Как известно, повторенье — мать ученья. Поэтому конспективно пробежимся по всем рассмотренным нами этапам разделения глобального экономического и глобального политического управления, начало которым было положено отказом от первоначальной концепции реформирования ООН с созданием в ее структуре Совета экономической безопасности. Возможно, это позволит нам не только систематизировать вышеизложенную информацию, но и сделать некие обобщения, способные все-таки пролить свет на мотивы осуществленной во второй половине 1990-х годов коррекции планов строительства «нового мирового порядка».
«Глобальный план» Римского клуба, унаследованный его преемниками из числа глобально-управленческих структур второго и последующих поколений, сам тоже пережил определенную трансформацию. Исходной ее точкой, по-видимому, является 1992 год. Именно тогда на Конференции ООН по окружающей среде и развитию в Рио-де-Жанейро стержнем глобального развития была провозглашена концепция «устойчивого развития», которая затем, в 1997 году, на XIX специальной сессии Генеральной Ассамблеи ООН (саммит «Рио+5»), была преобразована в одноименную стратегию.
Под реализацию этой концепции в том же 1992 году создали Комиссию по глобальному управлению и сотрудничеству, а на выборах в США Дж. Буша-ст. сменил мало кому известный тогда губернатор штата Арканзас У. Клинтон. Именно тогда, по-видимому, сложился новый, постсоветский консенсус западных элит, результатом которого стало появление доклада НГС. В нем, как увидим ниже, были предусмотрительно прописаны два в целом различных способа движения к «новому мировому порядку».
Из доклада «Более безопасный мир...»:
Несистемные узковедомственные подходы, применяемые международными учреждениями, являются зеркальным отражением несистемных узковедомственных подходов, используемых правительствами: так, министерства финансов, как правило, работают лишь с международными финансовыми учреждениями, министры по вопросам развития — только с программами развития, министры сельского хозяйства — только с продовольственными программами, а министры экологии — только с экологическими структурами. Правильно призывают ООН повысить уровень координации »174.
То же самое, только более четко и конкретно, отмечается и авторами появившегося, заметим, почти за десятилетие до этого доклада НГС:
Всемирная организация здравоохранения (ВОЗ) предполагалась как «глобальный центр для министерств здравоохранения и социальных вопросов» (соответствующее название российского прави
тельственного ведомства — Министерство здравоохранения и социального развития — это только подтверждает. — Авт.).
Продовольственная и сельскохозяйственная организация ООН (ФАО) виделась авторам НГС центром генной инженерии, решающим также проблемы, связанные с «растущей озабоченностью снабжением продовольствием и требовательностью безвредности продуктов питания, несправедливостью международного ценообразования и субсидирования производства сельскохозяйственных товаров».
В уточненную задачу ЮНЕСКО входило превращение в мировой центр «коммуникаций и компьютерных технологий».
Международная организация труда (МОТ) должна была стать центром, обеспечивающим трехсторонний характер (с участием бизнеса, наемных работников и профсоюзов) процессов обсуждения и выработки стандартов для рынка труда и т. д.[132] (курс. — Авт.). Приведенные цитаты ясно указывают на нечто большее, чем обыкновенное «усиление координации» между различными структурами ООН, которые с 2000 года являются «партнерами по Целям развития тысячелетия» (ЦРТ). В докладе ясно говорилось, что если специализированные учреждения не сумеют превратить себя в центры (глобального. — Авт.) управления, то эта роль во все возрастающей степени будет переходить (sic!) к Всемирному банку, сетям научно-исследовательских организаций и региональным организациям »[133] (курс. — Авт.).
Запомним этот важнейший, фундаментальный по своему смыслу и значению тезис. Именно здесь, на наш взгляд, находится развилка между двумя вариантами реализации «глобального плана», каждый из которых предполагал расширение полномочий специализированных учреждений ООН с повышением их статуса до уровня глобальных министерств. А также обязательное принятие этой модели всеми основными государствами, включая структурную адаптацию к ее требованиям своих политических систем и институтов.
Как уже отмечалось, первый вариант, предложенный авторами НГС, — создание системы глобальной власти на базе ООН в виде СЭБ, автоматически превращавший ООН в подобие или аналог «мирового правительства», по каким-то причинам не прошел. В результате специализированные учреждения ООН не получили возможности утвердиться в качестве «центров управления» непосредственно под эгидой этой крупнейшей международной Организации.
