Естественная история богатых Ч2

Автор: Коннифф Р.
Господство. Субъекты и методы. Властелины колец Категория: Социология
Просмотров: 915

В отличие от некоторых первых работ в области эволюционной психологии, эта книга не основывается на тщательном сравнительном исследовании. Не является она (в отличие от многих великих трудов по изучению поведения животных) и результатом тысяч и тысяч часов усердных полевых наблюдений за тем, например, как пауки ткут паутины. Толчком к ее написанию послужил совет одного биржевого маклера. Я находился в Монако с рядовым заданием журнала National Geographic, и у меня возникло чувство, будто я попал в другую вселенную, где даже самая непринужденная болтовня могла в любой момент обернуться сюрреалистической стороной. Например, однажды я сидел в баре с двумя молодыми женщинами, подыскивавшими «стартовых» мужей, когда одна из них спросила у другой: «У него все еще „ягуар« одного цвета с собакой?» - «Ты все перепутала, - ответила подруга, - это был „морган«. А цвет - кремовый». Я попросил одну из них научить меня немного говорить по-французски, и она с удовольствием пропела фразу «II a du fric», что означает «Он при деньгах». А я, к слову, даже не мог открыть в Монако банковский счет, поскольку мне любезно объяснили, что минимальный вклад составляет сто тысяч долларов.

 

            Введение. Богатые от природы?

Глава I. Рядом с «большими псами». Насколько богаты богачи?

Глава 2. Долгий социальный рост. От обезьяны к магнату.

Глава 3. Время вечеринок. Заря плутократии.

Глава 4. Кто здесь главный? Доминирование по-плохому

Глава 5. Прими подарок, черт возьми! Доминирование по-доброму.

Глава 6. Услужливое сердце. Модели подчиненного поведения.

Глава 7. Зачем рискуют богачи? Игра на публику.

Глава 8. Непрестижное потребление. Демонстрация скромной экстравагантности.

Глава 9. Жизнь на широкую ногу. Жилища богачей.

Глава 10. Искушение ночных утех.

Глава 11. Семейный бизнес. Пленники бессмертной машины по производству династии

Эпилог. Практическое руководство для альфа-приматов

 


 

Глава 8 Непрестижное потребление

Демонстрация скромной экстравагантности

 

Яркие перья, говорят, красят птицу.

Исаак Бикерстафф (1735—1812), ирландский драматург

Однажды в Монако я сдружился с пожилой гра­финей, которая носила кольцо с бриллиантом размером с клубничку, три длинных нити жемчуга, золотой браслет из слоников, сцепленных за хвосты и хоботы, бриллиантовые серьги, брошь и большую золотую булавку, которая удерживала на месте ее ши­рокополую шляпу. Она курила сигареты Cartier, до­ставая их из золотого портсигара, а тени для век были цвета морской волны. Ее первый муж коллекциони­ровал картины импрессионистов, и, как она сказала, где-то в подвале у нее до сих пор хранится Пикассо голубого периода. Ее же вкусы были незатейливы: «Мне нравятся драгоценности». Она остановилась в Hotel de Paris, потому что холл там всегда залит све­том. «Я хочу, чтобы все видели мои украшения», — сказала она. Она была счастлива, как дитя. «Я люб­лю, когда они блестят».

Именно так и должно быть в Монако, где все, что блестит, — золото либо бриллианты. Это был пример престижного потребления в его самой откровенной форме. Торстейн Веблен, предложивший данный тер­мин в 1899 году в книге «Теория праздного класса», считал престижные расходы опорой социального ста­туса богачей. «Основанием, на котором зиждется хо­рошая репутация в любом высокоорганизованном индустриальном обществе, является финансовая мощь; способы демонстрации финансовой мощи, а стало быть, и приобретения или сохранения доброго име­ни — это праздность и расточительное потребление товаров». Придуманный Вебленом термин вошел в обиход и стал модным, он используется при описании наиболее роскошных и нелепых излишеств богачей. Например, в 1550 году итальянский купец Гаспаре Дуччи, принимая в своем доме важного сановника, приказал подать на стол устрицы с позолоченными раковинами. Другой пример — особняк с подводной бильярдной комнатой, который в 1890 году построил английский мошенник Уитакер Райт. Или полет Элвиса Пресли на личном самолете из Мемфиса в Денвер и обратно в 1976 году, когда было потрачено 5 500 галлонов горючего, чтобы король рок-н-ролла съел какой-то особенный сэндвич.

Расточительное потребление стало столь неотъ­емлемой частью языка, что люди часто ошибочно считают это единственной формой демонстратив­ного поведения богатых. Отчасти потому, что Веб­лен был не только экономистом, но и социалистом-сатириком, отсутствие или даже полное пренебреже­ние здравым смыслом стало казаться определяющей

характеристикой расточительного потребления. Здесь речь идет о богачах, потакающих даже самым странным своим прихотям. Например, султан Бру­нея, праздновавший свое пятидесятилетие, проявил верх невоздержанности, пригласив Майкла Джек­сона дать три концерта.

Среди противоречащих здравому смыслу аспек­тов расточительного потребления — готовность бо­гатых платить больше, когда аналогичный товар про­дается намного дешевле. Для праздного класса, как утверждал Веблен, ценник очень важен для статуса. «Красивый предмет, который стоит дешево, считает­ся некрасивым». Серийно выпускаемая ложка может быть изящной, говорил он, а сделанная вручную серебряная — грубой, но мы почти всегда считаем фамильной ценностью серебряную ложку. Сегодня экономисты называют это эффектом Веблена. Он гласит, что богатые предпочитают высокую цену, так как она рекламирует их способность позволить себе, скажем, лучшие тапочки от Gucci с вышитыми вруч­ную китайскими узорами и одновременно отсекает тех, кто этого себе позволить не может.

Эффект Веблена — это не просто научное поня­тие. В действительности он влияет на ценовую по­литику компаний и гласит, что, вопреки ожиданиям, снижение цен на престижные товары может привес­ти к спаду продаж. Так, группа Four Seasons Hotel иногда в отсутствие спроса закрывает отели, вме­сто того чтобы предоставлять скидки и тем самым портить имидж марки. В период спада на рынке туризма после террористических атак 11 сентября 2001 года многие престижные отели заманивали гостей, предлагая дополнительную ночь бесплатно, но не рискуя понизить статус заведения в сознании клиента формальными скидками. Пьер Карден (надо думать, не читавший Веблена) отошел от высокой моды 1960-х годов к прет-а-порте и в 1980-е годы растерял весь свой престиж.

Если поведение богатых иногда противоречит интуиции, оно все-таки вовсе не является ненор­мальным. Расточительное потребление Веблена и принцип гандикапа Захави — это, в общем, два ва­рианта одной идеи: первый касался человеческой роскоши, а второй, независимо, поведения живот­ных. Экономист Веблен, вероятно, плохо разбирал­ся в зоологии. Его представления об эволюции были своеобразными. Биолог Захави, в свою очередь, слы­хом не слыхивал о Веблене, пока не опубликовал свою работу о принципе гандикапа. Это обоюдное неведение простительно: кто бы мог подумать, что богатые люди и дикие животные ведут себя одина­ково? Но хотя первая теория связана в основном с собственностью, а вторая — с биологией и поведе­нием, обе утверждают, что важной составляющей де­монстративного поведения является небережли­вость, или то, что Веблен однажды назвал «показной расточительностью».

 

Расточительство прекрасно

Вывод состоит в том, что расточительная саморекла­ма совершенно естественна. Это (во всяком случае, на первый взгляд) кажется хорошей новостью для

богатых людей. Согласно некоторым последователям Веблена и Захави, биоразнообразие само по себе яв­ляется результатом распространения в мире живот­ных неэкономичного сексуального демонстративно­го поведения, будь то свечение светляка, или яркие цветопредставления, которые устраивают в брачный период извивающиеся и кружащие кальмары, или танцующие нога к ноге Джин Келли и Сид Черисс (Джин Келли (1912—1996) — американский актер, режис­сер, продюсер, сценарист, композитор, один из основа­телей жанра киномюзикла. Сид Черисс (р. 1921) — акт­риса, снялась с Келли в фильме «Поющие под дождем» (1952)). Эта головокружительная сторона эволюционной психологии связана с тем, что один исследователь назвал «чудесным миром расточительных сексуаль­ных сигналов».

«Многие эволюционисты сегодня признают, что все в природе, что мы находим красивым или впечат­ляющим, служит расточительной демонстрации, а не практической эффективности, — пишет Джеффри Миллер из Юниверсити-колледжа в Лондоне. — Цветы, фрукты, крылья бабочек, гнезда шалашников, пение соловья, раскраска мандрила, хобот слона... и человеческий язык — все это сформировалось в ходе полового отбора». В природе расточительство нередко является неотъемлемой частью демонстра­ции. Например, широкохвостому колибри недоста­точно иметь раскраску лучше любой броши от Tiffany.Он сможет произвести впечатление, только если со­гласится на непомерную цену (или гандикап, если пользоваться терминологией Захави) и будет по 40 раз в час совершать свои пике. Эти расточительные демонстрации требуют оставаться легким и провор­ным, так что колибри фактически голодает целый день, все пикируя и пикируя. Затем, как кавалер бо­гатой женщины, расстегивающий каммербанд (Широкая лента-пояс, надеваемая со смокингом, которая сужается на спине и застегивается на пряжку) под утро, он устраивает себе двадцатиминутную пируш­ку, заглатывая нектар, пока его брюшко не распу­хает, а вес не увеличивается на треть. Теперь он «за­рядился» энергией на весь следующий день. Самец, не способный вести столь экстравагантный образ жизни, не добьется расположения самки.

Миллер, сторонник принципа гандикапа, утвер­ждает, что то же стремление к расточительной демон­страции объясняет нашу любовь к шикарным маши­нам, эксклюзивным платьям, большим домам или картинам Ван Гога на стене. Важна именно расточи­тельность этих приобретений. Если бы Ван Гог мог достаться любому задаром, полагает Миллер, многие люди перестали бы жаждать его приобретения. Они покупают такие картины, чтобы дать людям понять (разумеется, сделав это изящно), что могут позволить себе повесить картину стоимостью 70 миллионов дол­ларов на стене в столовой. Так же и Ferrari 360Spider является символом статуса в основном потому, что стоит 140 тысяч долларов. Скиньте ноль (и смените имя, скажем, на Little Miss Muffet(Маленькая мисс Маффет (англ.), испугавшаяся паука, — персонаж английской детской песенки), и это будет про­сто шумная, неудобная спортивная машина.

Я преувеличиваю, и прошу за это прощения. Картины Ван Гога — это, без сомнения, высокое

искусство, a Ferrari разгоняется с места до сотни километров в час в мгновение ока; и то и другое пред­ставляет собой настоящую ценность. Но как она со­относится с ценой? Миллер сравнивает наушники Sennheiser Orpheus Set стоимостью 15 тысяч долларов с Vivanco SR250s, которые звучат почти так же хоро­шо, но продаются за 40 долларов. «Специалисты по маркетингу фирмы Sennheiser знают, — пишет он, — что Orpheus Set покупают в основном богатые муж­чины, молодые или средних лет, которые ищут, от­крыто или негласно, свою „вторую половину". Их в 400 раз большая стоимость по сравнению сVivan­co — это цена ухаживания». Иными словами, цена гандикапа. «В то время как Vivanco — просто хоро­шие наушники, Sennheiser — это павлиний хвост и соловьиная трель... Sennheiser покупают не ради зву­чания, а ради впечатления, которое они производят на окружающих».

Далее Миллер утверждает, что расточительная самореклама богачей может быть полезной. «Явля­ется ли расточительность лучшей позицией для раз­вития устойчивого человеческого общества? — спра­шивает он. — Как это ни удивительно, биология дает на этот вопрос положительный ответ». Одно из пре­имуществ наших расточительных демонстраций, утверждает Миллер, состоит в их долговременности. Веер павлина исчезает вместе с ним, но картины Ван Гога будут способствовать привлечению партнеров на протяжении многих поколений. По мнению Мил­лера (которое временами кажется причудливой смесью рейганизма, дарвинизма и экологического мышления), расточительное потребление богатых

фактически ведет к просачиванию благ от такой демонстрации к другим людям: «Даже если матери­альный продукт принадлежит одному индивидууму, он может укреплять сексуальный статус любого, кто связан с его производством, оплатой, продажей или потреблением». Итак, творчество Ван Гога действи­тельно начинает казаться общим достоянием. Им может хвастаться даже парень, который повесил кар­тину художника на стену столовой.

Миллер полагает, что расточительная сексуаль­ная демонстрация может оказаться полезной для окружающей среды, так как она отвлекает людей от секса как такового или, по крайней мере, от размно­жения. «Чем больше времени и энергии вы тратите, чтобы доказать свою сексуальность, — пишет он, — тем меньше времени и энергии у вас остается для воспитания потомства... Вместо того чтобы тратить третий десяток лет на заботу о шестерых детях, как делали наши предки, мы тратим это время на полу­чение высшего образования, карьерный рост, покуп­ку вещей, посещение кино, отдых и укрепление ста­туса. Расточительное потребление или требующие расходов дети — совмещать это трудно».

Ну что ж, пришло время рассказать богатым пло­хие новости. Что бы ни говорил Миллер, многие наши расточительные сексуальные демонстрации вовсе не так долговременны или безобидны для ок­ружающей среды, как картины Ван Гога или науш­ники Sennheiser. И они вовсе не обязательно так уж несовместимы с дарвинистским занятием распро­странения генов. Уилт Чемберлен(Знаменитый американский баскетболист (1936—1999)) демонстрировал

расточительное поведение, когда пожелал украсить мордами тысяч полярных волков постельное покры­вало и уголок для беседы в своем особняке в Лос-Анджелесе. Вероятно, потребовалось бы провести независимое расследование, чтобы установить соот­ношение волков и волчиц в период его проживания там, но сам Чемберлен подсчитал, что за свою жизнь занимался сексом с двадцатью тысячами женщин. Но волчьи морды — не единственное средство. Так, на постройку любовного гнездышка одной звезды баскетбола на холме в Бель-Эйр ушло пять вагонов выдержанного красного дерева. И вот вам теория просачивания благ в действии: когда особняк недав­но был выставлен на продажу, приятель Чемберлена назвал его «домом, где жил знаменитый человек, имевший множество женщин».

В таком же вызывающем стиле один голливуд­ский продюсер недавно поразил нескольких дру­зей, доставив их на личном самолете на Галапагос­ские острова, где его съемочная группа работала над документальным фильмом о природе. Они протор­чали там несколько часов, потом им стало скучно, и тогда они улетели домой. По оценке съемочной группы, на это ушло более 100 тысяч долларов. На обед подавали дарвиновых вьюрков' с дробле­ной пшеницей и сельдереем в соусе из уксуса и гор­чицы. (Хорошо, признаю, в конце я малость при­врал.)

Под названием «дарвиновы вьюрки» ученые объединя­ют тринадцать видов вьюрков, живущих на Галапагосских островах.

 

Позерство во благо

И все же Миллер высказал важную мысль. Вопре­ки всему, чему учили нас матери, позерство часто оказывается полезным, причем не только для того, кто красуется, но и для всех остальных. Например, Дж. Пол Гетти покупал произведения искусства, что­бы с их помощью из нефтяного магната превратить­ся в императора. (Многие люди чувствуют особое родство с Людовиком XIV или Наполеоном, однако Гетти говорил своим друзьям, что в прошлой жизни был римским императором Адрианом( А началось все со статуи римского императора Адриа­на, чье изображение Пол увидел в школьном учебни­ке—и сразу же «мальчика охватило странное, необъяс­нимое чувство, природу которого он смог понять зна­чительно позже». А тогда Полу бросилось в глаза удивительное сходство лица императора с его собствен­ным) «Имея дома произведения искусства и любуясь ими», можно было, по мнению Федерико Зери (арт-консультанта Гетти), почувствовать себя родовитым аристокра­том. Но суета тщеславия мимолетна, а долгосрочная польза состоит в том, что и обычные трудяги теперь могут посетить Музей Гетти в Лос-Анджелесе и бес­платно полюбоваться на его коллекцию. Результа­том все того же врожденного человеческого стрем­ления к демонстрации самих себя была и удиви­тельно масштабная благотворительная деятельность Джона Д. Рокфеллера-младшего. Так сын, решивший избавиться от дьявольской репутации отца, проявлял добродетель. Но общество получило ог­ромную пользу от устройства национальных парков Гранд-Тетон, Акадия, Редвуд, а также Вильямсбурга(Вильямсбург — воссозданный в Виргинии на деньги Рок­феллера город колониальной эпохи), Клойстерса(Клойстерс — перевезенный Рокфеллером из Европы средневековый замок — подарок городу Нью-Йорк (сей­час это филиал музея Метрополитен)), Музея современного искусства и дру­гих учреждений.

То, что проявление филантропии приносит пользу обществу, неудивительно, хотя это и не аксиома. Но даже ужасно расточительная показуха, без какого-либо намека на служение общему благу, может иногда быть чем-то большим, чем пресловутая сексуальная демон­страция. На это есть хорошо знакомое рациональное объяснение: 500-долларовый ужин в Alain Ducasse3        Парижский ресторан.3 сулит чаевые помощнику официанта, камень стоимо­стью в миллион долларов делает счастливым Рождество тружеников алмазных шахт в Сьерра-Леоне, а 45-мил­лионный самолет Gulfstream V доставляет радость парню, который закачивает 20 тонн авиационного керосина в аэропорту Бурбанк. Как однажды сказал экономист Джон Кеннет Гэлбрейт(Американский экономист и дипломат, советник прези­дента Кеннеди (р. 1908)), дав обидную интерпретацию теории «просачивания благ сверху вниз»: если дать коню достаточно овса, то «некото­рое его количество окажется на дороге и перепадет воробьям». Ну что же, воробьям удастся поклевать.

Помимо непосредственной экономической выго­ды, позерство богатых часто ведет к перманентному улучшению качества жизни остальных людей. Брайен Хейден, чья работа на тему пиров-соревнований  и происхождения сельского хозяйства упоминалась в одной их предыдущих глав, пищет, что состязательное демонстративное поведение богатых привело к «транс­формации разнообразных престижных технологий в практические». Богачи, или люди, которых Хейден называет «три-А-честолюбцами», первыми начали вне­дрять ткани, металлы, океанские судна, кожаную обувь, мелко помолотое зерно и пшеничный хлеб, пластик, водопровод и канализацию (первый в Америке туалет со смывом появился в эксклюзивном мужском клубе Reading Room в Ньюпорте, Род-Айленд), керамику, стекло, автомобили, письменность и книги. Богатые не обязательно изобретали эти новые технологии, но они покровительствовали ремесленникам, которые этим за­нимались. Они делали эти инновации частью своего расточительного потребления, а остальные члены об­щества начинали им подражать. Хейден считает, что имел место процесс, в ходе которого забавы богачей ста­новились частью быта простых людей, что привело к «постепенному, но разительному росту уровня жиз­ни за последние десять тысяч лет».

Чтобы «праздный класс» не показался слишком трудолюбивым, скажем, что демонстративное пове­дение богатых также подарило нам выходные дни. Английский премьер-министр Артур Бальфур(Артур Джеймс Бальфур (1848—1930) — английский по­литик-консерватор и философ, премьер-министр в 1902— 1905 гг., президент Британской академии в 1921—1928 гг) проис­ходил из аристократической семьи, владевшей 87 ты­сячами акров земли в Шотландии. Он был богат, кра­сив, очень обаятелен и являлся «умнейшим полити­ком своего времени». А еще он любил играть в гольф.

В 1880-е годы он составил для себя (и всей страны) рас­писание, выделив два свободных дня в неделе. «Он об­ладал таким магнетизмом, — пишет историк Барбара Тачман, — что общество шло за ним. Так родилась тра­диция проводить уик-энд в сельском доме». В рабочий класс идея уик-энда просочилась несколько позже.

Наконец, все это рождает гораздо более спорное предположение о том, что проблески роскоши каким-то образом идут на пользу обществу в целом, что ве­ликолепие на верху социальной иерархии возвеличи­вает даже тех, кто стоит в самом низу. Наши мораль и религия, напротив, учат тому, что ситуация, когда один человек жиреет и транжирит деньги, пока дру­гие голодают, нестерпима. Политическая история подтверждает, что неумеренная демонстрация богат­ства грозит гильотиной. Но задумайтесь на минуту: как и другие общественные приматы, мы инстинктив­но оцениваем статус друг друга. В глубине души нам нравится тщательно «ранжировать» людей и модели поведения тех, кого мы считаем ниже себя, и мы жаж­дем маячащих наверху чудес. Пожалуй, нет более же­стокой фразы, чем «лучше уже не будет». Нам нравит­ся думать, что мы растем, а значит, нам нужно и про­странство для роста. Это справедливо и в самых абсурдных ситуациях. Например, когда английский пиарщик Мэтью Фрейд в 1990-е годы проводил мод­ные вечеринки, он любил, чтобы помимо основной зоны устраивался ряд эксклюзивных комнат для VIP-персон, расположенных в иерархическом порядке (главное «святилище», как правило, пустовало).

Иногда демонстративное поведение богатых ведет к положительным результатам отнюдь не окольными путями. Расточительность богатых подарила нам некоторые из прекраснейших вещей на земле: кар­тину «Рождение Венеры» Боттичелли, созданную по заказу Лоренцо Медичи, или «Реквием» Моцарта, который анонимно заказал граф Вальзег цу Штуппах, вероятно желавший потом выдать его за соб­ственное произведение. Пока их расточительная са­мореклама стремится к таким вершинам, позерство богачей, без сомнения, приносит пользу человече­ству. Но в остальных случаях (и богатые люди сами прекрасно это знают) они рискуют заслужить осуж­дение религии, морали и политики.

В конечном счете не важно, выгодно ли нам их демонстративное поведение. Для естественной исто­рии значение имеет лишь то, полезно ли оно самому индивидууму и если да, то почему.

 

Ритуалы посвящения

Одна из причин, по которым богатые уделяют столь пристальное внимание сигналам и символам богат­ства, заключается в том, что это помогает им опреде­лить, является ли человек представителем их куль­турного подвида. Например, Кристофер Рокфеллер таковым не был. Летом 2000 года он объявился в сту­дии художника Жене Серран-Пажана(Картины этого художника см.: http://www.serran-paga-nart.com.) в Саутгемптоне, Лонг-Айленд, выдавая себя за родившегося во Франции наследника состояния Рокфеллера. Он ез­дил на Mazda 626 золотистого цвета, что показалось Серран-Пажану странным для Рокфеллера, но раз уж он высказал намерение купить полдюжины картин Серран-Пажана на сумму свыше 500 тысяч долларов, с выводами можно повременить. За ужином Рокфел­лер хвастался приобретением яхты за 34 миллиона долларов и знакомством со знаменитыми плейбоями Биллом Клинтоном и Доди аль-Файедом. Серран-Пажану показалось, что он почуял «запах улицы», исходящий от гостя. Дело усугублялось тем, что Рок­феллер был мускулист, имел татуировку в виде орла на руке и говорил с сильным французским акцентом. Кроме того, ему потребовался номер банковского сче­та Серран-Пажана, для того чтобы заплатить за карти­ны. Этот предлог был таким же мошенничеством, как и электронные письма, присылаемые незнакомцами из Нигерии: «Мы просим Вас о содействии в важном деле перевода 26 миллионов долларов из нашего бан­ка и надеемся, что Вы не подведете нас ни сейчас, ни в будущем». Серран-Пажан окончательно убедился в том, что его гость — самозванец, когда обнаружил, что тот совершенно не разбирается в винах. Поисти­не это настоящий камень преткновения для многих нуворишей. Серран-Пажан налил дешевого калифор­нийского вина в керамический кувшин, надеясь, что никто не обратит внимания. «Превосходно, — востор­женно воскликнул Рокфеллер. — Бордо, да?» Позже, когда Рокфеллера арестовали за попытку исчезнуть, не оплатив гостиничный счет, оказалось, что он жулик по имени Кристоф Роканкур, не имевший ничего обще­го с Рокфеллерами. Его разыскивали по обвинениям в мошенничестве, подделке документов, кражах, бег­стве от правосудия после выхода под залог, попытке изнасилования и вооруженном нападении. Мораль этой истории проста: разбирайтесь в винах. Все ос­тальное простительно.

Знание нужных людей, мест и развлечений (то есть того, что должен знать богач) — это единствен­ный надежный признак принадлежности к сильным мира сего. Особенно данное правило справедливо в тех случаях, когда миллиардеры носят побитые молью свитера и ездят на двадцатилетних джипах. В прошлом с этим, пожалуй, было проще. В странах от Древнего Рима и императорского Китая до коло­ниальной Новой Англии принимались законы, регу­лировавшие демонстративное поведение в зависимо­сти от классовой принадлежности и доходов. В не­которых местах крестьянам разрешалось носить одежду только черного или коричневого цвета, что заставляет вспомнить о покупателях Ford Т. Шелк и лен носили аристократы, причем в зависимости от ранга одним полагалось носить серебряные пугови­цы, а другим — золотые. «Любой костюм был своего рода униформой, свидетельствовавшей о ранге и об­щественном положении носившего его человека», — пишет изучавший такие законы историк. Иногда ранг определял даже то, сколько свечей человек мог зажигать в фонаре ночью, и те, у кого их было мень­ше, обязаны были уступать дорогу более ярким «све­тилам».

Такие тонкие различия или знаки статуса свойст­венны не только людям. Они наблюдаются и в жизни животных. Например, у домовых воробьев большой черный треугольник на груди самца является призна­ком высокого статуса, и при случае самки обычно

выбирают любовника с такой отметиной. Большие синицы — широко распространенные в Старом Све­те птицы — имеют темную полосу на груди. Самцы с более широкой полосой пользуются почетом у самцов с менее широкой полосой, а также успешнее защища­ют территорию и размножаются. Захави утверждает, что эти сигналы не случайны, а соответствуют реаль­ной силе особей, которые их демонстрируют.

Казалось бы, для такого умного вида, как наш, подделать символ статуса должно быть несложно. Присвоение имени Рокфеллера принесло Кристофу Роканкуру огромный успех, во всяком случае пона­чалу. Предполагается, что он выманил несколько сотен тысяч долларов у доверчивых жителей Саутгемптона, которых поразила знаменитая фамилия. Но в конечном итоге самозванцы обычно терпят не­удачу, что продемонстрировали ученые, поставившие ряд необычных экспериментов для выявления роли так называемого «фактора подделки». Так, в ходе од­ного из них исследователь прикрепил пластиковые «мечи» к хвостам самцов меченосца и обнаружил, что самки предпочитают самцов с более длинными хво­стами. Датский орнитолог Андрее Меллер проделал схожий опыт с деревенскими ласточками. У этих красивых певчих птиц раздвоенные хвосты, некото­рые чуть длиннее других. Меллер приклеил несколь­ко сантиметров перьев к хвостам одних самцов и не­много укоротил их у других. Самцы с более длин­ными хвостами легче находили партнерш, а также завязывали отношения на стороне. Подделка сим­вола статуса прямо трансформировалась в большее число сексуальных связей.

Однако эксперимент Меллера, как и подобные исследования британских учен>гх, показал, что искус­ственно удлиненные хвосты мешали полету, и обман­щики не могли так же успешно, как раньше, охотить­ся на насекомых. Ни один из них не вернулся после зимней миграции. Более того, при анализе ДНК об­наружилось, что около 50% птенцов в их гнездах были зачаты другими самцами. Самки каким-то образом понимали, что их надули (возможно, просто благо­даря тому, что самозванцы не приносили в гнездо достаточно еды), в результате они отправлялись на по­иски обладателей лучших генов. С другой стороны, самцы с натуральными длинными хвостами станови­лись отцами 95% птенцов в своих гнездах. Иначе го­воря, знак статуса приносил плоды лишь тем особям, которые имели право его носить.

Подобно ласточкам, люди то и дело предъявля­ют друг другу знаки статуса. Даже среди своих бога­тые непрерывно ищут самозванцев, мошенников, неудачников, тех, кто просто преувеличивает свой статус. Например, во время Второй мировой войны Роберт Вуд Джонсон младший оставил пост прези­дентаJohnson&Johnson и поступил на службу в Уп­равление военной промышленности США, ухитрив­шись получить звание бригадного генерала. Как пи­шет биограф Барбара Голдсмит, всю оставшуюся жизнь он требовал, чтобы к нему обращались «генерал Джонсон». Он также отбросил от своего имени слово «младший», чтобы оно не умаляло его социального превосходства. Из тех же соображений его сестра Эванджелина вышла замуж за русского принца. Пле­мянница Джонсона вспоминает: «Бывало, дядя Боб

говорил: „Черт возьми, не могу понять, почему эта женщина называет себя принцессой, ведь она такая же принцесса, как я — балерина". Помню, я сказала ему: „Думаю, она делает это по той же причине, по какой ты называешь себя генералом"».

Богатые проверяют друг друга на предмет соот­ветствия занимаемому положению не только вер­бальными способами. Когда Консуэла Вандербильт, герцогиня Мальборо, приехала в 1902 году в Россию, она побывала на балу при дворе царя Николая II в Зимнем дворце: «С первыми звуками мазурки ве­ликий князь Михаил, младший брат царя... пригла­сил меня на танец. Эта мазурка сильно отличалась от тех, которые меня учил танцевать мистер Додворт. „Ничего, — сказал он, когда я попыталась возра­зить, — я поведу", и когда он прыгал вокруг меня, я вспомнила о брачных танцах птиц».

Еще более уместным было бы сравнение с пло­довыми мушками. Некоторые представители Drosophila subobscura, как великие князья и многие другие аристократы, страдают от близкородственного спа­ривания (инбридинга). В ходе одного исследования того, как происходит выбор партнера, обнаружилось, что самки дрозофил отвергают самцов, не способных нормально исполнить брачный танец. Неуклюжие танцоры, как правило, были инбредными(То есть рожденными от родителей, состоящих в кровном родстве) особя­ми, и даже если им удавалось найти партнершу, они производили меньше жизнеспособного потомства. Так, с помощью мазурки самкам удавалось выявлять среди прочих дрозофил мужланов и идиотов и, как следствие, достигать большего успеха при размноже­нии. Сложные бальные танцы, популярные в пери­од расцвета аристократии, видимо, служили той же цели оценки дебютантов. Близкородственное спари­вание всегда представляло проблему. Встретив царя, Вандербильт была поражена его «потрясающим сход­ством с кузеном — принцем Уэльским, ставшим по­зднее Георгом V. У него была такая же добродушная улыбка, наполовину скрытая бородой, те же мягкие голубые глаза и простота в речи и манерах». Предки Николая и Георга на протяжении многих поколений вступали в браки друг с другом, и предков этих было не так много. Отсюда, наверное, и сходство. Другой вели­кий князь, Константин, нечаянно подтвердил важ­ность умения танцевать для демонстрации генетичес­кого здоровья. Ему предстояло жениться на представи­тельнице Кобургской династии, члены которой так часто вступали в браки с европейскими королевскими особами, что тоже были инбредными. Наблюдая за невестой, Константин заметил: «Если так нужно, я женюсь на этой обезьяне. Танцует она превосходно».

В Индии в правящих династиях существовал ритуал, когда родственницы жениха омывали его бу­дущую супругу, что было гораздо более откровенной формой биологической проверки. «Семья жениха хочет хорошо осмотреть все ее тело, — сказал один очевидец историку Чарльзу Алену, — чтобы узнать, нет ли у нее дефектов, бородавок или скрытых родимых пятен. Если что-либо из этого обнаруживалось, то кто-нибудь выбегал и говорил: „Все отменяется!"»

Представление и проверка знаков статуса в со­временном обществе происходит, разумеется, существенно иначе. Титулы и другие традиционные сви­детельства породы сильно упали в цене. Инбридинг сегодня не представляет столь важной проблемы, как раньше, а молодые люди, как правило, не позволя­ют родне будущего мужа или жены осматривать себя в голом виде (хотя те, кто идет на пляж с потенци­альными родственниками, подвергаются практиче­ски той же самой процедуре). Итак, легко прийти к выводу, что единственный надежный знак статуса — это деньги или расточительность. Если так, то для мужчины лучший способ успокоить скептически настроенных родственников невесты — показать им огромный горшок денег рядом с супружеским ложем. (И пусть невеста не узнает об этом добрачном согла­шении, пока не закончатся репетиции и не заигра­ют первые аккорды свадебного марша.) Но, что бы ни говорили Веблен и Захави, идея расточительного потребления всегда таила определенные проблемы для богатых людей. Эти проблемы можно разделить как минимум на три группы: изменчивость, подра­жание и инфляция сигнала.

 

Изменчивость

Первая проблема состоит в том, что стандартных средств демонстрации богатства не существует. В от­личие от домовых воробьев с их большими черными треугольниками на груди или деревенских ласточек с их удлиненными хвостами, у нас нет универсаль­ного знака статуса, который мы могли бы предъявить в нужный момент. Когда-то таким знаком, отличавшим

принцев крови, был пурпурный цвет. (Возможно, по­этому Ричард Брэнсон любит надевать пурпурный шарф во время полетов на воздушном шаре, а не буд­ничный оранжевый, какими пользуются его команда техников и вторые пилоты.) Раньше пурпур стоил дороже золота, поскольку его добывали из моллюсков, которых на окраску одного платья или мантии требовалось до двадцати тысяч. Но сегодня пурпурный цвет — это банальность. Золото может казаться абсо­лютным стандартом, ведь оно служило главным сим­волом богатства в Европе, долине Нила, Юго-Запад­ной Азии и Индии на протяжении более пяти тысяч лет. Однако в Китае и Центральной Америке, как пишет Грэм Кларк, до сравнительно недавнего време­ни гораздо более ценным был нефрит. Когда вождь ацтеков Монтесума принимал испанца Диаса дель Кастильо и щедро подарил ему зеленые камешки, чтобы тот отвез их своему государю, Монтесуме при­шлось дипломатично пояснить, что каждый из этих камней стоил дороже, чем такого же веса золотой са­мородок. В Японии, где ни золото, ни нефрит не счи­таются признаками особенного великолепия, люди украшают бриллиантами кольца из платины, которая действительно является более дорогим материалом. Если уж на то пошло, бриллианты стали лучшими друзьями девушек только после ХШ века, когда юве­лиры изобрели технику огранки камней.

Если у человеческих символов богатства и есть общее качество, то это их изменчивость. Они меня­ются, даже если этими символами являются физи­ческие особенности нашего тела. Например, жир обычно символизировал богатство там, где голод или просто нехватка еды делали пищу символом статуса. Когда в XIX веке исследователь Джон Ханнинг Спик(Английский исследователь Африки (1827—1864). В 1854— 1855 и 1856—1859 гг. вместе с Р. Ф. Бертоном исследо­вал Сомали и открыл озеро Танганьика, в 1858 г. открыл озеро Виктория, позднее установил, что река Виктория-Нил вытекает из него) побывал в области Карагве в северо-западной части теперешней Танзании, он обнаружил, что молодых жен короля обильно кормили молоком, от чего они распухали так, что не могли двигаться. Спику — это­му предвестнику политкорректного отношения евро­пейцев к делам колоний — даже пришлось катать разжиревших на молоке жен по земле, чтобы изме­рить их. Один биолог быстро подобрал аналогию, срав­нив этих жен со своего рода кастой внутри вида аризонских медовых муравьев (Аризонские медовые муравьи — небольшие муравьи, оби­тающие на юго-западе США и в Мексике, делают запа­сы сока сахарного дуба), представителей которой собратья пичкают едой, пока их брюшки не распух­нут до размера вишен, затем подвешивают к потол­ку в качестве живых резервуаров, «долготерпеливых емкостей со сладкой жидкостью», которые опустоша­ются в трудные времена.

Вплоть до начала XX века тучность символизи­ровала богатство и в Европе и в Америке. Если бо­гач был «толстым Адонисом», как король Георг IV, или «упитанным сластолюбцем», как король Эду­ард VII, то он демонстрировал, как сказал бы Веблен, что ему совсем не приходится работать. Для молодых незамужних женщин идеалом оставалась тонкая талия. Но, выходя замуж за богачей, они зачастую слишком много ели и раздавались вширь,  как африканские королевы или медовые муравьи, а все для того, чтобы создать в доме сладкую жизнь.

Даже сейчас некоторые богатые люди сохраня­ют имидж «денежных мешков». Нефтяной магнат-миллиардер Марвин Дэвис(Родился в 1925 г. В 1980-х гг. купил киностудию 20th Cen­tury Fox)настолько грузен, что в ресторане Spago Beverly Hills, где он частенько обе­дает по два раза в день, для него специально приоб­рели особенно массивный стул. Когда он идет в дру­гой ресторан, то иногда берет с собой свой стул (хотя, если быть точным, его тащат телохранители). Одна­ко полнота перестала символизировать богатство примерно тогда, когда она стала доступной любому работяге. В 1960 году было проведено исследование, показавшее, что в Индии полнота все еще «украша­ет» высшие классы, а вот на Манхэттене примерно в то же время лишь 5% представительниц из высше­го общественного слоя имели избыточный вес (по сравнению с 30% женщин из низших классов). Боль­шинство богатых людей сегодня хотят быть стройны­ми и мускулистыми. Конечно, они до сих пор прак­тикуют расточительное потребление, но вместо того чтобы набивать животы, они оснащают свои дома комнатами, похожими на шикарные механизирован­ные цеха. Они занимаются спортом так же усердно, как век назад обжирались. Я встречал одного мульти­миллионера и одного миллиардера, которые исполь­зуют появившееся у них благодаря богатству свобод­ное время, чтобы не менее восьми часов в день зани­маться того или иного рода ручным трудом. Примерно то же самое их предки делали за минимальную заработную плату. В Аспене мультимиллионеры иногда состязаются друг с другом за статус, гоняя на горных велосипедах.

Жир и общественное положение сегодня нераз­рывно связаны лишь в одной особой форме демон­страции. Антрополог из университета Texas A&Mсообщает, что «в районе Далласа и Форт-Уорта состоя­тельные родители часто дают дочкам деньги на пла­стические операции по увеличению груди в качестве подарка на окончание школы. Как родители, так и дочери открыто признают, что девушка с большой грудью окажется популярнее в колледже. Как сказал один студент: „В богатых семьях парни получают к окончанию школы спортивные машины, а девуш­ки — большие груди"».

Тон кожи и прическа тоже по-разному использо­вались в качестве знаков статуса. Большинство из нас любят пощеголять ровным загаром среди зимы, как будто мы только что вернулись из Санкт-Морица, и пусть завистливые домоседы злобно бормочут что-то насчет рака кожи. При развращенном дворе Людо­вика XV, напротив, модно было пудрить лицо, шею и грудь, чтобы они становились мертвенно-бледными. Эта бледность, будто бы выступившая после недель­ного па-де-де под балдахином, подчеркивалась мушка­ми. К несчастью, прически в то время были очень изо­щренными и даже создавались на основе проволочных каркасов, поэтому единственное, что модницы мог­ли себе позволить в постели, — спать сидя. Следив­шие за модой мужчины нередко спали с бигуди на верхней губе, завивая усы, — еще один печальный триумф демонстративного поведения над сексом.

 

Подражание и конкуренция символов статуса

Вторая проблема, связанная с расточительством как способом демонстрации богатства, заключается в том, что, подобно Кристофу Роканкуру, предаваться ему (хотя бы некоторое время) может практически каж­дый. Несколько лет назад в клубе Jimmy'z (Монако) слухи о возможном приезде принца Альберта привле­кали женщин, которые мечтали стать принцессами, а те, в свою очередь, привлекали мужчин, которые притворялись принцами. За одним из столиков сиде­ли пятеро холостяков, которые поочередно пользова­лись «роллс-ройсом», чтобы повысить свои шансы на свидание. Натуралисту это напомнило бы то, как беззащитные животные иногда подражают какому-нибудь более яркому, красивому или опасному виду. Так, некоторые мотыльки всю жизнь блестяще ими­тируют осу. Некоторым жукам удается изображать из себя муравьев и бесплатно харчеваться и жить в мура­вьиной колонии, а также пользоваться их системой безопасности. Так поступают и люди; мы не столь отличны друг от друга, как любим считать.

