В 1947 году в Швейцарии, которая уже тогда была и остается главным налоговым убежищем в мире, представитель одного ведущего банка пригласил нескольких ученых на тайную встречу в Мон Пелерине недалеко от Женевы. Целью встречи было возродить либерализм в духе австрийского либерального экономиста Фридриха Хайека, автора бестселлера «Дорога к рабству»39. Эта встреча и создание «Общества Мон Пелерин», финансируемого швейцарскими банками, сыграли решающую роль в глобальной контратаке на преобладавшее тогда кейнсианское обоснование государстфвенного вмешательства в экономику, включая политику Нового курса в США40. Какое-то время борьба за свержение кейнсианства шла в формате этой и множества последовавших за ней тайных встреч.
Для их участников средоточием всего плохого стал Джон Мейнард Кейнс, чьи идеи получили особое распространение после «Великого падения» (биржевого краха) 1929 года и последовавшей за ним экономической депрессии 1930-х годов. После этих катастрофических событий многие поверили в необходимость государственных расходов за счет налоговых поступлений, национальной системы планирования и в существование коллективных национальных интересов, отличных от интересов отдельных людей и компаний. Считалось, что экономические системы неспособны самостоятельно справиться с безработицей и экономической депрессией. Как указывал Кейнс, «экономисты задают себе чересчур легкую, слишком бесполезную задачу, если в сезон бурь готовы только сообщить нам, что, когда шторм останется далеко позади, волны в океане снова улягутся»41. Многочисленность сезонов бурь на протяжении 1930-х годов означала, что волны улягутся очень нескоро. Кейнс полагал, что экономики неспособны к саморегулированию и автоматическому возвращению в состояние равновесия.
Среди участников судьбоносной тайной встречи 1947 года в Мон Перелин был Милтон Фридман, один из создателей теории, получившей широкую известность как неолиберализм. Начиная с 1970-х годов неолиберализм развил идеи, впервые высказанные на собраниях «Общества Мон Пелерин» и имевшие целью борьбу с кейнсианством, и стал господствующей глобальной идеологией в основании экономической и социальной политики и практики42. Центром разработки неолиберальной доктрины и практики был экономический факультет Чикагского университета, где преобладали идеи Фридмана. К 2000 году в числе выпускников Чикагской школы было двадцать пять министров правительства и более дюжины президентов центральных банков.
Деятельность трансатлантического сообщества аналитических центров, бизнесменов, экономистов, журналистов и политиков, выступавших в защиту свободы рынков, заметно подорвала позиции кейнсианства. Кэролл называет некоторые трансатлантические организации, сыгравшие особо значимую роль в зачастую тайном процессе создания экономических, общественных и политических условий для всемирного распространения неолиберализма: Международная торговая палата в Париже, ежегодные конференции в Бильдеберге, Трехсторонняя комиссия, Всемирный экономический форум в Давосе и Всемирный предпринимательский совет по устойчивому развитию43. Тайный сговор тех, кого Стедман Джонс назвал «властелинами вселенной» неолиберализма, позволил им победить и перестроить экономическую, политическую и общественную жизнь на протяжении оставшейся части XX века44.
Говоря в общем, неолиберализм, позиции которого все время укреплялись, исходил из приоритета частного предпринимательства, прав частной собственности, свободных рынков и снятия ограничений на свободу международной торговли. Считалось, что эти цели будут достигнуты посредством дерегулирования частной деятельности и частных компаний, приватизации «государственных» и «коллективных» услуг, снижения налогов, ослабления коллективных объединений рабочих и специалистов и создания условий, в которых частный сектор может искать новые виды прибыльных занятий.
Неолиберализм особенно настаивает на минимизации перераспределительной роли государства и налогообложения – чтобы, как утверждается, восстановить баланс между «плохим» государством и «хорошими» рынками. Неолибералы полагают, что государства уступают рынкам в умении предугадывать, что нужно делать. Государства рассматриваются как неустранимо неэффективные и подверженные коррупции со стороны частных групп интересов. Напротив, рынки воспринимаются как способные приходить к равновесию в случае, если им не мешают внешние силы или элементы. Неолиберализм превозносит рыночный обмен над всеми прочими формами связей между людьми. «Рынок» – источник ценности и преимуществ. Недостатки рынков рассматриваются как результат несовершенства рынков.