Отказ от проекта СЭБ в условиях всеобъемлющей вовлеченности ООН в «глобальный план», скорее всего, явился достаточным побудительным мотивом для «частных и независимых групп» к тому, чтобы задействовать второй вариант. А именно: приступить к выводу основных организационных мероприятий и управленческих «активов» из ООН, чтобы им не угрожали ни российское или китайское вето в Совете Безопасности, ни непредсказуемость перспектив реформирования руководящих органов ООН. Но, поскольку выполнять функции «мирового правительства» ООН при таком раскладе уже не могла, а создание такого «правительства» вне Организации угрожало столкновением двух этих центров и глобальным двоевластием, на вооружение был принят принцип не иерархического, а сетевого управления.
Видно, что, несмотря на отдельные неудачи, архитекторы «глобального плана» упрямо шли к достижению цели, причем действовать старались не напролом, а аккуратно обходя расставленные на их пути ловушки.
Из доклада «Более безопасный мир...»:
Институциональная проблема, с которой мы сталкиваемся, является двойной: во-первых, принятие решений по международным экономическим вопросам, в частности в финансовой области и в области торговли, уже давно осуществляется вне рамок ООН, и никакие институциональные реформы не повернут этот процесс обратно; во-вторых, в уставе (ООН. — Авт.) предусмотрено создание специализированных учреждений, независимых от главных органов ООН, а роль ЭКОСОС сведена к функции координации»[134] (курс. — Авт.).
На наш взгляд, имеются серьезные основания полагать, что именно тогда глобальными олигархами начала создаваться некая новая, усложненная структура. Что же она собой представляла?
Ясно, что это не властный субъект в классическом его понимании, каким становился бы СЭБ в случае его создания, но в то же время некое его подобие. Как следует из доклада НГС, принцип субсидиарности, то есть передачи управленческих функций вниз, ближе к уровню принятия решений, означает их распределение внутри сети между институтами глобального, регионального, национального (государственного) и местного управления[135]. В результате сеть становится многоуровневой и переплетается с «глобальным гражданским обществом».
Как отмечает один из основателей концепции сетевого общества М. Кастельс, Сетевая логика влечет появление социальной детерминанты более высокого уровня, нежели конкретные интересы, мотивирующие само формирование подобных сетей: власть структуры оказывается сильнее структуры власти. Принадлежность к той или иной сети или отсутствие таковой, наряду с динамикой одних сетей по отношению к другим, выступают в качестве важнейших источников власти »[136]. Иначе говоря, элементы системы, которой является сеть, подключаются к ресурсам сетевой власти. Именно поэтому видимого конфликта интересов между верхами и низами, свойственного политическим системам иерархического типа, здесь не возникает. (Хотя отсутствие явного конфликта, как мы понимаем, не является доказательством отсутствия конфликта вообще.)
Внутри самой сети (или сетей) видимыми источниками власти становятся временные, ситуативные центры, которые формируются под конкретный проект определенной конфигурацией ее отдельных звеньев. Выдвижение же самих проектов авторы НГС, как помним, связывают с «согласованной глобальной структурой», представленной «на соответствующих уровнях» и действующей «под неким институциональным надзором»[137]. Подобной структурой может являться только ядро сети как системы, способной, по Кастельсу, не только функционировать самостоятельно, но и взаимодействовать с другими системами. Модель такой многоуровневой системы с управляющими центрами, объединенными общей властной иерархией, мы уже обсуждали и демонстрировали (рис. 5, с. 356).
«Институциональный надзор», вряд ли являющийся прерогативой лишь одного института, носит, скорее всего, комплексный характер и может осуществляться различными центрами принятия решений как внутри, так и вне ООН. С учетом принятия на вооружение второго, сетевого варианта реализации «глобального плана» наш анализ будет неполным без упоминания потенциальных источников расходящихся по сети (или сетям) управляющих импульсов.
С одной стороны, здесь имеется группа «теневых» центров влияния. Как правило, это закрытые, непубличные клубы. Их стержневую триаду, включающую Совет по международным отношениям, Бильдербергский клуб и Трехстороннюю комиссию, мы уже рассматривали в главе 6 и главе 10.