Подобная маскировка, должно быть, обескура­живает охотящихся за ресурсами молодых женщин, которые пытаются отличить на танцполе шейха от лоха на «роллс-ройсе». Подражание — упорное заим­ствование знаков и символов богатства — является причиной давнишней войны не только между муж­чинами и женщинами, но также между богатыми и практически всеми остальными. Высшие классы «не хотят от простого человека ничего, — лукаво пишет

герцог Бедфордский, — кроме того, чтобы он оста­вался простым. Как можно выделяться, если люди вокруг недостаточно обычны?» Подражание средне­го класса заставляет богатых людей обороняться, «то проявляя твердость, то идя на обман», и они посто­янно стараются увернуться и ускользнуть, чтобы мы их не догнали.

Таким образом, частая смена символов богат­ства — это не случайность, а необходимость. Код рас­точительного потребления должен меняться едва ли не ежедневно, чтобы стремящиеся наверх не проник­ли обманным путем в ряды богатых. Так что если в этом году символ статуса — Рождество на острове Сент-Бартс, то в следующем, возможно, надо будет отпра­виться на ранчо в Патагонию. В этом году на кухне богатого человека должен стоять отделанный деревом холодильник Sub-Zero за 3,5 тысячи долларов. Через год Sub-Zero уже будет у состоятельных представите­лей среднего класса, а на лучших кухнях появятся Trauslens со стеклянными дверьми по цене 10 тысяч долла­ров (а служащие должны будут следить за тем, чтобы лежащие внутри остатки еды смотрелись аппетитно). Эта бесконечная череда ходов и ответных мер, сосу­ществование имитаторов и имитируемых, наблюдает­ся со времен возникновения богатства как такового.

При внимательном изучении регулирующих рас­ходы законов оказывается, что они почти всегда явля­лись попыткой высших классов ограничить расто­чительное потребление имитаторов и не дать толпе возвыситься. Археологи, нашедшие множество доказа­тельств существования этих правил, называют их ин­струментами «освящения, легитимации и отделения

вождя и других лиц, имевших высокий статус, от остальной части населения». Так, в петиции к англий­скому королю XIV века просители жалуются на то, что «разные люди различного положения носят одеяния, не подобающие их сословиям; а именно работники... одеваются как ремесленники, ремесленники — как камердинеры, камердинеры — как сквайры, сквай­ры — как рыцари... бедные женщины — как леди, а бедные писари одеваются в меха, как король и лор­ды». Выскочки взвинчивали цены, которые негодую­щим аристократам приходилось платить за роскош­ные товары. Духовенство присоединилось к призывам ограничить излишние траты, которые якобы умень­шали пожертвования церкви. И всегда за этими прак­тическими соображениями таилось чувство гнева, вызванное столь неподобающим поведением недо­стойных. В XV веке в Англии один комментатор, го­воря о пользе новшеств, возмущенно распространял­ся насчет того, сколь несоответствующе своему поло­жению ведут себя низшие сословия, подражая моде богатых на длинные, до лодыжек, отороченные мехом рукава: «Теперь нам ни к чему метлы, ведь всю грязь на улицах подметут своими рукавами нищие конюхи». Стремление мобильных граждан выделиться было непреодолимо, как о том пишет автор XVII века, жа­лующийся на претенциозность купца средней руки: «Пока он видит блеск золота и серебра на одеждах аристократов, он скорее заложит все свое имущество, чем расстанется с мыслью носить такие же».

Законы, регулирующие расходы, почти всегда оказывались неспособны противостоять этой мощной тенденции, и битва за символы статуса продолжалась на зыбкой почве рынка. Помимо частой смены сим­волов богатства, одним из стандартных приемов борь­бы с подражателями является увеличение масштаб­ности и «капиталоемкости» демонстраций — строи­тельство громадных домов, покупка более ценных произведений искусства и более дорогих самолетов и прочее действительно расточительное потребление. Так, один нувориш с западного побережья США, се­мья которого и так владеет небольшой эскадрильей, недавно заметил в беседе с другом: «Не знаешь, мож­но ли купить авианосец?» Пока это не более чем раз­говоры. Но в престижном подарочном каталоге Neiman Marcus уже предлагается подводная лодка за 20 миллионов долларов, способная оставаться под водой двадцать дней, так что, быть может, скоро в продаже появятся эсминцы класса Arleigh Burke. Богатые люди часто объясняют подобные край­ности внешним давлением. Они чувствуют, что вы­нуждены заниматься масштабной саморекламой, и жа­луются, что порой это противоречит их скромным запросам. Например, один миллиардер, лидер в сфе­ре слияний и поглощений компаний, имел коттедж на Ред-Маунтин в Аспене, который был удобным и только. Он его снес и воздвиг на прежнем месте настоящую достопримечательность площадью 8 ты­сяч квадратных футов, чтобы отпраздновать в ней следующее Рождество. «У меня был красивый домик в Аспене, — сокрушался он позже, томясь в своих хоромах, — а все уговаривали меня построить это». Ну тут он, конечно, лукавил. Человек, привыкший всегда идти собственным путем, не сносит дом про­сто потому, что всем вокруг это кажется отличной идеей. Он делает это, чтобы выделиться на фоне лю­дей, стоящих ниже на социально-экономической лест­нице и упорно копирующих (Фонд, способствующий изучению истории европейско­го искусства, архитектуры, археологии и сохранению культурного наследия с античных времен до XIX века) каждое его движение.

В целях борьбы с подражателями богатые до сих пор проводят регулирующие расходы законопро­екты, принимающие теперь форму нормативов по охране окружающей среды. Например, в Аспене много домов имеют площадь 15 тысяч квадратных футов, а у принца Бандара, посла Саудовской Аравии в США, загородный «домик» в 55 тысяч квадратных футов. «Гонка вооружений» в сфере недвижимости столь неумолима, что местные власти недавно при­няли закон, ограничивающий площадь новостроек 5 тысячами квадратных футов. Впрочем, те, кто на­стаивает (а таких много), все же могут построить дом покрупнее, купив права на застройку у собственников в тех районах, где строительство запрещено. В Меди­не, городе-спутнике Сиэтла, недавно объявили вре­менный мораторий на строительство домов площадью более 13,5 тысячи квадратных футов, отчасти потому, что содержание громадных домов ложится тяжким бременем на все население. В 2000 году, когда в сред­нем каждый дом израсходовал около 300 тонн воды, здание Билла Гейтса площадью 65 тысяч квадратных футов потребило почти 18 тысяч тонн воды.

Вокруг каждого богача, помимо членов его семьи, вертится целый рой специалистов, готовых предупре­дить его, если он начнет уступать своим подражателям в «гонке вооружений». Агент по торговле недвижимо­стью, дизайнер по интерьерам, модельер, ювелир, ус­троитель вечеринок, арт-дилер, конструктор яхт, фандрайзер благотворительного фонда — все они, будто

сговорившись, взвинчивают темп состязания. За спиной Дж. Пола Гетто люди иногда посмеивались над его амбициями коллекционера живописи и сплетни­чали о том, что сделка доставляет ему больше удоволь­ствия, чем сама картина. Арт-дилер Бернард Беренсон сказал об этом Гетто прямо. Намереваясь напра­вить его внимание на живописные шедевры, Беренсон писал ему: «До сих пор вы приобретали картины, по­добные тем, что Фонд Самюэля Кресса1 посылает в любую дыру, где есть пятицентовая лавка»( Розничная сеть, созданная Фрэнком Вулвортом (1852— 1912). В его универмагах первоначально были товары толь­ко по двум ценам — 5 и 10 центов. Кроме того, он счита­ется изобретателем ценника). Когда человек становится богатым, жесты, представляю­щиеся дарителю щедрыми, вдруг начинают казаться получателям скупыми. Например, когда Беренсон умер, его компаньон попросил Гетто пожертвовать средства для превращения расположенной во Фло­ренции виллы Беренсона в школу искусств. Гетто по­слал тысячу долларов. Получатели сочли себя оскор­бленными и отправили деньги назад. Общество ожи­дает от богачей демонстраций, соответствующих их состоянию.

Захави возводит эту идею в ранг биологического принципа. Он утверждает, что демонстрация может быть убедительна лишь в том случае, если требует больших затрат от индивидуума. Иначе говоря, цена должна быть значительной не только объективно, но и с точки зрения индивидуума. Иначе никто не отнесется к его действиям серьезно. Большинство людей судят об этом интуитивно. Набор декоратив­ной бижутерии может быть очень трогательным, ко­гда его вам дарит ребенок школьного возраста, но со­всем другое дело, если такой подарок преподносит муж-миллиардер. Точно так же, поскольку Билл Гейтс не особенно жалел о ста или двухстах миллио­нах долларов в год, которые он жертвовал в середине 1990-х годов, то эти благотворительные акты не про­извели сильного впечатления на человечество.

 

Инфляция сигнала

Мы добрались до третьей проблемы, связанной с рас­точительным потреблением. Определить подходя­щую цену и сделать себе выразительную рекламу становится очень сложно, когда денег у вас столь­ко, что ими можно набить кита или даже стаю ки­тов. Насколько большой дом вы можете построить? Насколько дорогую картину вы можете в нем пове­сить? Насколько обильный обед вы можете съесть? Насколько потрясающий бриллиант вы можете по­дарить своей возлюбленной? Деньги теряют значе­ние. «Каждый новый миллион волновал меньше, чем предыдущий», — сказал мне технический директор одной компании, который, впрочем, не отказался от участия в конкурентной борьбе и по-прежнему гоня­ется за миллионами. А женщина, бывавшая и жив­шая в самых роскошных домах мира, удрученно при­зналась, что ничто ее больше не впечатляет. «Теря­ется восприимчивость», — сказала она.

Часто кажется, что в международном сообществе богатых людей каждый может позволить себе практи­чески любые расходы. Поэтому многие формы рас­точительного потребления теряют свою ценность. Здесь вступает в силу процесс, который Захави назы­вает инфляцией сигнала. Если каждый достаточно богат, чтобы демонстрировать определенный сигнал, или если «цена сигнала снижается до такого уровня, что его может позволить себе каждый индивидуум, то данный сигнал оказывается неспособен обнаруживать различия в качестве или мотивации индивидуумов». Он приводит пример обитающих в Австралии атлас­ных шалашников. В обычных условиях самцы данно­го вида украшают свои гнезда редко встречающими­ся синими перьями, а также синими цветами, кото­рые необходимо часто менять. Соревнуясь, самцы крадут эти синие предметы друг у друга и разрушают шалаши соперников. Однако рядом с жильем людей часто полно пластикового мусора синего цвета. Шалашник, должно быть, чувствует себя там, как Крез, узревший, что весь мир стал золотым. Они не могут отказаться от привычки собирать синие предметы, но делают это уже без прежнего рвения. Вместо того чтобы красть синие объекты, они борются с конку­рентами лишь посредством разрушения их шалашей.

Среди людей классическим примером деграда­ции очень яркого расточительного потребления под влиянием инфляции сигнала являются кружева. До середины XVIII века плетение кружев требовало кро­потливого ручного труда. Их красота и дороговизна (опять-таки эффект Веблена) делали их одним из главных средств демонстрации богатства. Кружева окаймляли шеи аристократов, словно воротник какой-нибудь особенно великолепной птицы. Их ширина, регулируемая специальными законами, по­рой служила мерилом социального статуса. У немцев по сей день сохранилось выражение, призванное ста­вить на место тех, кто занимает более низкое поло­жение: Du bist nicht meine kragenweite («Твой ворот­ник уже моего»). Отсюда также и широкая распро­страненность портретов XVI и XVII веков, на которых владетельные особы, мужчины и женщины, предста­ют, как выразился французский современник, в во­ротниках, «напоминающих органные трубы, искрив­ленных или сморщенных, словно вилок капусты, и огромных, как крыло ветряной мельницы». Из вели­чественных такие демонстрации часто превращались в смехотворные, причем на это начали обращать вни­мание задолго до нас. Еще в XVII веке насмешник изобразил одну даму завернутой в кружева так, что она «выглядела как индейка, которая чистит перыш­ки и расправляет гребешок».

Самим богачам, без сомнения, нравился произ­водимый эффект, ведь это позволяло им недвусмыс­ленно заявлять о своем статусе. Они даже соглаша­лись мириться с крахмалом, горячими гофриро­вальными палочками, благодаря которым складки приобретали твердость, и другими неудобствами, не­обходимыми для сохранения формы воротника. Маргарита Валуа, супруга короля Франции Генриха IV, носила такой большой воротник, что ей требова­лась ложка длиной два фута, чтобы отведать суп, — столь непростой оказывалась эта задача. Английская королева Елизавета носила самые высокие и тугие воротники в Европе, часто из золотых или серебря­ных кружев. Она познакомила королевство с крахма­лом — еще одним нововведением богатых, — когда обнаружила, что жена ее кучера привезла с собой этот секрет из Фландрии. Кроме того, она поставила у лондонских городских ворот стражников, которые отрезали у граждан воротники, превышающие до­зволенные их сословию размеры. Суммы, тративши­еся на такого рода демонстрации, были огромны, даже если не учитывать инфляцию. Король Франции Генрих III однажды появился на церемонии в платье, отделанном четырьмя тысячами ярдов (более двух миль) золотых кружев. Английский аристократ лорд Генри Беркли подал в суд на своего портного, заявив, что тот обманул его на восемьдесят унций серебра при изготовлении кружев, пошедших на единственный костюм. При Якове I английская королевская семья истратила 614 фунтов стерлингов на кружевное белье для своей четвертой дочери — принцессы Софии, прожившей всего три дня (это не считая стоимости изображения кружевного покрывала, вырезанного на ее надгробии в Вестминстерском аббатстве). Бен Джонсон(Английский драматург (в его пьесах играл Шекспир), поэт и критик (1572-1637))едва ли преувеличил, когда пошутил насчет того, что искусство быть джентльменом заключается в умении превратить «четыре или пять сотен акров вашей лучшей земли в два или три сундука одежды». Но вся эта чрезвычайно сложная форма демон­стративного поведения обратилась в прах после XVIII века, когда изобретение машин сделало круже­ва и позументы доступными простым людям. Как атласные шалашники, осыпанные синим пластиком, богачи вдруг потеряли интерес к витиеватым круже­вам. «В таком случае, — пишет Захави, — сигнал те­ряет свою ценность. Поскольку стоимость сигнала резко упала, он оказывается бесполезным и вскоре исчезает». В результате сегодня даже кружевные ска­терти встречаются редко, а фраза «lace curtain Irish»

(Lace-curtain — «обывательский», «мещанский», lace cur­tains — «кружевные (тюлевые) занавески») звучит как оскорбление в адрес людей, которые сто­ят слишком низко на социально-экономической ле­стнице, чтобы осознать, насколько обесценился их любимый символ статуса. То, что произошло с кру­жевами, безусловно, повторялось со многими други­ми формами демонстративного поведения на протя­жении индустриальной эры. Оригинальная модель демонстрации воспроизводится в широком масшта­бе и почти сразу же теряет всякую ценность. Теперь это происходит постоянно.

Неизменным остается лишь неугасимое инстин­ктивное стремление людей производить впечатле­ние. Так что же делать бывшему моту? Один из спо­собов укрепления статуса — совершение рискован­ных поступков. Ларри Эллисон из Oracle, возможно, уже не чувствует ни ужаса от потери нескольких мил­лиардов задень, ни радости от их возвращения. Эти изменения не оказывают материального воздействия на качество его жизни. В его мире деньги как тако­вые подверглись суровой инфляции сигнала. Но что всегда остается в цене, так это собственная жизнь. Быть может, именно поэтому некоторые богачи совер­шают такие глупые, опасные и очень впечатляющие поступки. Эллисон участвует в учебных воздушных боях на своем реактивном истребителеMarchetti, тол­стяк Майкл Прайс, суперзвезда в мире взаимных фон­дов, играет в небезопасное поло, а Стив Фоссет то и дело падает с неба. Рискуя жизнью, вы всегда произ­водите эффектную демонстрацию. Такое поразитель­ное мотовство все еще обращает внимание даже пре­сыщенных богачей, заставляя их сказать: «О-о-о!»

А как быть богачам-домоседам? Их часто привле­кают объекты, связанные с историческими личностя­ми, чья смерть страхует от инфляции сигнала. Такого рода знаки статуса также взывают к духам великих людей прошлого, которых богачи могут считать един­ственной ровней себе. Например, однажды я был в гостях у самостоятельно сделавшей состояние мил­лионерши Ноэль Кэмпбелл-Шарп — издательницы журналов навроде Cosmopolitain — в ее доме недале­ко от Дублина. Горничная проводила меня в гости­ную, где в камине горел огонь, а на столе у двери лежал экземпляр справочника «Выдающиеся люди со­временности» с закладкой в том месте, где была ста­тья о Кэмпбелл-Шарп. Спустя пару минут вошла она сама — женщина средних лет, дитя шестидесятых с ярко-желтыми волосами и горящими, несколько ди­кими глазами. Мы немного поговорили, а затем она повела меня в комнату, превращенную в храм Напо­леона. Потолок в ней обтянут зеленым и золотистым шелком, а на ковре были вытканы наполеоновские пчелы (Пчелы были изображены на гербе Наполеона) по краям и орел в центре. Она достала с пол­ки книгу, которая когда-то хранилась в личной биб­лиотеке Наполеона, и, взволнованно дыша, заявила: «Здесь повсюду частички Наполеона». В таком же духе производитель сантехники однажды вдохновенно рек­ламировал свои дорогие изделия: «Платон. Шекспир. Моцарт. Все они принимали ванну». И вы можете.

Самое эффективное средство против инфляции сигнала — ограничение демонстративного поведения теми сферами, которые все еще связаны с наиболее рас­точительными расходами. Это драгоценности, дома, произведения искусства и благотворительность. Богатые люди становятся экспертами в этих областях, и лучше всего не просто собирать самим, а судить о достоинствах коллекций соперников. Например, женщина может появиться на частной вечеринке в Палм-Бич, щеголяя бриллиантом, который с виду стоит миллион долларов. «Но она могла потратить всего лишь 140 тысяч долла­ров», — говорит ювелир с Уорт-авеню. Это все равно что дополнительные перья, приклеенные к хвосту деревен­ской ласточки. «Возможно, у него есть малозаметный оттенок. Это не высококлассный белый бриллиант, так что я предупредил бы владельца не носить его днем». Люди, занимающие видное положение в обществе, часто посещают курсы по изучению драгоценностей, чтобы отличать такие сомнительные экземпляры от действительно «серьезных драгоценностей». «Серьез­ные драгоценности» — это любимое клише богатых женщин наряду с «солидными мужчинами». Напри­мер, однажды я слышал, как богатая женщина выска­залась об украшении пятилетней дочери состоятельной семьи из Саудовской Аравии: «Бриллианты грушевид­ной формы, группы D, без изъянов».

Я выразил недоумение. «Это отборные белые бриллианты, — объяснила она. — Бриллианты групп D, Е и F — хорошие. G или ниже означает, что вы бед­ны. Если у вас наметанный глаз, то определить мож­но сразу. Вы не всегда отличите D от Е без лупы, да и стоят они примерно одинаково». Разумеется, было бы плохим тоном достать лупу, чтобы рассмотреть бриллианты ребенка из арабской королевской семьи. Это было бы проявлением потребительской дотошно­сти — противоположности демонстративного потреб­ления. Но курсы по изучению драгоценностей помо­гают достаточно точно оценить изделие на глаз. Те, кому это не удается, порой специально заходят к юве­лиру с Уорт-авеню и спрашивают: «Это украшение на самом деле из вашего магазина? Сколько это стоило? Сколько каратов?» Магазин предпочитает, чтобы на подобные вопросы отвечал сам владелец, который сделает это с радостью и наверняка преувеличит. «По-моему, о таких вещах люди редко высказываются сдержанно», — довольно произнес ювелир.

Не менее пристально изучаются и ранжируются акты благотворительности. Важно не просто отдать много денег, а отдать их нужной организации. Так, новички в Палм-Бич часто начинают свою филантро­пическую деятельность с оперы, пока не понимают, что это не открывает им двери на самые интересные вечеринки. Опере все равно, кто они такие, говорит местный наблюдатель, «пока удается получить день­ги по чеку». Поэтому вскоре люди начинают вклады­вать средства в борьбу с раком, а это уже «список В». «В этом городе все стараются друг друга переще­голять». Если им хватит терпения, то они доберутся и до «списка А», где можно выбирать между Обще­ством детей-инвалидов и Фондом охраны природы Палм-Бич (занимающимся благородным делом со­хранения всей прелести Палм-Бич для богатых). Кро­ме того, нувориши обращаются к живописи, понимая, как сказал один житель Аспена, что «если у вас на сте­не не висит хорошая картина, то это наносит большой ущерб статусу. Лучше позаботиться об этом». Часто богачи предпочитают самые дорогие картины, те, что один парижский арт-дилер называет картинами с от­крыток. «Мне нужен Моне. Мне нужна картина Моне, которую узнают все. Мне нужны „Лилии". Мне нужны „Стога сена". Или Ренуар, „Девушка за роялем". Так, чтобы любой гость сразу же увидел, что это бесценное произведение искусства». Такая живо­пись — самая дорогая форма расточительного потреб­ления, и вместе с ней покупатель как бы приобретает родословную, тешится впечатлением, что он не про­сто достиг вершины, а находился на ней всегда.

 

Что не так с демонстративным потреблением?

Но со временем многие богатые люди понимают, что даже это не доставляет им желанного социального положения. Что-то в модели расточительного по­требления работает не так, как ожидается. У живот­ных самая яркая демонстрация является, как прави­ло, лучшим индикатором качества особи. Стремле­ние же человека слишком ярко подчеркнуть свое богатство, ум или любое другое нужное качество при­водит к обратному результату: окружающие начина­ют подозревать, что с этим качеством что-то не так. Злоупотребление драгоценностями, как, например, в случае с упоминавшейся ранее графиней, часто свидетельствует об утраченной молодости и красоте. В романе «Любовь на холоде» Нэнси Митфорд опи­сывает, как ее вымышленная героиня леди Монтдор принимает гостей в великолепном загородном име­нии: «Никто не мог отрицать, что она, буквально усыпанная огромными бриллиантами, выглядела впечатляюще: диадема, ожерелье, серьги, огромный палатинский крест на груди, браслеты от запястий до локтей поверх замшевых перчаток и броши везде, где для них было место. Украшенная потрясающими драгоценностями, окруженная всеми возможными внешними атрибутами, она самим своим поведени­ем излучала чувство собственного превосходства. Она была тореадором на своей арене, божеством в своем храме, причиной и центром представления».

Но никто не хотел жениться на ней. «Не думаю, что леди Монтдор можно было назвать красивой или со вкусом одетой, — пишет Митфорд, — она была ста­ра, и все тут». По правде говоря, целью такого рода де­монстрации является не привлечение партнера, а бук­вально ослепление, внушение благоговейного трепета и обращение на себя особого внимания. Это сродни флирту или тому, как мальчики-прислужники суетят­ся вокруг языческого идола. «Серьезные драгоценно­сти» могут сделать немолодую уже женщину центром всеобщего внимания, но они лишь скрывают печальную правду о том, что другая, более ценная красота увяла.

Расточительное потребление может оказаться опас­ным даже для молодых и красивых. В более раннюю и невинную эпоху Консуэла Вандербильт гостила в Ho­tel de Paris. Вскоре она обнаружила, что ее общение с мужчинами, ужинавшими в компании красивых женщин, было нежелательным, хотя некоторые из этих мужчин просили ее руки несколькими месяца­ми ранее. Вандербильт, в высшей степени рассуди­тельная и настойчивая особа, добилась разъяснений от своего упрямого мужа герцога Мальборо: красивые женщины были куртизанками, или, если пользовать­ся менее возвышенным современным термином, про­ститутками. Вандербильт стала свидетельницей же­стокой конкуренции между двумя такими женщина­ми. «Красотка» Отеро была «темноволосой пылкой молодой женщиной, в жилах которой текла смесь гре­ческой и цыганской крови. Она всегда ярко одевалась, чтобы подчеркнуть великолепную фигуру». Лиан Пуже была «очаровательна» и более утонченна.

В своей дуэли они использовали то простое ору­жие, которое было главной наградой куртизанок как тогда, так и теперь. «Ради них тратились и проигры­вались целые состояния, а размер ставок зависел от сравнительной стоимости их драгоценностей, — пи­шет Вандербильт, — поэтому неудивительно, что Оте­ро бросила вызов сопернице, появившись в казино украшенной с ног до головы бесценными сокровища­ми. Это было ослепительное зрелище». Demi-monde( Полусвет (фр.)) щебетал о том, чем на это сможет ответить Пуже. Та, понимая, что меньшими средствами можно до­биться большего, появилась следующей ночью в про­стом белом платье без единого украшения, которое могло бы отвлечь внимание от ее фигуры «группы D без изъянов». А дабы усилить эффект, она взяла с со­бой достаточно драгоценностей, чтобы превратить в ничто вычурную демонстрацию Отеро, но надела их на свою служанку. «Стремясь превзойти соперницу, Отеро пожертвовала вкусом и выставила себя на по­смешище», — заключила Вандербильт. Мораль этой истории о расточительном потреблении очевидна. Умная и осторожная Лиан Пуже стала гранд-дамой, выйдя замуж за румынского князя. Отеро проиграла все свое состояние и умерла в бедности.

 

Недемонстративное потребление

Искусство быть богатым заключается не в демон­стративном потреблении, а в недемонстративном потреблении. Чтобы воздать должное Веблену, это можно назвать замаскированным демонстративным потреблением. Здесь мы выходим за рамки естествен­ной истории как таковой и вступаем в зону постоян­ной борьбы природы и культуры. Нашим естествен­ным порывом является желание показать себя во всей красе, как павлин показывает свое великолепное опе­рение: посмотрите на мои бриллианты, посмотрите на моего Дега, посмотрите на меня. Вандербильт, на­пример, честно призналась, что завидует куртизан­кам. Ей казалось несправедливым то, что «приличная женщина, как говорится», не должна выставлять на­показ свою красоту: «Любая несдержанность во внеш­нем виде считалась безвкусицей, и ни одна хорошо воспитанная женщина не могла позволить себе вы­глядеть соблазнительно, по крайней мере в общест­ве». Вандербильт, дочь коммодора, была представи­тельницей богатой семьи уже в третьем поколении и прекрасно понимала, даже если ей это не нравилось, что «излишек украшений тут же низвел бы вас до дам полусвета». И все же ей приходилось бороться со сво­им инстинктивным желанием покрасоваться.

Эта борьба оказывается гораздо более трудной для нуворишей, которые наконец-то дорвались до больших денег и хотят, чтобы все об этом узнали, «Они начинают покупать с огромным, потрясающим азартом», — писал Герберт Уэллс в 1909 году в романе «Тоно Бенге». Об одном из персонажей он добав­ляет: «Он стал неудержимо сорить деньгами и ску­пать с неистовой страстью... так яростно, словно его мятущийся дух стремился выразить себя в этом; он покупал, приводя всех нас в изумление и ужас; он по­купал crescendo, покупал fortissimo, con molto expres-sione»( Музыкальные термины: crescendo— усиливая, fortissimo — чрезвычайно сильно, con molto expressione — с большим выражением (ит.).). Нувориши накапливают драгоценности, авто­мобили, квартиры и загородные дома, а также обслу­живающий персонал. «Они уходят в это с головой, как другие уходят в работу, — писал Уэллс. — Они гово­рят, думают и мечтают о собственности — это их клас­совый признак». Но в конце концов они понимают, что если цель — приобретение статуса, а не просто имущества, то они, вероятно, выбирают не те вещи.

«В 1981 годуя купил „роллс-ройс". Я хотел, что­бы весь мир узнал о моем успехе, — признался не­давно адвокат Алан Грабман. — А в 1990 году мой близкий друг Дэвид Геффен сказал: „Знаешь, Алан, тебе не стоит ездить на „роллс-ройсе". Пожалуйста, избавься от этой машины". У меня на лбу как будто замигала неоновая надпись: НУВОРИШ». Теперь даже сам Грабман понимает, что «роллс-ройс» был «полусветским» украшением.

Не совсем понятно, почему человеческая куль­тура развивалась в этом направлении, от естествен­ного стремления покрасоваться к более скромному поведению. В случае Консуэлы Вандербильт одним из факторов была опека партнера. Как мусульманин, заставляющий своих женщин носить чадру, богатый муж времен Вандербильт желал уменьшить соблаз­нительность своей жены для окружающих, чтобы свести к минимуму ее шансы на супружескую изме­ну. Таким образом он приобретал дополнительную уверенность в отцовстве своих детей и мог с легким сердцем отправляться к блестящим побрякушкам своей куртизанки в Монте-Карло.

Безопасность в широком смысле также призыва­ет к недемонстративному потреблению. Красивые женщины привлекают плейбоев, а люди, выставляю­щие напоказ свое богатство, рискуют стать жертвами воров, похитителей, сатириков, фандрайзеров и вор­чащих внимательных священников. Женщина, наде­вающая наряд от Жан-Поля Готье в каком-нибудь Кларксбурге, может по меньшей мере столкнуться с негодованием или (что, возможно, даже хуже) просто с непониманием соседей. Поэтому богатые часто практикуют двойную стратегию выживания. С одной стороны, они придерживаются модели недемонстра­тивного потребления в родных краях, где они раз­богатели, а с другой — посещают клубы, совершают «выходы в свет» или отправляются на отдых в анклавы псевдовидов, где приемлема более яркая самореклама.

Сходная стратегия маскировки и демонстрации встречается и в природе. Например, некоторые имею­щие красивые узоры бабочки и мотыльки маскиру­ются под кусочки коры или сухие листья, а другие (вот уж подлинная скромность) виды так и вовсе притворяются птичьим пометом, чтобы их не обна­ружили хищники. Есть мотыльки, которые демонст­рируют яркую раскраску крыльев только для того, чтобы напугать хищников, и бабочки, которые пока­зывают свои настоящие цвета только в окружении себе подобных. Они «включают» свои прелести лишь тогда, когда есть шанс привлечь желанного партне­ра. Они посылают сигналы, понятные только «посвя­щенным». Так, самки мотыльков не раскрывают сво­их любовных намерений перед грязной толпой. Вме­сто этого они источают тонкий аромат, который улавливают лишь самцы их вида. Сложные антенны самцов, имеющие 1 700 волосков-рецепторов, очень чувствительны к таким намекам. Самка же, в свою очередь, выявляет достойного спутника по мелким нюансам издаваемого им запаха.

Должно быть, богатые иногда чувствуют себя так же, ведь и они порой предпочитают путешество­вать инкогнито, потому что это безопаснее или про­сто приятнее. Например, принц Альберт, будучи в 1970-х годах студентом американского колледжа, старался походить на других и называл себя просто Эл Гримальди. Примерно из тех же соображений лорд Кеннет Томпсон(Глава издательско-информационной группы Thompson Corp., владеющей 55 североамериканскими газетами (р. 1923)) почти неизвестен в своем родном городе Торонто, хотя он один из богатейших людей мира, а также один из самых влиятельных издателей. Он не фотографируется, потому что не хо­чет лишаться возможности купить пару носков со скидкой в магазине напротив своего офиса (а ведь этим магазином владеет он сам). В то же время при необходимости богатые всегда могут взмахнуть кры­лышками, чтобы поразить нужных людей, и все их вибриссы (Длинные жесткие механочувствительные волосы, стерж­ни которых выступают над поверхностью волосяного покрова многих млекопитающих и могут воспринимать малейшие колебания окружающей среды. Британская компания, производящая модную одежду и аксессуары) (или, по крайней мере, вибриссы их лич­ных помощников) настроены на то, чтобы выявлять людей, перед которыми действительно стоит покра­соваться. Отсюда и все упоминания школ, ресторанов, курортов и знаменитых друзей, служащие своего рода кодом (как и тонкий аромат мотылька), позволяю­щим отличить достойных от недостойных. Они оде­ваются скромно, но почти всегда в их одежде есть намеки: пальто из габардина оторочено стриженой норкой, а у простой белой блузки есть характерный для Burberry2 клетчатый узор на внутренней сторо­не воротника, где его смогут разглядеть лишь те, кого владелец подпустит поближе. То, что кажется обыч­ной хлопчатобумажной рубахой, на самом деле из­делие от Borelli — лучшего в мире производителя — стоимостью 340 долларов, и те, кто может позволить себе такую вещь, узнают ее по сиреневым строчкам. По этой же причине есть места вроде Мона­ко, Палм-Бич и Аспена, которые существуют для богатых людей, собирающихся там, чтобы уступить соблазну показать себя во всей красе, соблазну, ко­торый им приходится сдерживать дома. Ювелир с Уорт-авеню отметил, что бостонцы «сильнее всех сопротивляются» покупке вычурных украшений, «но зато приобретают самые большие». Палм-Бич, как признался другой местный житель, — «это одно из последних мест в мире, где все еще можно появить­ся на людях в серьезных драгоценностях», а чтобы так было и впредь, полиция постоянно проверяет но­мерные знаки автомобилей, въезжающих по мостам в город. В Монако тоже не жалеют сил, чтобы жен­щина могла спокойно возвращаться домой в 4 часа утра со всеми своими бриллиантами или даже оста­вить их на переднем сиденье «бентли» вместе с клю­чами в замке зажигания, а утром найти все на преж­нем месте. У полиции Монако 81 видеокамера; они расставлены на всех улицах и в общественных местах этой страны размером с небольшой город. «Моя по­друга шла как-то ночью домой и услышала за спиной шаги, — рассказывала мне одна женщина за бокалом шампанского. — Она пошла быстрее, но преследо­ватель не отставал. Она подбежала к телефону, набра­ла полицию, а офицер ответил: „Здравствуйте, мадам Дюбо. Он один из наших и провожает вас домой"». Но выбор скромного недемонстративного пове­дения объясняется не только соображениями без­опасности. Даже в своем безопасном мире богатые считают хвастовство неуместным. Хвастуны часто считают это проявлением зависти, если вообще об­ращают на это внимание. Таков и подтекст популяр­ного анекдота о том, как принцесса Маргарет отреагировала на бриллиант отCartier, который носила Элизабет Тейлор: «Он такой большой. Слишком вульгарно». В ответ Тейлор якобы надела кольцо на палец Маргарет и сказала: «Теперь он не кажется вам таким вульгарным, правда?» Однако если у пред­ставительницы королевской семьи и были поводы завидовать Лиз Тейлор, то бриллианты не входили в их число. Как правило, старая аристократия не боится увидеть что-то, что может вызвать зависть.

 

Искусное позерство

Так что же, недемонстративное потребление — это просто утонченный способ богатых сочетать богат­ство со скромностью? Напротив. Проявление сдер­жанности, небрежности или даже безразличия по отношению к богатству есть в конечном итоге наи­более эффективный способ похвастаться им. Когда Кэтрин Хепберн использовала свой «Оскар» как упор для двери в ванную, она не проявляла скромность; скромность заставила бы ее убрать эту вещь на чер­дак, а не держать ее в той комнате, куда мог на пару минут зайти любой гость. Выиграв четыре награды Академии киноискусств (а номинировалась она две­надцать раз), Хепберн вполне могла обращаться с ними небрежно. В подобных случаях небрежный стиль демонстрации часто впечатляет не меньше са­мого объекта демонстрации. Речь идет о некой бесце­ремонной, беспечной манере, как та, что была свой­ственна моей собеседнице, выросшей в Париже в се­мье grande bourgeoisie. Она говорила об окружавших ее картинах Моне и Сислея так, как другие люди вспоминают церковные календари с изображением Девы Марии Скорбящей. Когда моя парижская зна­комая приехала в английский загородный дом, что­бы поохотиться, на нее произвели должное впечат­ление картина Гольбейна в коридоре и полотно Стаббса — самое большое, которое она когда-либо видела, — висевшее в библиотеке. Когда в гостиной она увидела огромный портрет молодой девушки, то наивно воскликнула: «О, какая прелестная карти­на!» — и вновь была поражена, когда хозяин дома сказал: «Да, это портрет моей бабушки, написанный Сарджентом»(Джон Сингер Сарджент (1856—1925) — американский художник-портретист, в чьем творчестве синтезировались черты импрессионизма и модерна). Поднявшись наверх, чтобы пере­одеться к ужину, она обнаружила картину Гейнсборо в гардеробной в спальне для гостей. Действенность этой демонстрации объяснялась хотя бы отчасти тем, что она казалась такой естественной. К ужину моло­дая женщина, на которой до этого были надеты белые гольфы, появилась в платье с «вот такими» изумру­дами, и тут сжатая в кулак рука моей подруги, слов­но кролик лапкой, застучала по ключице. Это оказа­лась хозяйка, которая после ужина в том же платье и высоких сапогах отправилась ухаживать за больной лошадью.

«Обстановка с чердака» — стиль интерьера в до­мах давно богатых людей — оставляет такое же впе­чатление небрежности и непринужденности. В голосе домовладельца сквозит очаровательная нотка само­уничижения, как в тот момент, когда Тара Рокфеллер,

 

жена Майкла, говорила: «Моя мама называет наш стиль „ранний чердак, поздний подвал"». А еще из этого следует, что счастливая пара имеет доступ к чердакам и подвалам семьи Рокфеллер. Такого рода преуменьшенная демонстрация является одним из самых эффективных барьеров против нуворишей, потому что, как сказал Нельсон Олдрич-младший, автор книги «Потомственное богатство» (сам он — бедный кузен Рокфеллеров), «это нельзя купить». В таких случаях потомственные богачи выделяются, не потребляя ничего. Один из графов Лонсдейлских, по-видимому, одевался (а также обставлял дом) с чер­дака. Когда друг указал ему на его непредставитель­ный внешний вид, тот ответил с безупречной ари­стократической самоуверенностью: «В Лондоне ни­кто не знает, кто я, так что это не имеет значения. В Камберленде все знают, кто я, так что это не име­ет значения». «Обстановка с чердака» все еще явля­лась знаком статуса в Англии 1980-х годов, когда Майкл Хезелтайн, издатель-миллионер в первом по­колении, был министром в первом кабинете Марга­рет Тэтчер. «Проблема Майкла в том, — насмешли­во заметил член его же партии из высшего класса, — что ему пришлось покупать всю мебель».

Немного озадачивает то, почему потомственные богачи (если они стараются быть элегантными и не­принужденными) так злятся на расточительных по­требителей и презирают их. Расточительное потреб­ление, конечно, характеризует индивидуума как новичка, а в мире животных особь, вторгающаяся в новую группу, рискует навлечь на себя подозре­ния, стать жертвой нападок и даже погибнуть. Одно исследование, проведенное в Руанде, показало, что самки, вступившие в большую группу горных горилл, подвергались агрессии со стороны местных самок, которые бросались на них, преследовали, толкали, кричали и иногда «хрюкали». Словно невежествен­ный нувориш, новичок мог лишь иногда «рыгнуть» в ответ на это. Агрессия часто была «злорадной», то есть проявлявшая ее особь не получала дополнитель­ной еды или иных выгод за свои труды. Казалось, она просто очерчивала границы между «своими» и «чу­жими». У других видов, в частности у диких лошадей, желтых павианов и кольцехвостых лемуров, притес­нение новеньких самок может задерживать наступле­ние у них беременности. Чужаки угрожают личному статусу особей и стабильности всей группы. Агрессия минимизирует или отсрочивает опасность, препят­ствуя ассимиляции новичков.

Однако сама по себе подобная угроза не объяс­няет, почему нарочитая демонстрация является та­ким табу. Люди на вершине иерархии зачастую доста­точно надежно защищены, чтобы почувствовать угрозу, или же они слишком проницательны, чтобы показывать свои страхи. Более того, даже друзья или союзники находят публичную демонстрацию расто­чительного потребления неприятной. Почему Дэвид Геффен был так раздражен («Пожалуйста, избавься от этой машины») «роллс-ройсом» своего дорогого дру­га Алана Грабмана? В конце концов, Геффен сам был нуворишем, по крайней мере с точки зрения хроно­логии. (По голливудским меркам состояние, кото­рому двадцать или тридцать лет, — это все равно что предки, участвовавшие в битве при Гастингсе. Тем не менее это все-таки богатство постниксоновского периода.) Проблема с «роллс-ройсом» заключалась не в откровенности попытки похвастаться богат­ством, а в желании Грабмана, «чтобы весь мир знал». А такому своему желанию богач потакать не должен, поскольку оно оскорбляет других богачей. Согласно своеобразному кодексу псевдовида, правильное де­монстративное поведение богатого человека должно адресоваться главным образом (или даже исключи­тельно) другим богатым людям. Обсуждая традицию оформления дома предметами с чердака, Нельсон Олдрич удачно подметил: «Весь смысл насаждения особой эстетики класса заключается в том, чтобы поднять его среду обитания выше суетных и непри­ятных денежных отношений к заоблачным высотам бескорыстного наслаждения».