Вместе с тем государство занимает важное место в неолиберальном видении. Во-первых, часто государству отводится ведущая роль в создании инфраструктуры для частных компаний, как в случае с работающими на заемные средства застройщиками, деятельность которых становится возможна после того, как государство создало автомобильные и железные дороги, порты, аэропорты, канализационные системы и электросети45.
Во-вторых, государства играют решающую роль в устранении внешних сил, то есть совокупности правил, правовых норм и видов деятельности, которые принято считать тормозящими экономический рост, так как они ограничивают свободу действий частного сектора. Нередко государство само создает «свободу рынка», проводя политику «шоковой терапии», предполагающую создание или ответ на «чрезвычайную ситуацию». Государство сбрасывает все фигуры с доски и навязывает игрокам решения в духе свободных рынков46. Кляйн отмечает, что «только великие катаклизмы – потоп, война, террористический акт – могут создать широкое и чистое полотно, которое им [адептам доктрины шока] так необходимо. Именно в такие моменты, когда нам психологически и физически не за что держаться… эти художники… начинают работу по переделке мира»47. Как показали Хэкер и Пирсон, в 1970-х годах американский бизнес и полусекретные аналитические центры многократно объединяли усилия ради «перезагрузки» американского государства, создав тем самым условия для реализации неолиберальной повестки по «переделке мира»48.
Особое место в арсенале неолиберализма занимали методы «накопления через отчуждение», прежде всего применительно к разного рода общим благам49. Есть множество примеров отчуждения общих благ, многие из которых проходили скрытно: крестьян сгоняли с их земли, коллективные права собственности становились частными, попрание прав туземных народов создавало возможности обогащения для частных лиц, патенты использовались как средство извлечения прибыли, принадлежащее всем знание превращалось в интеллектуальную «собственность», государства продавали или передавали внешним исполнителям часть своих обязательств; нарушались права профсоюзов; появлялись новые, менее регулируемые инструменты и потоки, перераспределявшие доход и права от деятельности, связанной с производством благ, в пользу финансовой деятельности.
Посредством многократных отчуждений общих или коллективных благ неолиберализм «оказал настолько глубокое воздействие на сознание, что стал доминировать в мыслях и делах простых людей»50. Одним из последствий этих многократных «отчуждений» стал рост неравенства внутри многих обществ и между странами и последовавшее за ним появление мощных групп, заинтересованных в защите и дальнейшем укреплении оснований для неравного распределения глобального дохода и богатства51. Офшоры – это неотъемлемая часть борьбы за сохранение неравенства. И это неравенство играет очень значимую роль. Доступ каждого человека к значимым «услугам» зависит от его дохода и богатства, так что чем больше неравенство по этим параметрам, тем меньше шансов на то, что со всеми людьми будут обращаться как с равными по любым другим параметрам. Более того, безудержная маркетизация всего и вся вытесняет многие основания для действий людей, такие как служба, долг и добрососедские отношения. Неолиберализм уверенно оспаривает тезис Сандерса о необходимости установить «моральные пределы возможностям рынков»52.
Это разлагающее действие рынков стало возможным благодаря нескольким процессам. Банки и финансовые институты стали рассматриваться как набор рынков, которые следует поменьше регулировать. Во многих обществах были снижены требования к стандартам кредитования и сложились модели ведения бизнеса на основе превращения долгов в продукты, что стерло различия между коммерческими и инвестиционными банками. Практика выплаты бонусов, поощрявшая чрезмерные долговые обязательства и готовность принимать угрожающие, рискованные решения, привила банковским работникам идею личной конкуренции. В изобилии появлялись фонды венчурного инвестирования. Широкое распространение получил отказ от валютного регулирования. За исключением ряда переходных экономик, правительства и международные организации, такие как Всемирный банк, сняли большую часть мер валютного контроля, которые ограничивали конвертируемость национальных и иностранных валют. Знаменательно, что отмена мер валютного контроля в 1979 году стала одним из первых действий нового правительства Тэтчер в Великобритании, которое затем продолжило политику по сокращению многих видов регулирования.
Значительная часть рассматриваемого далее мира офшоров возникла благодаря смягчению контроля над движением денег через национальные границы – движением столь масштабным, что бюджеты национальных государств кажутся карликами по сравнению с ним. Неолиберализм предоставил методы усиления власти и влияния беспрецедентно огромных конгломератов частных и корпоративных состояний, которые все чаще размещались в секретных юрисдикциях. Офшоры стали неотъемлемой частью чрезвычайно успешного реструктурирования последних нескольких десятилетий, возможность которого обеспечил неолиберализм.