Как помним, субъекты этой триады о своей деятельности не отчитываются и протоколов заседаний не публикуют, функционируя в режиме правила «Chatem House». О характере и содержании ведущегося на этих заседаниях обсуждения, а тем более о принятых решениях можно только догадываться или судить по косвенным признакам. Тем не менее эти косвенные признаки, к которым можно, например, отнести повестки ежегодных заседаний Трехсторонней комиссии, публикуемые ее официальным сайтом[138] спустя некоторое время после их проведения, позволяют говорить о том, что обсуждаемый круг вопросов включает в себя как политические, так и экономические проблемы. Для примера приведем программу заседания, состоявшегося 8–10 апреля 2011 года в Вашингтоне: «Процедура открытия конференции (Дж. С. Най, М. Монти, Й. Кобаяши).
Заседание I:
Политика и экономика США (Д. Брукс, Т. А. Кобурн, А. Голсби). Заседание II:
Глобальная перспектива (Дж. С. Най, Р. Зеллик):
— Американская экономика (Д. Герген, Р. Купер, К. Даберстейн,
М. Фельдстейн, Дж. Подеста);
— Япония: пойманная кризисом (Й. Кобаяши, М. Макихара,
Т. Якушиджи);
— прием в Государственном департаменте США (К. Кэмпбелл,
Дж. Стейнберг).
Заседание III:
Роль бизнеса в противодействии глобальным вызовам
(Й. Кобаяши, Я. Хасегава — Б. Коломб, К. Бертини, Д. Сингх).
Заседание IV:
„Группа двадцати" и глобальное экономическое управление
(Г. Смит, П. Мартин, Л. Саммерс, Са Конг И — П. Мандельсон, А. Хори, Л. Аранда, М. Форман).
Заседание V:
Адаптация к появлению перемен, вызванных воздействием „мягкой" власти (Д. Рубинштейн, Х. Солана, Дж. С. Най, Ян Джимиан). Заседание VI:
Кибербезопасность (адмирал Д. Блэр, генерал К. Александер,
Т. Х. Ильвес, Д. де Уолт, И. Даджен).
Заседание VII:
Афганистан — Пакистан: план A против плана B (Г. Киссинджер, адмирал Дж. ди Паоло, Р. Блэквелл, С. Р. Мохан).
Заседание VIII:
Арабская весна: преобразования на Ближнем и Среднем Востоке (Хан Сан Ху, Н. Фагми, У. Арад, В. Пертис, У. Дж. Чемберлин,
Ш. Тель-хами).
Ланч.
Перезапуская Дохийский раунд (К. Хиллз, П. Сазерлэнд)[139].
Практическая реализация результатов обсуждения, оформляемых в виде неких «рекомендаций», осуществляется с помощью открытых, публичных институтов, деятельность которых широко освещается мировыми и национальными СМИ. И вот здесь уже начинает просматриваться разделение на экономическую и политическую сферы, хотя весь проведенный анализ доказывает, что такое разделение стало явным не ранее проведенного в 2000 году Саммита тысячелетия.
Становится понятным, что Римский клуб, а также сменившие его Комиссии по глобальному управлению и сотрудничеству и по глобализации все эти годы функционировали в режиме посредников, выводивших принятые «рекомендации» из «теневой» в публичную сферу. Именно поэтому политическая проблематика ими не отделялась от экономической, а рассматривалась в комплексе, что мы видели на примере докладов Римскому клубу. Обе комиссии, как помним, были тесно связаны с Комиссией по устойчивому развитию внутри ООН, а вне Организации — с Социнтерном. Напомним также, что в создании Комиссии по глобализации принимали участие структуры, связанные с «Горбачев-фондом»: Форум «Состояние мира» (Сан-Франциско) и Форум мировой политики (Турин).
С выведением центров принятия решений за рамки ООН начали формироваться новые объединения, которые, в соответствии с указанной выше нормой Устава ООН, сохраняли с ней определенную институциональную связь. Так, в экономической сфере «Группа двадцати», созданная в конце 1990-х годов и выведенная на «проектный» межправительственный уровень в 2008 году, тесно связана с Экономическим и социальным советом ООН и международными финансовыми институтами, являющимися партнерами ООН по реализации целого ряда программ. Еще одной стороной, принимающей в работе «двадцатки» самое деятельное участие, является Банк международных расчетов, контролирующий и задающий нормы поведения и деятельности центральных банков стран-участниц Базельского клуба.