Не то чтобы другие люди не берутся в расчет. Они берутся в расчет со знаком минус. Демонстра­ция может даже повредить статусу, если окажется понятна невежественным массам. По этой и другим причинам Герхард Рихтер(Немецкий поп-художник (р. 1932)) превосходит Норманна Рокуэлла(Норманн Рокуэлл (1894—1978) — американский худож­ник-иллюстратор; подробнее см.: http://www.rockwell-site.com) Бридж считается более престижным, чем пятикарточный стад-покер. Лучшая демонстрация понятна только другим богачам. На модно одетой женщине может быть брошь, которую большинство людей приняли бы за стальную. Но богатый человек поймет, что на самом деле она куплена в Париже в магазинчике на Вандомской площади, который кажется обанкротившимся. В окнах розовато-лило­вый бархат, и ни драгоценностей в витринах, ни вы­вески, кроме букв «J. A. R's», выгравированных на зеркальном стекле. Там за письменным столом, отделанным потертой синей кожей, ювелир Джоэл Розенталь принимает богатейших женщин мира и занимается необычным ремеслом. Он придает пла­тине вид стали, а розовые сапфиры заставляет вы­глядеть как обычные аметисты. Его работа счита­ется искусством, но лишь те, кто может себе такое позволить, догадаются, что один предмет может стоить 30 тысяч долларов. Смысл — в достигаемом таким образом сокращении числа наблюдателей. «Для хорошо воспитанного человека значение име­ет лишь оценка, данная ему культурно развитыми представителями высшего класса, к которому он принадлежит», — писал Веблен. Он утверждал, что богатый праздный класс достаточно разросся, что­бы «образовать среду, достаточную для целей при­обретения самоуважения». Иными словами, эта сре­да подходит для псевдовида богатых людей, в кото­ром «существует тенденция исключать из системы низшие слои населения даже в качестве зрителей, от которых можно было бы добиваться восхище­ния или покорности». То есть для богатых жела­ние поразить незнакомца на улице столь же бес­смысленно, как для павлина — желание поразить собаку.

Поэтому демонстративное поведение многих богатых людей эволюционирует в сторону все более незаметного потребления. Знаменитым художникам предпочитаются менее известные, но интригующие имена, а картинам, которые воспроизводят на от­крытках, — те, что на самом деле обнажают нерв творчества художника. Богачи начинают коллекцио­нировать эстампы, которые слишком хрупки, чтобы вешать их на стену; часословы, которыми не станешь щеголять на коктейле; броши с бриллиантами с об­ратной стороны. Возможно, это вообще не кажется демонстративным поведением. Вещь может доста­ваться из тайника раз в несколько лет. От этого де­монстрация только становится еще более избира­тельной и убедительной, поскольку подразумевает, во-первых, что владелец обладает неограниченными ресурсами, а во-вторых, что счастливый зритель попал в число избранных людей, которые могут по-настоя­щему оценить ее.

 

Святой Грааль

В ходе своего исследования я просил каждого чело­века, с которым беседовал, назвать самый впечат­ляющий объект демонстрации, который он когда-либо видел, — что-то настолько дорогое, уникальное, изысканное, соответствующее личности владельца, что никто не смог бы имитировать. Этот вопрос по­чти всегда ставил их в тупик. Люди, которые, каза­лось, каждое мгновенье жизни преклоняются перед материальными украшениями, как будто вообще не думали о демонстрации. Возможно, мой вопрос на­мекал на денежные отношения или, еще хуже, на красный зад обезьяны. А они парили в заоблачных высотах бескорыстного наслаждения.

У меня тоже был момент, когда я едва не по­перхнулся (кхе-кхе-кхе). Как,-то днем я встретился с принцем Ренье в его кабинете во дворце семьи Гри­мальди в Монако. Учитывая то, что сам он — аристо­крат, официально титулуемый как S. A. S. (то есть son altesse serenissime — его светлость) Prince Rainier, я был немного удивлен, когда увидел в фойе картину, изображавшую эпизод из французской революции. Ренье, чья власть зависит от благорасположения со­седней Франции, ухмыльнулся и сказал: «Это для моих французских гостей». Эдакое предостережение при входе.

Позднее, уже собираясь уходить, я заметил кар­тину, скромно висевшую над дверью. Я узнал туман­ные очертания гавани и замок Гримальди на верши­не скалы, обращенный к Средиземному морю. Принц Ренье упомянул, что изображенная на картине яхта принадлежала его деду Альберту I. Таким образом, картина являлась антологией неповторимых символов статуса: замок, из которого семья Гримальди правит вот уже 700 лет, страна, которой она владеет, и краси­вая яхта деда. Посетитель, «прочитавший» предосте­режение на входе, уходя, получает другое сообщение: эта семья неизменна и непоколебима, как сама ска­ла. Не исключено, что какому-нибудь нуворишу, семья которого разбогатела всего-навсего лет триста назад, однажды удастся приобрести эту картину. Но никому не получить всего того, что с ней связано.

Манера, в которой была написана картина, по­казалась мне знакомой, и я спросил у принца Ренье имя художника.

«Клод Моне», — ответил он.

 


 

Глава 9 Жизнь на широкую ногу

Жилища богачей

 

If they could see me now, My little dusty group, Traipsing 'round this Million-dollar chicken coop!

(Видела бы сейчас моя маленькая тоскливая группа, как я слоняюсь по этой клетке стоимостью в миллион дол­ларов! (англ.))

Дороти Филдс(Американская поэтесса, автор более 400 песен (1905— 1974))

Как-то днем в Марун-Крике, что рядом с Аспеном, один застройщик показывал мне недавно проданный им коттедж. Новые владельцы, заплатив­шие за него более 10 миллионов долларов, уже засе­лились, и здание выглядело как обжитой дом, при­чем весьма роскошный. Девять тысяч квадратных футов жилого пространства, заключенных в стены из пятнадцати дюймовых бревен, люстра из лосиных рогов над главным входом, набор тростей с посереб­ренными ручками в украшенной тонкой резьбой подставке для зонтиков в холле, а наверху, в огром­ной гостиной, — окно во всю стену с видом на лыж­ный спуск и поросший лесом горный склон.

«Мы работаем на совесть, так что, открывая дверь и получая вид на миллион долларов, — сказал за­стройщик, — вы невольно восклицаете: „Ух ты, да я в горах!"». Это был голубоглазый человек с короткой стрижкой, в черном свитере с высоким воротником и в кожаной куртке, с характерной «так-так-так-время-деньги»-манерой. Дом был сдан под ключ, то есть его тоже строили по принципу «время — деньги». «Основ­ная причина, по которой люди покупают готовые дома — это время, — продолжал он. — Время — са­мый ценный ресурс. Большинство этих людей не хотят возиться с проектом, особенно если строитель­ство идет на курорте, вдали от главного дома». Итак, он продает им готовый продукт с уже встроенными сигналами богатства, типичными для Аспена.

Так, несмотря на уютную обстановку, ни одна вещь (даже подушки с вышитыми на них остроумны­ми афоризмами) не несла подлинного отпечатка личностей богатых и довольно известных людей, поселившихся здесь. Покупатель просто заплатил деньги и повернул ключ. Планировка, мебель, аксес­суары, стиль — все выбрано застройщиком, вплоть до декоративных сундуков, маленьких картин в сереб­ряных рамках, канделябров, полотенец (но не хала­тов) в ванной, Calphalon( Подразделение Newell Rubbermaid Inc., мирового лиде­ра в производстве товаров для дома и офиса) и Williams-Sonoma(Производитель кухонной техники) на кух­не, книг на кофейном столике и томов в кожаном переплете на каминной полке, включая один под названием«Lisez-Moi»(«Прочти меня» (фр.), — видимо, так по-париж­ски звучит «ни малейшего шанса». Застройщик даже выбрал висевшие на стенах картины. «Это коллекци­онные экземпляры? Это Шнабель?»( Джулиан Шнабель (р. 1951) — американский художник, скульптор, режиссер; картины см.: http://www.artcyclope-dia.com/artists/schnabeljulian) — «Нет, — ска­зал он, пробегая мимо красивых рам и западных пей­зажей. — Картины стоят от 2 500 до 8 500 долларов. Но это лучше, чем обои». Над камином висел охот­ничий трофей — огромная голова. «Американские лоси висят в половине домов, которые я строю, — сказал он. — Прекрасные животные. Я стараюсь, что­бы что-то напоминало о горах». Желательно низкий, мужественный рев.

Идея строительства под ключ некоего усреднен­ного жилья для богатых кажется странной, и с тру­дом верится, что такой прецедент может существо­вать в природе. И все же, когда весной в Джексон-Хоул (Вайоминг) прилетают желтые славки, деревья все еще стоят голые, а на земле лежит снег. Но слав­ки понимают по форме и цвету ивовых ветвей, что это подходящее для них место жительства. Аналогич­ным образом, когда ученые предлагают выросшим в неволе воробьиным овсянкам лиственные и хвой­ные ветви, те садятся на последние, инстинктивно воспринимая их как сигнал наличия естественной среды обитания.

Застройщик просто посылает богатым такие же сигналы: кабинеты из сучковатой ольхи вместо

обычной ивы; итальянские столешницы из трехдюй­мового гранита вместо сосновых. Он как будто го­ворил о желтых славках, а не мультимиллионерах, когда произнес: «Время — ценнейший ресурс для этих людей. Они просто хотят, чтобы все было гото­во. Так что это эмоциональная покупка. [Гнездитесь здесь и сейчас] Кроме того, это безопасная инве­стиционная стратегия. Сможете вы получить назад свои деньги? Еще как, даже с прибылью!»

Как и другие животные, богачи выбирают место обитания, полагаясь на особые сигналы, в основном культурные, как, например, стоящий в углу концерт­ный рояль Steinway или тот факт, что на той же ули­це живет кто-то из Фордов. Но важны и биологиче­ские сигналы (например, наличие воды, больших де­ревьев или хорошего обзора), корни которых уходят во времена первых людей, живших в саванне. Мы любим дома с видом на водоем, потому что это ус­покаивает нас так же, как когда-то близость водопоя. За отсутствием водоема мы стараемся окружить себя чистыми яркими поверхностями, потому что они напоминают блеск воды. (Стрекозы иногда попада­ются на эту удочку и откладывают яйца на капот ав­томобиля вместо поверхности пруда.) Мы чувствуем себя комфортно рядом с ветвистыми деревьями, по­тому что наши предки ночевали на них, спасаясь от хищников. Вероятно, все мы руководствуемся одина­ковыми сигналами при выборе места жительства. Однако лишь богатые люди могут получить то, к чему всех нас тянет.

 

Бленем

Когда богач решает построить дом своей мечты, он часто думает о чем-то вроде дворца Бленем, толь­ко лучше отапливаемом. Бленем — это необычайная смесь культурных и биологических сигналов, говоря­щих о высочайшем качестве места обитания, а так­же полезный пример сложной взаимосвязи дома с живущей в нем семьей. Впервые я увидел его на закате весеннего дня. Главная улица Вудстока — маленького английского городка в нескольких милях от Оксфорда — в конце поворачивает налево и закан­чивается тупиком, огороженным высокой каменной стеной. Узкие ворота в центре стены еще были от­крыты, и я, проходя сквозь них, почувствовал, что попадаю в другое измерение: справа, посреди огром­ного частного парка, было озеро, в зеркале которого отражались три пролета великолепного каменного моста. (Как сказал по этому поводу Литтон Стрейчи(Английский историк, биограф, литературный критик (1880— 1932)): «Над озером есть мост, от вида которого поло­жительно возникает эрекция». Такая реакция, при­нимая во внимание обстановку и самого автора этих слов, должна возникать в ответ на демонстрацию подчинения, а не господства.) Вдали стоит сам дво­рец: скопление колонн, арок и башен, камень светит­ся, как мед на вечернем солнце, золотые купола крыш сверкают на фоне апрельского неба.

Можно утверждать, что это «лучший пейзаж в Англии», чем когда-то хвалился перед своей неве­стой Дженни Рэндольф Черчилль, семья которого по сей день владеет дворцом: три акра жилой площа­ди (семь, если считать внутренний двор) посреди 2 100 акров парка, разбитого по проекту Ланселота Брауна Капабилити (Ланселот Браун, прозванный Капабилити («способный») (1716—1783) — английский ландшафтный дизайнер) и окруженного каменной сте­ной длиной в девять миль. Все вместе столь гранди­озно, что король Георг III однажды заметил: «У меня нет ничего подобного».

Великолепие и зависть ходят рядом, и Бленем осуждали очень многие, в том числе такие язвитель­ные критики, как, например, Александр Поуп(Английский поэт и прозаик, переводчик Гомера (1688— 1744)) («са­мая неприветливая вещь, какую только можно пред­ставить, и самая эгоистичная...»), Хорас Уолпол(Английский писатель, снискавший известность романом ужасов «Замок Отранто» (1717—1797)) («отвратительно внутри, снаружи и вокруг»), Фран­суа Вольтер («огромная масса камней без прелести и вкуса») и Ноэль Коуард(Английский драматург, актер, композитор и режиссер (1899-1973))(«Проснулся продрогший. Бритье — сущая мука... уборная — словно холо­дильник... [герцог] выглядит унылым»).

Сами Черчилли (по крайней мере, их жены) иногда называли Бленем-Пэлас «промозглым» и «ди­ким, чудовищным домом», и вполне заслуженно. Никакой другой дом не оставлял столь глубокого следа в душах членов семьи. Бленем строили с 1705 по 1720 год, чтобы прославить Джона Черчилля (пер­вого герцога Мальборо и одного из величайших ге­роев Англии), а вместо этого эгоистичная роскошь дворца лишь повредила его репутации. Воздвигну­тый для основания династии, Бленем превращал последующие поколения в безумцев, негодяев, сно­бов и стяжателей, видимо, чтобы не переводились те, кто содержал бы в порядке крышу и покрывал позо­лотой лилии на штукатурке. И все же, преувеличе­ния и мифы, связываемые с этим местом, тоже сыг­рали свою роль. Если его владельцы были обычны­ми мужчинами и женщинами (в лучшем случае), зачастую это оставалось незаметным — столь наро­чито демонстрировал их власть каждый камень двор­ца. Только однажды за 300 лет Бленем оправдал себя, произведя на свет достойного дворца человека. Уинстон Черчилль, выдающийся политический деятель XX века, родился здесь. Он был внуком герцога, и свое чувство судьбы обрел именно здесь. «Мы обу­страиваем свои жилища, — писал он, — а затем наши жилища обустраивают нас».

 

Полные кладовые

Экология, наука о взаимоотношениях организма и окружающей среды, своим названием обязана греческому слову oikos, что означает «дом». Первое, что можно сказать об экологии богатых, — их до­ма очень большие. В Бленеме, например, 187 ком­нат да еще 33 помещения внутри моста через озе­ро. Богатые люди почти всегда жили в больших до­мах, но вначале они руководствовались в высшей степени естественным мотивом сохранения запасов еды.

Человеческое богатство не просто возникло из сельского хозяйства. До последнего времени оно подразумевало еще и наличие излишков еды. Эта идея до сих пор находит отражение в языке. Мы на­зываем деньги bread («хлеб») или dough («тесто»), а слово pecuniary («денежный», «финансовый»), хотя и ассоциируется с крупными сделками, которые за­ключают международные финансовые воротилы в Давосе, произошло от латинского названия скота —pecus. Элита, весело швыряющаяся деньгами в уни­вермаге Bergdorf Goodman, занимается тем, что шот­ландцы называют spreath («Гулянка», «разгул» (spree) этимологически восходит к шот­ландскому слову spreath, что означает «кража скота»).Слово moolah («деньги», «бабки»), к сожалению, никак с коровами не связа­но(Moolah по звучанию напоминает mule — «мул»). Зато термин «плутократ» произошел от имени греческого бога Плутона, который якобы выталкивал зерно, это богатство древнего мира, из-под земли на поверхность.

Данные археологических раскопок свидетель­ствуют, что на Ближнем Востоке личные запасы еды делались уже 9 500 лет назад. До этого в ранних сель­ских поселениях, вероятно, практиковалось общин­ное хранение любых излишков пищи. Первое част­ное хранилище еды представляло собой тайник в углу жилища, подобный желудям в дупле белки или лакомствам, которые шимпанзе прячет от стада. То­гда в архитектуре приживались всякие новшества: фундаменты, стены и двери, не говоря уже о комна­тах с углами. Вместительные прямоугольные дома сменяли небольшие круглые хижины по мере того, как сельское хозяйство заставляло людей селиться плотнее. Постепенно жилища становились больше, по их периметру возникали кладовые, потом дома устремились вверх, получив второй этаж, где рас­полагались жилые помещения, в то время как на первом хранились запасы продовольствия. Затем по­явились внутренние дворы, где, без сомнения, нахо­дился домашний скот — подальше от соседей-плуто­кратов. В некоторых местах, таких как процветавшая 10 тысяч лет назад турецкая деревня Чайоню, дома, находившиеся непосредственно вокруг культовых сооружений, были больше и крепче, в них находят предметы, свидетельствующие о престиже владель­цев, кроме того, они явно располагались поодаль от жилищ прочих людей, что можно считать началом социальной изоляции богатых.

Ббльшие дома означали больший запас сельско­хозяйственных продуктов, а значит, и большее богат­ство. Так, описывая большой дом в поселении, суще­ствовавшем в Мексике 2500 лет назад, археолог пишет: «Сама архитектура говорит о важной эконо­мической роли этой семьи. В имеющихся в здании ямах могло храниться зерна примерно в 2,2 раза больше, чем требовалось семье на год, в то время как запасы в соседних зданиях, судя по размерам кладо­вых, едва удовлетворяли нужды живших там семей».

Обладание излишками еды оставалось основой богатства и в период расцвета английской загород­ной усадьбы, которую многие богачи сегодня прини­мают за образец дома. В Англии и Ирландии до кон­ца XIX века «большой дом» доминировал над сель­ской округой. Хозяин такого дома владел не менее чем тысячей акров земли, а зачастую гораздо боль­ше, и с этой земли кормились находившиеся в под­чинении феодала слуги, работники и фермеры-арен­даторы. Эта территория служила основой всей поли­тической власти, поскольку лорд из «большого дома» обычно контролировал местное представительство в парламенте, а также назначал мелких чиновников вплоть до приходского священника. В 1870 году, ко­гда население Британских островов достигало уже 26 миллионов человек, 7 500 семей, живших в та­ких усадьбах, владели 80% земли. Землевладение было столь важным для положения в обществе, что премьер-министр XIX века Бенджамин Дизраэли

(Бенджамин Дизраэли (1804—1881) — британский государ­ственный деятель, премьер-министр (1868, 1874—1880), писатель) отказался поддержать претендента на титул на том основании, что у того недостаточно земли, чтобы жить, не роняя герцогское достоинство. Следы это­го духа заметны и сейчас. Теперешний герцог Маль­боро, в собственности которого находятся 11 тысяч акров Оксфордшира, считает себя в первую очередь фермером, хотя основной доход Бленему сегодня приносит туризм.

Разумеется, в настоящее время богачи строят дома не для хранения еды. Никто не выделяет целое крыло под оранжерею, когда цитрусовые продаются в любом продуктовом магазине (виновата инфляция сигнала). Но богачи до сих пор предпочитают боль­шие, а лучше огромные, дома. В них по-прежнему много кладовых, предназначенных, правда, главным образом для одежды. У Кэнди, жены голливудского телевизионного магната Аарона Спеллинга(Аарон Спеллинг (р. 1928) — продюсер сериалов «Анге­лы Чарли», «Династия», «Беверли Хиллз 90210», «Мел-роуз Плэйс»), гарде­роб имеет площадь 3 500 квадратных футов, и в нем хранятся, как она скромно говорит, «самые обычные тряпки на каждый день». Но их много. Когда одна жительница Нью-Йорка покупала на берегу океана (в Палм-Бич) свой третий или четвертый дом пло­щадью 43 тысячи квадратных футов, она пожалова­лась, что стенной шкаф в ее спальне слишком мал. «Да он размером с мою гостиную», — возразил архи­тектор, на что владелица ответила: «Как же вы живе­те в таком маленьком доме?»

Сам масштаб этих домов может пугать посети­теля, что, конечно, всегда было важной целью стро­ительства с размахом. Как с несколько ироничной прямотой сказала жительница Палм-Бич, когда мы сидели в ее внутреннем дворике: «Это означает, что у меня есть, а у вас нет, и вам придется расшаркивать­ся передо мной». (Что я и делал, правда, не столь усердно, как сидевшая перед ней на полу маникюр­ша, кругленькая и миленькая, словно сошедшая с картины Ботеро

(Фернандо Ботеро (р. 1932) — колумбийский художник; картины см.: www.bigworldclub.com/gallery/BoteroFer-nando/Botero_Fernando), гладившая ее пятку со словами: «Нет, до чего же у вас красивые ступни!») Это деся­ти-, двадцати- или тысячекратное преимущество «хо­зяев поля» вполне может заставить несчастных посе­тителей забыть самих себя. Живущая в подобном доме женщина вспоминает, как однажды пригласи­ла в гости друзей детства: «Было интересно слушать их комментарии и подмечать взгляды. В основном они просто молчали. Мы подъезжали по аллее, и они все больше затихали... под конец им стало трудно вспомнить свои имена».

 

Женские коалиции

Династия Бленема началась в 1666 году, когда обед­невший джентльмен из Дорсета по имени Уинстон Черчилль, проявивший себя ярым монархистом во время гражданской войны, пристроил при королев­ском дворе свою бледную и нескладную дочь Арабел­лу. Разумеется, без женщин династий не бывает. Но история Бленема так прочно связана с именами двух великих мужчин — Джона и последнего Уинстона, — что огромная зависимость счастья Черчиллей от жен­ского влияния поражает. Но еще больше поражает (если читать историю Бленема параллельно, скажем, с книгой Франса де Вааля «Политика шимпанзе: власть и секс у обезьян») то, как часто власть самцов приматов зависит от женских коалиций. Наблюдая за шимпанзе в зоопарке Арнема, де Вааль обнаружил, что альфа-самцы могли производить много шума, но стояли на своем до конца лишь тогда, когда распо­лагали активной поддержкой коалиции самок. Так же было и в Бленеме.

Вскоре после появления при дворе Арабелла Черчилль стала, как выразился один историк, «дев­кой герцога Йоркского». Герцог был младшим бра­том короля Карла II, а позднее сам стал королем под именем Якова II. Арабелла родила ему нескольких

внебрачных детей и, по-видимому, использовала свою власть, чтобы обеспечить младшему брату Джо­ну место в свите герцога. Джон также не преминул воспользоваться царившей при дворе развращен­ностью. На него положила глаз любовница самого короля — Барбара Вильерс.

Согласно преданию, которое большинство ис­ториков считает достоверным, Вильерс как-то но­чью развлекалась с Черчиллем в доме, по современ­ному адресу Даунинг-стрит, 10, когда вдруг явился король Карл. Черчилль выпрыгнул из окна, за что Вильерс впоследствии вознаградила его 5 тысяча­ми фунтов стерлингов. Люди до сих пор спорят, как сказал один местный житель, «получил он день­ги за то, что прыгнул в постель, или за то, что вы­прыгнул из нее». Сама Вильерс об этом не говори­ла, лишь пожаловалась как-то, что слишком щедро наградила за «ничтожную услугу». Но этот подарок объясняется скорее родственными связями, неже­ли проявлением благодарности за секс. Джон Чер­чилль был кузеном Вильерс, а также, возможно, отцом ее шестого ребенка. Как бы то ни было, Чер­чилль благоразумно вложил полученные деньги в пожизненную ренту, обеспечив себе 500 фунтов стерлингов годового дохода и положив начало со­стоянию, на котором впоследствии была основана династия Бленема. Вильерс также раздавала взятки, необходимые для получения Черчиллем важных должностей при дворе и в армии (обычное дело для того времени). Современник заметил, что «фаворит любовницы короля и брат фаворитки герцога... не мог не нажить состояние».

Но на тропу славы Черчиллей вывела другая осо­ба — Сара Дженнингс. Ее портрет висит в главном зале дворца Бленем. На нем она предстает красивой молодой женщиной с роскошными золотистыми волосами, румяными щеками, нижней губой, напо­минающей бархатную подушечку, и холодными го­лубыми глазами. «С сердцем фурии и лицом феи», — как сказал один поэт. Сара служила при дворе коро­ля, но разыграла карты не так, как Арабелла или Барбара. Она не уступила страстным мольбам Джона Черчилля, пока он не потерял самообладание и не попросил ее руки. Это событие их потомок Уинстон назвал «его капитуляцией». Брак был заключен по любви. Однако, если капитуляция перед женщиной без богатого наследства и была рискованной для честолюбивого молодого человека, выбор все же ока­зался удачным.

Джон и Сара были на самом деле очень совре­менной парой и постоянно делали карьеру. Сара слу­жила при дочери герцога Йоркского принцессе Анне и гордилась собственной должностью. На первый взгляд, ее работа заключалась в том, чтобы угождать королевским прихотям, рассказывать сплетни и иг­рать в карты, и Сара часто преуспевала за счет Анны. Как и в сообществах бонобо, близость к важной осо­би в сочетании с ухаживаниями заложили основы полезной дружеской связи. Сара была красива и ос­троумна, и молодая Анна обожала ее. Страсть Анны к Саре была столь сильна, что, как писала историк Вирджиния Коулз, «первопричиной ее, наверное, было физическое влечение, хотя сама принцесса едва ли об этом подозревала». Один современник заметил, что «при дворе не было более абсолютной фаво­ритки». Принцесса Анна без колебаний давала Саре все, что та желала. Отец Анны герцог Йоркский стал королем Яковом II, вскоре его сменил Вильгельм III, а затем и сама Анна. Все это время Сара добивалась продвижения по службе своего мужа Джона Черчил­ля. В конечном итоге от разных титулов и постов семейная пара стала получать 65 тысяч фунтов стер­лингов годового дохода, что сегодня соответствова­ло бы примерно 11 миллионам долларов.

В отличие от многих людей, нажившихся на королевской щедрости, Черчилль действительно ее заслуживал. Будучи командующим британскими войсками во время Войны за испанское наследство (1702—1711), он нанес поражение армии короля Людовика XIV не одиножды, а десять раз, и не про­играл ни одной битвы. Он был блестящим генера­лом, мастером коварных политических ходов, спо­собным позаботиться о ста тысячах солдат на поле боя, а главное, дальновидным и непредсказуемым в сражении.

Стиль командования Черчилля требовал от него оставаться в гуще событий, а иногда даже возглавлять кавалерийскую атаку. Однажды, когда он садился на лошадь, между его ног пролетело пушечное ядро и убило стоявшего за ним человека. В ходе другого сра­жения один из его капитанов написал, что перед опас­ной атакой «герцог Мальборо (всегда осмотрительный и принимающий верное решение) без сопровождения отъехал вправо... откуда ему были хорошо видны основные силы противника. Я не могу описать, ка­кую радость я ощущал при виде этого человека в тот критический момент». С другой стороны, он был кошмаром Франции. На протяжении нескольких поколений французские дети верили, что если они будут плохо себя вести, то чудовище Мальбрук — герцог Мальборо — придет за ними.

Главным достижением Черчилля стала его побе­да в 1704 году при Бленхейме в Германии. Англий­ские солдаты произносили название местечка как «Бленем». Это была первая победа англичан над французами со времен Азенкура, то есть почти за триста лет. Королева Анна, наверняка не без совета Сары, решила наградить победоносного генерала своим королевским парком в Вудстоке. Парламент с радостью дал согласие на постройку там огромного дома, а Сара поставила перед собой цель увековечить род Черчиллей и свое потомство, дав огромному мав­золею название Бленем.

 

Трупы в подвалах

Помимо реалий власти, с большими загородными домами Англии часто связывался такой миф: единым целым с владетельной семьей становится каждый человек, предки которого запечатлены на портретах, висящих в доме, и похоронены на фамильном клад­бище неподалеку от дома (или даже внутри него). Идея заключалась в том, чтобы превратить дом не просто в огромную кладовую с припасами, а в свя­щенное хранилище семейного духа. Это животный рефлекс защиты территории, сохраняющийся на протяжении многих поколений.

Такого рода мифологизация земельных владений богачей имеет давние корни. У греков и римлян по­хороненные вокруг жилища предки освящали почву и связывали землю и людей, живших на ней. Так же и богатые индейцы-майя хоронили своих любимых «под полом внутреннего двора в пределах слышимо­сти детей и потомков, работавших и игравших над ними... Когда глава семьи стоял во дворе и приносил кровавую жертву, он знал, что предки находятся под его ногами и встанут, если он решит вызвать их с того света». Китайские аристократы считали, что физиче­ская связь с предками укрепляет их дэ, то есть маги­ческую силу. У незнатных людей не было больших имений, фамилий, культа предков и драгоценного дэ. Забывая свои имена, они становились подчиненными.

С другой стороны, имена богатых буквально уве­ковечены в их домах. Так, в Бленеме герцоги и гер­цогини Мальборо похоронены под полом велико­лепной фамильной часовни. В ней нет никаких изображений Бога. Над органом начертано «Sing Unto the Lord» («Восславим Господа» или «восславим Владыку» (англ.)), но какого именно владыку, не уточ­няется. Главное место в часовне занимает большая, подобная идолу статуя Джона Черчилля. Он изобра­жен в образе римского военного героя. На него с обо­жанием взирает Сара, а юные сыновья играют, пока История записывает его достижения гусиным пером, а Слава несет рассказ о его триумфах через века. Вме­сте они сокрушают демонов зависти и злобы. Ска­мьи обращены не к алтарю, а к статуе, так что си­дящие на них Черчилли смотрят на своего предка в упор. В начале XX века несчастная герцогиня.

Консуэла Вандербильт, бывало, сидела у подножия этой статуи, и в голову ей приходили предательские демократические думы о «напыщенном тщеславии». Еще она жаловалась на «запах разложения» — весь­ма эффективный способ метить территорию. Впро­чем, ее супруг, девятый герцог, дышал этим воздухом с удовольствием. Гостивший у них художник как-то заметил, что в часовне ничто не привлекает внима­ния к Богу. «Вы правы, — охотно согласился герцог, — здесь поклоняются Мальборо».

Это сочетание земли, покойных предков и (свое­го рода) религии помогало сохранять самобытность семьи. Это было своеобразным напоминанием внеш­нему миру и собственным потомкам: Это наша земля, наш дом. Остерегайтесь. «Слыша пение определенной птицы, — пишет Конрад Лоренц, — остальные, еще не имеющие своей территории птицы понимают, что в данном месте самец заявляет свои территориальные права». Это особенный самец; его пение содержит информацию о его отличительных чертах, возрасте и о том, насколько сильно его следует бояться. Как вы­разился Лоренц, петух кукарекает не для того, чтобы сказать: «Здесь петух!» Его послание гораздо более индивидуально: «Здесь петух Бальтазар!»

Сегодня мы слишком демократичны, чтобы при­писывать той или иной семье святость или магиче­скую силу (мы предпочитаем эвфемизм «харизма»). Однако забота о родословной до сих пор имеет важ­ное значение для таких богатых семей, как Кеннеди из Хианнис-Порт, Дюпоны из Делавара, Рокфеллеры из Покантико-Хиллз и многих других. Обычно они стараются каждый год собирать в фамильном имении всю большую родню, чтобы скрепить кровные узы. На некоторых из этих собраний осуществляются яв­ные племенные ритуалы, призванные поддерживать семейный дух на протяжении поколений, например посвящение четырнадцатилетних или поздравления «старейшин» и «хранителей традиции». (Надо доба­вить, что эти ритуалы совершенно безопасны; речи о жертвоприношениях не идет.) Когда богатство пе­реходит из поколения в поколение, а семья расширя­ется, приобретая сотни родственников, территория семьи (лагерь отца-основателя в горах Адирондак, остров у берегов Мэна, коттедж в Шотландии или Нормандии) может стать тем единственным, что ее объединяет. Помимо денег конечно.

То там, то тут можно обнаружить и следы мифи­ческой связи с семейной почвой. Одна знакомая мне семья из Новой Англии живет на одном и том же уча­стке земли вот уже 350 лет. Там они рождались и уми­рали. Один из потомков сейчас выращивает в своей части владений ели, а когда пару лет назад другой потомок спросил, нельзя ли купить у него живую рож­дественскую елку с корнями, то первый отказал, ска­зав, что не желает разбрасываться «почвой предков». Он не смягчился, даже когда его родственник предложил привезти тачку своей земли в качестве компенсации.

 

Снос

Для Джона Черчилля, который так спокойно и уверен­но завершал гораздо более крупные предприятия, строительство Бленема сопровождалось бесконечны­ми неудачами. Поскольку большую часть времени он воевал, ему лишь оставалось мечтать о своем ве­ликолепном доме и приобретать для него картины и гобелены. В семьях богачей, когда муж завоевыва­ет мир, строительство дома часто ложится на плечи жены. Это путь к беде: супруга в действительности слишком часто не обладает практической властью, кроме того, она отлично знает, сколь высоки ожида­ния ее супруга, привыкшего отдавать приказы под­чиненным и слышать в ответ «есть!». Так что, воз­можно, было совершенно неизбежно, что Сара Чер­чилль повторила ошибки всех жен, когда-либо строивших особняки. Однако она, кажется, прояви­ла особое рвение: ссорилась с архитектором, обманы­вала рабочих, отдавала предпочтение роскоши перед комфортом и сильно превысила рамки сметы. Архи­текторы предполагали, что строительство дома для Черчиллей обойдется стране в 100 тысяч фунтов стерлингов. В конечном итоге расходы превысили 300 тысяч, что сегодня составило бы 63 миллиона долларов.

Строительство Бленема также потребовало сно­са прежних построек, что является стандартной про­цедурой при создании фамильного имения. Люди, покупающие собственность, связанную с известным именем, становятся перед выбором. С одной сторо­ны, они могут нежиться в отблесках славы преды­дущего владельца. Так, детская мечта продюсера Дэвида Геффена стать голливудским магнатом испол­нилась, когда он переехал в старый особняк пионе­ра киноиндустрии Джека Уорнера. Но популярнее второй вариант: стереть имя и все следы прежнего хозяина места, подобно тому как собаки уничтожают метки друг друга на пожарном гидранте. Напри­мер, Аарон Спеллинг и его жена Кэнди заплатили 10,2 миллиона долларов за особняк Бинга Кросби (Бинг Кросби (настоящее имя — Гарри Лиллис) (1904— 1977) — американский джазовый певец и киноактер, ла­уреат премии «Оскар» (1944)) в Холмби-Хиллз площадью 43 тысячи квадратных футов, а затем снесли его и воздвигли на том же ме­сте громадину площадью 56 тысяч квадратных футов. («Подумайте, ведь у многих состоятельных людей дома разбросаны по всему миру, — сказала Кэнди, объясняя, зачем двум людям столько места, — а у нас только этот».) Иногда дома разрушают, едва успев построить. Так, несколько лет назад в Аспене вла­делец сети ресторанов купил у застройщика новый дом площадью 20 тысяч квадратных футов и тут же заменил его более роскошным. Затем он разо­шелся со своей «второй половиной» и продал новую недвижимость, в которой никто и ночи не провел. Но даже на этом фоне то, что произошло в Блене-ме, выглядит одним из самых скандальных сносов в истории.

Однажды утром я подошел к Бленему, укрыто­му густым, как вата, туманом. Было холодно. Моло­дые листья каштана клонились к земле, мягкие и нежные, словно крылья только что вылупившейся стрекозы. В ветвях тихо ворковали голуби, стайка вяхирей вдруг поднялась в воздух, глухо захлопав крыльями. В тумане дворец казался размытой глы­бой. Я прошел под его стенами, а затем по огром­ному мосту к дальней стороне озера. Здесь когда-то стоял королевский охотничий домик, а еще раньше, возможно, римская усадьба. Английские короли со времен Этельреда Нерешительного ( Этельред Нерешительный (978—1016) приезжали сюда, чтобы поохотиться или заняться другими, ме­нее пристойными делами. Принимая во внимание время суток и туман, я думал, что смогу заметить их тени. Звонили колокола. Солнце начинало прожи­гать белую дыру в небе. Высокомерный силуэт Бле-нема, к счастью, все еще был скрыт в тумане. Я сто­ял под большим старым дубом, ствол которого до­стигал восьми футов в диаметре. Возможно, он был еще ростком в 1550-х годах, когда здесь томилась будущая королева Елизавета, а тогда — пленница своей сестры королевы Марии. История Англии ча­сто рождает такие чувства. Но в Бленеме я чувство­вал, будто все призраки королей погребены под тол­стым ковром травы и забыты.

Старый королевский охотничий домик, стояв­ший на этом месте, был, по словам архитектора Чер­чиллей Джона Ванбру(Джон Ванбру (1664—1726) — английский архитектор и пи­сатель, представитель барокко), «одним из самых приятных предметов, какие только могли изобразить лучшие художники». Тем не менее Сара Черчилль пожелала, чтобы его снесли. Ванбру предложил воздвигнуть обелиск у ручья, где король Генрих II ( Генрих II (1133—1189) — английский король (с 1154 г.)) ухаживал за «прекрасной Розамундой»(Розамунда Клиффорд стала героиней многих романсов и баллад. Чтобы обезопасить ее от ревности королевы Алиенор, король укрыл Розамунду в лабиринте Вудстокского парка, но королева выследила соперницу и, при­ставив к ее груди кинжал, заставила выпить яд. Сама Алиенор Аквитанская (1122—1204) была супругой короля) Сара с усмешкой заявила, что если англичане начнут ставить памят­ники в честь «подобных деяний наших королей, то они просто заполонят страну». Бленем должен был приковывать внимание посетителя к одной един­ственной вещи — вечной славе Черчиллей, — и Сара не могла позволить бывшим королям загораживать вид.

На протяжении строительства между ней и Ванбру кипела вторая битва при Бленеме. Он за­ставлял рабочих делать вид, будто они разрушают охотничий домик, когда туда приезжала Сара. Ко­гда она удалялась, он восстанавливал его. К один­надцатому году стройки Бленем, по словам Сары, все еще представлял собой «хаос, который бог зна­ет когда закончится», а Ванбру занялся огромным мостом. Сара была в бешенстве. В самом дворце до сих пор не было ни одной комнаты, где она могла бы жить. Кроме того, великолепный мост был пе­реброшен через нелепый ручеек (позднее перегоро­женный по проекту Брауна и превратившийся в озе­ро) и вел в никуда, ведь главная подъездная дорога еще не была проложена. Оба конца моста висели в воздухе, не доставая до крутых склонов узкой до­лины. В конце концов Сара уволила Ванбру, при­казала наконец снести охотничий домик, а камни использовала, чтобы выровнять землю вокруг мо­ста, выложив, в сущности, дорогу славы Черчиллей костями покойных королей.

Франции Людовика VII; после расторжения брака вы­шла замуж за графа Генриха Анжуйского, ставшего затем королем Англии Генрихом II, в результате чего ее громад­ные аквитанские владения отошли к Англии, что впо­следствии стало одной из причин Столетней войны.

 

Выставка трофеев

Когда вы идете по дворам сегодняшнего Бленема, лег­ко принять сложные орнаменты здания за барочные излишества или увидеть за ними попытку произве­сти театральный эффект, как следствие привлечения в качестве архитектора Ванбру, бывшего драматурга. Но Бленем никогда не был просто огромным домом или шикарной театральной декорацией. Было бы пра­вильнее рассматривать его как крупнейшую в мире выставку трофеев, прославляющую многочисленные успешные охоты Джона Черчилля, устроенные во славу королевы Анны (не хватает висящей на стене головы французского короля Людовика XIV).

