответственности. Социнтерн принялся разрабатывать для ООН идеологическое и организационное обеспечение. Именно на его площадке были созданы «независимые» международные и всемирные комиссии конца 1970-х — начала 1980-х годов. Именно с его помощью к их руководству были выдвинуты видные европейские социалисты и социал-демократы. Под прикрытием именно его международного авторитета эти комиссии стали готовить соответствующие доклады.
ООН же, действуя в сфере межправительственного взаимодействия, трансформировала выводы этих докладов в конкретные международно-политические инициативы. Именно в их реализацию проамериканское «агрессивно-послушное большинство» Генеральной Ассамблеи и находящиеся в структуре ООН специализированные учреждения вовлекали все «мировое сообщество».
Таким образом, именно Социнтерн явился прообразом мировой «оранжевой» партии, интегрирующей в глобальном масштабе экологическую проблематику в проект «нового мирового порядка». Причем со всеми присущими этому проекту родовыми признаками нацизма, о которых было рассказано выше (§ 5.3). Кроме того, именно с помощью Социнтерна обновленная, интернационалистская версия нацизма не просто получила доступ в ООН, но и обрела в этой главной международной организации идеологическое признание, а также мировую трибуну.
Итак, в 1977 году под председательством президента Социнтерна, бывшего федерального канцлера ФРГ В. Брандта, была создана первая Независимая комиссия по проблемам международного развития. Ее доклады по взаимоотношениям развитых и развивающихся стран (Севера и Юга) составили фундамент для деятельности следующей Комиссии ООН по делам Юга, которую возглавил Дж. Ньерере.
Выводы этих докладов, опубликованные в 1980 и 1983 годах, заложили основу для резолюции Генеральной Ассамблеи ООН, в соответствии с которой была создана указывавшаяся нами Всемирная комиссия по окружающей среде и (уже!) развитию — комиссия Брунтланд. В подготовленном ею и опять-таки уже упомянутом нами докладе «Наше общее будущее», обнародованном в СССР в 1987 году в условиях горбачевского «нового мышления», помимо официального введения термина «устойчивое развитие», были определены основные направления так называемой Всемирной программы изменений, в том числе:
— формирование перспектив, касающихся населения, окружающей среды и устойчивого развития (не забудем, что это означает снижение численности населения и уровня потребления. — Авт.);
— создание системы принятия решений для управления окружающей средой (то есть природными ресурсами, в том числе советскими и российскими, ибо данный вопрос, разумеется, решается на глобальном уровне. — Авт.);
— решение проблем энергетики, промышленности, населенных пунктов и международных экономических отношений в аспекте окружающей среды и развития (с прицелом на глобализацию и деиндустриализацию. — Авт.)[65] и т. д.
В 1982 году вышел в свет доклад «Общая безопасность», подготовленный уже третьей по счету созданной под эгидой ООН Независимой комиссией по вопросам разоружения и безопасности под председательством шведского социал-демократического премьера У. Пальме.
Далее на следующем этапе реализации «глобального плана» мы увидим, как эти комиссии объединятся и что из этого выйдет.