На политической сфере целесообразно остановиться особо, ибо после 2000 года скоординированное строительство новых институтов здесь осуществлялось и вне, и внутри ООН, что указывает на единое, централизованное управление этим процессом.
Первой среди политических институтов, безусловно, является «Группа восьми», хотя политикой рассматриваемые ею вопросы, разумеется, не исчерпываются.
С одной стороны, «восьмерка» служит важным каналом, через который в публичную политику вводится проблематика, обсуждаемая в «теневой» сфере. С другой — и это побуждает смотреть на перспективы этой группы особенно скептически, саммиты «восьмерки» в последние годы носят скорее церемониальный характер. И при этом проводятся в фактическом формате «Группы двадцати» с привлечением глав Китая, Индии, Бразилии и ряда других крупнейших государств.
Не будет преувеличением сказать, что своеобразным сигналом к закату тогда еще «семерки», прозвучавшим еще во второй половине 1990-х годов, стало подключение к этому элитарному клубу Российской Федерации. Тогда оно было представлено якобы равноценной компенсацией Москве за два далеко идущих по своим последствиям шага — присоединение России к Базельскому клубу и отказ от права назначать своего руководителя Департаментом ООН по политическим вопросам.
Поскольку ставить нашу страну вровень с собой Запад явно не собирался, включение в «восьмерку», по-видимому, было преднамеренным обманом плохо разбиравшегося в нюансах этой игры Б. Н. Ельцина, ибо решение о разделении глобального экономического и глобального политического управления к тому времени, скорее всего, было уже принято. Таким образом, постепенное снижение прежней роли «восьмерки» с переносом центра обсуждения глобальных вопросов в другие структуры с самого начала было полностью управляемым процессом, неотъемлемой частью которого являлось сокрытие общего замысла от недальновидного и некомпетентного российского руководства.
В 2000 году, за год до учредительного заявления Комиссии по глобализации, была открыта к подписанию Инициатива «Хартии Земли», учредители которой во главе с Горбачевым, призвали (sic!) объединить структуры «глобального гражданского общества» и их лидеров в глобальную трансграничную организационную структуру сетевого типа. Эта сеть была рассчитана на включение в нее абсолютно всех глобалистских организаций — от институтов ООН, региональных организаций, Социнтерна и входящих в его структуру левых партий до международных и национальных НПО, других объединений «глобального гражданского общества», местных органов власти и самоуправления. Мы уже приводили пример с присоединением к «Хартии» парламента Республики Татарстан.
Проводимые вне ООН ежегодные конференции Комиссии по глобализации дополнились созданием уже в структуре ООН Комиссии по миростроительству, учрежденной Всемирным саммитом по «Целям развития» 2005 года. Поскольку этому органу целиком будет посвящена глава 11, подробно останавливаться на его деятельности здесь нецелесообразно.
С 2008 года, опять-таки вне ООН, заработал новый, а точнее обновленный и избавленный от горбачевского присутствия, межправительственный институт ежегодных форумов мировой политики. Тем самым было ознаменовано начало очередного этапа легитимации публичного обсуждения путей управляемого решения наиболее острых глобальных проблем, прежде всего в сфере политики.
Итак, суммируем.
Во-первых, два варианта строительства «нового мирового порядка» — централизованный на базе СЭБ ООН и сетевой, формирующий комплекс принимающих решения институтов, расположенных как внутри, так и вне ООН, — были изначально заложены в доклад НГС. На момент обнародования доклада приоритет отдавался первому варианту, но спустя два-три года на передний план был выведен второй вариант, который и начал реализовываться при подготовке и проведении мероприятий, связанных с Саммитом тысячелетия.
Соответственно, фундаментом глобального управления стали не «глобальные министерства», преобразование в которые специализированных учреждений и программ ООН сразу существенно замедлилось, а международные финансовые институты во главе с Всемирным банком, НИИ и региональные организации. Отголоском именно этих процессов, без сомнения, явилось принятие в 1999 году второй Стратегической концепции НАТО, в которой впервые было заявлено о возможности выхода блока за границы зоны его традиционной геополитической ответственности.