«Посмотрите на сводчатый проход, — сказал мой гид, когда мы стояли перед дворцом. — Видите статую петушка, расправившего крылья и пытающе­гося взлететь? Это эмблема Франции. Но британский лев прижал его к земле и методично разрывает на куски». А пылающие шары на башнях дворца? «Это ручные фанаты», — ответил гид. Пламя наверху так­же символизирует корону герцога Мальборо, над ка­менной сферой, символизирующей его власть. То и другое опирается на три «перевернутых в знак пора­жения» листа лилий — символа Людовика XIV. «На каждой из четырех башен четыре шара-флерона, так что образ герцога Мальборо, наносящего поражение Франции, повторяется шестнадцать раз», — подсчи­тал гид. Как и многие другие витрины с трофеями, эта не оставляет места воображению.

Как ни странно, Бленем был также знаком по­чтения перед Людовиком XIV. В 1674 году молодой Черчилль вел армию англичан под командованием Людовика XIV против голландцев. Le bel Anglais (Прекрасный англичанин (фр.)) (так звали его французы до того, как он превратился в чудовищного Мальбрука) был одним из первых иностранцев, принятых Людовиком в Большом зале еще недостроенного тогда Версаля. Этот визит и по­следующее пребывание в Версале дали Черчиллю представление о том, что такое настоящее великоле­пие. Таким образом, Бленем, кажется, стал первой из бесчисленных копий Версаля, которые создаются по всей планете с тех пор, как богачи захотели жить так же роскошно, как и «король-солнце». Среди них за­мок Линдерхоф Людвига II в Баварии, замок Эстерхази в Венгрии, летний дворец династии Цин в Китае и стоящий 50 миллионов долларов дворец Майкла Сейлора (Майкл Сейлор (р. 1965) — президент и исполнительный директор поставщика программных средств Microstrategy) из Microstrategy, строительство ко­торого началось на берегу реки Потомак еще до того, как Сейлор потерял 6 миллиардов долларов за один день во время краха рынка акций интернет-компа­ний в 1999 году.

Но Бленем стал своего рода памятником побеж­денному «королю-солнцу». Даже сейчас знамя с ири­сом французского короля висит над мраморным камином в парадном зале дворца, словно скальп. И каждый год, когда празднуется годовщина битвы, служащий из Бленема садится в машину и едет к виндзорскому дворцу, чтобы доставить копию этого знамени чиновнику королевы в качестве ренты семьи Черчилль за земли вокруг дворца Бленем.

Если Бленем — витрина, набитая трофеями, то она была создана, чтобы прославлять победы не только на военном, но и на интимном фронте. Это храм Марса и Венеры, шимпанзе и бонобо. На по­толке огромного холла высотой 65 футов изображен Джон Черчилль в доспехах воина, преподносящего дары победы Британии. Там также висели девять кар­тин, авторство которых приписывается Тициану. На полотне «Любовь богов» изображены «взволнован­ный Плутон... обнимающий Прозерпину, жадный Аполлон, схвативший Дафну, опьяненный Бахус, щекочущий купидона; все они пышные, розовые и сладострастные» (так описывает это историк Мари-ан Фоулер). Когда Уильям Хэзлитт (Английский журналист, эссеист, теоретик романтизма, ав­тор четырехтомной «Жизни Наполеона Бонапарта» (1778— 1830))

 посетил дворец в 1820-х годах, его тронули (не меньше, возможно, чем Стречи (Литтон Стречи (1880—1932) — английский биограф, лите­ратуровед, эссеист; известен иронической трактовкой сво­их биографических героев (сборник биографий «Выдаю­щиеся викторианцы», «Королева Виктория»)) после него) «пурпурный свет любви, густой румянец, восхищенные взгляды, поцелуи не­увядаемой сладости», а особенно купидон, «который вполне мог бы перевернуть мир». Фоулер пишет: «Как и воинственного вида крыши Бленема, Тици­ан отражал грубые страсти века, в который был по­строен дворец: жестокого века секса и насилия, ко­гда не стеснялись проявлять животные инстинкты». Огромный зал с лестницей олицетворял торжество «распутства и войны». К сожалению, в эпоху короле­вы Виктории благонравный герцог приказал снять картины и спрятать их в хранилище, где они сгоре­ли при пожаре вместе с «Похищением Прозерпины» Рубенса. Прежде же они висели на стенах как сво­его рода поощрение разврата (и продолжения рода) будущих поколений.

 

Панорама и убежище

Дома богачей обычно расположены так, чтобы воз­вышаться над пейзажем, и так было задолго до Бле-нема. Масада, большой холм посреди иудейской пустыни, знаменит тем, что там в 66 году горстка повстанцев-иудеев сражалась насмерть с римской армией, но это место вошло в историю еще раньше как образцовое убежище богатого человека. Король Ирод, ненавистный своим подданным иностранец, более двух тысяч лет назад построил здесь свой дворец, который удивительно хорошо сохранился. В старину, чтобы добраться до него, приходилось взбираться по узкой опасной тропе на четырехсот­метровый утес, рискуя соскользнуть в пропасть или подвергнуться прицельному обстрелу сверху. Затем нужно было пройти через хорошо укрепленные во­рота на огороженную вершину утеса. Но и тогда до Ирода оставалось еще приличное расстояние. Его дом был защищен обширной зоной складов, пред­ставлявшей собой многочисленные ряды сосудов с маслом, зерном и другими продуктами. Под землей в скале были сделаны огромные ниши-цистерны на случай осады, также снабжавшие водой баню Ирода. Сам дворец, уходивший на три этажа под землю, был вырублен в северном склоне утеса, словно капитанский мостик громадного корабля. С .него было видно всю пустыню до Мертвого моря, и по дороге от Иерусали­ма сюда не проскользнула бы незамеченной и мышь. Стоя на балконе и наблюдая за парящими в восходя­щих потоках воронами, Ирод, должно быть, чувство­вал себя если и не во главе своего вздорного народа, то, по крайней мере, в безопасности от него.

Богатые любят жить на вершинах холмов, утесах над заливом или в пентхаузах с видом на Централь­ный парк. Они также любят иметь запасной выход или подземное убежище на тот случай, если мир сой­дет с ума. Современные технологии упростили зада­чу создания новых Масад в уединенных местах. Один архитектор показал мне построенный им замок на продуваемой всеми ветрами вершине в Скалистых го­рах, куда его клиент добирается на вертолете, а про­пан для малошумных генераторов доставляется на гру­зовиках по двадцати километровой грунтовой дороге. Хозяин другого владения, глава горнодобывающей компании, распорядился вырезать на стропилах в го­стиной строки из стихотворения Роберта Фроста

(Роберт Фрост (1874—1963) — американский поэт, четы­рехкратный лауреат Пулитцеровской премии, еще при жизни признанный классиком): «Two roads diverged in a wood, and I, I took the one less traveled by» (В осеннем лесу, на развилке дорог, / Стоял я, задумав­шись, у поворота; / Пути было два, и мир был широк, / Однако я раздвоиться не мог, / И надо было решаться на что-то (пер. Г. Кружкова)). Особая притягательность таких домов заключается в том, что они дают ощущение безопасно­сти вместе с приятным видом на многие мили вокруг.

Согласно «теории панорамы и убежища», ко­торую развил английский географ Джей Эплтон в своей книге «Переживание ландшафта» (1975), люди биологически предрасположены к выбору таких мест, где они оказываются способны «видеть и оставаться незамеченными». Чем дороже дом, тем больше вероятность присутствия в нем архитектур­ных черт, сочетающих панораму с убежищем: балко­ны, балюстрады, эркеры, застекленные террасы, ку­пола, башни, веранды, увитые виноградными лоза­ми беседки, решетки, бельведеры. Между Масадой и «Домом над водопадом», построенным Фрэнком Ллойдом Райтом (Фрэнк Ллойд Райт (1869—1959) — американский архитек­тор и теоретик архитектуры, основоположник так назы­ваемой «органической архитектуры». Среди построек — Музей Гуггенхейма в Нью-Йорке (1956—1959)) в 1939 году для владельца магази­на в Питтсбурге в качестве убежища на выходные, огромная дистанция. Но и в последнем есть масса укромных уголков, где можно спрятаться, а с распо­ложенных над водопадом веранд открывается захва­тывающая панорама. Сара Черчилль придерживалась той же великой традиции, когда в молодости делала карьеру в Лондоне. Она взяла себе за правило «вни­мательно наблюдать за всем, оставаясь в тени» и ос­тавалась верной этой привычке позднее, уже достиг­нув жизненного триумфа. Первое, о чем она попро­сила в Бленеме, была уютная комната с эркером.

Находиться в таком месте, считает Эплтон, — это все равно что стоять на опушке леса, хотя правиль­нее было бы говорить об африканской саванне, где примерно 100 тысяч лет назад занимались охотой и собирательством наши предки. Я бывал в таких местах, последний раз это было, когда я, погостив в Бленеме, отправился в дельту реки Окованго в се­верной Ботсване. Как и многие другие, я почувство­вал себя там как дома. (Я имею в виду Ботсвану, к Бленему это относится в меньшей степени.) На небе мерцали созвездия, а я лежал в палатке и прислуши­вался к отдаленному рычанию львов и жалобным причитаниям шакалов. Утром я стоял, спрятавшись за деревьями, смотрел на заливной луг и пасущихся на нем антилоп и чувствовал себя прекрасно. Одна­ко действительно ли такие древние пейзажи до сих пор влияют на выбор современными богачами места для строительства дома?

 

Гипотеза саванны

Нелегко строго научно доказать, что люди явно пред­почитают те или иные сигналы наличия подходящей среды обитания. С другой стороны, негативную склонность, которая выработалась у нас в процессе эволюции, продемонстрировать сравнительно про­сто: ядовитые змеи или пауки никогда не были есте­ственной частью жизни большинства горожан. В ре­гионах с умеренным климатом они не представляют угрозы уже сотни или даже тысячи лет. Но прими­тивные страхи нас не покидают. Ученые проводят эксперименты, подобные тем, что делал Павлов для изу­чения условных рефлексов. Добровольцам несколь­ко раз подряд показывают пугающие картинки. Страх перед привычными современными опасностями

вроде пистолетов или оголенных проводов быстро притупляется. Но боязнь змей и пауков, как показы­вает частота сердечного пульса и другие показатели вегетативной нервной системы, не пропадает еще долгое время. Она заложена в наших генах.

Есть волнующие свидетельства того, что мы био­логически предрасположены положительно откли­каться на природный ландшафт. Так, ученый из Уни­верситета Texas A&M Роджер Ульрих продемонстри­ровал, что у людей, смотревших после стрессовых событий видеозапись с успокаивающими видами дикой природы в течение хотя бы пяти — семи ми­нут, отмечаются как значительно менее высокие мы­шечное напряжение и частота пульса, так и повы­шенное электрическое сопротивление кожи. Это приносит ощутимую с медицинской точки зрения пользу. Ульрих наблюдал за пациентами, перенесши­ми операцию на желчном пузыре, и обнаружил, что тем из них, кого поместили в комнату с видом на деревья, требовались гораздо меньшие дозы обезбо­ливающих препаратов, по сравнению с пациентами, находившимися в комнате с видом на кирпичную стену. Пациенты, перенесшие операцию на сердце, имели менее высокое кровяное давление и быстрее поправлялись, если в их палатах были пейзажи, а не голые стены или абстрактные картины.

Наблюдения и эксперименты, проведенные биологами, показывают, что люди разных культур положительно откликаются на одни и те же элемен­ты пейзажа. Им нравятся открытые луга, располо­женные на расстоянии друг от друга скопления вет­вистых деревьев, вода, перепады высот, извилистые тропы и ярко освещенные поляны, особенно частич­но скрытые листвой на заднем плане. Такой пейзаж зовет к открытиям, обещая ресурсы и одновременно убежище. Перепады высот (например, горы на го­ризонте) помогают наблюдателю ориентироваться в пространстве, как и скалы, усеивающие бескрай­ние просторы Серенгети (Национальный парк в Танзании).

Новые свидетельства влияния эволюции на наши представления о среде обитания заставили биолога Гордона Орианса из Университета Вашингтона раз­вить теорию панорамы и убежища. Он назвал ее «ги­потезой саванны». Она гласит, что сигналы наличия подходящей среды обитания (Предпочтительно ландшафтов с открытыми пейзажами, водой и яркими цветами — чертами окружающей среды, которые сулят пропитание и безопасность), жизненно важные в те времена, когда волосатые руки Люси волочились по земле Олдувайского ущелья, сохраняются по сей день как генетическая основа для наших эстетиче­ских предпочтений, например, когда Марта Стюарт аккуратно подрезает розовые кусты у своего дома на побережье штата Мэн.

Самая лучшая панорама, согласно гипотезе о са­ванне, — та, что обещает сытный обед. Это должен быть не просто водопой, а водопой с крупными мле­копитающими, театрально пасущимися вокруг него. Чтобы оградить аристократов от их живописного ско­та, английские архитекторы изобрели остроумное приспособление, которое называется ha-ha и пред­ставляет собой низкую изгородь, проходящую по канаве. Оно позволяло животным пастись на полях

столь же бескрайних и открытых, как Серенгети. Сторонники гипотезы о саванне утверждают, что мы ценим цветы не только за их красоту, но также пото­му, что они сулят фрукты и мед. Всякий, кто хоть раз видел великолепные орнаментальные вазы на благо­творительных вечерах или на страницах Town and Country, знает, что мы предпочитаем большие и асим­метричные цветы, так как именно они содержат больше всего нектара. Цветы и стада пасущихся жи­вотных — это в буквальном смысле слова хорошее лекарство. Как голые ивовые стебли для желтых сла­вок, они успокаивают нас, обещая благоприятное будущее.

Орианс даже утверждал, что знаменитый ланд­шафт английского загородного дома, эта квинтэссен­ция имения богача, есть подсознательное стремле­ние воссоздать пейзаж африканской саванны. Более того, он представил любопытные свидетельства «саваннификации» ландшафта. Так, Орианс вместе с соавтором Джуди Хеерваген сравнили сделанные с натуры наброски с полотнами, завершенными затем в студии Джоном Констеблем

(Джон Констебль (1776—1837) — английский художник-пейзажист). Они обнаружили, что живописец постоянно вносил в реальность эле­менты саванны: расчищал горизонт, делал более за­метной воду, добавлял пасущихся крупных млекопи­тающих и удалял листву, чтобы обнажить ветви де­ревьев. Иначе говоря, он усиливал «жилищные сигналы», приятные примату. Таким образом, есте­ственной эстетической реакцией на пейзажи Кон­стебля будет довольное уханье.

 

Как и Констебль, ландшафтный дизайнер Хам­фри Рептон (1752—1818) рисовал английскую сель­скую местность «до» и «после». Но Рептон вкладывал оба рисунка вместе с пояснительным текстом в крас­ный кожаный переплет и дарил эти «красные кни­ги» богатым землевладельцам. Целью (которая часто достигалась) было убедить их нанять его, чтобы вне­сти предложенные изменения в пейзаж земельных участков. Рептон был последователем великих ланд­шафтных дизайнеров XVIII века — Уильяма Кента (Уильям Кент (ок. 1685—1748) — английский архитектор и дизайнер, один из основоположников «английского стиля» в садово-парковом искусстве) и Капабилити Брауна, — которые популяризовали «природный» стиль английских поместий. Это был отход от строгой геометрии классических парков в сторону идеализированной криволинейной перво-зданности. Когда Орианс и Хеерваген изучили восем­надцать пар рисунков «до» и «после», то обнаружи­ли, что Рептон, подобно Констеблю, убирал некото­рые деревья, чтобы открыть горизонт, увеличивал зеркало водоемов и добавлял пасущихся млекопи­тающих (не менее двухсот особей), хотя они, веро­ятно, не являлись частью его проекта. Рептон также облагородил изображения людей на территории имений, видимо, чтобы богатым людям не приходи­лось смотреть на всякий сброд. В одном случае кре­стьянин с мотыгой в руках уступил место художни­ку, рисующему новый живописный пейзаж.

Одним из имений, которые запечатлел Рептон, была родина герцогов Бедфордских Уобурн-Эбби. Итак,  я позвонил теперешней владелице, леди Генриетте Тависток, чтобы проверить предположе­ние Орианса о том, что Рептон создал там эдакую ма­ленькую Танзанию. «Нет! — запротестовала она. — Идея заключалась в том, чтобы подчеркнуть есте­ственный характер английской сельской местности». Однако ради достижения эффекта «естественности» в Уобурне Рептон просто использовал свои обычные приемы: приказал вырубить леса, чтобы открыть пер­спективу, вырыть водоемы и вообще превратить име­ние в саванну. С 1950-х годов часть имения Уобурн-Эбби служила сафари-парком, где обитали аппетит­ные африканские животные от аддаксов (Аддакс, или антилопа Мендес — млекопитающее семей­ства полорогих (единственный вид рода)) до зебр. Быть может, леди Тависток имела в виду естествен­ный характер английской сельской местности, какой она была 25 тысяч лет назад, когда там еще бродили слоны и носороги?

Тенденции «саваннификации» наблюдались у бри­танских аристократов еще со времен норманнского завоевания. Генрих I, сын Вильгельма Завоевателя, правивший с 1100 по 1135 год, завез львов, леопар­дов и других экзотических животных в свои охотни­чьи владения в Вудстоке, где сейчас расположен Бле-нем. В 1760-х годах Бленем подвергся «натурализа­ции», произведенной рукой мастера — Капабилити Брауна. Перегородив речушку Глим, Браун создал два больших озера с изрезанными берегами, через кото­рые переброшен великолепный мост Ванбру. Этим усовершенствованным строением восхищались все, кто посещал Бленем, включая самого Брауна. «Думаю, сегодня я заставил Темзу покраснеть от стыда», — заметил он. Браун также превратил остальную часть парка в величественный пейзаж, цивилизованный и дикий одновременно, с лугами и волнообразными опушками леса. Его труд сохранился до наших вре­мен, равно как и планы дальнейшего благоустройства имения. Овцы по сей день пасутся на его простор­ных лужайках, а посаженные с равными промежутка­ми декоративные буковые деревья раскинули низкие удобные ветви, словно постоянно готовое убежище на случай, если кого-нибудь из Черчиллей напугает толпа туристов.

 

Блудный бонобо

Политический климат, в котором жили Джон и Сара, был чрезвычайно неблагоприятным, и по мере того как война и строительство Бленема затягивались, Черчилли имели возможность в этом убедиться. Например, один критик, ранее уже высмеивавший пресловутое сребролюбие Черчилля, обвинил его еще и в том, что он отправлял офицеров на верную смерть, чтобы нажиться на продаже их должностей. (Критик взял свои слова назад, когда обычно хладнокровный Черчилль справедливо посчитал это основанием для дуэли.) Даже на этом фоне выде­ляется агрессивность Сары. Она поссорилась почти со всеми и с растущей деспотичностью требовала от королевы Анны удовлетворять политические амби­ции Черчиллей. Когда королева заупрямилась и в конце концов избрала себе другую приближенную, Сара распустила сплетни о том, что ее соперница «шлюха» и «грязная служанка», добивавшаяся распо­ложения королевы, «творя темные дела под пологом ночи». С этой целью она даже сложила куплеты, при­чем, как это ни странно, на мотив «Прекрасной Розамунды».

Неудивительно, что Черчилли попали в неми­лость. В 1710 году к власти пришли их политические противники. Финансирование строительства Блене-ма прекратилось, рабочим перестали платить. В ито­ге Черчилли отправились в изгнание и вернулись лишь тогда, когда в 1714 году королеву Анну сменил на троне Георг I. Они переехали в Бленем только в 1719 году, частично оплатив завершение строитель­ства из своего кармана. Джон провел там всего не­сколько летних месяцев. К тому времени он уже перенес удар. Сара прожила после его смерти, точ­ная дата которой выгравирована на камне одной из башен, еще двадцать два года. Однако в Бленем она наезжала редко.

 

Когда он дома

Люди со скромным достатком часто недоумевают, что заставляет богачей строить огромные дома, да еще в таком большом количестве. Они редко селят­ся в них, как вымышленный Куртом Воннегутом миллионер Уинстон Найлс Рамфорд, особняк кото­рого не уступал в размерах великой пирамиде Хеоп­са. Но летавший в космосе «бывший хозяин, за ис­ключением одного часа каждые пятьдесят девять дней, был не материальнее луча лунного света».

Хотя богачи редко к этому стремятся, их дома часто служат лишь перевалочными пунктами на пути, ведущем прочь из реального мира. Первичны здесь соображения удобства. В конце концов, воз­можность уйти от рутины обыденной жизни — это одна из причин, по которой люди хотят разбогатеть. Например, в отеле Bel-Air часто останавливается пара, все десять чемоданов которой упакованы и об­клеены этикетками FedEx со всех сторон. Даже если бы обстоятельства заставили их лететь коммерческим рейсом, им не пришлось бы видеть, как таможенни­ки роются в их белье, и сносить прочие унижения, коим люди подвергаются в аэропортах. Это дорого. Но если бы мы могли себе это позволить, то кто бы отказался?

«Возможность ускользнуть от мира людей очень заманчива, к этому быстро привыкаешь, — говорит Питер Уайт из Citibank. — Изолируясь от людей, вы стремитесь отдалиться от них все больше и больше. Когда я работал адвокатом, то дошло до того, что я не мог ездить вторым классом. Вы привыкаете к ве­щам, которые изменяют ваш образ жизни и резко сокращают взаимодействие с другими людьми, и вы становитесь миром в самом себе».

Уединение в больших охраняемых домах за за­крытыми дверями, внутри привилегированного об­щества может быть вполне разумным. У Уайта было три клиента, в семьях которых кого-то похищали, а одного (в Латинской Америке) даже убили. Но если физическая опасность и маловероятна, богатые люди испытывают неловкость или дискомфорт при обще­нии с теми, чье финансовое положение намного ниже их собственного. Иногда неприязнь к богачам прячется за вздернутыми бровями, а иногда ее и не скрывают. Одна горемычная дама вспоминала свое­го парня-«левака», у которого было довольно стран­ное представление о пролетарской революции: «Ко­гда он трахал меня, то чувствовал, что трахает весь правящий класс». Становясь богатым, человек при­выкает к лести и послушанию внутри его собствен­ного мира, отчего дерзость чужаков может быть не­выносимой. В маленьком аэропорту, который посто­янно обслуживает богачей, один пассажир был возмущен тем, что его рейс задержали из-за нелет­ной погоды. Выразив недовольство всеми возможны­ми способами и приведя себя в исступление, он на­конец завопил: «Да вы знаете, кто я?» Клерк взял микрофон, включил громкоговоритель и сказал: «Джентльмен у кассы не знает, кто он. Если кто-то может ему помочь, пожалуйста, подойдите».

В своей работе «Опыт унаследованного богат­ства» психолог Джоанн Бронфман цитирует одну состоятельную женщину: «Теперь я понимаю, поче­му богачи отгораживаются от остального человече­ства, посещают закрытые клубы и селятся в модных местах... Я думаю, это происходит потому, что бога­тые люди ощущают культурные и другие опасности, исходящие от внешнего мира. Народ их недолюбли­вает, даже ненавидит. Дело не только в том, что бога­чи — снобы. Они чувствуют непонимание и дискри­минацию со стороны остального мира».

Поэтому богатые путешествуют по не многим знакомым курортам, таким как Лифорд-Кей, Палм-Бич, Санкт-Мориц или Майорка. Им нравится чувство безопасности и владения ситуацией, возника­ющее в компании тех, кого они знают и кто знает их. Когда одна светская львица прилетает на собственном самолете из родного Техаса в другой свой дом, у трапа ее должны встречать горничная в униформе и шофер с машиной. Вероятность того, что на пути от одной до другой двери ее встретит человек, не ведающий, кто она такая, очень невелика. (Ее слуга говорит, что она никогда не улыбается. Должно быть, приберегает улыбку для фотографов.) У одного миллиардера, кото­рому перевалило за пятьдесят, живет по любовнице в каждом из трех его домов. (Друг дельца так говорит о его жене: «Думаю, ей наплевать. У нее своя програм­ма — политическая, — а он способен ее осущест­вить».) Богатые хотят иметь дома на привычных пу­тях миграции, причем как можно больше, чтобы ком­фортно чувствовать себя на своей территории.

Их дома становятся целым миром. Несколько лет назад я побывал в убежище одного ньюйоркца в Коннектикуте, где он проводит выходные. Я открыл невзрачную дверь холла, поднялся по длинной лест­нице и оказался на Тайм-сквер конца 1920-х годов. Там был театральный киоск, весь в огнях, и касса с покрытыми 24-каратным золотом пилястрами, внутри которой сидела билетерша — манекен ручной работы. Я вошел в вестибюль через стеклянные две­ри, на которых были медные таблички со старо­модным курсивным логотипом Paramount Pictures, когда-то висевшие на подлинном кинотеатре 20-х го­дов. За буфетом с автоматом для поп-корна и афиша­ми к фильмам «Пожалуйста, не ешьте маргаритки» и «Король джунглей» находилось фойе с отделанным резным красным деревом камином и креслами, об­тянутыми кожей. Далее был еще один вестибюль и лишь затем сам кинозал — фантастическое помеще­ние в духе изящного искусства: шестиметровый по­толок с кессонами, пилястры с каннелюрами и сте­ны, обитые гобеленами. Огни рампы освещали кис­точки занавеса. Свет погас, занавес поднялся, и шоу началось. Я то и дело замечал, как мерцает луч про­ектора, отражаясь от золотой фольги на рампе. Под полом располагались четыре сабвуфера Bose, каждый три с лишним метра в длину. Качество звучания га­рантировало, что во время просмотра «Аполлона-13» возникнет ощущение, будто держишься за стабили­затор ракеты при старте. К сожалению, мы смотрели «Каспера» — фильм про дружелюбное, но скучное привидение.

Весь кинотеатр стоил около восьмисот тысяч долларов, и цель этих расходов, по крайней мере в теории, заключалась в создании ощущения, проти­воположного тому, что испытывает домосед. Мас­штаб и театральность места должны способствовать успеху небольших киновечеринок для друзей хозяи­на. «Лоуренс Аравийский» с бабаганушем (Бабагануш — арабская острая закуска из баклажанов) в пере­рыве — да; «Молчание ягнят» с конскими бобами и кьянти — пожалуй, нет. «В этом зале вы перемеща­етесь в другое время и пространство. Это храм, — ска­зал мне владелец, — и окно с видом на остальной мир». Но меня поразили другие слова, сказанные им

0 кинотеатре, оснащенном всевозможными элект­ронными играми и джойстиком, которому позави­довали бы и боги: «Идея заключалась в том, чтобы не нужно было никуда выходить, и я хотел, чтобы моим детям тоже не приходилось никуда выходить». Поскольку мир кажется таким недружелюбным, идея о домашнем театре преобразовалась в дома с развлекательными центрами, которые занимают порой целое крыло здания. Я посетил один такой дом, строящийся на вершине утеса над океаном южнее Лос-Анджелеса. В цокольном этаже располо­жен гараж площадью 6 тысяч квадратных футов для коллекции автомобилей хозяина, пародирующий ав­томагазин Frankie's Motor Works. Здесь же воссоздан кусочек городского пейзажа: ювелирный магазинKay's Jewelers (с трехтонной сейфовой дверью), дей­ствующая закусочная Blossom Daisy Cafe, кинотеатр Rialto Theater и боулинг-клуб Beach Lanes Bowling Alley. Одна из стен, выходящая на запад, кажется продолжением склона скалы, но за этим декоратив­ным фасадом скрыта спиральная водяная горка, ве­дущая в бассейн. По соседству другой домовладелец работал над проектом домашнего развлекательного комплекса, устроенного наподобие городской пло­щади. В дополнение к стандартному набору (театр, похожий на парижскую оперу, пиццерия с печью на дровах, бассейн олимпийской длины) он собирался построить собственный ночной клуб и римские бани с фригидарием, тепидарием и калидарием (Фригидарий, тепидарий и калидарий — соответственно холодное, теплое и горячее отделения в римских банях). Возни­кает естественный вопрос, который задал сам владе­лец, разворачивая свои чертежи: может ли семья, живущая с таким размахом и в такой изоляции, оставаться нормальной?

 

Осмотр личных покоев

(Английское слово privates означает «наружные половые органы» и является жаргонным обозначением личных покоев, которое используют между собой гиды)

«Личные покои сегодня открыты?» — спросил гид своего коллегу, когда мы пришли в Бленем, чтобы осмотреть личные апартаменты семьи Черчилль. Посетители могут пройти по ним с экскурсией за дополнительную плату, если герцога нет дома. «Точ­но не скажу. Герцог прибыл, но сейчас его здесь нет», — объяснил коллега. Покои оказались от­крыты.

«Поскольку это частные помещения, — начал гид, когда мы собрались в длинном коридоре со свод­чатым потолком, — здесь много личных вещей. Нра­вятся они вам или нет, руками не трогайте». Под стеклом лежала гостевая книга, открытая на страни­це, датированной 27—28 июня 1936 года. Тогда уик­энд в загородном доме все еще был непременным атрибутом жизни аристократов. На левой странице красовалась единственная роспись — Эдуард R. I. (Rex Imperator), а на правой — имена примерно дю­жины других гостей, в том числе Уоллис Симпсон и ее мужа Эрнста, а также Уинстона и Клементины Черчилль. Серьезная компания.

Личные покои, конечно же, важное жилое про­странство, однако, как и остальная часть дворца, они казались удивительно безликими. Книги в гостиной были вполне обычными, из числа тех, что можно встретить на кофейных столиках: «Эдвардианские портреты», «Фовисты», «Импрессионизм». Все они лежали на тех же местах, что и во время моего про­шлого визита год или два назад. На кровати гер­цогини лежало несколько подушек, вышитых ее до­черью, и опять-таки на прежних местах. Казалось, даже сами хозяева старались не торогать экспонаты в своей витрине.

А вот следы Джона и Сары до сих пор видны повсюду. В курительной комнате рядом с телевизо­ром стояли кассеты, среди которых одна называлась «История герцога Мальборо». Другая, «Франция против Англии», могла быть либо записью футболь­ного матча, либо фильмом о войне. В семейной сто­ловой внимание привлекали три гобелена под назва­нием «Искусство войны», подаренные первому гер­цогу жителями Брюсселя. За завтраком члены семьи могли посмотреть в одну сторону и увидеть упавше­го с лошади солдата XVIII века, из пробитой головы которого хлещет кровь. «Здесь, — указал гид на кар­тину с другой стороны, — сверху на нас взирает гер­цог Мальборо». Мне стало почти жаль здешних оби­тателей.

Неудивительно, что обитатели Бленема неред­ко вырастали неудачниками и негодяями. Если, как предположил один историк, Бленем был «неприят­ным местом, населенным неприятными людьми», то эта непривлекательность вполне могла быть ре­зультатом воздействия самого дома на поколения людей, обреченных в нем жить. Четвертый герцог Мальборо первым стал жить в Бленеме постоянно (с 1762 года), и его большая семья, казалось, была счастлива, по крайней мере поначалу. Но со време­нем герцог превратился в ипохондрика и затворника.

Он бродил по огромным комнатам Бленема и мол­чал. За три года он не проронил ни слова, пока ему не сообщили о предстоящем визите французского писателя, в ответ на что он взвыл: «Увезите меня от­сюда!» Пятый герцог был мотом и фактически банк­ротом, шестой заключил фиктивный брак, чтобы соблазнить и обрюхатить невинную девушку (и все бы ничего, да только его уличили), седьмой, которого А. Л. Роуз (Альфред Лесли Роуз (1903—1997) — английский исто­рик, автор книг «Назначение истории», «Елизаветинская Англия», «Биография Кристофа Марло» и др) назвал «законченным викторианским хлыщом», распродавал фамильные сокровища, а вось­мой женился на толстой американке с усами и со­стоянием 5 миллионов долларов. (Он уговорил ее зваться не Лилиан, а Лили, чтобы наглые репортеры не рифмовали ее имя со словом «миллион». Брак не помешал ему повесить на стену спальни портрет любовницы неглиже.) В 1880-х годах британский премьер-министр Уильям Гладстон       

(Английский политический деятель (1809—1898). Начал политическую карьеру в партии тори, но ее вершины достиг, возглавляя Либеральную партию. В 1868—1894 гг. несколько раз занимал пост премьер-министра. Высоко ценил моральные принципы в политике. Так, он резко критиковал протурецкую политику своего оппонента Диз-раэли, указывая, что поддержка жестокого османского режима не может быть оправдана никакой политической целесообразностью) сделал такой вывод: «Со времен Джона, герцога Мальборо, ни один Черчилль не имел ни совести, ни принципов». Помимо бремени мифов, связанных с отцом-основателем, его потомков лишали свободы дей­ствий также и ужасные расходы на содержание

памятника. То, что сказали о другом огромном сель­ском поместье Беатрис и Сидни Уэбб1, относится и к Бленему, который еще в большей степени был «машиной для перемалывания капиталов». В по­исках средств для починки крыши Черчилли уже в 1780-х годах пришли к мысли брать деньги за вход, а в XIXвеке посетители могли порыбачить или по­стрелять дичь за почасовую плату. В 1960-х годах, ко­гда десятый герцог все еще пытался сохранить дво­рец в качестве туристической достопримечательно­сти и одновременно фамильной резиденции, один из его гостей пожаловался, что хозяин невольно «превращает себя и своих друзей в экспонаты, в урод­цев или зверей, на которых приходят поглазеть. Осо­бенно сильно я почувствовал это, играя на людях в крикет; мы были окружены цепью, отделявшей нас от любопытных посетителей. Мне казалось, что они вот-вот начнут бросать нам корки хлеба или орехи, как в зоопарке». Однако Черчилли, в отличие от сво­их гостей, давно привыкли жить в клетке.

 

Пташка в золотой клетке

Настоящая проблема, возможно, заключалась в слишком больших размерах клетки. Когда богачи сегодня говорят о качестве своей жизни, то часто повторяют слово «изоляция», означающее чувство не просто обособленности, а одиночества. Уход от кон­такта с другими людьми, начинающийся из-за стремления к удобству и безопасности, часто приво­дит к состоянию, граничащему с патологией. Так, в отеле Bel-Air есть постоянный гость, который тре­бует, чтобы в его комнате всякий раз был новый мат­рац, завернутый в восемь простыней, тоже новых, и накрытый новым одеялом в двух пододеяльниках. Кроме того, он получает восемнадцать банных поло­тенец, восемнадцать полотенец для рук и шесть кус­ков мыла. Все, разумеется, новое. Одна женщина, планируя построить в Аспене дом площадью 30 ты­сяч квадратных футов, включила в проект два бассей­на: один для своих детей, а второй, не оскверняемый прикосновением других людей, для себя одной.

И все мы созданы для общения. Другие соци­альные приматы могут бродить в одиночестве целы­ми днями, но они частенько собираются вместе, что­бы кормиться и укреплять взаимные связи ухажива­нием. На ночь они устраиваются рядом в ветвях деревьев. Рассадите их по отдельным деревьям, рас­тущих не ближе ста метров друг от друга, и увидите перепуганных и растерянных обезьян, похожих на богачей в их особняках.

«Обычный ребенок спит в соседней с родитель­ской спальней комнате, — рассказывает Джоанн Бронфман женщина, выросшая в богатой семье и в большом доме. — Он буквально слышит их дыхание за стеной. Но меня, сколько я себя помню, запирали в комнате, наверное, потому, что я все время ходила к своим братьям. Видимо, я была немного непослуш­ной. Но я действительно нуждалась в родителях.

Я хотела быть рядом с ними. Не помню, что тогда случилось, но это было нечто срочное. Я начала звать родителей, но никто не отвечал, я кричала, но безре­зультатно. И тогда я вышла из себя и стала бросать в дверь свинью-копилку, пока не начали отлетать щеп­ки. Должно быть, это продолжалось полчаса, я была уверена, что кто-нибудь услышит, придет и накажет меня. Ну и ладно, хотя бы мне уделят внимание, за­метят. Однако никто не приходил, и я наконец успо­коилась... Когда я собралась с духом, то выбралась через окно и спустилась вниз. Мать с отцом и каки­ми-то гостями пила коктейли. Она понятия не име­ла о том, что случилось, и сказала: „Привет, зачем ты пришла?" Я почувствовала себя ужасно, ведь я испро­бовала все средства, а они даже не знали о моей беде».

Еще один человек, с которым беседовала Бронфман, вырос в особняке на вершине холма: «Я не дол­жен был играть с детьми из города. До ближайшего дома было две мили. Мне не разрешалось уезжать на велосипеде за холм... Потом мама умерла, отец забо­лел, а я получил деньги». На них он купил себе ост­ров у побережья штата Мэн, который описывал так: «Это великолепно, я переживал почти религиозное чувство, когда удалялся туда». Лишь позже он понял, что остров — это «абсолютный символ изоляции».

В Бленеме самая трогательная история о том, как томит бескрайнее пространство дома, связана с Консуэлой Вандербильт. В 1896 году эта восемна­дцатилетняя американка была выдана своей често­любивой матерью замуж за девятого герцога Маль­боро. Таким образом, Вандербильт стала одной из самых видных «долларовых герцогинь» — армады

богатых американских невест, импортированных для спасения увядающей аристократии. (Рэндольф — дядя герцога — также женился на богатой американ­ке Дженни Джером, и пока герцог был холост и не имел детей, их сын Уинстон считался наследником титула.) Вандербильт принесла Черчиллям 2,5 мил­лиона долларов приданого в акциях железнодорож­ной компании Beech Creeck. Герцог жаждал этих денег, рассчитывая вернуть Бленему его былую сла­ву. Теперь «крыша наконец будет отремонтирова­на, а семья сможет вернуться к трехразовому пита­нию», — сухо прокомментировала их брак газета The Washington Post. Вскоре после свадьбы муж Консуэлы сказал, что ее роль — быть «звеном в цепоч­ке». Его бабушка убеждала ее как можно скорее ро­дить наследника, «поскольку невыносимо думать, что герцогом может стать этот выскочка Уинстон».

Происходя из семьи Вандербильт, Консуэла привыкла жить на очень широкую ногу, но неудоб­ства Бленема были ей новы. «Странно, что в таком огромном доме нет ни одной по-настоящему пригод­ной для жилья комнаты», — жаловалась она некото­рое время спустя. Не в восторге она была и от ежеутреннего созерцания мраморного камина, на котором ее покойный свекор написал своей герцогине такую любовную записку: «Прах Тлен Небытие». Но еще больше Консуэлу разочаровывало то, что ее супруг заботился лишь о славе Бленема и роде Черчиллей.

Когда прошли первые годы брака, холодность в их отношениях усилилась, зато Вандербильт нашла великому Джону Черчиллю практическое примене­ние. Одним из сокровищ дворца была стофунтовая серебряная ваза, на которой был изображен первый герцог, прямо в седле пишущий Саре послание с ве­стью о победе при Бленхейме. Вандербильт исполь­зовала эту вазу в качестве cache-mari, «заслонки для мужа», ставя ее так, чтобы ей не приходилось лице­зреть кислую физиономию герцога, который никак не закончит с обедом. «Как правило, мы оба молча­ли, — пишет Вандербильт. — Чтобы не впасть в от­чаяние, я вязала, а дворецкий в холле читал детек­тивные рассказы». Обставляя дом в Лондоне, Ван­дербильт повесила в одном конце коридора портрет Джона Черчилля, а в другом — своего предка коммо­дора Вандербильта, так что эти двое сердито смот­рели друг на друга, как два что-то не поделивших пирата. Брак закончился разводом.

 

И все же...

Жизнь богачей, эта хроника одиночества и страда­ний в шикарной обстановке, является достаточным аргументом против больших домов. И все же с дар­виновской точки зрения большой дом часто дает именно то, что от него ожидают. Он поддерживает самобытность семьи и заметно помогает распростра­нению (законному или незаконному) фамильного генетического наследства. Большой дом способен сломить наиболее бунтарски настроенных новых родственников, приобретаемых благодаря бракам («изгоев» (В оригинале игра со словами in-law («родственник жены или мужа») и outlaw («изгнанник», «человек вне закона»)), как их часто называют в богатых семьях), превратив их в часть большого мифа. Даже Вандербильт исполнила свой долг, родив двух сыновей («на­следника» и «запасного», как она сама говорила). Спустя много лет после своего развода с герцогом она выразила желание быть похороненной на кладбище Блейдон (отделенном от дома парком), предназна­ченном для «младших» членов рода (среди таковых и Уинстон Черчилль).

Более того, потомки Джона Черчилля все же иногда приезжают пожить в этом памятнике и сего­дня, спустя три столетия после славной победы. (Это напомнило мне о доме племенного вождя в Уганде, вдовы которого верно ухаживают за его алтарем спу­стя годы после его смерти.) В Бленеме до сих пор нет ни одной по-настоящему пригодной для жилья ком­наты. Поэтому одиннадцатый герцог Мальборо, даже официально пребывая в своей резиденции, обычно живет в более уютном имении в нескольких минутах езды от дворца. Но иногда он принимает друзей, важных гостей и охотников (которые хорошо платят за такую привилегию) в самом Бленеме.

Когда я встретился с герцогом во время одного из визитов в Бленем, то увидел перед собой высоко­го худощавого человека лет за семьдесят, с немного выпученными голубыми глазами и аккуратно заче­санными назад седыми волосами. На нем был сши­тый на заказ костюм, из петлицы свисал кончик зо­лотой цепочки с ручной гильотинкой для сигар на другом конце. Его любимым воспоминанием о про­веденном во дворце детстве было то, как он катался на велосипеде по подвалу. Еще он вспоминал, как его отец — десятый герцог — ездил по саду на старом спортивном автомобиле, а дети гонялись за ним на велосипедах, кидая в него теннисными мячиками. Пожалуй, это самое трогательное из того, что я слы­шал о ком-либо из герцогов Мальборо. Он признал­ся, что был не во всех 187 комнатах, а лишь «в боль­шинстве из них» и что не чувствует особой связи с Джоном Черчиллем, но зато гордится тем, что зна­вал своего кузена Уинстона.

В Бленеме один лишь Уинстон достиг удиви­тельных высот, умудрившись не только выйти из гне­тущей тени своего великого предка и стать одной из крупнейших фигур XX века, но и превратить Бленем в собственный храм. Со свойственным всем Черчил­лям сверхъестественным умением разжигать пламя собственной славы, он ухитрился родиться в Блене­ме, когда его родители были здесь с визитом, — на два месяца раньше срока. Более того, он предусмот­рительно появился на свет не в какой-нибудь неудоб­ной спальне в личных апартаментах, а в анфиладе, начинающейся у главного входа во дворец, так что его место рождения запросто можно было превратить в достопримечательность национального значения.

Там, среди многочисленных экспонатов, вновь и вновь звучит запись голоса Уинстона, прозвучавше­го в самые мрачные дни Второй мировой войны: «Мы будем защищать остров и не постоим за ценой. Мы будем сражаться на пляжах. Мы будем сражаться на посадочных площадках. Мы будем сражаться в полях и на улицах. Мы будем сражаться в холмах. Мы ни­когда не сдадимся».

Посетитель может задаться вопросом, который поставил сын Уинстона: способствовали ли «происхождение или среда» его героическим достижениям? Уинстона и Джона Черчиллей разделяли девять по­колений, поэтому последнему потомок в лучшем случае обязан немногим, а в худшем (если хоть одно из звеньев цепи оказалось ущербным, что вполне вероятно) — не обязан ничем. Но влияние Бленема, его престижа и великолепия переоценить трудно. Уинстон был крещен в часовне Бленема, хранил память о проведенных там часах и почитал великого герцога. В молодости он написал четырехтомную биографию, призванную вернуть Джону Черчиллю его законное место среди величайших героев Англии, рядом с Веллингтоном и Нельсоном. Критик книги Уинстона Черчилля «Мальборо: его жизнь и время» был недоволен тем, что автор сравнивал себя со сво­им предком. Проведя два года своей юности за чте­нием бумаг первого герцога, найденных в архивах Бленема, Уинстон часто обращался к своей будущей супруге Клементине с теми же словами, которые Джон писал Саре: «Душа моя». Кроме того, он ис­пользовал дворец в качестве приманки, чтобы угово­рить Клементину выйти за него замуж. «Думаю, Бленем Вас позабавит», — писал он, явно выходя за гра­ницы свойственной высшему классу сдержанности. Большой дом со своими землями, титулами и мифа­ми послужил эффективным инструментом ухажива­ния, так же как в случаях Дженни Джером, Консуэ-лы Вандербильт и многих других до них. Уинстон сделал Клементине предложение в дворцовой церк­ви. Медовый месяц они провели в Бленеме. Уинстон не тяготился Бленемом: он черпал в нем вдохнове­ние, но никогда не платил за его содержание.

На записи выпуска новостей из экспозиции, по­священной Уинстону Черчиллю, триумфальная медь соседствует с заунывными струнными, однако в его речи почти нет эмоций, нет пронзительности, она рассудительна. В ее неторопливом темпе и наро­читых повторениях есть что-то от неколебимой мощи Бленема и от побед Джона Черчилля, который когда-то тоже освобождал Европу: «Вы спрашиваете, какова наша цель. Отвечу одним словом — победа. Победа любой ценой. Победа вопреки страху. Побе­да, каким бы долгим и трудным ни был путь к ней. Ибо без победы не будет жизни».

Уинстон Черчилль признавал, что строитель­ство Бленема, размах которого мог сравниться с воз­ведением египетских пирамид, в конечном счете стоило Джону Черчиллю его места среди нацио­нальных героев. «Насколько было бы лучше, если б его жизнь в самом ее расцвете прервало то пу­шечное ядро в битве при Мальпаке, — заметил он в одном месте, нелицеприятно рассказав о репута­ции семьи. — Право же, строительство Бленема сде­лало его несчастным, не принеся славы. Однако Бленем стоит, и Мальборо, вернись он сегодня с того света, вероятно, счел бы свою цель достигну­той».

Уинстон был слишком хорошим политиком, чтобы заявить об этом во всеуслышание, но сквозь толщу времени проглядывает очевидный подтекст: если большие дома богатых и влиятельных людей в конечном итоге служат достойной цели, то сам он — выскочка, светлячок, герой — был живым тому примером.

 

 


 

Глава 10 Искушение ночных утех

 

Тогда как мужья их казались огромными неук­люжими животными, жены отличались строй­ностью, гибкостью и сексуальностью. При­рода подарила им аккуратные черты лица и большие нежные глаза. Они являли собой оли­цетворение женственности и были элегантны, красивы, кокетливы и вместе с тем любящие. Они были божественными созданьями, и я ре­шил, что, если мне когда-либо выпадет шанс перевоплотиться в зверя, я сделаюсь морским котиком, чтобы заполучить такую прекрасную жену.

Когда эволюционные психологи говорят о сексу­альном поведении людей, они стремятся прово­дить аналогии с миром животных. Особенно им нра­вится приводить в пример скорпионниц. Эти хищни­ки длиной в дюйм обитают тысячами в лесах умерен­ного пояса Северной Америки. Они ловят других насекомых, впрыскивают в их тела пищеварительные ферменты, а затем высасывают содержимое. Пока сравнение с поведением богачей кажется надуманным.

Однако когда самцу скорпионницы хочется любовных приключений, он отправляется, на охоту, ловит особен­но крупное насекомое и рекламирует его перед жен­ской частью популяции. Самцы и самки собираются парами в подлеске, где зависают, сцепившись передни­ми конечностями, лицом к лицу, как гимнасты на тра­пеции, готовящиеся исполнить менуэт в воздухе. Он держит мертвое насекомое в задних лапках и протяги­вает ей, словно свадебный подарок. Иначе говоря, он покупает ей обед, а она соглашается на секс.

Ни самец, ни самка не позволяют одурачить себя. Если обед слишком скуден, она прогоняет его прежде, чем он добьется своего. Это вариация на тему «брил­лианты — лучшие друзья девушки», и чем больше бриллианты или насекомые, тем лучше друзья. Самке требуется двадцать минут энергичного совокупления, чтобы потерять интерес к другим самцам и отложить яйца, а он получает свои двадцать минут, если при­носит ей большой подарок. С другой стороны, когда время самца истекло, он может забрать свадебный подарок назад и улететь с ним в поисках новых самок.

Не правда ли, это что-то напоминает? Веро­ятно, вам уже пришла на ум какая-нибудь унизитель­ная аналогия. Например, вы вспомнили, как До­нальд Трамп заключил со своей второй женой Марлой брачное соглашение, по которому ей полагалась часть его состояния после пяти лет брака. По про­шествии четырех лет он ее оставил. Спрашивается, разве он не использовал свои репродуктивные ак­тивы с расчетливостью, достойной скорпионницы?

Конечно, рискованно так внезапно перескаки­вать от скорпионниц к людям. В нашем биологи-

ческом виде как самцы, так и самки обычно инте­ресуются тем, какие ресурсы может предоставить потенциальный долгосрочный партнер. В прошлом мужчины из высшего класса нуждались не только в хорошей родословной, перелистывая в поисках спутницы жизни страницы альманахов Social Re­gister иDebrett's или спрашивая друг у друга: «Чем занимается ее отец?» «Не сказать, чтобы мои быв­шие мужья думали лишь о моих деньгах, — сказала однажды Барбара Хаттон, унаследовавшая магази­ны Woolworth, — но они находили в них определен­ную прелесть». И все же целый ряд исследований показал, что женщинам в гораздо большей степени свойственно выбирать партнера, располагающего известными ресурсами. Вопреки ожиданиям феми­нисток, женщины, имеющие хорошие перспективы добиться успеха, уделяют особенное внимание фи­нансовому положению мужчины. Как сказала про­давщица недвижимости из Далласа, характеризуя богатых мужчин в целом: «У них на лбу будто напи­сано „Пойдем!"». Феминистки полагают, что стрем­ление выходить замуж по расчету имеет культурные корни и является побочным продуктом экономи­ческой дискриминации, а также излишней чувстви­тельности продавщиц недвижимости. Эволюцион­ные психологи утверждают, что у этого явления есть и биологические предпосылки. Женщины очень много вкладывают в потомство, так что в далеком прошлом те из них, кому удавалось найти помощ­ника, способного как-то компенсировать их усилия и затраты, получали существенно больше шансов на выживание.

В жизни других видов есть яркие свидетельства, подтверждающие аргумент о,родительском вкладе. Если воспитание потомства ложится в основном на плечи самок, то они очень скрупулезно выбирают самцов, которые демонстрируют лучшую приспо­собленность или, как скорпионницы, предоставля­ют им ценные ресурсы. Когда самка настаивает на том, чтобы самец заботился о наполнении едой ее тарелки, то это не зоологический эквивалент про­ституции, а просто услуга за услугу, обмен пищи на секс. Самка получает необходимую для размноже­ния энергию и возможность оценить достоинства потенциального партнера. Например, у крачек обыкновенных брачный ритуал кормления партнер­ши — надежный показатель способности самца прокормить птенцов.

Природа человека распорядилась так, что за раз­множение почти целиком отвечают женщины. Вклад отца равен материнскому лишь в одном отноше­нии — он обеспечивает половину генома ребенка. В остальном неравенство потрясающее. Женщина производит только 400 яйцеклеток за свою жизнь, а мужчина — 4 триллиона сперматозоидов. Полу­чается примерно 125 миллионов в день, а если привести расчеты к курьезному знаменателю (что, впрочем, мужчины любят), получится примерно 86 805 потенциальных детей в минуту. Поэтому рас­трата его «запасов» при смене партнерши почти рав­на нулю, тогда как ее потери невосполнимы. Более того, женщине предстоит истратить во время бере­менности 80 тысяч калорий (такого количества хва­тило бы, чтобы добежать от Нью-Йорка до Чикаго), а также 182 тысячи калорий на вскармливание ребен­ка в течение года (с таким запасом энергии можно дотянуть и до Сан-Франциско... или лопнуть). Меж­ду тем непосредственный вклад мужчины, представ­ленный его маленьким, но бодрым сперматозоидом, составляет 0,000 000 007 калории. Этого не хватит даже на то, чтобы перевернуться в постели и громко пукнуть. В общем, удивительно ли, что женщинам нравятся мужчины, способные оказать мощную под­держку? Или то, что в нашем далеком прошлом са­мец, получавший власть, становился индикатором репродуктивного потенциала, подобно тому как мужчины до сих пор судят о репродуктивном потен­циале женщины главным образом по красивому лицу или большому приданому, смешанными в нужной пропорции?

Эволюционные психологи не забывают отме­чать, что они просто объясняют механизмы, лежа­щие в основе нашего обыденного поведения, а не одобряют их. Более того, эти механизмы не явля­ются непременными и обязательными. Эволюция не влияет на наш романтический или экономиче­ский выбор (не больше, чем заставляет нас накап­ливать жиры и сахариды). Мы говорим лишь о пред­расположенности, а культура позволяет нам транс­формировать или отвергать ее. Богатая женщина может выйти замуж за таксиста, а принц — выбрать кассиршу из закусочной с не самым оптимальным соотношением размеров талии и бедер, и они мо­гут жить счастливо. Но раз уж обычно все происхо­дит иначе, то полезно разобраться, с чем мы имеем дело.

 

Корона из денег

В 1976 году молодая красотка из семьи ливанских христиан (назовем ее Соня) работала официанткой в парижском ресторане, когда на нее обратил внима­ние элегантный араб с густыми усами. Он был на два­дцать лет старше ее. Амир (это имя тоже вымышлен­ное, поскольку с тех пор он стал одним из богатейших людей в мире) приходил снова и снова. «Однажды он сделал корону из денег и отправил ее мне. Она была полностью склеена из купюр по 500 франков. У ко­роны был длинный хвост, но я не поняла, для чего он». Другая, более сообразительная, официантка на­считала 30 купюр в одном только хвосте и прикину­ла, что корона стоила уж точно не менее 15 тысяч франков — то есть не меньше 3 тысяч долларов, в то время как месячные расходы Сони на питание состав­ляли 60 долларов. «Я должна была надеть ее и побла­годарить. Так распорядился управляющий».

Амир сказал Соне, что деньги — это подарок. А затем добавил, что ей следовало бы потратить часть из них на посещение парикмахерской. «Я при всех влепила ему пощечину и не взяла денег. Но он не от­ставал, звонил каждый день». На следующей неделе у девушки был день рождения, и он пригласил ее дру­зей на пир с икрой и фуа-гра. «Паштет мне понра­вился». Он считал, что такая красивая девушка не должна работать в ресторане и ему следует позабо­титься об этом, сказал, что «хочет защищать, любить меня, открыть мне радости жизни. Восточные люди знают, как говорить такие вещи, чтобы они не звуча­ли смешно». Несколько недель спустя он отправил ей письмо с вложенным билетом, приглашая провести уик-энд в Лондоне. Когда она отказалась, он сказал: «Если ты не приедешь, то больше никогда не увидишь меня». Соня приехала и впоследствии, не вняв пре­достережениям родни о том, что такой мужчина на­верняка будет изменять, вышла за него замуж. «Такая девушка, как я... не могла устоять перед таким роман­тиком».

 

Прекрасная амальгама

Рецепт романтической связи давно известен в мире богатых: возьмите надменного, неприятного, даже уродливого человека, снабдите его деньгами, и он, словно по волшебству, станет неотразимым. Деньги — превосходный афродизиак (или амальгама). Воспи­танный богач может прийти в ужас при мысли о том, что женщина хочет его только из-за денег, особенно если он их просто унаследовал. И все же, добиваясь желанной женщины, он на каком-то этапе обязатель­но продемонстрирует свое богатство, вроде того как Уинстон Черчилль показал Бленем Клементине. Обыч­но стараются подать это изящно, сделать с помощью своего богатства что-то достойное и оживить простую формулу личностным элементом. Однако, строго говоря, это не так важно. Например, в 1938 году Дж. Сьюард Джонсон ухаживал за будущей женой с таким бесстыдством, на фоне которого корона из 500-франковых купюр действительно смотрится романтично. «Он непрерывно предлагал мне выйти за него замуж, — вспоминала она. — Однажды он принес какие-то бумаги. Это были бухгалтерские отчеты компании Johnson&JoJmson. Цифры меня не интересовали, но я помню, что обратила внимание на одну сумму — 92 тысячи долларов. Он сказал, что это его квартальный доход от акций. Сьюард сказал: „Люсинда, ты знаешь, я не могу с пользой распоря­диться своими деньгами. У тебя есть друзья, увлече­ния, ты могла бы найти им правильное применение". Я подумала над этим и в следующий раз, когда он по­вторил предложение, согласилась».

Власть богатства над женщинами (и, между про­чим, не только над ними) нередко становится главной причиной, по которой мужчины вообще стремятся заработать как можно больше. Аристотель Онассис умел высказываться без обиняков, что естественно для человека, у которого табуреты обиты кожей с мошон­ки кашалота. Однажды он сказал: «Если бы не было женщин, деньги не имели бы значения». Сходно зву­чит высказывание эксцентричного американского бас­кетболиста Денниса Родмана: «Пятьдесят процентов жизни в NBA — это секс, другие пятьдесят — деньги». Иногда они еще и в баскетбол играют.

В мире животных, как давно установили биоло­ги, самцы борются главным образом за внимание са­мок, а самки часто непроизвольно влюбляются в по­бедителей — в тех, кто контролирует ресурсы. Так, на калифорнийском побережье северные морские сло­ны устраивают эффектные и подчас кровавые битвы, чтобы взять под контроль несколько главных пля­жей. Победитель остается на своем пляже в среднем девяносто один день, не заходя в воду, чтобы поесть. Он яростно защищает территорию, даже потеряв тысячу фунтов накопленного жира, то есть прибли­зительно 41% массы тела. Дело в том, что на пляже нежатся самки, такие жирные и сладострастные... Самец, успешно защищающий территорию, спари­вается с тридцатью из них за сезон. В то же время большинство менее крупных самцов вообще не зани­маются сексом. Одно исследование показало, что из 115 самцов 5 лидеров ответственны за 85% потомства. Наблюдения за бабуинами также подтвердили, что альфа-самцы совокупляются гораздо чаще или с большим количеством самок, чем подчиненные сам­цы. Социальное господство столь неотразимо в сек­суальном плане, что некоторые утки ведут себя со­вершенно противоестественно, пренебрегая самцами среднего статуса и совокупляясь с лидерами другого вида. (Впрочем, жизнь богачей, вероятно, научит нас никогда не использовать слова «совершенно» и «про­тивоестественно» вместе: актриса Ширли Маклейн  (Актриса, режиссер, продюсер, сценарист (р. 1934)) во время съемок в одной из своих картин игнориро­вала живых самцов каких бы то ни было видов, чтобы заняться сексом с доминантным, но мертвым импе­ратором Карлом Великим.)

 

Забавы в красном ущелье

Примерно в то же время, когда Соня и Амир всту­пили в брак, антрополог по имени Лаура Бетциг, в настоящее время преподающая в университете горо­да Мичиган, решила проверить, трансформируется ли высокий статус в репродуктивный успех среди людей. Выросшая в культуре Среднего Запада, в ко­торой глубоко укоренилась моногамия, она не наде­ялась достичь особенно многого. Ее отец, успешный фабрикант станков и инструментов, был женат на ее матери 35 лет. Когда он прочитал диссертацию доче­ри, то развелся.

Бетциг подробно описала, как до самых послед­них времен мужчины использовали богатство и власть для того, чтобы заполучить как можно боль­ше женщин и произвести как можно более много­численное потомство. Солдаты Юлия Цезаря про­славляли его развращенность в куплетах («Прячьте жен: ведем мы в город лысого развратника»). Состав­лялись законопроекты, разрешавшие его связь с лю­бой из женщин в целях деторождения(«Народный трибун Гельвий Цинна многим признавался, что у него был написан и подготовлен законопроект, который Цезарь приказал провести в его отсутствие: по этому закону Цезарю позволялось брать жен сколько угодно и каких угодно, для рождения наследников» (Гай Светоний Транквилл. «Жизни двенадцати цезарей»). Выражение «для рождения наследников» являлось юри­дической формулой при заключении брака, так что его нельзя понимать буквально). Среди про­чих он вступал в любовную связь с женами Помпея и Красса — своих партнеров по триумвирату. Настав­ление рогов друзьям и соперникам было особенно пикантным способом повышения своего иерархичес­кого ранга. Август, которым восхищались ученые-классики за его преданность третьей жене Ливии, любил портить молодых девушек, которых ему нахо­дила сама Ливия. Другой римский вельможа держал сотни или даже тысячи слуг, многие из которых были женщинами, выбранными за способность рожать детей. Китайские императоры поручали придвор­ным составлять расписание своей половой жизни в соответствии с днями месяца, когда вероятность за­беременеть у их партнерш была наибольшей. Индий­ские правители содержали гаремы и, «жалея» своих жен, сосредоточивали духовную энергию, чтобы ис­полнить свой долг по меньшей мере с двумя женщи­нами за ночь. Даже при более жестких ограничени­ях, установленных христианской верой, Карл Вели­кий сменил пять жен и четырех любовниц. Так что половина жителей современной Европы может счи­тать его своим предком.

Секс со множеством женщин был не просто привилегией, обеспеченной статусом, но иногда и священной обязанностью. Для китайского аристо­крата это был способ укрепления своего дэ, или ма­гической силы рода, подобный обрядам почитания предков (только более приятный). Во всяком случае, так аристократы говорили своим женам. В хрониках «Цзо Чжуань», написанных 2 500 лет назад, есть афо­ризм, который и по сей день звучит в домах богачей: «Дэ девушки безгранично, негодование жены беско­нечно». Китайские аристократы считали молодых женщин неистощимым источником инь и верили, что мужчина наилучшим образом укрепит свой дра­гоценный ян, если не просто переспит с максималь­ным числом из них, но также будет «как можно боль­ше продлевать соитие, не достигая оргазма, ибо чем дольше член остается внутри, тем больше инь впитает мужчина, увеличив и укрепив тем самым свои жизненные силы». Дабы разнообразить утоми­тельное занятие сбора инь, руководства для знати

рекомендовали такие позы, как «феникс, резвящий­ся в красной расщелине», «плачущая обезьяна, обни­мающая дерево», «летящие задом наперед утки» и «собаки в девятый день осени». Чтобы человек не начал выть от этих поз (древнекитайский сексолог мог бы назвать это «воем на луну со скрюченными пальцами ноп>), другое руководство советовало «бы­стро нажать указательным и средним пальцами на точку п'ин-и на своей левой руке, а затем сделать вы­дох, щелкая зубами». Вот на какие жертвы приходи­лось идти самоотверженным богачам ради семей­ного блага.

 

Толпа в доме богача

Бетциг утверждает, что поведение, которое кто-то может считать отклонением, было нормой среди бо­гатых и могущественных людей уже во времена на­ших предков охотников-собирателей, когда мужчи­ны, приносившие домой больше всего мяса, получа­ли наибольшее количество партнерш. Продолжалось это и в золотой век британской аристократии (не говоря уже о Вуди Аллене). Это было еще одной при­чиной, по которой богачи строили большие дома: чтобы было где размещать женщин. Бетциг при­водит немало примеров того, что можно отнести к крайним следствиям «гипотезы о медовых муравьях». В Мексике у вождя ацтеков Монтесумы было 4 ты­сячи наложниц. В Перу императоры инков содер­жали многочисленные «дома девственниц», в каж­дом из которых было до полутора тысяч девушек.

В Индии 25 столетий назад, если верить летописям, монарх содержал 16 тысяч женщин. Наконец, в им­ператорском Китае гаремы насчитывали до 40 тысяч женщин (абсолютный мировой рекорд, Уилт Чем-берлен рыдает посреди огромной баскетбольной площадки).

Менее тщеславные люди также часто держали слуг, и вплоть до Второй мировой войны свита из тридцати или сорока человек не была чем-то исклю­чительным. Бетциг пишет, что в больших британских загородных домах эти слуги «имели три общие черты: они обычно были молоды, женского пола и не заму­жем». В представлениях многих мужчин из высшего класса «Наверху у служанок» (Housemaid Heights) — так называли жилые помещения для женщин в Бленеме — тоже были своего рода гаремом. Лексикограф Сэмюэль Джонсон (Английский лексикограф, литературный критик и эссе­ист (1709-1784)) утверждал, что жена «не должна сильно возмущаться», если «из простой жажды удо­вольствия» ее супруг «ходит к ее горничной». Джеймс Босуэлл (Шотландский писатель (1740—1795)), автор дневников и биограф Джонсона, так­же с радостью обосновал этот распутнический порыв: «Если я богат, то могу содержать нескольких девушек; я могу оставить их с детьми, повышая таким образом рождаемость. Я даю им приданое, а они выходят за­муж за честных крестьян, которые рады на них же­ниться. Они становятся женами ничуть не хуже, как если бы все это время оставались девственницами, я же, со своей стороны, получаю возможность наслаж­даться множеством разных женщин».

Многие хозяева или их разгневанные жены про­сто увольняли «обесчещенных» служанок. В 1883 го­ду начальник службы регистрации гражданского со­стояния Шотландии провел расследование и обна­ружил, что почти половина внебрачных детей были рождены служанками, а проведенная в середине сто­летия перепись населения позволила сделать вывод, что «чем больше в стране слуг, тем больше незакон­норожденных детей». Девушка, уволенная из-за бе­ременности, обычно не получала рекомендательно­го письма и поэтому не имела других перспектив, кроме как заняться тем, что Босуэлл беспечно назвал «пафосским счастьем»

(выражение связано с мысом Пафос, местом, где, соглас­но мифу, вышла на берег из пены морской богиня любви Афродита), то есть проституцией.

Важным фактором в случае многих, если не всех любовных связей между хозяином и служанкой было принуждение. Бетциг цитирует памфлет под назва­нием «Подарок для служанки», где дается такой трез­вый моральный совет относительно того, как сле­дует вести себя с хозяином: «Поскольку вы обяза­ны подчиняться и прислуживать ему в любое время и в любом месте, вам может быть трудно избегнуть его домогательств». В книге служанке рекомендова­лось упорствовать и бранить хозяина за греховные желания. (Священнослужитель Джонатан Свифт предлагал более практичный совет: «Заставьте его платить... Постарайтесь получить от него как мож­но больше и не позволяйте ни малейших вольностей. Не разрешайте даже дотрагиваться до вашей руки, если он не вложит в нее гинею».) Однако порой выбора просто не оставалось. В мемуарах под назва­нием «Апология», написанных в XVIII веке, Кон Филлипс рассказывает, как началась ее карьера кур­тизанки. Филип Стэнхоп (Филип Дормер Стэнхоп, лорд Честерфилд (1694—1773) — английский государственный деятель и литератор), наследник третьего гра­фа Честерфилда, пригласил ее в свою комнату по­смотреть фейерверки. Затем он напоил невинную тринадцатилетнюю девушку, привязал к стулу и из­насиловал. (Когда уже Кон Филлипс вела жизнь кур­тизанки, Стэнхоп обратился в моралиста, среди из­речений которого есть такое: «Знайте истинную це­ну времени. Пользуйтесь и наслаждайтесь каждым моментом... Никогда не откладывайте до завтра то, что можно сделать сегодня». И еще одно: «Половая связь: удовольствие сиюминутно, положение оскор­бительно, а расплата ужасна».)

Более тонкие формы принуждения также пуска­лись в ход. В своих мемуарах Консуэла Вандербильт описала занимательный случай, когда ее муж, девя­тый герцог Мальборо, обвинил служанку в краже маленькой китайской шкатулки. «За якобы виновной служанкой послали (сделала это главная экономка), и она, рыдая, сказала, что уйдет, поскольку никогда еще ее не обвиняли в воровстве. Когда мне удалось успокоить их обоих, я пошла к Мальборо. Рассмеяв­шись, он заявил, что сам спрятал шкатулку, чтобы проверить, заметят ли ее пропажу». Вандербильт посчитала, что причиной этого инцидента была «при­вередливость» ее мужа, но у него вполне могли быть и другие мотивы, чтобы поставить служанку в неудоб­ное положение. Всего за несколько лет до того дядя герцога (и отец Уинстона) сэр Рэндольф Черчилль умер от сифилиса, по всей видимости подхваченно­го в Бленеме от служанки.

Также не исключено (хотя и неприятно для фе­министок), что в подобных ситуациях женщины ча­сто уступали мужчинам по собственному желанию, принимая тех в свои объятия, поскольку их влекло к доминантным самцам, а также потому, что они ус­матривали (по крайней мере, в тот момент) какие-то выгоды с экономической и социальной точек зре­ния. А возможно даже, что иногда они делали это по любви.

 

За порогом полигинии

Длинноклювые болотные пеночки — это мышиного или коричневого цвета птицы, обитающие в густых камышово-рогозовых зарослях в Северной Амери­ке. Самец прилетает весной, занимает территорию и охраняет ее с типичным для мужчин хвастов­ством и воинственностью. В камышах он строит не­сколько гнезд (причем оставляет их недоделанны­ми), чтобы привлечь самку. Затем он рекламирует свои достижения с помощью некой песни-танца. Если самка принимает его как партнера, то выби­рает одно из гнезд и выстилает его рогозом. После этого она селится в гнезде, чтобы вырастить здесь по­томство. На этом этапе внимание самца рассредото­чивается. Он начинает строить новую группу гнезд для привлечения другой самки. Биологи, изучавшие данный вид в 1960-х годах, заметили, что самцы,

занимавшие лучшие территории, как правило, при­влекали более одной самки. У некоторых было до пяти самок, хотя вокруг слонялось множество разо­чарованных холостяков, которые пели a capella на каждом углу.

Биологи описали данный феномен, назвав его «порогом полигинии» («полигиния» в смысле «мно­го самок»). Это тот момент, когда самки понимают, что им выгоднее делить одного и того же самца, чем искать собственных и постоянных. Самец, имеющий нескольких партнерш, неизбежно будет метаться между ними и проводить в каждом гнезде лишь часть времени. Но, как написано в одном научном изда­нии, самка порой сознательно становится второй или третьей женой в гареме, если самец обладает достаточным количеством ресурсов, чтобы «ком­пенсировать возможные неудобства, которые может причинить самке полигиния». Иначе говоря, он дол­жен быть богат. («Как высоко она ставит мужские достоинства самца и как высоко она ставит его вла­дения? — спрашивает Гордон Орианс, изучавший особенности поведения самок в данных обстоятель­ствах. — Мы считаем, что среди дроздов-белоброви­ков размер территории самца для нее важнее, чем его мужские качества».) Теперь доказано, что «порог по­лигинии» существует не только у болотных пеночек, но также у скворцов, стрекоз, жуков-короедов и мно­гих других видов.

В то же время идея о том, что это понятие при­менимо и к людям, кажется весьма спорной. Среди богачей наряду с распутниками всегда было много уг­рюмых типов вроде Джона Д. Рокфеллера-старшего или Росса Перо, которые, похоже, накапливали ре­сурсы и укрепляли статус исключительно ради соб­ственного блага, а не для того, чтобы привлечь вни­мание какой-либо женщины (тем более — многих женщин). Подобно им, телеведущая Опра Уинфри, судя по всему, не использует свои миллионы, что­бы окружить себя привлекательными молодыми людьми. Можно смело утверждать, что Арманд Хам-мер выразил более характерную для богачей пози­цию, когда сказал: «Деньги — моя первая, последняя и единственная любовь».

Вследствие культурных и правовых факторов со­временные люди проявляют сильную склонность к моногамии. Опыт отдельных личностей также по­зволяет считать такой образ жизни более здоровым. Так, Рокфеллер стал верным мужем отчасти потому, что стремился «расплатиться» за распутство своего отца (подобно тому как его собственный сын позднее станет филантропом, желая компенсировать репута­цию Рокфеллера как акулы капитализма). Уильям Эвери Рокфеллер, богатый продавец патентованных лекарств, содержал жену и любовницу под одной крышей, зачал дочерей от обеих, однажды был обви­нен в изнасиловании экономки и в конце концов бросил семью. В ответ на это Джон Д. стал «любящим и почтительным мужем-викторианцем», преданным жене Сетти и активно участвовавшим в воспитании их детей.

И все же наши природные склонности порой заявляют о себе. Например, Арманд Хаммер, несмот­ря на благое намерение сделать деньги единственной своей любовью, содержал перед смертью в возрасте 92 лет по крайней мере двух любовниц, а также дочь, родившуюся примерно одновременно с его третьей женитьбой. Когда основатель DHL Worldwide Express Ларри Хиллблом погиб в 1995 году в авиакатастро­фе, выяснилось, что он питал особую страсть к мо­лоденьким девственницам-азиаткам. Четверо его де­тей, рожденные незамужними матерями, успешно отстояли свои права на часть его 650-миллионного состояния, поскольку мать Хиллблома (мы сталки­ваемся с фактом, не имеющим прецедента в приро­де и возможным лишь в сюрреалистичном мире лю­дей), осуждавшая образ жизни сына и не упомяну­тая в его завещании, продала истцам образец своей крови за миллион долларов, чтобы те могли доказать отцовство Хиллблома. Как показал еще один недав­ний судебный процесс, султан Брунея и его брат Джефри (чья яхта «Титьки» длиной 181 футоснащена двумя скоростными катерами «Сосок-1» и «Сосок-2») использовали часть своих миллиардов, чтобы поку­пать красивых женщин для гарема. За 3 тысячи дол­ларов вдень женщины, включая тех, что снимались для обложек Penthouse и Playboy, склонялись ими к исполнению песен караоке и прочим непристой­ностям.

 

Инфраструктура любви

Тропинки неверности — это часть инфраструктуры жизни богатого человека. Друзья и преданные слуги делают все, чтобы у босса было достаточно женщин и чтобы ему не приходилось испытывать горечь отказа. Сын королевы Виктории, главный сластолю­бец Англии, спустя десятилетия ставший королем Эдуардом VII, просто «разглядывал публику, сидя в театральной ложе, и посылал придворного, чтобы тот пригласил самую привлекательную женщину присоединиться к нему. От такого предложения ред­ко отказывались». Статус давал ему своего рода droit de seigneur (Сеньориальное право (фр.)) уводить женщин у нижестоящих самцов. (Другие театралы мужского пола, без сомнения, втай­не ехидничали, когда «однажды ночью в Париже заинтриговавшей его персоной оказался князь Юсу­пов, будущий убийца Распутина, имевший обыкно­вение одеваться в женское платье».)

Сводничество до сих пор является частью непи­саных обязанностей личного помощника богача. «Вы проводите вместе много времени, — заметила одна личная помощница за ужином в Лос-Анджелесе, — и видите босса не только в офисе, но и среди ночи. Это очень личное».

«И строго конфиденциальное, — сказал ее кол­лега, добавивший также, что босс слишком богат (и уродлив), чтобы ходить по ночным заведениям в поисках романтических приключений. — Однаж­ды он предложил мне тысячедолларовую прибавку к жалованью, если я устрою ему свидание с одной женщиной из юридической конторы в том же зда­нии». Их связь длилась три месяца. «А еще он пообе­щал мне 10 тысяч долларов за свидание с Сигурни Уивер(Сьюзен Александра Уивер — знаменитая американская актриса (р. 1949)). Мы предложили ей несуществующую роль в рекламном ролике». Менеджер Уивер благоразум­но не передал ей это предложение. Солист группы «Van Halen» Дэвид Ли Рот вручал каждому из членов своей команды пять приглашений, которые следова­ло подписать и раздать женщинам в его вкусе. Когда какая-нибудь из них оказывалась в его постели, тому, чья подпись была на «сыгравшем» приглашении, он платил 100 долларов.

Временами в обязанности входит и вызов про­ституток. «Они их так не называют, — сказал другой помощник с западного побережья. — Я, к примеру, нанимаю „танцовщиц". Так что все, что происходит потом, остается между ними». Присмотр за «девоч­ками» играет важную роль в жизни личной помощ­ницы одной звезды Национальной баскетбольной ассоциации. «Она организует аборты, назначает да­ты свиданий, покупает сувениры в супермаркете Bloomingdale,— рассказывает агент, нашедший для нее эту работу. — Она напоминает ему, чтб следует говорить женщинам. Одной он может сказать, что уехал из города, а другой — назначить свидание». Помощница называет себя «единственной женщи­ной в его жизни, с которой он не пытается пере­спать».

 

Подражание при выборе партнера

Помимо «поставок живого товара», еще одним фак­тором, облегчающим полигинию для богатых, яв­ляется подражание. «Чем больше количество жен­щин, с которыми вы проводите время, и чем более откровенно это делается, тем больше других женщин хотят в этом участвовать. Я думаю, это обладает чрез­вычайной сексуальной властью и сексуальной при­тягательностью», — сказал мне основатель журнала Playboy Хью Хефнер (Родился в 1926 г., Playboyвыпускает с 1954 г.), выглядевший самодовольным и озадаченным одновременно. Возможно, они оди­наково реагируют на некий животный магнетизм, однако такого заявления не сделал бы даже Хефнер. Он признался, что ему пришлось обзавестись атри­бутами плейбоя — смокингом и трубкой, чтобы соот­ветствовать тому образу, который продавал его журнал. Окружавшие его женщины были всего лишь очеред­ным атрибутом.

Пожалуй, это самый эффективный атрибут. Дру­гие женщины клюют на спутницу мужчины, как утки на манок. В 1990 году биолог Ли Дугаткин провел ряд экспериментов с двумя самцами и двумя самка­ми рыбок гуппи. Он поместил одну из самок, окре­щенную «модель», с одним из самцов, позволив дру­гой самке наблюдать за счастливой парой и остав­шимся в одиночестве парнем. Когда он убирал «модель» и позволял остальным рыбкам воссоеди­ниться, наблюдавшая самка почти всегда направля­лась прямиком к довольному дружку «модели», а не к одинокому парню. Когда Дугаткин поставил обрат­ный эксперимент и поместил «модель» с бывшим самцом-одиночкой, наблюдавшая самка почти все­гда делала выбор в пользу прежнего неудачника. По-видимому, ее выбор не зависел от качеств конкрет­ного самца. Наблюдательница просто копировала выбор другой самки.

Примерно то же самое происходит в диких по­пуляциях полынных тетеревов. Самцы этого северо­американского вида птиц собираются на токовище. Один из примерно двадцати самцов на токовище, как правило, спаривается с 80% самок. В спокойные годы, когда у самки не много конкуренток, она, ка­жется, выбирает самца по индивидуальным искомым качествам. Но в горячую пору процесс идет лавино­образно: чем больше самок видят самца в паре, тем большее их число (пять — десять в день) выстраива­ется в очередь, чтобы совокупиться с ним. Кажется, что им наплевать, обладает самец желанными каче­ствами или нет. Подражание само делает его гвоздем программы.

Иными словами, самки могут выбирать самца, используя одну из двух стратегий. Они либо прибе­гают к скрупулезному изучению во время ухажива­ния, либо имитируют выбор других самок в качестве упрощенного способа поиска подходящих самцов. Идея о том, что подражание имеет место и среди лю­дей, не удивит тех, кто ходил на свидания в средней школе. Проведя эксперименты с гуппи, Ли Дугаткин и его коллега Перри Друен решили проанали­зировать логику подражательного выбора, сущест­вующего среди людей. Они попросили участников эксперимента оценить привлекательность индиви­дуума только по его внешности и информации о том, сколько представителей противоположного пола из группы в пять или семь человек хотят с данным ин­дивидуумом встретиться. Оказалось, что как муж­чины, так и женщины обращали внимание на по­пулярность, а значит, можно предположить, что в склонности к подражанию нет дискриминации по полу. Но «самый интересный вывод из нашего экспе­римента связан не с тем, насколько важна популяр­ность, а с тем, какие черты приписываются популяр­ным индивидуумам... Мы обнаружили, что, хотя и мужчины и женщины приписывали популярным ин­дивидуумам такие качества, как общительность, чув­ство юмора и финансовая состоятельность, между полами проявилось важное различие: участвовавшие в нашем исследовании женщины заявляли, что, по их мнению, если другие интересуются тем или иным мужчиной, то этот мужчина, видимо, богат. Мы не знаем, почему они делали такой вывод, но то, что они его делали, не вызывает сомнений».