Во-вторых, переход к сетевой структуре сразу же резко повысил вес НПО и «глобального гражданского общества», а также других составляющих седьмого круга (уровня) глобального управления — ТНК, мирового капитала и глобальных СМИ. В модели с центром в СЭБ структуры «гражданского общества» встраивались в иерархию глобального управления, то есть, по сути, ему подчинялись. В сетевой же схеме они стали переплетаться с другими элементами сети, в том числе органами власти. В результате начал складываться отмеченный М. Кастельсом феномен доминирования «власти структуры» над «структурой власти».
Это — не что иное, как модель смены «правой» парадигмы порядка «левой» парадигмой хаоса. Если именно в этом и заключался смысл предпринятой в 1997–1998 годах коррекции «глобального плана», то приходится признать, что Институт в Санта-Фе и его создатель С. Манн свой хлеб ели не зря. Нашей стране, правда, от этого не легче.
В-третьих, причины, побудившие «частные и независимые группы» «интеллектуальной элиты и мировых банкиров» поступить именно так, остаются до конца не ясными. Поэтому коротко выскажем наиболее вероятные предположения.
Возможно, глобальным олигархам открылись какие-то новые, ранее не осознававшиеся ими возможности. Может быть, они испугались стремительного и постоянно ускоряющегося роста Китая, усомнились в лояльности его властей соответствующим стратегическим договоренностям, достигнутым еще в конце 1970-х годов, или взяли в расчет невиданные темпы столь же мгновенной, обвальной деградации России. Среди последствий возможного распада страны (обещанного в 1995 г. Клинтоном в качестве перспективы ближайшего десятилетия) могли выделяться страх перед расползанием ядерного оружия и стремление опередить Китай в разделе наших природных ресурсов и превращении их в «глобальное общее достояние» или договориться с Пекином об их совместной эксплуатации.
Более вероятным представляется, что пересмотр тактики объяснялся комплексом причин, соединенных единой логикой. С одной стороны, начался процесс российско-китайского сближения, угрожавший формированием антизападного альянса в избранной на роль «мирового правительства» ООН, что никак не входило в планы «интеллектуальной элиты и мировых банкиров». С другой стороны, переизбрание в 1996 году Ельцина усилило позиции групп влияния, отождествлявшихся с пресловутой «семибанкирщиной», и ускорило сдачу Россией таких ключевых позиций, как финансовая независимость и влияние на силовой ресурс ООН. Ковать железо Западу пришлось «не отходя от кассы», ибо грех таким шансом было не воспользоваться.
Кроме того — и это было особенно важно в преддверие событий 11 сентября 2001 года — самостоятельным, мощнейшим и постоянно усиливающимся ресурсом мировой дестабилизации становился исламский мир. Англосаксонским центром Запада, как мы убедились на примере «преамбулы Реттингера» (глава 2), рассматривались варианты с насаждением в ведущих мусульманских странах религиозного фундаментализма с последующей мобилизацией его против своих геополитических противников, а возможно и против партнеров. Ясно, что образующая «зеленую дугу нестабильности» цепь мусульманских стран, протянувшихся от атлантического побережья африканского Магриба до гор Синцзяна, могла быть отмобилизована как на восточном участке — против Китая и России, так и на западном, — вблизи Европейского союза, с выходом опять-таки на Россию. Опыт военных кампаний и революций 2001–2003 годов в Афганистане и Ираке и 2011 года в Тунисе, Египте, Ливии, Бахрейне, Сирии и т. д. говорит о последовательном включении управляющими центрами Запада в свой арсенал всего комплекса этих геостратегических возможностей глобальной дестабилизации.
Маленький штрих. Помимо восточного и западного участков, у «дуги нестабильности» имеется и центральный участок, примыкающий к постсоветскому Закавказью и наименее стабильному региону России — Северному Кавказу. Попытка поджечь его, правда без участия исламского фактора, была предпринята в 2008 году и завершилась «пятидневной войной» в Южной Осетии и на сопредельных территориях Грузии. Первая ласточка весны, как известно, не делает, но генеральную линию все-таки указывает.