Исследование установок — наука ненадежная и открывающая широкий простор для всякого рода культурных стереотипов. Об этом риске не следует забывать. Но в то же время они представляются весь­ма любопытными. Некоторые другие исследования социальных установок свидетельствуют не только о том, что мужчины укрепляют статус благодаря по­дружкам, но и о том, что наивысшего авторитета до­бивается уродливый мужчина с красивой партнер­шей (как, например, Аристотель Онассис с Жаклин Кеннеди (Вдова президента Джона Кеннеди (1929—1994)). Видимо, наблюдатели исходят из того, что неприятный мужчина, ведущий под руку краса­вицу, должен быть невероятно богат. Трагикомиче­ский вывод из этого состоит в том, что красивая жена, одетая в дорогие наряды и усыпанная «серьез­ными» драгоценностями, может невольно служить сексуальной рекламой для своего мужа.

 

Война с имитаторами

В природе главная самка часто страдает от полиги­нии как таковой. Ее партнер-гуляка обладает тем же потенциалом отцовской заботы, что и моногамный самец, но теперь эта забота разделяется между не­сколькими выводками. Для того чтобы он работал только на ее отпрысков, самки скворцов, как пока­зало одно исследование, выходили на тропу войны против любой «потенциальной самки». Это немно­го напоминает то, как пихались на людях Ивана Трамп и Марла Мэйплз, когда Дональд Трамп совер­шил большую ошибку, привезя их вместе в Аспен. Главные самки скворцов, как и старлетки, могут так­же чаще спариваться с партнером-многоженцем, пытаясь вывести его из строя. В ответ на это самцы скворцов воздерживаются от секса. Самые хитрые из них также строят любовные гнездышки на безопас­ном расстоянии от дома. Вероятно, такие трюки не могут ввести главную самку в заблуждение, но она старается наилучшим образом использовать эту не­приятную ситуацию: даже когда вечером она одна сидит в гнезде с голодными птенцами, у нее все-таки остается недвижимость.

 

Предприятия Гетти и сына

Порог полигинии сыграл определяющую роль в ис­тории многих богатых семей, хотя они, вероятно, никогда не слышали о данном термине. Это часть их неписаной традиции. В романе «Эдвардианцы» Вита

Сэквилл-Уэст (1892—1962) описала призраков лю­бовниц, которых хозяева одного загородного дома столетиями держали в качестве «очаровательной ко­горты», «наполнявшей коридоры и внушавшей свои советы всем, кто был способен слушать. Если пятый герцог устроил скандал во время правления короле­вы Анны, то почему бы его светлости не повторить его сейчас, если он к этому склонен?»

Это были не просто вымыслы, связываемые с загородным особняком. Так, Джон Пол Гетти в 34 го­да женился во второй раз на Эллен Эшби, еще не рас­ставшись с первой супругой. В то же самое время у него был роман с сестрой Эллен — Белен. На Энн Рорк, четвертой своей избраннице, Гетти женился при сходных «двубрачных» обстоятельствах. Когда Рорк, уже беременная, присоединилась к нему в Ев­ропе вскоре после свадьбы, Гетти отпраздновал ее приезд, устроив себе свидание с другой женщиной. Как писал биограф Гетти Роберт Ленцнер, Рорк при­ходилось распаковывать багаж Гетти по его возвраще­нии из путешествий, обнаруживая «контрацептивы и другие сексуальные принадлежности. Если верить Энн, то он однажды даже показал ей договор... ко­торый женщины подписывали, прежде чем лечь с ним в постель. В соответствии с этим соглашением, они не могли иметь к нему никаких претензий в случае беременности». Возможно, это должно было убедить ее в том, что, помимо уже зачатых с первой и третьей женой сыновей, ему не придется заботиться об от­прысках на стороне. Впрочем, к тому времени Рорк, наверное, уже знала, что не в характере Гетти уде­лять внимание кому-либо из своих детей. Ленцнер продолжает: «Он любил знакомиться с женщинами на улице и в других общественных местах, чтобы вы­яснить, согласятся ли они переспать с ним, не зная, кто он такой. Этими анонимными свиданиями он хотел доказать самому себе, что его могут любить не только за имя или состояние. Иногда, когда они с Энн отправлялись в кино, он приглашал и свою прежнюю пассию Белен Эшби. Ему нравилось, ко­гда рядом было больше одной поклонницы». Гетти так выразил отношение богача к браку: «Продолжи­тельная связь с женщиной возможна лишь в том слу­чае, если вы неудачник в бизнесе». Гордон Гетти — второй ребенок от брака с Энн Рорк — выбрал, судя по всему, совершенно иной путь: «Он вырос антипо­дом своего отца и был очень привязан к жене, — за­явил в 1989 году еще один биограф Гетти, — и его брак оказался стабильным и счастливым, что ред­кость среди Гетти». Возможно, это и было правдой, но, пожалуй, не в той степени, в какой предпола­гал сам автор. Гордон и его супруга Энн (ее отец выращивает грецкие орехи) женаты вот уже тридцать восемь лет и имеют четырех взрослых сыновей. Они — заметные фигуры в Сан-Франциско, где Гор­дон заслужил репутацию филантропа, непризнан­ного критиками оперного композитора и проница­тельного, хотя и ленивого бизнесмена. Когда был жив его отец, Гордон боролся с ним за справед­ливый кусок империи. Затем, идеально выбрав вре­мя, он организовал продажу семейной нефтяной компании за 10 миллиардов долларов. Доля его самого и его родственников составила 4 миллиарда долларов.

В чем-то Гордон Гетти отличался от отца, но во многом очень походил на него. Его отношения с женщинами были продолжительными, но ему так­же случалось содержать одновременно несколько спутниц жизни. В 1999 году стало известно, что он фактически имел двух жен и с обеими воспитывал де­тей. Гетти свил любовное гнездышко на безопасном расстоянии от дома — в Лос-Анджелесе. Он летал туда и обратно на семейном Boing 727, прозванном «Джетти». Учитывая то, что час полета обходился в 10 тысяч долларов, его полигиния стоила ему гораз­до дороже, чем среднестатистическому самцу бо­лотной пеночки, но денежный вопрос его вряд ли беспокоил. Участие в строительстве Центра Гетти — отцовского музея — заставляло его летать в Лос-Анд­желес до трех раз в неделю. Там на вечеринке в честь открытия Центра он познакомился с Синтией Бек из старой богатой семьи, одной из немногих в Лос-Анджелесе.

Говорят, что о завязавшемся в результате рома­не прекрасно знали в их кругах. О нем стало извест­но и широкой публике, когда три дочери Гетти от Бек подали официальные заявления, чтобы сменить фамилию на Гетти. «Я люблю своего отца и хочу, что­бы весь мир знал, что я его дочь», — сказала старшая из них, четырнадцатилетняя девочка. Должно быть, эти новости шокировали не только супругу Гетти, но и ее четырех сыновей, ведь полтора миллиарда дол­ларов (во столько оценивалось тогда состояние Гет­ти) на семерых делятся хуже, чем на четверых. Их отец заявил, что «семья Гетти всячески поддержива­ла девочек все это время». Энн Гетти воздержалась от комментариев. «Подождите шесть месяцев, — сказал обозревателю отдела светской хроники адвокат, зани­мающийся бракоразводными процессами, — и по­явится скромная заметка о том, что Гордон Гетти сменил место жительства на Лос-Анджелес». Одна­ко Энн и Гордон Гетти не развелись и три года спу­стя. Среди разнообразных светских встреч, на кото­рых они появлялись вместе, была свадьба их друга, для которой любезная чета предоставила свой дом в Сан-Франциско летом 2001 года. «Когда свадебная процессия шла вдоль прохода, — пишет, дрожа от удовольствия, корреспондент местной газеты, — Гор­дон Гетти и его супруга Энн взялись за руки».

Не нужно далеко ходить, чтобы найти похожие примеры в жизни богатых. Такие знаменитые спортс­мены, как Роско Таннер (Американский теннисист (р. 1951), победитель Australian Open 1977 г.), Пит Роуз(Бейсболист (р. 1941)), Стив Гарви(Бейсболист (р. 1948)) и Джим Палмер (Бейсболист (р. 1945)), содержали внебрачных детей. Король Бельгии Альберт II зачал незаконнорожден­ную дочь с французской баронессой. Восьмидеся­тилетний патриарх одной из известнейших в Ев­ропе банкирских семей недавно пожаловал свою фамилию дочери, которая родилась от продолжи­тельной внебрачной связи с женщиной, занимав­шейся торговлей антиквариатом. Он до сих пор иногда появляется с ней на приемах, но это не раз­рушило его брак. В подобных случаях разводиться, как правило, не в интересах мужа. «В известных кругах считается престижным иметь „главную жену», — сказал мне один знаток мира искусства, а другой тут же добавил: «Женам достается больше денег».

Богатым женам порой не остается ничего, кроме как понять и молча согласиться с полигинией мужа. Разумеется, они могли бы развестись и уйти с парой шикарных домов и кучей денег. Но дома и деньги у них и так есть, а вот сохранить тот статус, которым женщина пользуется как жена богатого человека, мо­жет оказаться непросто, особенно если она уже немо­лода. Супруга богатого восьмидесятилетнего старика, видимо, находила неверность мужа досадной. Однаж­ды она нарочно врезалась в машину одной из его быв­ших любовниц. Но брак сделал ее баронессой, членом важнейших комиссий при музеях изобразительных искусств, а также одной из самых уважаемых женщин Европы. Точно так же Энн теперь не просто дочь фер­мера, выращивающего грецкие орехи, она — Гетти. Кроме того, брак поддерживает их отношения с деть­ми, равно как и непрерывность рода.

Все это, конечно, не может развеселить несчаст­ных супруг. Примером их страданий может служить Александра, жена короля Эдуарда VII, которой при­ходилось делать вид, будто она не замечает, что клич­ка одной из его любимых лошадей — это переверну­тое имя любовницы короля Алисы Кеппел. (С дру­гой стороны, Александра любила называть другую любовницу — Джейн Чемберлен — «Чамберпотс» (Chamberpots — «ночной горшок» (англ.))). Более свежий пример: средних лет голливудский продюсер из почтенной семьи жил с красивой, но

глупой девушкой. Он нанял образованную женщину, чтобы любовница с ней пообтесалась. Однажды пре­подаватель и студентка сидели и обсуждали, что по­дарить возлюбленным на Валентинов день. Планы наставницы были вполне традиционны: книга, кра­сивая рубашка, билеты в театр. А затем свою мысль высказала ученица: «У него уже все есть, так что я, пожалуй, приведу к нему Стефани».

 

Сердце красавицы склонно к измене

Более пристальный взгляд на порог полигинии мо­жет прояснить позицию женского пола. Проведен­ный за последние годы анализ ДНК потомства та­ких союзов дал удивительные результаты: самки в гаремах, особенно молодые, часто сами затевают интрижки на стороне. Исследование потомства скворцов показало, что 40% самок имели птенцов, зачатых самцами, не являвшимися их партнерами по гнезду. Почти 16% всех птенцов были «внебрач­ными».

Сегодня биологи считают, что неверность совер­шенно естественна для женщин. Если, скажем, эво­люция подтолкнула Сару Фергюсон выйти замуж за Прекрасного принца, то та же эволюция и перспек­тива пожизненной моногамии с одним из Виндзоров дали ей мощный стимул, чтобы искать поклонников на стороне. Обеспечив себе хорошего кормильца, женщина может привлекать внимание любовников, чтобы получить дополнительные льготы. Ласточки,

придерживающиеся, казалось бы, моногамии, полу­чают разнообразные подарки; внимание и пример­но треть птенцов от самцов, не являющихся их парт­нерами.

Учитывая огромные ресурсы, которые самка «ин­вестирует» в каждую яйцеклетку, а также то, что она надеется побудить партнера направлять свою энер­гию на заботу о потомстве, возникает вопрос: зачем ей рисковать и связываться с незнакомцами? Непо­средственные побудительные причины кажутся лег­ко угадываемыми: секс — это приятно, а так как муж вечно где-то пропадает, то измены, надо думать, ос­танутся незамеченными. Однако биологи считают, что по-настоящему полезной (с точки зрения дарви­низма) стратегией женскую неверность делают два «первичных фактора»: интрижки дают «гарантию зачатия», если основной самец бесплоден или нездо­ров, что довольно часто случается, когда красивые молодые женщины выходят замуж за мужчин намно­го старше себя. Кроме того, так женщина получает шанс привлечь «хорошие гены», которые могут ока­заться лучше, чем гены ее мужа. В книге «Промис­куитет» английский эколог-бихевиорист Тим Биркхед приводит пример ласточки, задержавшейся при возвращении из Африки. Всех приличных самцов уже разобрали, и ее тикающие биологические часы заставили завести семью с самым заурядным самцом. Они вместе строят гнездо, но «в период наибольшей готовности к размножению она ускользает от парт­нера, находит действительно привлекательного сам­ца и спаривается с ним». В результате она выводит законнорожденных и незаконнорожденных птенцов в одном выводке. Последние, вероятно, будут более привлекательны для будущих партнеров, а значит, будут иметь больше шансов родить ей внуков.

Опять же не надо далеко ходить, чтобы найти аналогию в жизни богатых людей. Гарольд Макмиллан  (Английский политик-консерватор (1894—1986), премьер-министр (1957-1963)), представитель верхнего слоя среднего класса, выходец из британской семьи издателей, был отправ­лен в Канаду после Первой мировой войны в каче­стве адъютанта герцога Девонширского (Герцог Девонширский — Виктор Кристиан Уильям Ка­вендиш (1868 — 1938)), который занимал пост генерал-губернатора Канады. Там он влюбился в дочь начальника — Дороти. Она проис­ходила из рода богатых аристократов, которые «тра­диционно тянулись к успеху в любой области», как пишет биограф АлистерХорн. «Женщины Кавенди-шей также славились своей сексуальной привлека­тельностью». Макмиллан же, напротив, был «энту­зиастом, неспособным вызвать энтузиазм в других», «скучным и безвкусным», исполненным «чувства преданности, которое граничило с исполнением долга». Неудивительно, что Кавендиш вскоре пле­нилась другом мужа — Робертом Бутби (Роберт Бутби (1900—1986) — английский политик), который «разъезжал в двухместном „бентли" с открытым вер­хом и вел себя непринужденно везде, куда ходил». Макмиллан, ставший премьер-министром Велико­британии, оставался женатым на Кавендиш, но от­цом их дочери Сары был, вероятно, Бутби.

К сожалению, нет надежных данных о среднем количестве «вне парного молодняка» среди людей.

Согласно оценкам, сделанным на основании анали­зов крови, ложное или доля неправильно приписы­ваемого отцовства растет с 2% в племени кунг в Бот­сване до 30% в «ливерпульских квартирах» в Англии. Как и в примере с ласточкой, супругой самца-замух­рышки, участники британского исследования сооб­щают, что связи вне постоянной пары гораздо более вероятны непосредственно перед овуляцией. Таким образом, охота за хорошими генами, похоже, дей­ствительно является частью жизненной стратегии, по крайней мере на каком-то этапе. К сожалению, это исследование проводилось не среди богатых лю­дей, поскольку последние не горят желанием предо­ставлять свидетельства того, что они или их отпры­ски имеют внебрачное происхождение.

 

Римляне, прячьте жен

История дает немало примеров того, как богатые мужчины старались не допустить возможности изме­ны со стороны жен. В природе поведение такого рода называется опекой партнера, хотя одна моя знакомая женщина из Нью-Йорка называет это «членоблокада». Животные используют с этой целью целый ряд очень изобретательных средств. Например, люди, наблюдающие за летающими парами стрекозами, ошибочно полагают, что являются свидетелями воз­душной оргии. Но обычно самец просто прицепля­ется к самке. Оплодотворив ее, он следует вместе с ней к воде, где она откладывает яйца, пока он ви­сит в воздухе. Он старается отогнать других самцов, которые могли бы стать отцами вместо него. Навоз­ный жук вообще ездит, словно паша, на спине самки, когда та откладывает яйца. Самец одного из видов жуков-долгоносиков, Rhinostomus barbirostris, садит­ся верхом на откладывающую яйца самку, обхватывая ее своими длинными лапками, так что она не может двигаться. Как только приближается соперник, он проталкивает под него свой длинный, напоминаю­щий лопату хоботок и бесцеремонно переворачива­ет пришельца на спину. (Подобным образом посту­пают и люди, делая из соперника посмешище, на­пример граф Сандвич. Политик-моралист как-то предостерег графа, что он либо умрет от сифилиса, либо окажется на виселице, на что Сандвич париро­вал: «Сэр, это зависит от того, увлекусь я вашей же­ной или вашими принципами».) Некоторые насеко­мые, змеи и грызуны даже вырабатывают особую жидкость, которая после полового акта затвердевает и закупоривает гениталии, что не позволяет самке спариться с другим самцом. Представьте себе этакий пояс целомудрия из клея Krazy Glue.

Богатые мужчины также иногда прибегали к нане­сению физических увечий как форме опеки партне­ра. В Китае тугое пеленание ног не только являлось способом продемонстрировать, что богатая женщи­на не снизойдет до физического труда, но и лишало ее возможности двигаться. Охранявшие гаремы ев­нухи, разумеется, также должны были отбивать охо­ту у посторонних мужчин. В некоторых культурах женщины подвергались операции удаления клитора, лишавшей их способности получать сексуальное на­слаждение. Это прибавляло мужу уверенности в том,

что он отец ее детей. Кое-где изготавливали пояса целомудрия, и, как это ни странно, люди до сих пор их покупают. Они стоят около 500 долларов, и в де­кабре 2000 года британский журнал Tatler назвал их «аксессуаром сезона». Надо надеяться, что это было сказано с иронией.

Некоторые эволюционные психологи предпола­гают, что опека партнера усиливается с накоплением богатства, поскольку потери состоятельных мужчин в случае измены жены оказываются более значитель­ными. Мартин Франкель, мошенник, наживавший­ся на страховках (В 1992 г. Франкель основал инвестиционный фонд Liberty National Securities, куда привлек средства крупней­ших страховщиков Америки (примерно 350 млн долла­ров), а также организовал еще пару фондов, участники которых оценивают свои убытки в 3 млрд долларов. Пе­ред бегством сжег свой дом в Гринвиче, впоследствии был арестован в Германии), использовал свои деньги, чтобы в конце 1990-х годов создать гарем в Гринвиче (штат Коннектикут). Одна любовница жаловалась, что Франкель нанимал стражниц, чтобы те следили за ее верностью, а охранник однажды пригрозил ей электрошокером для скота. В домах других богачей это организовано, как правило, более тонко. Так, Арманд Хаммер просто установил следящее устройство в ма­шине любовницы и прослушивал ее телефон. Более великодушные мужчины делают вид, что балуют сво­их жен и любовниц, окружая их слугами, которые de facto являются опекунами их партнеров. «В самом деле, со слугой в доме, кучером или форейтором в экипаже и грумом, сопровождавшим меня на конных прогулках, — замечает в своих мемуарах Консуэла  Вандербильт, — моя свобода вполне успешно огра­ничивалась». Мотив ее мужа для установления опе­ки такого рода становится очевидным (для читателя, но, по-видимому, не для самой Вандербильт), когда далее на той же странице она приводит один из ред­ких сомнительных комплиментов герцога в ее адрес: «Уверен, если я умру, вы не долго будете оставаться вдовой».

Пережитки опеки партнера наблюдаются и в со­временном обществе, в котором жены обычно не лю­бят быть пленницами в собственном доме. Сегодня мужчине нужно просто время от времени звонить женщине на сотовый телефон. Можно также порыть­ся в памяти телефона и выяснить, кому она звони­ла. Будучи замужем за Рональдом Перельманом, Патриция Даф иногда брала мобильный телефон у кого-нибудь из друзей, чтобы муж не мог следить за каждым ее шагом.

 

Соня и Амир

Полноценная опека партнера сохраняется по сей день во многих мусульманских странах, вроде той, куда Амир увез свою невесту Соню (ради собствен­ной безопасности она попросила не называть стра­ну, хотя уже больше там не живет). Как и все женщи­ны, Соня должна была носить паранджу. Богатство ее мужа позволяло ей покупать модную парижскую одежду, и этому она предавалась со страстью, приоб­ретая по двадцать пять костюмов или платьев за се­зон и растрачивая около миллиона долларов в год.

«Я могла приобрести любое платье или украшение, но не могла носить их, потому что мне не разреша­лось выходить на люди, за исключением времени беременности, когда это не представлялось ему опас­ным».

Правила смягчались, хотя и не отменялись во­все, когда они путешествовали по Европе. Однажды вечером в фешенебельном ресторане в Монако муж­чина «подошел, чтобы поздороваться, сделал мне несколько комплиментов, болтал о том и о сем, не обращая внимания на моего мужа. Как терпеть ита­льянца рядом с элегантной молодой женщиной? Амир не смог, и мы ушли не поужинав». Они верну­лись на яхту, где ее супруг спустился в гардеробную, взял ножницы и порезал все модные платья, которые подвернулись под руку.

Такие методы вполне способны воспрепятство­вать неверности богатых женщин. Свидетельств тому немного, но в ходе одного исследования более состоя­тельные женщины сообщали, что имеют меньше сек­суальных партнеров, то есть отмечена тенденция, противоположная той, что существует среди богатых мужчин. Более богатые жены говорили также, что они менее склонны изменять. Этому двойному стан­дарту только способствует то обстоятельство, что, независимо от финансового положения, статус жен­щин снижается с возрастом, в то время как богатые мужчины, кажется, сохраняют высокий статус даже в старческой немощи, что продемонстрировал Ар­манд Хаммер. Другое объяснение того, что жены бо­гатых мужчин менее склонны к связям на стороне (или, по крайней мере, менее склонны сознаваться

в них), заключается в том, что «они могут больше потерять, если измена раскроется и муж оставит их». Когда Соня наконец стала жить отдельно от Амира и у нее завязался, как она утверждала, совершенно невинный роман с американцем, супруг просто на­помнил ей, что в его стране, где остались пятеро их детей, жену за измену приговаривают к смерти.

 

Самцы-воришки

Богатые мужчины, посвящающие все свое время тем или иным делам, часто вверяют жен заботам со­ответствующих сопровождающих, или «ходунков», выполняющих ту же функцию, что и евнухи в гаре­ме. Опека партнера остается очень ответственным делом, и это подтверждает тот факт, что «соответст­вующий» в этом контексте почти всегда имеет значе­ние «гомосексуальный». Однако это не делает жизнь богачей и других животных простой и спокойной, как можно было бы предположить. В природе пол­но «отбившихся от стаи» самцов, которых биоло­ги называют самцами-спутниками или воришками. Вместе с согласными самками они считают своей обязанностью обмануть ожидания самцов, опекаю­щих партнершу. В связи с этой проблемой интересно рассмотреть, например, хитрую сексуальную страте­гию колюшек-трансвеститов. Когда один из «муже­ственных» самцов колюшки желает привлечь потен­циальных партнерш, он выкапывает неглубокое гнездо в песчаном дне и приглашает самок отло­жить в нем икру, которую он затем оплодотворяет.

Некоторые самцы не возятся с гнездами. Они про­сто перенимают тусклую окраску и характерные дви­жения самок и «за компанию» приглашаются в гнез­до, после чего опережают хозяина в деле оплодотво­рения.

Самцы, не соответствующие стереотипному об­разу лидера, используют сходную стратегию, причем это делают даже представители настолько разных видов, как ерши и носороги. А что же богатые люди? Большинство пожилых богатых женщин, кажется, предпочитают, чтобы их кавалеры были гомосексуа­листами, потому что так проще. Как правило, таким женщинам нужна лишь «поддержка». Даже юная Ивана Трамп накануне развода опасалась показывать­ся в компании мужчины, не имевшего стойкой ре­путации гея, чтобы у мужа не появилось оснований обвинить ее в супружеской измене. И все-таки харак­терное для самцов-воришек поведение порой невоз­можно скрыть. Джимми Донахью, наследник состоя­ния Woolworth, не скрывал своей нетрадиционной сексуальной ориентации задолго до того, как это ста­ло общественно приемлемым. Однажды он пригла­сил на обед маркизу Милфорд Хавен. Когда трапеза подошла к концу, он спросил, не желает ли гостья по­смотреть «знаменитую коллекцию бронзы» его матери. Затем он открыл дверь, за которой «стояли в вызываю­щих позах полдюжины обнаженных и натертых маслом чернокожих мужчин». Также никто в обществе не ве­рил, что его отношения с Уоллис Симпсон носили интимный характер. Но, как полагает биограф Кристофер Уилсон, между Донахью и Симпсон завязал­ся страстный роман, принесший немало огорчений ее мужу герцогу Виндзорскому. Эван Франкель, эк­стравагантный бродвейский продюсер, пользовался среди дам репутацией соблазнителя, тогда как муж­чины подозревали его в гомосексуализме. Иногда он исполнял роль кавалера, и одна из богатых жен, ко­торую он сопровождал, сказала: «Эвану нравилось, что все вокруг говорили, будто он голубой, в то вре­мя как он втайне трахал девушек и чужих жен». Принцесса Монако Стефани также демонстрирова­ла предпочтение самцов-воришек, хотя создание сексуальных стереотипов является противоположно­стью того, что происходит среди колюшек. Она все­гда могла заполучить самых богатых и аристокра­тичных мужчин на Земле, однако первых двух детей родила от своего телохранителя.

 

Сексуальная реклама

Как и принцесса Стефани, молодые самки в природе иногда совершают ошибку, предавая гласности свои занятия сексом с самцом-воришкой. Как только об этом узнает альфа-самец, он ломится сквозь чащу, чтобы прогнать соперника. (В случае Стефани ее не­приемлемая связь, видимо, стала одним из факторов, спровоцировавших отца завещать ей лишь сотую часть наследства.) В книге «Политика шимпанзе» Франс де Вааль описывает самку по кличке Ур, которая очень громко кричала в момент оргазма с любым самцом, пока не поняла, что это очень осложняет жизнь. «Когда она стала почти взрослой, то по-прежнему кричала в конце совокупления с альфа-самцом», но почти никогда — при тайных «свиданиях» с бета-сам­цами. «Во время „тайного свидания" ее лицо прини­мало то же выражение, что и в момент крика (зубы оскалены, рот открыт), но крик ее, исходящий из задней части гортани, звучал едва слышно». Ур, види­мо, научилась использовать голосовые связки для собственной стратегии.

Как и Ур, женщины, кажется, тоже по-разному используют голосовые связки с разными самцами. Они могут добровольно делать себе сексуальную рек­ламу, когда контакт с доминантным самцом укреп­ляет их статус. Марла Мэйплс, стараясь услужить Дональду Трампу, проявила излишний энтузиазм. Она попала на первую страницу газеты The New York Post после того, как призналась однокласснице по школе актерского мастерства, что с Трампом у нее был «самый лучший в жизни секс». Но обнародо­вание секса с альфа-самцом и замалчивание секса с бета-самцами является нормальным поведением даже вне пределов миров Дональда Трампа и шим­панзе Ур. Королева Мария Терезия, например, пре­дупреждала, что ее муж Людовик XIV спал с ней, а не с одной из своих любовниц, хлопая в ладоши, когда придворные заходили к ней утром. Памела Гарриман (Памела Верил Дигби Черчилль Хэйворд Гарриман (1920— 1997)) , надо думать, соблазнила Эли де Ротшиль­да отчасти возможностью оказаться в одной ком­пании, если можно так сказать, с Черчиллем, Гарри-маном, Уитни и Аньелли. Так же и Лили Лэнгтри (Английская актриса (1853—1929)) ездила верхом по Лондону вместе с принцем Уэльским, но не сообщала никому, тем более принцу, что одно­временно имела роман с другом детства Артуром Джонсом.

 

Шорохи по коридорам

Исследователи, обнаружившие столь высокий про­цент внепарного молодняка в гнездах скворцов, не могли определить настоящих отцов. Гулящие сам­ки могли погостить у кого-нибудь из холостяков-неудачников, живущих поблизости, или же иметь ко­роткие незабываемые свидания с якобы моногам­ными самцами, то есть с теми, которые заботились лишь об одном гнезде. Однако исследователи пред­полагают, что неверные самки скорее всего встреча­лись с другими полигамными самцами. Это тот слу­чай, когда богатые становятся еще богаче. Исследо­вания других видов также позволяют предположить, что самки более склонны к поиску, так сказать, эли­тарного объекта для супружеской измены. Так, одна исследовательница, долгое время наблюдавшая за черноголовыми гаичками, обнаружила, что в каждом случае совокупления вне пары самка выбирала сам­ца, превосходившего по социальному статусу ее соб­ственного партнера. Если применить это к людям, то можно сказать, что женщины больше склонны из­менить с Д. Полом Гетти или Ларри Эллисоном, не­жели с разорившимся менеджером среднего звена. Британская аристократия, похоже, создала на этой основе целую систему свиданий, которую яв­но контролировали женщины. Именно этому делу

посвящались уик-энды в загородных домах, о чем, видимо, забыл Арнольд Беннет

(Английский писатель (1867—1931).), жаловавшийся после одного пребывания во дворце Бленем: «Боль­шинство из двадцати гостей, как мне показалось, не интересовались ничем, кроме занятия любовью». В их защиту следует сказать, что этот интерес, похо­же, был искренним и страстным. Эти уик-энды орга­низовывались якобы в целях убийства огромного ко­личества крылатой дичи, специально откормленной для такого случая, или погони за лисами по пересе­ченной местности. Но в гостиных и вокруг обеденных столов (а иногда и в поле) шла охота иного рода. «Что касается самых искушенных женщин, часто заключав­ших браки по расчету и уставших от своих мужей, то их любовные истории, радостно отмечавшиеся во время этих уик-эндов, иногда начинались с довери­тельных бесед между женами, — писал историк Уиль­ям Манчестер о легкомысленных гостях, собирав­шихся вокруг принца Уэльского в конце XIX века. — „Скажите Чарльзу, что у меня есть планы на его счет", — говорит одна женщина супруге Чарльза, которая в ответ кивает головой и улыбается. У нее самой уже есть любовник или планы относительно чьего-то мужа. Но, делая такое предложение, нужно было быть уверенным в успехе... Чаще всего будущие любовники приходили к соглашению заранее».

В один из таких уик-эндов в Бленеме ночевала сотня гостей, а то, где именно им спать, стало про­блемой, которую хозяйка дома решала, используя свои немалые дипломатические таланты. «Вопрос расположения спален всегда оказывался хлопотным делом для герцогини и остальных хозяек, — писала Вита Сэквилл-Уэст в книге „Эдвардианцы". — Нуж­но было проявить исключительный такт и в то же время осторожность. Профессиональный волокита пришел бы в ярость, оказавшись в комнате, рядом с которой все леди ночевали со своими мужьями... Добрая хозяйка должна была позаботиться о таких вещах. Всех следовало расположить удобно, но не слишком откровенно». Имя гостя в каждой спальне было изящно написано на карточке, помещавшейся в маленькую медную рамку на двери. Когда компа­ния расходилась по комнатам на ночь, джентльмены, известные как «коридорные рептилии» (аристокра­тический эвфемизм, замещающий термин «самец-воришка»), незаметно выходили в коридор, чтобы отыскать комнаты тех женщин, с которыми они до­говорились о свидании (или которые подали им на­дежду на удачный экспромт). Поскольку такие дома по размерам напоминали отели, благоразумно было нести с собой свечу, чтобы прочесть в ее мягком све­те имя на карточке, прежде чем тихонько постучать. Случай, записанный в дневнике леди Синтии Асквит (Синтия Асквит (1887—1960) — английская писательни­ца и составительница антологий), говорит о том, что эти встречи находились под женским контролем. Леди Диана Маннерс впер­вые приехала в Бленем в 1917 году, и там ей немед­ленно начал оказывать знаки внимания сорокаче­тырехлетний вице-король Ирландии. Уимборн, как и Уинстон Черчилль, был внуком седьмого герцо­га Мальборо и знатоком традиций Бленема. Гово­рят, он приказал снять замки с двери спальни, где расположилась дебютантка. Но герцогиня, считав­шая, что у Бленема и без того дурная слава, посочув­ствовала леди Диане и подарила ей револьвер, а так­же «посоветовала ей сказать во всеуслышание за чаем, что служанка всегда спит с ней». Асквит не уточня­ет, охладила ли эта информация пыл лорда Уимборна. Но забавно представить его вынужденным под дулом револьвера присесть на краешек кровати де­вушки, делая вид, что он просто зашел ради дружес­кой беседы об ирландском вопросе.

Ясно, что существовали некие правила участия в этой приятной скачке по кроватям. Предполага­лось, что женщина должна выбирать себе любовни­ка из подходящего круга, и, если это условие выпол­нено, им мог быть кто угодно. В книге Нэнси Мит-форд «Любовь на холоде» девушка интересуется личностью любовника замужней женщины, и джен­тльмен объясняет ей: «То, кто он, не имеет ни малей­шего значения. Как и все женщины ее положения, она живет в тесном кругу, все члены которого рано или поздно заводят любовников среди знакомых. Когда они меняются любовниками, это напоминает скорее перестановки в кабинете министров, нежели новое правительство. Видите ли, им всегда прихо­дится выбирать из одной компании». Девушка спра­шивает, так ли обстоит дело во Франции. «В высшем обществе, — отвечает собеседник, — в любой стране ведут себя одинаково». Дискомфорта из-за неверно­сти партнера можно было избежать до некоторой степени еще и потому, что все были членами одной узкой группы не только в социальном или экономи­ческом, но и в генетическом смысле. Они являлись

представителями подвида и сочетались браками внутри рода на протяжении столетий, о чем красно­речиво свидетельствуют страницы аристократическо­го альманаха Burke's Peerage, Памела Гарриман, стар­шая дочь одиннадцатого барона Дигби, заметила однажды: «Они часто ложились в постель друг с дру­гом, но все они были родственниками, так что это не в счет».

Не было ничего нового и в этом непринужден­ном безразличии к общепринятой морали. «Богат­ство наполняло их энергией и открывало перед ними новые возможности, и они бросались в пучину удо­вольствий с животным безрассудством, которое ужа­сает и одновременно развлекает современного чи­тателя», — писал об аристократии XVIII века исто­рик лорд Дэвид Сесил. Недостойное поведение богатых мужчин как с профессиональными жрица­ми любви, так и с любительницами было неудиви­тельно. Однако Сесил добавляет: «Многие подозре­вали, что даже незамужние девушки, такие как леди Эстер Стэнхоп, имели любовников; среди замужних женщин эта практика была столь широко распрост­ранена, что не вызывала пересудов... Члены семьи Харли, дети графини Оксфордской, были извест­ны как „харлейская смесь" по причине множества отцов, породивших их на свет. Герцог Девоншир­ский имел трех детей от герцогини и двоих от леди Элизабет Фостер, а герцогиня — еще одного от лор­да Грея. Большинство из них воспитывались вме­сте в девонширском поместье, причем у каждой группы детей была своя фамилия». Ближайшей ана­логией поведению таких аристократов в природе

представляется австралийская разновидность пеноч­ки, 76% птенцов в этой популяции рождаются в ре­зультате связей вне пары.

Преданность жены, видимо, имела большое зна­чение главным образом в первые годы брака, когда необходимо было обеспечить законное происхожде­ние наследника фамильного титула. Или, как сказал историк, писавший о Бленеме, «ни один джентльмен не преследовал леди до истечения десяти лет брака; ей нужно было хорошее начало, чтобы заполнить детскую законными отпрысками, однако никому не было дела до того, кто произведет на свет оставшую­ся часть потомства». Увы, десяти лет не всегда ока­зывалось достаточно. Леди Мельбурн родила своему мужу законного сына Пенистона в 1770 году, но Пе-нистон умер от чахотки, не дожив до сорока лет, и вместо него наследником стал его брат Уильям (Уильям Лэмб (1779—1848), премьер-министр в 1834 и 1835— 1841 гг.), родившийся в 1779 году и «всеми почитавшийся сы­ном лорда Эгремонта» (он затем стал премьер-мини­стром). Лорд Мельбурн-старший был настолько не­доволен разрывом кровной связи между ним и его фамильным титулом, а также наследственным владе­нием, что сократил денежное содержание Уильяма более чем вдвое по сравнению с тем, что было назна­чено Пенистону.

Помимо паузы первых лет брака, существовало, похоже, еще одно великое правило ведения сексуаль­ных войн: любая женщина, замужняя или нет, титу­лованная или простолюдинка, должна была разде­лить ложе с монархом, если он того хотел. Будучи послом при дворе короля Людовика XIV, Прими Висконти подметил: «Нет ни одной аристократки, которая не стремилась бы стать любовницей короля. Многие женщины, в том числе замужние, говорили мне, что не будет оскорблением для их мужа, отца или даже самого Господа, если они отдадутся мо­нарху... а самое худшее — члены семей, матери, отцы и даже некоторые мужья гордятся этим». Равно как и сами женщины: одна аристократка и любовница короля Георга II, когда ее попросили назвать отца ее годовалого сына, ответила: «Честное слово — мой муж». Затем рассмеялась и добавила: «Но я не могу обещать, что он станет отцом следующего». На са­мом деле забеременеть от короля было в интересах женщины (а также ее матери и отца), особенно в слу­чае Людовика XIV, который не забывал своих вне­брачных детей и подбирал им аристократическую брачную партию.

Идея о том, что любовный интерес короля к жен­щине повышает престиж ее мужа, может показаться чем-то вроде доведенного до абсурда подражательно­го выбора партнера. Однако измена супруги с коро­лем могла способствовать карьерному росту. Напри­мер, когда леди Мельбурн родила еще одного сына от связи с будущим королем Георгом IV, то восполь­зовалась этим, чтобы повысить своего мужа, который получил звание постельничего, приправлявшего но­вые привилегии некоторой иронией. Другие жены поднимали своих мужей до аристократических высот с помощью, как резко выразился герцог Бедфордский, «услуг, оказанных — как бы это сказать? — в го­ризонтальном положении». Так, Карл II даровал

титул барона Каслмейна мужу одной из своих любов­ниц, чтобы убедить того, как мудро смотреть на неко­торые вещи сквозь пальцы.

Вот современный пример: принц Чарльз и Ка­милла Паркер Боулз просто соблюдали древние не­писаные правила своего класса, когда вступили в бра­ки по расчету, чтобы скрыть собственный тайный роман. По обычаю, Камилла, по-видимому, приос­тановила интимные отношения с принцем Чарльзом на первые шесть лет брака, родив двух детей своему мужу Эндрю Паркеру Боулзу. Позаботившись о за­конности наследников, она с радостью вернулась к благородной традиции, которой придерживалась еще ее прабабушка Алиса Кеннел — любовница ко­роля Эдуарда VII. Эндрю Паркер Боулз также следо­вал правилам игры, исполняя роль man complai­sant (Мужа, закрывающего глаза на неверность супруги (фр.)).

 

Где же дети?

Если богатые и высокопоставленные люди занима­ются сексом чаще, чем большинство из нас, или если это верно хотя бы в отношении богатых самцов, то возникает неприятный вопрос: почему они не име­ют и больше детей? Почему у людей с большими ресурсами оказывается меньше детей вопреки почти всему, что мы знаем о природе? Где морские сло­ны плутократии, производящие 85% потомства? Где доминантные улитки, на которых приходится актов спаривания? Год за годом члены списка Forbes 400 рождают в среднем трех младенцев, что лишь немного превышает норму обычных американ­цев. Но в этом списке нет ни своего Мулая Исмаила Кровожадного (Мулай Исмаил (1646—1727) — султан Марокко с 1672 г.), который, говорят, оставил 888 отпры­сков, ни даже кого-нибудь вроде Александра Дюма, утверждавшего, будто он зачал 500 детей. С дарви­нистской точки зрения конечной целью накопления ресурсов для представителя любого вида является укрепление репродуктивного успеха индивидуума. Таким образом, если дарвинизм вообще имеет смысл, то недостаточно продемонстрировать нам деньги, ресурсы, культурные достижения, — нужно также показать нам детей.

Дарвинисты прекрасно осознают ту логическую угрозу их аргументам, которую таит в себе пример людей, с повышением социально-экономического статуса рождающих меньше детей. «Повсеместный характер этой инверсивной модели деторождения, которая обнаруживается во всех странах и на всех континентах, загадочен с эволюционной точки зре­ния, — пишет один антрополог, — поскольку это является достаточным опровержением связи культур­ного и репродуктивного успеха». Иными словами, если большой успех заставляет людей иметь меньше детей, то успешные люди передают будущим поко­лениям меньше генов, вследствие чего качества, спо­собствующие успеху, должны постепенно исчезнуть в популяции (при условии, конечно, что некоторые из этих качеств отчасти обусловлены генетически). Богатство начинает казаться рецептом вымирания, как в случае тех аристократических семей, которые

сокращаются до единственной сумасшедшей старой девы и исчезают. В самом деле, вся английская ари­стократия, если сохранятся текущие темпы падения ее численности, должна исчезнуть с лица Земли при­мерно к 2175 году. (Эта дата, взятая из книги Дэвида Каннадина «Упадок и закат британской аристокра­тии», исчислена исходя из факта, что количество титулов сокращается в настоящее время на четыре-пять в год. Учитывая, что с 1983 года никаких новых наследуемых титулов не появлялось, Роберт Лэйси в книге «Аристократы» прогнозирует, что «факторы, влияющие на плодовитость и способность к спари­ванию в среде знати, будут, без сомнения, изучаться так же пристально, как они изучаются сегодня в кон­тексте проблемы выживания панд, хотя, в отличие от последних, британскому аристократу необязатель­но спариваться с себе подобным: сойдет любая жен­щина».)

Поверхностный ответ на вопрос о том, почему богачи не имеют больше детей, сводится к тому, что культура и эволюция вошли в противоречие и куль­тура взяла верх. Законодательство, внимание прессы и другие формы культурного давления изменили баланс сил между лидерами и их подчиненными. Те модели поведения, которые раньше способствова­ли репродуктивному успеху (как, например, насилие над горничными), сегодня могут заставить парня познакомиться с обратной стороной сексуальной агрессии (скажем, в тюремном корпусе номер де­вять). Анализ ДНК и иски об установлении отцов­ства способны сделать беззаботный секс чересчур разорительным, о чем периодически напоминает всем пример Мика Джаггера, недавно заплатившего 7 миллионов долларов единовременной компенса­ции и обязанного платить 25 тысяч долларов ежеме­сячно матери своего последнего ребенка — бывшей фотомодели, рекламировавшей нижнее белье. И это помимо 36 миллионов долларов, которые у него от­судила в результате бракоразводного процесса Джер­ри Холл

(Вторая (с 1990 г.) жена Мика Джаггера (р. 1956). В филь­ме «Бэтмен» сыграла любимую женщину Джокера), посчитавшая, что Джаггеру следовало до­вольствоваться четырьмя детьми, которых она ему родила. А ведь у него было еще двое от первой жены Бьянки. (Что ж, возможно, богачи все-таки произво­дят на свет больше детей, но даже Мик Джаггер — это не Мулай Исмаил.) Некогда сравнительно простое дело содержания любовницы в наши дни требует вмешательства менеджера по кадрам, а то и адвока­та. Семидесятилетний глава инвестиционного бан­ка PaineWebber Орхан Садик-хан, живущий с супру­гой в прелестном доме в Олд-Гринвиче (Коннекти­кут), в 1998 году вдруг стал ответчиком в деле об алиментах, возбужденном по иску двадцативосьми­летней русской иммигрантки. Дело было быстро за­крыто, но в газете The Daily News успела появиться статья под заголовком «Русская красавица подает секс-иск на 3,5 миллиона долларов против вороти­лы с Уолл-стрит», а в The New York Post на две стра­ницы простерся заголовок «Порочный магнат: быв­шая фотомодель подает компрометирующий иск». Из-за такой огласки (и неважно, сколько здесь правды и лжи) даже очень богатый мужчина при­мет обет безбрачия или, по крайней мере, станет осторожнее. Логика выбора мужчин для интрижек исключительно из представителей своего подвида была прекрасно озвучена супругой богатого англий­ского политика Алана Кларка

(Алан Кларк (1928—1999) — английский политик-консер­ватор (министр обороны в правительстве Маргарет Тэт­чер) и историк.), который неосторож­но вышел за рамки приемлемого, согрешив с женой и двумя дочерьми одного южноафриканского судьи. Бульварная пресса освещала это дело с радостью, но супруга Кларка милостиво избавила всех от фарса с разгневанной женой. «Если вы спите с теми, кто ниже вас по положению, — сказала она, вздыхая по поводу глупости создавшегося положения, — они попадают в газеты».

Культура и эволюция разошлись еще и в резуль­тате применения методов регулирования рождаемос­ти, к которым богатые прибегали чаще, чем бедные. Так, в 1880-х годах обладание примитивным проти­возачаточным колпачком, известным как «голланд­ская чашка», было привилегией жительниц Лондона из высшего класса. Те из них, кто имел соответствую­щие рекомендации, покупали эти приспособления в книжном магазине Mayfair, в то время как остальным женщинам было отказано в привилегии ими пользо­ваться. Наблюдающаяся среди богачей тенденция уменьшать размер семьи искусственными способами намного старее, чем можно предположить. В Древнем Риме не было известно надежных контрацептивных средств, однако богачи сокращали размер семьи до минимально необходимого с помощью поздних бра­ков, а также, вероятно, абортов, доступных лишь тем, кто мог оплатить услуги врача. Полибий (Греческий историк и политик (ок. 200 — после 118 до н, э.)) жаловался на то, что из-за алчности и бахвальства мужчины «не хотят жениться или воспитывать родившихся детей, за исключением одного или двух». Лишних детей, особенно девочек, нередко убивали. Мусоний Руф ( Гай Мусониус Руф (ок. 30—108) — древнеримский фи­лософ-стоик, учитель Эпиктета) сурово осуждал богатых за то, что они обрекали детей на верную смерть, прогоняя их из дома, чтобы семья оставалась небольшой.

Но главный вопрос заключается не в том, как богачи сокращают размер семьи, а в том, зачем они это делают. Самый интригующий ответ предложила антрополог Лаура Бетциг, утверждающая, что целью моногамии богатых является минимизация числа наследников и продление таким образом полигинии. Сосредоточившись в руках одного или двух наслед­ников, желательно сыновей, богатство становится тем средством, благодаря которому всё новые и новые поколения счастливых отпрысков заботятся о бла­гополучии рода, но в то же время делятся семенем с каждой горничной или девицей легкого поведения, до которой способны дотянуться. Еще сильнее впе­чатляет то, что, как полагает Бетциг в соответствии со строжайшими дарвинистскими законами, это идет на пользу обманутым женам — всем этим Ан­нам Рорк, Аннам Гетти, Джерри Холл и Иванам Трамп нашего мира.

Это рассуждение требует разобраться в самом характере семейной жизни богачей, которой мы и посвятим следующую главу.

 

 


 

Глава 11 Семейный бизнес

 

Пленники бессмертной машины по производству династии

В отличие от самца трески, который, стае вдруг отцом трех миллионов пятисот тысяч мальков, не задумываясь, принимается всех их холить и лелеять, британская аристократия склонна косо поглядывать на свое младшее по­коление.

 

П. Г. Вудхауз

Александр Тинн, седьмой маркиз Батский, — зна­менитый британский сумасшедший, яркая лич­ность, человек двух эпох, до сих пор не определив­шийся, что же ему все-таки ближе: шестидесятые годы XVII века или опять же шестидесятые, но уже века XX. Его растрепанные, непослушные седые во­лосы зачесаны назад и по-пиратски забраны в не­большой хвостик, большие голубые глаза как будто вечно чем-то восторгаются, и в семьдесят лет у него совершенно мальчишеская походка. Во время моего визита в Лонглит, в дом его семьи, который нахо­дится в округе графства Уорикшир и насчитывает 118 комнат, на нем был надет изысканный индийский пиджак поверх желтой клетчатой рубашки и красно­го жилета. В это время маляры перекрашивали его комнаты, оформленные в стиле елизаветинской эпо­хи, в фиолетовый ивет, что наводило на мысль о лете любви в Хайт-Эшбери (Квартал Сан-Франциско, некогда облюбованный битни­ками, а затем хиппи).

Лорд Бат, чье имя внесено не только в Burke's Peerage, но и в список тысячи самых богатых людей Британии (своего рода современный справочник общественного положения, публикуемый в Sunday Times), получает свой доход в основном благодаря отдыхающим: Лонглит открыт для посещений, еже­годно там бывает более 400 тысяч человек. Благо­даря множеству украшений и скульптурных групп верхняя часть этого внушительного, построенного из белого известняка здания с 450-летней исто­рией напоминает праздничный торт. Окружающее его поместье представляет собой цветущую саванну, под ветвистыми деревьями которой пасутся сытые овцы, там же располагается традиционный для по­добных мест сафари-парк, славящийся своими «лонглитскими львами». В целом во владении лор­да Бата находится около 10 тысяч акров. Как и все богатые люди, он не только гордится титулом или состоянием, но вот уже многие годы с завидным усердием реализует себя как художник и писатель, мужественно игнорируя отсутствие какого-либо таланта.

В первые же минуты нашей встречи лорд Бат продемонстрировал мне альбом, в который он вклеи­вает вырезки, рассказывающие о его жизни. В том числе заголовок одной бульварной газеты, который гласил: «Лорд Бат говорит: „Я лозволяю собаке гло­дать свой бонго"». В британском сленге слово «бон­го», по-видимому, означает какой-то инструмент, не имеющий ничего общего с барабанами. Я натянуто улыбнулся, так как прямо возле моих ног сидела со­бака, погладить которую я не решился. На самом деле больше всего лорда Бата занимала другая газет­ная вырезка, в которой излагалась длинная и захва­тывающая история любовных похождений предста­вителей его рода. В ней описывался эпизод 1869 года, когда его прабабушка, сероглазая красотка леди Хэрриет Мордаунт, поссорилась со своим мужем, слиш­ком много времени проводившим на рыбалке. Не­давно родившийся младенец леди Мордаунт времен­но ослеп, и в испуге, что причиной этого являлось определенное венерическое заболевание, она в серд­цах рассказала лорду Мордаунту, что тот не был от­цом ребенка. Она призналась, что «согрешила», причем «с несколькими людьми», да еще и «среди бела дня», что свидетельствует (помимо прочего) о склонности их семьи к крайностям. Принц Уэль­ский Эдуард, видимо, был на тот момент самым ча­стым ее спутником во время прогулок. Однажды муж стал свидетелем того, как она красовалась перед принцем, демонстрируя мастерство управления эки­пажем, и был настолько взбешен, что прямо у нее на глазах застрелил ее любимых пони. Вот вам крайний пример опеки партнера. Не хочется быть потомком подобного животного. «Возможно, я потомок Эдуар­да VII»,— говорит лорд Бат. Тоже животное, но ко­ролевских кровей.

В самом деле, кажется, что предками Тиннов были все знаменитые люди, хоть раз ступавшие на британскую землю, и даже похожий на хиппи ны­нешний лорд Бат отдает своеобразную дань уваже­ния этому семейному наследию. Он провел меня поличным апартаментам, где висят написанные им портреты более чем 150 предков, причем некото­рые картины помещены в рамки с пурпурной неоно­вой подсветкой. «Один из самых древних — Тацит, 55 год, — прокомментировал он. — Вон там, в углу». Мы прошли быстрым шагом мимо Карла Великого, Гарольда (Гарольд II (ок. 1020—1066) — последний саксонский король Англии, погиб в битве при Гастингсе), Альфреда (Альфред Великий (849—899) — король Уэссекса, спло­тивший вокруг себя значительную часть Англии и сде­лавший таким образом важный шаг к созданию англий­ского государства; заботился о возрождении учености, сам писал и переводил (например, «Утешение философией» Боэция)), а также (на стене в мужской уборной) Этельреда Нерешительного. «Вон та груп­па в основном Пембруки, а также русские Воронцо­вы; а здесь собраны Норфолки и Мальборо. А вон там... впрочем, не важно, обо всех рассказывать не­обязательно».

Но есть у семейного наследия и оборотная сто­рона: незаконнорожденные дети, или, как говорят британцы, «дети по другую сторону одеяла». Если внимательно вглядеться в пышный маскарад британ­ской истории, то можно разглядеть, как открывают­ся и закрываются двери спален, за которыми гре­шат Тинны. Например, когда Сара Дженнингс дер­жала стратегическую оборону от ухаживаний Джона Черчилля, она действовала отчасти под впечатле­нием примера другой придворной девушки, доведен­ной до отчаяния и беременности сэром Томасом Тинном из Лонглита.

Нынешний Тинн также прославил это наследие как в гипсе, так и во плоти. Но простого распутства в стенах своего шикарного дома, по примеру пред­ков, ему было недостаточно. Вдобавок он с усерди­ем, достойным лучшего применения, оформил сте­ны почти всех комнат безвкусными фресками, на которых запечатлены сцены из его личной жизни и Камасутры, с часто совпадающими сюжетами. Под картиной «Мой первый поцелуй» сделана надпись: «Кажется, мне не нравится чужая слюна» (это, оче­видно, благоприобретенный вкус). Лучшие художе­ственные достижения лорда Бата красовались на сте­нах вокруг винтовой лестницы, ведущей в спальню. Там висели барельефы, или, как он выразился, «че­репа всех женщин, которых я любил». Как это свой­ственно аристократам, вместо имен у них были но­мера с первого по шестьдесят восьмой. (Со времени моего визита их число возросло до семидесяти трех.) «Это лучше, чем делать зарубки на столбике кро­вати, — сказал он. — Когда поднимаешься, чтобы улечься спать, можно каждую поцеловать».

Лорд Бат, порой называющий себя «чресла Лонг­лита», как-то заявил в печати, что «в некоторой сте­пени он является пионером полигамии в этой стра­не». (Один из тех невежественных счастливцев, за­бывающих о том, что история вечно повторяется.) «Моногамия, — сказал он в интервью одной газете, — разбудила во мне бунтаря», умиротворить которого

могли только многочисленные «женушки». «Идеаль­ным вариантом для меня было бы завести, скажем, пять жен, много детей и научить всех жить душа в душу, в атмосфере взаимоуважения и понимания». Кроме того, что сказано это было во всеуслыша­ние, больше ничего бунтарского в этом не было (раз­ве что еще слова о взаимоуважении и понимании). Лорд Бат вел себя совершенно традиционно для бо­гатого человека своего общественного положения. Подобно Гордону Гетти, он все еще состоял в браке с первой женой, пусть даже они редко ночевали под одной крышей. Несмотря на наличие «женушек», у него было всего лишь двое детей, причем законных. Согласно замечательному праву первородства, млад­ший ребенок, единственный сын в его браке, должен был унаследовать титул, Лонглит и все привилегии.

Зачем нужна моногамия?

Антрополог Лаура Бетциг уверена, что единобрачие среди богатых людей несет следующую функцию.

Причина снижения уровня рождаемости (или, если быть более точным, снижения уровня законно­рожденности) среди богатых людей объясняется про­сто: «Существует одно непреодолимое и безотказно работающее средство, благодаря которому состояние великих плутократов неуклонно уменьшается, — пи­сал один историк. — И это средство — дети». Подоб­ная тенденция вызывает опасения среди богатых и является вечной темой их разговоров. После изнури­тельного труда нескольких поколений наконец-то

наступает момент, когда можно забыть о прожиточ­ном минимуме, когда достигаются цели семьи. Имен­но тогда в мощном порыве воспроизводства отец-основатель поступает естественным образом и рожа­ет столько детей, сколько может. Спустя некоторое время у его детей тоже рождаются дети, так что в ско­ром будущем тема прожиточного минимума вновь ста­новится актуальной. В науке это явление называется мальтузианским эффектом в честь английского эко­номиста Мальтуса, описавшего тенденцию более вы­соких темпов роста населения по сравнению с тем­пами роста производства продовольствия и богат­ства, необходимыми для жизни. Вот что имеют в виду богачи, беспокоясь по поводу возвращения «от разбитого корыта к разбитому корыту каждые три поколения». В прелестном итальянском варианте это звучит так: «dalle stalle alle stelle alle stalle», что при­близительно можно перевести как «от грязных ко­нюшен до блестящих звезд и обратно». Раз, два, три.

Чем меньше у состоятельных родителей закон­норожденных детей, тем больше шансов хотя бы от­срочить это ужасное падение. Тому пример браки Джона Д. Рокфеллера и Генри Форда, у которых было по единственному сыну-наследнику. Сейчас это одни из самых старых династий богачей нашего времени (у Рокфеллера было еще трое дочерей, но сын полу­чил большую часть наследства).

Исаак Меррит Зингер (Родился в 1811-м, умер в 1875 г) добился глобального ком­мерческого успеха благодаря одному из величайших изобретений XIXвека — швейной машинке. При этом он признавал себя отцом 27 детей. Нельзя сказать, что вследствие этого его потомки вновь стали наемными работниками (последние десятилетия одна из наслед­ниц финансировала общественно-политический жур­нал New Republic), но всякая надежда на создание династии Зингеров растаяла, едва успев родиться.

Моногамия помогает обеспечить будущее дина­стии, сосредоточив семейное состояние в руках как можно меньшего количества законных потомков. По мнению Бетциг и некоторых других исследователей, это дает возможность богатым мужчинам достигать репродуктивных успехов там, где не ведется точный подсчет, то есть заводить незаконнорожденных де­тей. «Проще говоря, — пишут антропологи Хиллард Каплан и Ким Хилл, — богатые люди практикуют двойную инвестиционную политику: имея несколь­ко законных потомков, которым они передают свое состояние (и те преимущества, которые оно дает), и определенное количество незаконных детей, в ко­торых они вкладывают значительно меньше (и кото­рые соответственно не сильно истощают их ресур­сы)». Здесь, конечно, есть о чем поспорить. Неко­торые, подобно Рокфеллеру и Форду, сохраняют приверженность первой политике. Другие, подоб­но Ларри Хиллблому, никогда не женятся и прово­дят политику второго типа. Остальные не призна­ют ни того ни другого. Продюсер Дэвид Геффен, числившийся в 2001 году в списке Forbes 400 под номером 47, является гомосексуалистом и детей не имеет. Техасский нефтяной предприниматель Джордж П. Митчелл, стоявший под номером 136 и являющийся чемпионом списка по многочисленно­сти законного потомства, имеет десять детей от одной

женщины. Даже сами авторы, предложившие идею двойной политики, признают, что это не более чем тенденция.

 

Месть обманутой жены

Еще более интригующе звучит предположение Лау­ры Бетциг о том, что жены в браках, где практикует­ся двойная политика, в конечном счете извлекают пользу из пристрастия своих состоятельных мужей к изменам. Предположим, что вы — мисс Само Со­вершенство 1650 года. Согласно дарвинистской тео­рии, общество предоставляет вам всего два или три возможных варианта максимально полного использо­вания вашего репродуктивного потенциала. Вы може­те выйти замуж за человека скромного достатка, жить в нужде и родить около двадцати детей, прекрасно зная, что большинство из них умрет в детстве. Или вы можете завести роман с местным заправилой — назо­вем его лорд Бат — и, возможно, пополнить свой выво­док ребенком от него, рассчитывая этой связью выиг­рать для своей семьи лишний шиллинг. Или — и это, конечно же, самый выгодный вариант — вы можете выйти замуж за лорда Бата, владеющего большей ча­стью материальных средств в округе. У вас опять же будет не более двадцати детей (вероятнее всего — зна­чительно меньше). Но в случае, если вы выйдете за­муж за лорда Бата, у вас появится все необходимое, чтобы вырастить детей здоровыми. (Даже в современ­ном американском обществе было бы заблуждением не придавать значения влиянию материальной обес­печенности на уровень детской смертности. Когда биолог Сьюзен Эссок-Витейл внимательно изучила репродуктивные способности персонажей списка For­bes 400за 1982 год, среди прочих факторов она обра­тила внимание и на то, какое количество детей дожи­ло до совершеннолетия. По данным исследования, 100 женщин, «производящих детей с участниками списка Forbes»,могут родить 310 детей, из которых до зрелого возраста доживут 307, так что показатель вы­живаемости составляет 99%. Такое же количество жен­щин, но уже представляющих все население Соеди­ненных Штатов, родят всего 240 детей, причем 93% выживаемости сократят это число до 223 совершен­нолетних. «Богатые люди, — заключила она, — раз­множаются быстрее других социальных слоев белого и цветного населения соответственно на 38 и 20%».) В брачных перспективах мисс Само Совершен­ство угнетает то обстоятельство, что лорд Бат, в свой­ственном богатым стиле, десятками и даже сотнями плодит в округе внебрачных детей. Но в соответствии со строгими правилами законного брака и первород­ства только первенец леди Бат унаследует семейное состояние. В этом вся соль: у ее сына будут все воз­можности вести распущенную жизнь, подарив ей тем самым десятки или даже сотни внуков.

 

Дело не в том, чтобы трахнуть мамочку

Не очень благостная картина, не так ли? Союзы ма­терей и сыновей встречаются среди богатых ча­ще не по причине какого-то эдипова сексуального влечения, утверждает социобиолог Джон Хартунг,

а потому, что женщины хотят, чтобы транжирили деньги и флиртовали направо и налево их сыновья, а не мужья. Энн Рорк имела полное право осуждать беспорядочные половые сношения Дж. Пола Гетти. Но распутство их сына Гордона уже почти удвоило ее репродуктивный успех, подарив ей семь известных внуков. Нынешняя миссис Гетти точно так же имеет полное право возражать против беспорядочной жиз­ни Гордона и бороться за то, чтобы направить семей­ные денежные средства на своих четырех сыновей, олицетворяющих ее репродуктивный успех. В «Эдвар Дианцах» Вита Сэквилл-Уэст изобразила молодо­го наследника, герцога Себастьяна, как репродуктив­ный инструмент своих родителей и всех предыдущих поколений: «Какими же были дикие семена, посеян­ные в душе юноши? Они были брошены крестной матерью еще при его крещении, и он не мог не снять этот урожай. Бедный Себастьян, его традиции были не просто наследственными, они были вещими». То, что Сэквилл-Уэст избрала в качестве виновни­цы развращенности сына крестную мать (женщину), вполне оправданно: до появления тестов на опреде­ление отцовства материнское генетическое влияние на ребенка всегда было куда более явным, чем пред­полагаемое отцовское.

Однако картина может стать еще менее привле­кательной. Ориентация на рождение сыновей — это не просто результат архаичной системы первород­ства. Возможно, это также отражение глубинного предубеждения состоятельных семей против доче­рей. Право первородства, в соответствии с которым сын-первенец наследует все, следует рассматривать

просто как удобный способ сохранить имение от бес­конечного дележа в том случае, когда семейный ста­тус зависит от земельной собственности. В рамках современной системы, основанной на свободном движении капитала, право первородства утратило свою актуальность и по большому счету исчезло, ис­ключая отдельные атавистические или особые слу­чаи. (Малкольм Форбс Американский издатель (1919—1990), к примеру, оставил 51% акций своего журнального бизнеса старшему сыну.) Хотя занимающие высокое иерархическое поло­жение звериные семьи тоже часто проявляют пред­взятость по отношению к дочерям. Такие высокораз­витые животные, как благородный олень и пауко­образная обезьяна (Подсемейство в семействе цепкохвостых обезьян, обита­ет в лесах Центральной и Южной Америки), способны регулировать свое размножение, рождая больше сыновей и меньше до­черей. То же самое можно наблюдать у опоссумов, если их хорошо кормить. Если тех же опоссумов дер­жать впроголодь, у них будет рождаться больше дочерей. Механизм этого неясен. Возможно, муж­скому утробному плоду больше грозит выкидыш в условиях стресса голодания. Результат одинаков: в обеспеченных семьях больше сыновей. Среди лю­дей, как было доказано исследованиями отдельных «популяций» аристократов, примером могут служить королевские семьи и роды первых американских по­селенцев. Также и у президентов Соединенных Шта­тов вплоть до Джорджа У. Буша насчитывается девя­носто сыновей и шестьдесят дочерей. Смысл этого явления, согласно теории, предложенной биологами

 

Робертом Триверсом и Дэном Уиллардом, состоит в том, что состоятельные самцы располагают брил­лиантами, мертвыми насекомыми или другими ма­териальными средствами, чтобы привлечь многочис­ленных самок.

С другой стороны, в бедных семьях сыновья не имеют материальных средств, чтобы представлять со­бой выгодную партию для долгого жизненного пути, хотя и могут провести пару приятных сезонов в каче­стве самцов-спутников. Поэтому противоположная политика однозначно дает лучшие результаты: удоче­ри больше шансов улучшить перспективы семьи, под­цепив самца с бриллиантами. Ярчайшим примером подобной политики, отмеченным в письменных источ­никах, является дочь нормандского кожевника, флир­товавшая с одним герцогом и родившая сына, прозы­вавшегося Вильгельмом Бастардом, но ставшего позже Вильгельмом Завоевателем — человеком, от которого берет начало весь британский королевский род.

Вряд ли кто-то возьмется утверждать, что кожев­ник и его жена предвидели подобные последствия, строя семейные планы. Также и мисс Само Совершен­ство, по всей вероятности, не просчитывала, какое вли­яние на ее репродуктивный потенциал окажет брак с лордом Батом. Вероятнее всего, она была просто оча­рована мощью мышц его предплечья, благодаря чему он мог в схватке разрубить человека надвое, а может быть, она просто исполняла волю родителей. Эволю­ционные психологи заостряют внимание на том, что мы все равно поступаем таким образом, который дает нам возможность повысить свой репродуктивный по­тенциал, даже если никогда об этом не задумываемся.

 

Дело-то в наследстве, кретины!

В дикой природе наследственность в лучшем случае рудиментарна. Животные могут передать своему по­томству территорию, а доминантные матери могут вмешиваться во время игр детенышей, чтобы дать им преимущество над соседями. Предполагается, что древние люди имели подобные же генетические склон­ности к опеке над своим родом и поддержанию семей­ного положения. Но человеческие культуры довольно своеобразно адаптировали и конкретизировали эти склонности. В результате получилась система насле­дования, позволяющая состоятельным родителям со­держать с колыбели до могилы не только своих детей и внуков, но даже детей внуков.

Таким образом, для богатых семья зачастую в первую очередь означает наследование, нежели любовь. В различные эпохи и в различных странах такие явления, как поздние роды, опека партнера, близкородственные браки, регулирование рождае­мости, убийство новорожденных (в особенности дочерей), право первородства и семейные трасто­вые фонды выступали в качестве дарвинистских механизмов построения династии. Так, опека парт­нера и двойные сексуальные стандарты связаны не просто с ранимостью мужского «я» — это вопрос наследования, поскольку уменьшение числа на­следников, естественно, усиливает желание лорда Бата видеть среди этих наследников своих собст­венных, а не зачатых в прелюбодеянии детей. Забо­та о наследовании настолько значима, что в неко­торых культурах богатые люди изобрели способы

продолжения опеки над партнером даже после своей смерти. Римляне увековечили культ верной вдо­вы, univara, навеки преданной своему последнему мужу (модель поведения Этель Кеннеди (Вдова Роберта Кеннеди (р. 1928)) , в отличие от более делового подхода Джеки Кеннеди). Соглас­но обычаям других культур, вдова должна была уйти в монастырь или выйти замуж за брата умершего мужа, чтобы его наследие в следующем поколении пере­шло к ближайшим родственникам. Настоящим дар­винистским страшным сном стало бы для богатых людей повторение судьбы преподобного Николаса ван Ренселера, который умер бездетным в 1678 году. Предполагается, что он был отравлен женой Алидой или ее любовником. Вскоре Алида вновь вышла за­муж и использовала состояние бывшего мужа, что­бы основать одну из величайших американских ди­настий — род Ливингстонов из Нью-Йорка. С тех пор Ливингстоны стали более разборчивы в том, что касается брака.

 

Хорошая семья

Преданность семье — одна из наиболее подкупаю­щих адаптивных черт богатых. Господь наградил нас шестью поколениями Маршаллов Филдов, четырь­мя Пьерами С. Дюпонами, четырьмя Анхейзерами Бушами, тремя Генри Дж. Хайнцами, а также тем самым Фордом, именуемым Генри II, который лю­бил глянуть в зеркало и заявить: «Я — король. Коро­ли не ошибаются». Боксер-профессионал Джордж Форман (Чемпион мира в тяжелом весе в 1973—1974 и  1994— 1995 гг.) весьма оригинально сократил процесс, на­звав всех четырех сыновей Джорджами — почти кло­нирование.

Оптимист наверняка скажет, что у богатых про­сто больше свободного времени, которое можно по­святить семье. И с экологической точки зрения на этот раз все тоже выглядит необыкновенно оптими­стично: приматы сильно привязаны к племени и не менее сильно привязаны к особям более высокого статуса, так что гравитационное тяготение этих двух сил должно, по словам одного приматолога, «давать кумулятивный эффект в семьях с высоким статусом и разрывать нижестоящие семьи».

Отсюда культ предков, тщательно ведущиеся родословные, регулярные встречи и остальные кла­новые ритуалы богатых. В одной семье на восточном побережье применяется своеобразный метод генеа­логического кодирования, позволяющий с помощью номера, присвоенного каждому представителю, по­казать степень родства с отцом-основателем, а так­же определить его или ее долю семейного наследства. В ходе горячего спора кто-то из них может ненавяз­чиво напомнить другому: «Не забывай, я все-таки имею шестой номер».

Редко представляется возможность оценить кре­пость семейных связей в денежном выражении, осо­бенно если получатели предпочитают делать вид, что этого не существует в принципе. Дональд Трамп высмеивает тех, кто получил свое состояние в на­следство, будучи выходцем из «банка счастливой спермы», намекая на то, что он сам проложил себе дорогу к вершине из трущоб (на самом деле состоя­ние его отца превышало 150'миллионов долларов). Когда Брук де Окампо опубликовала книгу «Золотая молодежь» о своих богатых сотоварищах из светско­го общества Нью-Йорка, она легкомысленно совето­вала Vanity Fair. «He называйте их аристократами, они меритократы». Далее следовал поименный пере­чень: «Элиза Рид Болен работает на своего отчима Оскара дела Рента; Эрин Лаудер... и ее сестра Джейн, обе занимают посты в Estee Lauder; Александра фон Фюрстенберг помогает своей свекрови Диане (Диана фон Фюрстенберг — известный американский модельер)». Под­визаясь в семейном бизнесе, они, конечно, мерито­краты не меньше принца.

 

Папаша Уорбакс (Персонаж-миллионер из комикса «Сиротка Энни», «бла­годетель») следит за мной

Отрицание важности семейного влияния можно по­нять. Одним из самых мучительных обстоятельств в процессе взросления богатого человека является то, что сами богатые никогда не знают наверняка, что им принесло имя и состояние, а чего они достигли само­стоятельно. Джон Д. Рокфеллер-младший однажды пожаловался, что «даже... секретарши знают себе цену. Я завидую таким людям». Впрочем, независи­мо от того, добились чего-то или нет дети богатых ро­дителей самостоятельно, со стороны всегда кажется, что кто-то своевременно потянул за нужные ниточ­ки. В глубине души мы прощаем богатым все, кроме их денег. Владелец телекоммуникационного бизнеса Ричард Ли настолько болезненно воспринимает то, что его в первую очередь знают как сына одного из самых преуспевающих магнатов Гонконга миллиар­дера Ли Кашин, что когда он говорит о «слове на букву „п"», то подразумевает «папа». Но все же вли­яние семьи трудно не заметить. Отец Ли предоста­вил ему 125 миллионов долларов на учреждение его первой компании Star TV, которую Ли вскоре продал Руперту Мердоку за 950 миллионов.

Когда позднее Ли столкнулся с Мердоком на аукционе по продаже Hong Kong Telecom, одной из крупнейших телефонных компаний Юго-Восточной Азии, семейные связи помогли ему получить почти мгновенно ссуду в 13 миллиардов долларов у консор­циума четырех пекинских банков. Позже, когда его интернет-компания Pacific Century Cyberworks быс­тро шла ко дну, Ли на публике отобедал в ресторане гостиницы Shangri-La с самой значительной фигурой в деловых кругах Гонконга, тем самым непроизноси­мым «п». Согласно Fortune, фондовая биржа воспри­няла сообщение как желание отца помочь сыну: на момент открытия биржи в тот день акции Pacific Century были зафиксированы на отметке 5,375, а на момент закрытия — 5,6875, так что обед стоил при­мерно 671 миллион — и акции компании продолжа­ли расти шесть следующих дней.

Богатые искренне могут забыть, какую большую роль играет в их жизни семейная репутация, до тех пор, пока она не исчезает. Одна из опрошенных Джоани Бронфман женщин (из известной семьи), недавно вышедшая замуж, занялась общественной деятельностью и вспоминает об одной встрече: «Там были люди из различных слоев общества... Я пред­ставилась фамилией мужа, и у меня завязался разго­вор еще с одной женщиной, чей муж успешно делал карьеру. В какой-то момент она сказала: „О, ваш чай остыл. Надо позвать официанта и попросить его за­менить". Я ответила: „Не стоит, у меня не настоль­ко тонкий вкус". Она моментально переменилась в лице: „О, я не имела в виду ничего подобного". Не­ожиданно она стала проявлять повышенную заботу обо мне. Это было просто смешно, и я подумала: „Неужели ты действительно считаешь, что я нужда­юсь в заботе, подобно сиротке Энни?" В тот момент я поняла, что причиной всему было имя. Это было похоже на то, как если бы за моей спиной постоян­но стоял большой и важный человек. Я знала, что люди будут считать, что я осознаю, как действует моя фамилия. Если я приходила куда-то и была одета менее официально, чем все остальные, это означало, что они одеты безвкусно. Если моя одежда выгляде­ла моднее, это означало, что все вокруг были одеты хуже. Мне даже не приходилось беспокоиться о по­добных вещах». Теперь вдруг она обнаружила, что ей приходилось следить за тем, чтобы не использовать салатную вилку за обедом. Неудивительно, что ны­нешний заместитель губернатора штата Мэриленд предпочитает именоваться Кэтлин Кеннеди Таунсенд, не давая забыть, что она дочь Роберта Ф. Кен­неди, или что незаконнорожденные дочери Гордона Гетти хотели взять его фамилию.

 

Целующиеся кузены

Трепетное отношение к семье (или по крайней мере к семейному состоянию) служит поводом для стро­гой проверки любого ищущего возможности попасть в эту иерархию через брачное ложе. Толстосумы ста­рой формации обычно обращались за помощью к So­cial Register как своему «справочнику чистокровных родословных», веря в то, что достойные партии об­лагораживают кровь. Это было проявлением соци­ального дарвинизма в спальне, и это заставило Сти­вена Бирмингема, агиографа богатых, схватиться за перо: «Происхождение? Что это? Какое можно дать этому определение? Это характер? Душа? Это связь поколений, оливковая ветвь мира? Это то, что за­прятано в самом ядре цивилизации, — это уже вне морали, возможно». Но размножение богатых людей зачастую означало инбридинг, и с точки зрения эво­люционной психологии происходило это из более эгоистичных соображений, нежели слава цивили­зации.

Для богатых близкородственные браки являлись средством сведения к минимуму числа законных потомков и соответственно средством концентрации семейного состояния и обеспечения целостности феода. Одновременно они могли содействовать уси­лению генетического влияния основателя семьи, для которого оно служило своего рода заменой опеки партнера: даже если бы какому-нибудь потомку на­ставили рога, его наследники, благодаря кузине-жене, все равно были бы генетически связаны с от­цом-основателем. Могли ли наши древние запреты на кровосмешение воспрепятствовать слишком час­тому заключению близкородственных браков?

Сам Чарльз Дарвин, происходивший из обеспе­ченной семьи, был женат на двоюродной сестре. Так­же и родители нынешнего султана Брунея — двою­родные брат и сестра, да и сам он женат на кузине. Одна из величайших американских династий, Дюпо­ны, также часто практиковали подобные отношения, чтобы, по словам одного историка, «попусту не тра­тить свое время (скорее, сперму) вне семьи». Осно­ватель династии Пьер Дюпон советовал своим на­следникам вступать в брак между собой для того, чтобы сохранить «целомудрие души и чистоту кро­ви». Одна из его внучек вышла замуж за одного из его внуков, и в течение следующих ста лет остальные наследники Дюпона выходили замуж и женились на своих двоюродных братьях и сестрах еще тринадцать раз, пока семья не обеспокоилась опасностью появ­ления генетических уродцев. Но даже в настоящее время у Дюпонов сохранилось что-то похожее на ро­довой обряд встреч друг с другом под Новый год, когда женская половина династии собирается в раз­личных поместьях в долине реки Брэндивайн (штат Делавэр), а мужчины объезжают все дома, чтобы по­приветствовать дам и составить о них мнение. По­други и прочие посторонние лица, даже невесты, ос­таются при этом наверху, чтобы не попадаться на глаза (и даже после бракосочетания их по-прежнему иногда называют «чужаками»). Последний двоюрод­ный брак Дюпонов состоялся в 1970-х годах, хотя в тот момент внутрисемейные союзы уже не одобря­лись.

В Европе Ротшильды практиковали инбридинг еще последовательнее. У Мейера Ротшильда, сумев­шего выбраться из трущоб Франкфурта и основать крупнейший банкирский дом XIX века, было пяте­ро сыновей и столько же дочерей. Он поступил очень благоразумно, поручив сыновьям организа­цию связанных друг с другом кредитных компаний в важнейших финансовых столицах Европы. Но при этом он с поразительной горячностью исключил дочерей из своего завещания: «Ни одна из моих дочерей, а также их потомки, не имеют никаких прав и претензий на названную фирму, и я никогда не смогу простить свое дитя, если оно, пойдя про­тив родительской воли, позволит себе потревожить моих сыновей в их мирном владении своим делом». Последующие поколения увековечили эту суровую традицию отстранения наследников по женской линии от какой-либо роли в семейном бизнесе. Одновременно они старательно возвращали их в клан Ротшильдов посредством браков с родственни­ками.

«Бесспорно, первой и самой важной причиной политики родственных браков было сохранение пяти домов от распада, — пишет Ниал Фергюсон в книге „Дом Ротшильда". — С этим также было свя­зано желание сохранить огромное состояние пяти братьев от посягательств посторонних. Помимо ко­рыстных побуждений, однако, принимались во вни­мание значительные социальные затруднения при поиске подходящих партнеров за рамками семьи. К середине 1820-х годов Ротшильды были настоль­ко богаты, что оставили далеко позади остальные

семьи с похожими корнями». Проблема, продолжа­ет объяснять Фергюсон, заключалась в поиске под­ходящей партии для дочерей, и он приходит к вы­воду, что «на тот момент Ротшильду мог подойти только Ротшильд».

 

Проблема дочерей

Как и многие другие богатые семьи, Ротшильды столкнулись с большой и неустранимой проблемой гипергинии (под гипергинией понимается женская склонность выходить замуж за тех, кто стоит выше на социальной лестнице): на каждом следующем уровне экономической пирамиды для женщин ос­тается все меньше и меньше подходящих для бра­ка мужчин. На самой вершине им ничего не оста­ется, как выходить замуж за своих двоюродных или даже родных братьев, как это произошло с Калигу­лой в Риме, Рамзесом II в Египте и со многими инк­скими, гавайскими, тайскими и африканскими монархами.

Если термин «близкородственное скрещивание» звучит не слишком приятно, то можно сказать, что для не преуспевших в гипергинии дочерей ситуация зачастую складывалась еще хуже: в Индии (класси­ческий и печально известный пример) одной семье из высшей касты пришлось разориться, чтобы выгод­но выдать дочь замуж, собрав для ее будущего мужа огромное приданое. С другой стороны, убивая но­ворожденных дочерей и вырастив одного-двух сыно­вей, та же самая семья могла бы получить приданое,

а также обзавестись большим количеством потом­ков. Когда в начале 1980-х годов Чарльз Аллен со­бирал материал для своего репортажа под названи­ем «Жизнь индийских князей», он взял интервью у внучки раджи Джаунпура, и та сказала о своем по­явлении на свет: «Когда было объявлено, что роди­лась девочка, все были ужасно разочарованы. И все же за последние двести лет я первый ребенок жен­ского пола в семье, кому было позволено остаться в живых».

Представителям Запада не стоит слишком воз­мущаться: демографические данные указывают на то, что убийство новорожденных дочерей также было частым явлением и среди нетитулованного мелкопоместного дворянства в некоторых средневе­ковых европейских культурах. То усердие, с каким аристократы отдавали своих дочерей в монастыри, служило той же самой цели — избавлению от лиш­них дочерей и концентрации наследства в руках потомков по мужской линии. Более того, глубинное предубеждение богатых против дочерей продолжа­ет существовать и поныне, хотя и едва различимо. Состоятельным американским матерям, настойчи­во стремящимся преодолеть предрассудки, связан­ные с полом, совесть не позволяет убивать своих дочерей. Но проведенное в 1991 году исследование показало, что им гораздо больше нравится нянчить­ся с сыновьями, чем с дочерьми, и первых дольше не отнимают от груди. В соответствии с предска­заниями эволюционной теории в семьях с низким доходом матери ведут себя совершенно иначе, отда­вая предпочтение дочерям.

 

Все в семью

Среди Ротшильдов начало практике инбридинга положил младший сын Мейера, Джеймс, который в 1824 году женился на дочери своего брата. В тече­ние следующих шестнадцати лет четверо других вну­чек Мейера остановили свой выбор на его внуках, своих двоюродных братьях. Генеалогическое древо начало быстро сращивать свои ветви. Так, например, в 1876 году Альберт фон Ротшильд женился на Бет-тине Ротшильд. Если бы их дети оглянулись на свою родословную, то обнаружили бы, что из шестнадца­ти позиций прапрадедушек и прапрабабушек три были заняты Мейером Ротшильдом, три его женой Гутлой и еще три их сыновьями. Таким образом, как Мейер, так и Гутла обнаруживались в предыдущем поколении трижды в качестве прапрапрадедушки и прапрапрабабушки. В течение предшествующих пяти поколений 62 позиции родословного древа были заняты всего 36 личностями, из которых 24 че­ловека были Ротшильдами с рождения. Хотя это было впечатляющее начало, следует добавить, что достиже­ние Ротшильдов было ничем по сравнению с много­вековой традицией близкородственных браков среди европейской королевской знати: Роберт Гандер-сон, специалист по генеалогии из штата Юта, с кон­ца 1960-х годов занимается родословной принца Уэльского Чарльза. Благодаря родственным бракам у принца Чарльза не более двадцати трех тысяч пред­ков в семнадцати поколениях вместо максимально теоретически возможных шестидесяти пяти тысяч. Только один человек, Эдуард III, король Англии

в 1327—1377 годах, встречается среди его прародите­лей две тысячи раз и, по подсчетам Гандерсона, мог бы занять порядка двенадцати тысяч ветвей, если бы генеалогическое древо было известно полностью. Биологи исследуют сложное родство, подобное тому, что наблюдается в семье Ротшильдов, исполь­зуя «коэффициент инбридинга» — показатель того, насколько тесно связаны представители рода. В слу­чае с семью детьми Беттины и Альберта коэффици­ент составлял 0,064, что в 256 раз больше по сравне­нию с семьей, в течение пяти поколений придер­живавшейся нормального аутбридинга. Другими словами, шестьдесят лет спустя после своей смерти Мейер Ротшильд был источником обоих аллелей (Аллель — одна из возможных форм одного и того же гена. Аллели расположены в одинаковых участках (локусах) гомологичных (парных) хромосом; определяют варианты развития одного и того же признака, контро­лируемого данным геном) в 6% генных локусов своих прапраправнуков. Таков же коэффициент инбридинга в случае вступления в брак двоюродных брата и сестры. Согласно обще­принятой точке зрения, подобная степень межрод­ственного скрещивания должна быть опасной для здоровья Ротшильдов, хотя Ниал Фергюсон не отме­чает никаких свидетельств генетических аномалий. Шестеро из сорока четырех правнуков Мейера (по­коление Альберта и Беттины) умерли, не дожив до пяти лет, но Фергюсон приходит к выводу, что это было нормальным явлением для Западной Европы того времени. Было ли это нормальным для класса, к которому они принадлежали, неизвестно. Из всех детей Альберта и Беттины один умер в младенчестве и еще один в подростковом возрасте, но пятеро ос­тальных выросли и четверо из них вступили в брак. «Конечно же, есть альтернативный вариант объяс­нения, — пишет Фергюсон. — Можно допустить, что Ротшильды имели некий „ген деловой хватки", укреплению которого способствовали близкород­ственные браки. Возможно, именно благодаря ему Ротшильды сохраняли свою незаурядность». Но это уже попахивает евгеникой, и автор быстро отказыва­ется от этой идеи как «неправдоподобной». Явно смешивая понятия планирования и эволюции, он добавляет не относящуюся к делу деталь, что «даже если бы это было так, заинтересованные лица ниче­го об этом не знали».

 

Эффект основателя

В природе существует ярко выраженная модель се­мейной политики изоляции и инбридинга, реали­зуемая Дюпонами, Ротшильдами, Виндзорами, бри­танской знатью в целом и другими состоятельными семьями. Наверное, эти специалисты «брачного пла­нирования» не изучали опыт колонии домашних мы­шей, обычно находящейся под властью главы семей­ства, как правило сущего тирана. Он спаривается со своими дочерьми, внучками, и его гены быстро рас­пространяются по всей колонии. Это явление ученые называют «эффектом основателя». Многочисленное потомство вынуждено в большом количестве поки­дать родной дом и отправляться завоевывать новые миры, подобно тому как средневековая аристократия

отправляла лишних сыновей в крестовые походы. Одни мышиные изгои занимаются войной, другие — любовью. Таким образом, основатель фактически осуществляет двойную политику аутбридинга за пре­делами семейства и инбридинга внутри, что очень напоминает ситуацию богатого человека, у которого дома жена (возможно, его двоюродная сестра), а на стороне — любовницы. Сама мышиная колония пос­ле нескольких поколений интенсивного близкород­ственного скрещивания начинает слегка отличаться от соседних колоний, становится немного стран­ной, может быть, немного лучше приспособленной к среде, в которой она обитает.

Или немного хуже, в связи с генетическими опасностями близкородственного скрещивания. Как подтвердит любой, кто хоть раз занимался селек­цией животных, печальные последствия подобных вещей непредсказуемы. В случае с Ротшильдами, возможно, браки родственников увеличили часто­ту повторения некого вида «гена деловой хватки». Но близкородственное скрещивание или семейная культура (а то и удачное сочетание того и другого), кажется, способствовали также развитию склонно­сти к энтомологии, особенно к изучению блох. Как результат научные названия 153 видов и подвидов насекомых включают в себя имя «Ротшильд», а Ми­риам Ротшильд, прапраправнучка Мейера, помимо прочих своих достижений, известна еще и как автор книги «Блохи, камбалы и кукушки». Применяемое к таким продолжительным временным периодам вы­ражение «планирование семьи» начинает отдавать оксюмороном.

 

Ассортативное спаривание

Лишь небольшое число состоятельных семей прак­тикуют близкородственное скрещивание в таких мас­штабах, как домашние мыши или Ротшильды. Но, как написал Нельсон Олдрич, «лучший способ оха­рактеризовать семьи потомственной финансовой аристократии — назвать их семьями кузенов». Ли-вингстоны, Джеи, Бикманы, Асторы вступали в бра­ки друг с другом на протяжении поколений. Франк­лин Рузвельт (Франклин Делано Рузвельт (1882—1945) — президент США (1933-1945)), дальний родственник Асторов, был не только двоюродным братом Тедди Рузвельта (Теодор Рузвельт (1858-1919) - президент США (1901 — 1909)) по рождению, но и его племянником благодаря браку.

Даже если в богатой семье не заключаются близ­кородственные браки, то все равно можно наблюдать ассортативное спаривание. Биологи определяют это как «склонность определенного типа мужчин вступать в связь с определенным типом женщин», и далеко не случайно это является характерной особенностью че­ловечества в целом. Вопреки распространенному мне­нию о том, что противоположности сходятся, брак обычно заключается между очень похожими по ин­теллектуальному развитию, цвету волос, социально-экономическому положению и даже (любовь доволь­но странная штука) размеру мочки уха людьми.

Кроме того, богатые обычно женятся на богатых. Основное внимание в вопросе воспитания ребенка, кажется, действительно уделяется ассортативному выбору партнера. Для ограждения своих детей от неподобающих знакомств их отдают в соответствую­щие детские сады и лучшие танцевальные студии. («Инаковость» сейчас модное словечко, но оно при­меняется в четко определенных границах, причем с тем подтекстом, что обучение общению с теми, кому меньше повезло в этой жизни, является важным об­разовательным опытом. Принимая такую точку зре­ния, можно сказать, что сын портье ходит в детский сад в качестве живого пособия, назидания для тех, кто социально выше. Как в пьесе «Шесть степеней отчуждения» (Пьеса американского драматурга Джона Гуэра, один из героев которой утверждал, что любые два человека на этой планете отделены друг от друга не более чем шестью про­межуточными знакомыми), существует постоянный страх, что какой-нибудь неподходяще «иной» школьный това­рищ может неожиданно явиться к обеду.)

Водить «правильный» автомобиль, отдыхать на «правильных» курортах, заводить «правильные» зна­комства, носить «правильную» одежду — все это формирует «правильного» ребенка. Кроме того, богатые дети все более обособляются в связи с по­стоянно внушаемым чувством того, что они отлича­ются от детей, которые не обладают сходными при­знаками высокого общественного положения. Один из собеседников Джоани Бронфман рассказывал

0 своей кузине, которая никак не могла понять, чем же она отличалась, «ходила по детской площадке, пыталась понюхать других детей, чтобы осознать, в чем же заключалась разница». Другая опрошен­ная «предусмотрительно отказалась признать себя лучшей, но в такой манере, в которой читалось, что только действительно лучшие#люди не считают себя таковыми».

Ассортативное спаривание происходит не толь­ко в рамках рода или социального круга. Дружеские отношения и стратегические выгоды также содей­ствуют заключению брачных союзов между состоя­тельными людьми, занимающимися смежным биз­несом. Уильям Клэй Форд-младший, председатель Ford Motor Company в канун ее столетнего юбилея, является праправнуком не только основателя компа­нии Генри Форда, но и производителя покрышек Харви Файерстоуна (Харви Файерстоун (1868—1938) — американский про­мышленник, основавший шинное производство). Вице-президент США Нель­сон Олдрич Рокфеллер

(Государственный и политический деятель США (1908— 1979), вице-президент в годы президентства Дж. Форда (1974-1977)) был внуком не только Джо­на Д. Рокфеллера-старшего, но и сенатора США Нельсона Олдрича ( Нельсон Олдрич родился в 1841-м, умер в 1915 г.), иногда называемого «сенатором от Рокфеллера». В фирме Goldman Sachs на Уолл­стрит в течение первых пятидесяти лет существова­ния предприятия все партнеры были членами свя­занных браками семей Голдманов и Саксов. А Брэд Питт (Популярный американский актер (р. 1963))  женат на Дженнифер Анистон (Американская актриса, снималась в сериале «Друзья» (р. 1969)).

Ассортативное спаривание в дикой природе трудно объяснить, но биологи указывают на то, что спаривание с как можно более подобными себе особями увеличивает репродуктивное   обособление популяции и уменьшает генетический обмен с дру­гими популяциями. Другими словами, ассортативное спаривание может служить базисным пусковым механизмом видообразования. Пословица «с кем поведешься, от того и наберешься» может служить объяснением того, откуда берут свое начало но­вые виды и подвиды. И если мы говорим не о генах, а о мемах (термин Ричарда Докинса, обозначающий идеи, распространяющиеся по планете), то ассортативное спаривание, несомненно, является сущно­стью такого культурного подвида, как богатые.

 

Самая успешная иерархия в живой природе

Не многие социальные группы использовали близ­кородственное скрещивание, ассортативное спарива­ние и другие инструменты построения династии так же эффективно, как британская аристократия, и ни­кто не может соперничать с ней в способности на­капливать богатство и власть в течение многих поко­лений. Всего несколько сотен родственных семей не только владели 80% земли Британских островов, но в момент своего расцвета в середине XIX века так­же отправляли своих лишних сыновей в самые от­даленные уголки империи, распространив тем са­мым свое господство на 400 миллионов человек и 25% всей суши. По размеру ареала британская знать оказалась наиболее удачливой иерархией в живой природе планеты. (Возможно, и до сих пор остает­ся. Еще в 1982 году во владении знати находилось

приблизительно 4 миллиона акров земель Соединен­ного Королевства. А в 1999 году одиннадцать герцо­гов и тридцать семь иных аристократов оказались в списке самых богатых англичан газеты Times в основ­ном благодаря земельной собственности.)

Именно поэтому богачи пытаются подражать британской аристократии даже теперь, во время ее глубокого упадка. Своего рода показателем упорства в этом увлечении является то, что люди, разбогатев­шие собственными силами, часто платят большие деньги за забавные, но все же бесполезные феодаль­ные титулы. Питер Нортон, разработчик программ­ного обеспечения Norton Utilities, заплатил 190 ты­сяч долларов за титул лорда замка Стрэтфорд-на-Эйвоне. Оле Георг, сочинивший музыку для телесериала «Спасатели Малибу», теперь тоже лорд замка Шел-доун в графстве Суссекс.

Люди до сих пор используют брак ради того, чтобы стать ближе к пэрам, хотя уже не так жадно, как в лучшие деньки Позолоченного Века, когда аме­риканские бароны-разбойники добились обществен­ного положения, выдав пятьсот своих дочерей замуж за оказавшихся на мели потомков европейской ари­стократии, их совокупное приданое (без поправки на инфляцию) оценивается в 220 миллионов долларов. Направление процесса, правда, с тех пор слегка изме­нилось. Актриса Джеми Ли Кертис (Американская актриса (р. 1958), известна по ролям в филь­мах «Рыбка по имени Ванда», «Правдивая ложь»), к примеру, за­мужем за Кристофером Гаден-Гестом ( Кристофер Гаден-Гест (р. 1948) — американский актер), пятым баро­ном Гаден-Гестом из Салинга. Однако это не просто обыкновенное соединение титулованного европей­ского аристократа и голливудской звезды, а союз, в ко­тором барон более известен в качестве актера благо­даря роли гитариста Найджела Тафнела в фильме «Spinal Tap» и впечатляющему исполнению роли не­отесанного детектива-любовника из Северной Каро­лины Харлана Пеппера в фильме «Победители шоу». Между тем сама Кертис — голливудская аристократ­ка во втором поколении, чье двойное имя призвано напоминать, что ее родители Джанет Ли ( Более всего знаменита небольшой ролью в триллере Хичкока «Психо» (р. 1927))  и Тони Кер­тис (Настоящее имя — Бернард Шварц (р. 1925). Среди его работ — роли в фильмах «Прощай, Чарли», «В джазе толь­ко девушки», «Большие гонки»). (В Голливуде, как и на Кадоган-сквер, происхож­дение имеет значение.) К тому же Кертис удается роль Консуэлы Вандербильт (прекрасно сочетавшей стрем­ление к аристократическому положению с непроиз­вольным самоунижением), когда она заявляет: «Я не вношу нас в списки как лорд и леди Гаден-Гест. В Нагrods (Роскошный лондонский универмаг, постоянным покупа­телем которого является английская королева) меня не знают под этим именем. Меня велича­ют так только в палате лордов». Глупые лорды.

Благородные родичи

Почему же знатные люди, столь осчастливленные да­рованными им званиями пэров, теперь оказываются работниками закусочных, полицейскими, кондук­торами автобусов (семейный девиз: «Пусть поздно, но серьезно»)? Как этим людям в свое время удалось достичь мирового господства? Каков был секрет «трех-четырех сотен семей», как выразился Уинстон Черчилль, «которые в течение трех-четырех сотен лет распоряжались судьбами поначалу небольшого воинственного государства, а затем главенствующей нации необъятной и до сих пор несокрушимой им­перии»? Их сила заключалась, как мы уже видели, в сохранении во что бы то ни стало контроля над зем­лей. Это достигалось с помощью жестких ограниче­ний права наследования и мудрого рассредоточения младших сыновей в целях захвата новых земель. Для этого требовался большой дом как место укрепления внутренних связей и бастион для устрашения внеш­него мира. Но что действительно являлось опорой аристократии на протяжении веков, так это осозна­ние себя как сословия, жизни членов которого глу­боко переплетены между собой и четко отделены от остального человечества. «Если говорить в двух сло­вах, то они обладали совместным пониманием свое­го унаследованного и незаработанного превосход­ства, — пишет историк Дэвид Кеннадайн. — Британ­ские аристократы распространяли высокое мнение о себе, своих семьях и порядках во времени. Они зна­ли свою историю как никакие другие классы... Сте­ны их домов были украшены фамильными портре­тами; страницы Burke's и Debrett's повествовали об их предках; их особняки обычно сохраняли стиль самого раннего периода».

В культурном отношении они представляли со­бой подвид, и это нашло недвусмысленное подтвер­ждение в палате лордов, где еще в 1999 году они обращались друг к другу «мой благородный родствен­ник», называя при этом палату общин не иначе как «другое место», чтобы не оскверниться произноше­нием имени этого убогого учреждения. Долгая исто­рия родственных браков сделала их почти биологиче­ским подвидом и наградила удивительным чувст­вом родства. Кеннадайн указывает на то, что в конце 30-х годов XX века девять представителей рода Се­сил занимали места в палате лордов и 145 парламен­тариев от Консервативной партии состояли друг с другом в родстве, а в любом из предыдущих поко­лений, говорит Кеннадайн, это значение было бы еще выше. Тем не менее они никогда не были закры­той родственной группой. Они достигли своей мощи, регулярно, хотя и с презрением, принимая в сосло­вие пэров новые семьи и ассортативно спариваясь с Вандербильтами и Ротшильдами (обычно руковод­ствуясь приоритетом денег). Или, как выразился Саймон Уинчестер в своем историческом труде «Бла­городные лорды», «аристократы были достаточно мудры, чтобы делать то, что рекомендуют селекцио­неры пестрых волнистых попугайчиков для повыше­ния качества породы птиц: они время от времени „зарываются в зелень", выбирая себе в супруги бога­тых американских наследниц».

 

Наследница Аттилы

Однажды в обшитой деревянными панелями сто­ловой палаты лордов за чашечкой чая и кремовы­ми пирожными я беседовал с баронессой Стрейндж,

обсуждая неминуемую гибель ее социальной группы. Это напоминало разговор о гильотине за булочками в революционной Франции. Стрейнджей и почти все остальное британское потомственное пэрство как раз собирались изгнать из верхней палаты парламента, места в которой их семьи занимали по праву рожде­ния, причем некоторые более 800 лет. Намечалась бескровная революция. Именно в тот день пэры дебатировали условия их удаления из палаты (что характерно, в самых благоприличных выражениях). И (что тоже характерно) по-прежнему рассматрива­ли государственные дела, обсуждая среди прочих во­просов необходимость обеспечения гуманной отбра­ковки барсуков.

«Вы, американцы, смотрите на все горизон­тально, в пространственном разрезе, — говорила Стрейндж, потягивая китайский чай. — Мы смотрим на вещи вертикально, во временном разрезе. Мы го­ворим о том, что произошло 100 лет или 1000 лет назад, как о непрерывной истории». Затем она про­должала на примере истории своего рода. Это был целый поток казней, аристократических модных сло­вечек и приводящих в замешательство переходов на библейский язык вроде: «И было три сестры, и были они потомками четвертого герцога». Уже 372 года сидели Стрейнджи на красных кожаных скамьях палаты лордов, но их род уходит своими корнями еще далее вглубь европейской истории. Была у этого наследия некая мистическая особенность: «Я не умею исцелять людей, — сказала между делом леди Стрейндж, — но иногда могу снять боль, прикоснув­шись руками».

Леди Стрейндж — приветливая и впечатляющая женщина лет семидесяти, в клетчатой юбке своего шотландского клана, зеленом бархатном пиджаке (с небольшой заштопанной дырочкой слева) и кру­жевных манжетах (слегка потертых) — была ярой за­щитницей аристократии: «Дело не в титуле. Я имею в виду наследственные влияния, которые себя про­явят. Если ваши предки были такими людьми и зани­мались чем-то, что сделало их пэрами, то есть веро­ятность того, что эти гены не пропадут даром».

Родственные отношения являлись самым важ­ным. Леди Стрейндж, к примеру, знала, что с викон­том Крэнборном из семьи Сесилей, долгое время возглавлявшим палату лордов, ее связывает не толь­ко членство в Консервативной партии, но и родство («он мой четырнадцати- или пятнадцатиюродный брат»). Такая далекая связь американца вряд ли бы заинтересовала, впрочем, как и биолога: теория род­ственного отбора утверждает, что готовность одной особи приносить жертвы ради другой зависит от сте­пени родственной близости. Или, как однажды по­шутил кто-то из биологов, резюмировав суть идеи, «особь охотно бы отдала свою жизнь за двоих братьев, четверых двоюродных братьев или восьмерых трою­родных братьев». С другой стороны, ради пятнадцатиюродного брата большинство простых людей не пошевелили бы и пальцем. Тем не менее это неиз­менное чувство семейного единства стало сутью ци­вилизованных дебатов в палате лордов. Реформа, ска­зала Стрейндж, равнялась «наследственной чистке», и добавила, как будто такое уподобление геноци­ду что-то напомнило ей: «Я могу проследить свою родословную до Аттилы, предводителя гуннов». Но искорка в ее глазах потухла так же быстро, как и зажглась. «Не самый приятный предок, — при­знала она. — Думаю, его наследственные черты были довольно сильно разбавлены».

Она допила чай и встала в очередь в кассу, чтобы оплатить счет и вернуться к дебатам. «Чудное место, правда?» — заметила она так, будто была здесь одна. Взглянув через плечо, она заметила портрет короля Генриха VII в полный рост и сообщила: «Мой предок».

 

Немногим понятнее китайской грамоты

По случайному совпадению в тот день вышла в свет книга, столь же очаровательная и анахроничная, как и сама палата лордов. Burke's Peerage and Baronetage, справочник о благородных и неблагородных праро­дителях британской аристократии, был опубликован после 29-летнего перерыва и в основном посвящен мертвым и опозоренным. Новая книга (106-е изда­ние Burke's с момента основания альманаха в 1826 го­ду) была подготовлена командой из девяти редак­торов и обошлась в 1,2 миллиона долларов. «В ней больше слов, чем в Библии», — похвастался издатель, а главный редактор подхватил: «Я бы обратил вни­мание на то, что наши родословные более достовер­ны, чем „Сим родил Моисея"» (В Библии, конечно, нет таких слов, поскольку Моисей хотя и происходит от Сима, сына Ноя, но между ними насчитывается изрядное число поколений). Этот двухтомник, содержащий данные о двух тысячах семей и весящий двадцать фунтов, подытожил усилия людей, отдавав­шихся любимому делу.

С точки зрения натуралиста, Burke's интересен как справочное пособие по жизнеспособной, удач­но развивавшейся и сплоченной популяции живот­ных. Но это нечто большее. Для членов этой попу­ляции Burke's был в свое время настольной книгой, позволявшей разоблачать мошенников и поддержи­вать отношения с «благородными родственниками». В момент расцвета аристократии эта книга также являлась каталогом их родословных для подбора удачной брачной партии. В пьесе Оскара Уайльда «Женщина, не стоящая внимания» (1893) лорд Иллингворт описывает Peerage как «единственную кни­гу, которую светскому молодому человеку надлежит знать досконально». Поддержание отношений с дру­гими членами группы было столь важным делом, что лорд Мальборо отметил для Консуэлы Вандербильт двести семей, «чьи ответвления, происхождение и ти­тулы она должна выучить». И это во время медового месяца.

Burke's был олицетворением сословной идеи се­мьи. Это было то средство, с помощью которого члены группы посылали друг другу сигналы своей состоя­тельности и одновременно укрывали себя облаком таинственности и мистификации. Люди посторонние могли и не знать, что пэрство состоит из пяти рангов (на самой вершине герцоги, затем следуют маркизы, графы, виконты и бароны — чаще всего в таком по­рядке) или как следует должным образом к каждо­му обращаться, помимо традиционного поклона.

Сторонние наблюдатели могли быть обескуражены (что в принципе и предполагалось) извилистыми путями размножения аристократии. Титулованные семьи обладали удивительной сноровкой соединять свои фамилии с помощью дефисов, заключая бра­ки с другими титулованными семьями, или просто менять фамилии в связи с получаемыми новыми титулами, порой три-четыре раза в течение жизни. Идеал обладания одним именем не разделялся ими. Нынешний герцог Бедфордский ( Тринадцатый герцог Бедфордский (р. 1917)), к примеру, еще и маркиз Тависток, граф Бедфорд, барон Рассел, барон Рассел Торнхот и барон Хауленд Стритхем. Его на­стоящее имя Джон Роберт Рассел, а друзья называют его Иан.

С помощью своего непонятного языка Burke's также удавалось скрывать от неискушенного читате­ля некоторую информацию о представителях сосло­вия. Статья о шотландском графстве Кейтнес начи­нается так: «Уильям, из Мея; dvp ипт (задушен сво­им bro Старшим)». Сокращения говорят, что он умер при жизни отца (decessit vita patris), неженатым (unmarried) и погиб от руки своего брата (brother). Подобная смесь загадочного и интригующего харак­терна для Burke's, где часто в качестве добавления встречается описание какого-нибудь причудливого родового обычая: «Роберт Крайтон, восьмой лорд Крайтон из Санкуара; р. 1568; потерял глаз... в схват­ке с учителем фехтования Джоном Тернером... пла­нировал убийство Тернера в течение семи лет, со­вершив его при содействии одного из Карлейлей... Карлейль и несколько других соучастников были повешены на пеньковой веревке, а восьмой лорд — на шелковой, ибо такова привилегия пэра». Основ­ная задача, которую выполняла загадочная манера изложения Burke's, заключалась в том, чтобы позво­лить аристократии выглядеть еще более исключи­тельной. Британский писатель Мэллок (Уильям Мэллок (1849—1923) — автор известной в свое время сатиры «Новая Республика» (1877), в которой чита­тели легко узнавали знаменитых современников), рассмат­ривая отношения между рождением и богатством среди нетитулованного мелкопоместного дворян­ства, заметил: «За исключением китайской грамо­ты, сомневаюсь, что существует что-то более запу­танное».

Впечатляющий вымысел

Если Burke's и преследовал цель изоляции от черни, то как раз в момент своего расцвета, когда с удоволь­ствием публиковались любые нелепые сказки, со­стряпанные какой-нибудь семьей для удостоверения древности своих корней. Один историк подвел сле­дующий итог получившейся книге: «Ужасные люди с ужасными именами совершают ужасные поступки в ужасных местах в ужасные времена».

Уайльд назвал Peerage «лучшей вещью во всей английской художественной литературе». Филдинги (или Фелдены), к примеру, прошли путь от простых селян до графов Денби благодаря выгодному браку в XVII веке. Впоследствии они поделились со всеми счастливой новостью о том, что на самом деле они были потомками императорского дома Габсбургов, подобно Рейнфельденам из Германии. К несчастью для Филдингов, в конце XIX века специалист по ге­неалогии Дж. Хорас Раунд посвятил себя разоблаче­нию того, что он называл «злостными деяниями», «вопиющей узурпацией», «нахальным вымыслом» и «абсурдной фантазией» Burke's Peerage. Раунд без­жалостно продемонстрировал, что родство с Габсбур­гами было основано на «сплошных выдумках», вслед­ствие чего теперь Филдинги называют себя в шутку «Пёхапсбурги» (От английского perhaps — «может быть», «возможно»).

Черчилли, среди чьих наследников в XX веке фигурирует принцесса Диана, а также сэр Уинстон Черчилль, улучшили свою родословную подобным же образом — и тоже попались на прицел Дж. X. Раун­да. Не удовлетворенная своим происхождением от блестящего генерала XVIII века Джона Черчилля, семья почувствовала себя обязанной исследовать свои корни вглубь истории и связать их с личностью сэра Бартоломью де Черчилля, который, как рассказыва­лось, отстаивал в XII веке замок Бристоль для коро­ля Стефана (Стефан (ок. 1097—1154), именуемый также Стефан Блуа — король Англии (1135-1141, 1141-1154)) и погиб в битве за него. Раунд с ликова­нием цитировал «древние песни» о сэре Бартоломью, написанные на псевдосреднеанглийском: «Into the Battail for to fight / He then did make his way; / Ne was there founden any Wight, / So stout as might him stay»(«Затем отправился он в путь, чтобы сразиться в битве; и ни­кого не было отважнее его»). Раунд доказал, что эта дворянская родословная была вымыслом, поскольку замок Бристоль принадлежал не королю Стефану, а его врагам, и пришел к суро­вому выводу, что подлинная родословная Черчиллей «ничем особенным не отличалась».

И подобные сказки выуживают из Burke's уже давно. Фактически Burke's ныне выглядит так, как будто его редактировал сам Дж. X. Раунд. О сэре Эдуарде Джордже Булвер-Литтоне

(Эдуард Джордж Булвер-Литтон (1803—1873) — барон, анг­лийский писатель), к примеру, го­ворится как об авторе «Последних дней Помпеи» «и других измышлений, например, относительно того, что BULWER является производным от „Bol-ver" — имени, присвоенного в битвах верховному богу скандинавской мифологии Одину». К тому же в наше время в Burke's включены имена нескольких из невероятного количества незаконнорожденных детей аристократов. Когда я беседовал с Чарльзом Мосли, нынешним редактором Burke's, он осторож­но предположил, что на протяжении десяти поколе­ний 40% дворянских семей столкнулись с явлением незаконной наследственности или «сомнительного отцовства», как мягко окрестили его биологи. Други­ми словами, само пэрство в действительности явля­ется фикцией.

Во время моего визита к лорду Бату разговор зашел об одном почтенном старце, обнаруженном несколько лет назад, но не в генеалогическом древе Тиннов, а в пещере на территории их семейных вла­дений. «Чеддерский человек», умерший 9 000 лет назад — самый древний полный скелет человека, найденный на Британских островах. Ученые извлек­ли из него фрагмент ДНК и сравнили с образцами местных жителей, чтобы выяснить, возможна ли связь между ними. Результаты сравнения с клеткой, полученной от лорда Бата, казалось, его удовлетво­рили: различимой связи между ним и «чеддерским человеком» не обнаружилось. Но «в тюрьмах Ее Вели­чества», прокомментировал он, «взяли ДНК несколь­ких самых отъявленных преступников, и моя совпа­ла с одной из них». Несомненно, еще один потомок Эдуарда VII.

Тем временем к нам присоединился дворецкий лорда Бата, Катберт Баррет. На нем был удобный кардиган вместо ливреи, и держался он с хозяином на равной ноге. Оказалось, что Баррет тоже сдавал анализ на сравнение с «чеддерским человеком». Ре­зультаты показали, что его ДНК как раз и принадле­жала к одной из самых древних линий, известных в Европе. Это заставило меня вспомнить высказыва­ние одного из прежних критиков Burke's, который однажды написал: «Люди, говорящие о старинных родах, порой забывают очевидный факт, что каждый род настолько же стар, как и любой другой... Един­ственная разница в том, что „древний" род знает (или хотя бы думает, что знает), кем были их предки в свое время».

Династические сказки

Но даже если аристократия оказалась вымыслом, то вымыслом действенным. И хотя кровные связи, такие как теоретическое совпадение генов Уинстона Черчилля с генами Джона Черчилля всего лишь на 1256-ю часть, не имели биологического значе­ния, роль мифа об аристократии тем не менее нельзя игнорировать. Он внушил этим людям, что богаты они от природы, а власть им дана по спра­ведливости. Он заставил их поверить, как сказал незадолго до Первой мировой войны лорд Керзон (Один из виднейших лидеров консервативных политиков Англии (1859-1925)), что «цивилизация обязана своим существованием аристократии». Но одного мифа, вероятно, было не­достаточно, чтобы сохранять за аристократами власть, поэтому они дополняли его практически, передавая каждому следующему поколению «безуко­ризненные связи, обеспечивая заблаговременный выход в жизнь», чтобы двигаться вперед, опираясь на доброе имя.

Семьи богачей по-прежнему придерживаются этого рецепта, хотя уже не в таких масштабах и не с таким успехом, как прежде. Подобно английским пэрам, те семьи, которым удается удержать власть и богатство на протяжении поколений, зачастую до­биваются этого, работая над внутренним содержани­ем и внешним обликом семьи: Ротшильды имеют имидж банкиров и знатоков высокого искусства, утонченных вин и блох; Рокфеллеры вошли в образ филантропов. Содержание может измениться со вре­менем и найти новое русло. Кеннеди, к примеру, за­воевали репутацию политиков, крепко держащих жизнь за задницу. Буши же приобрели известность как аристократы из Новой Англии, воспитанные с отношением к жизни как к постоянной борьбе. «Династии всегда двигались в противоположных направлениях», пишет обозреватель The New York Times Морин Дауд. «Буши пытались деанглизироваться и отделаться от своей счастливой сорочки, в то время как Кеннеди пытались англизироваться и влезть в нее. Честолюбивые авантюристы хотели казаться застенчивыми представителями „белой ко­сти", и наоборот». Случайно оба рода оказались по­следователями ротшильдовской политики, отправив своих детей в отдаленные столицы для создания вза­имосвязанных центров власти. Но Буши сделали это удачнее: губернатор штата Флорида Джеб Буш был как раз в нужном месте, чтобы протянуть руку помо­щи губернатору штата Техас Джорджу У. Бушу на пре­зидентских выборах 2000 года.

Семейный имидж, подобно групповому запаху колонии домашних мышей, помогает осознать свою коллективную принадлежность. Общий интерес вро­де стремления Рокфеллеров найти наилучшие сред­ства, чтобы накормить мир и остановить болезни, тоже может служить удобным поводом периодиче­ски собираться вместе и оставаться частью семьи. Семья — это в некотором смысле добровольное род­ство. Отдельные дети и внуки уходят, меняют име­на, делают все, что в их власти, чтобы избавиться от семейной репутации и жить самостоятельно. (Пси­холог Джоанн Бронфман общалась с одной наслед­ницей, которая пошла на стерилизацию ради того, чтобы не быть просто очередным звеном в цепи. «Проблема была в том, — говорила она, — что я ощу­щала этот потомственный долг своей маткой».) Дру­гие, такие как девятый герцог Мальборо, охотно вклю­чают себя в семейный миф. Принимаемым в семью родственникам (например, Консуэле Вандербильт) приходится выбирать: либо сопротивляться мифу своей новой семьи, либо принять его, либо поискать какую-то золотую середину, чтобы не затеряться без остатка в генетических узорах.

Семьи с более глубоким пониманием стратегии сознают произвольность природы родства. Они сохра­няют себя, дополняя кровное родство неким более свободным чувством, чуть ли не племенным ощуще­нием идентичности, общей преданности семейному преданию. «Никогда не существовало семей по кров­ному родству — только по духовной близости, — го­ворит Джей Хьюз, юрист и сотрудник трастового фон­да, который зарабатывает себе на жизнь, рассказывая богатым семьям о том, что нужно делать, чтобы не остаться у разбитого корыта. — Что есть семья? Два духовно близких друг другу человека. Любая семья начинается с двух имен. И самая важная составляю­щая всех великих семей — это их способность постичь то, что они состоят в духовном родстве». После трех или четырех поколений даже самые могуществен­ные семьи разбиваются на кланы, продолжает Хьюз, и «некоторые или даже все эти кланы воссоединя­ются в роде», если позволяют обстоятельства.

Семья Лейрд Нортон из Сиэтла оказывается подходящим примером. Они сделали деньги в лес­ной промышленности 150 лет назад. «Уже родились на свет дети седьмого поколения», — говорит Питер Эванс, глава семьи, и делится планами сохранять «финансовую независимость и интеллектуальное здравомыслие» еще как минимум семь поколений. «Достижение поставленных целей в течение 150 лет меняет ваше поведение», — полагает Эванс. Финан­совой основой семьи является компания с портфе­лем акций «наследственных предприятий» (в основ­ном в сфере производства строительных материалов), годовой доход которой составляет 1,3 миллиарда долларов. Даже в Сиэтле Laird Norton Company малоизвестна, и «это хорошо», по мнению Эванса. С другой стороны, семье приходится усердно тру­диться, чтобы быть уверенными, что приблизитель­но 350 ее членов осознают свою принадлежность со­обществу. Ежегодно проводятся семейные встречи, причем компания компенсирует все дорожные рас­ходы любому представителю семьи, владеющему ча­стью ее акций. Духовная близость является самым важным: новоявленным родственникам и даже раз­веденным супругам позволено владеть акциями, хотя они лишены права продать их кому-то, не принад­лежащему к роду. Сам Эванс вошел в состав семьи благодаря браку. Во время семейных встреч дети по­сещают что-то вроде лагеря, а взрослые устраивают курсы, на которых обмениваются опытом «по инте­ресам», начиная от перестройки дома и заканчивая санскритом. Они называют это «Университетом Лейрда Нортона». Эванс приветствует вступление четыр­надцатилетних подростков в семью на формальной церемонии посвящения, «напоминающей им о том, кто они, каковы должны быть их надежды, чувства и мечты», а затем они «прославляют богатство семьи, подарившее нам такое разнообразие людей и интере­сов». Существует также обратная церемония, выра­жающая признательность старшим, которые хранят предания и воспитывают младших.

«Хотел бы я точно знать, на чем все это держит­ся, — говорит Эванс. — Я думаю, ответ прост: нам нравится быть частью чего-то большего, чем мы сами».

Семейное счастье

Оно особенно приятно, когда его сопровождают большие деньги. Но Лейрд Нортоны, кажется, пред­ставляют собой редкое исключение: богатая семья, в которой деньги действительно объединяют людей (даже буквально, поскольку оплачиваются перелеты), а люди ведут себя так, чтобы не позволить финансо­вым различиям посеять раздоры. Обычно же богат­ство и здоровая семейная жизнь редко идут рука об руку. «Согласно законам природы, богатство чаще разлучает людей», — комментирует Питер Уайт из Citibank. Он советует состоятельным семьям следо­вать примеру Лейрд Нортонов и отдавать предпо­чтение не материальным ценностям, а индивиду­альным качествам. Хотя он признает: «Не встречал ни одного случая, когда богатство объединяло бы людей».

Именно деньги, а не их отсутствие превращают членов семьи в средство достижения цели. Так, напри­мер, одно из самых горьких разочарований в жизни Консуэлы Вандербильт было вызвано не только тем, что мать Альва заставила ее выйти замуж за нелю­бимого человека, но и тем, что она лишила девочку детства, принеся его в жертву династическим амби­циям. «Придумали ужасное приспособление, которое я должна была надевать, когда делала уроки, — вспо­минала Вандербильт. — Это был стальной прут, ко­торый шел вдоль моей спины и крепился с помощью ремней к талии и плечам, и еще один ремень был приделан на уровне лба. Когда я читала, книгу при­ходилось держать очень высоко, а писать в таком неудобном положении было почти невозможно. Тем не менее своей прямой осанкой я, вероятно, обяза­на всем этим долгим часам мучений».

В подобных семьях дети зачастую становятся как бы «необходимыми частями интерьера», и при этом неизбежно несовершенными частями. В связи с тем, что родители поглощены работой и общественной жизнью, забота о ребенке поручается посторонним людям. Дж. Пол Гетти, например, никогда не мог удовлетворительно решить задачку: как быть одно­временно заботливым родителем и одержимым ма­нией величия создателем империи. Он чувствовал себя обязанным оставаться в Европе, в то время как его двенадцатилетний сын перенес три сложные опе­рации по поводу опухоли мозга. Мальчик умер во время последней операции, но Гетти все равно не приехал домой. Как и многие богатые люди, он на­ходил большее утешение среди нетребовательной компании домашних любимцев, нежели со своей семьей. Когда позднее опухоль обнаружилась у его собаки Шона, Гетти немедленно обратился к лучше­му ветеринарному хирургу. Собака все равно умерла, а Гетти три дня не выходил из своей комнаты, опла­кивая пса.

В богатых семьях щедрые подарки часто заменя­ют любовь, выступая в качестве «компенсаторных знаков богатства», выражаясь ужасно клиническим языком одного из получателей. Дети вырастают сби­тыми с толку, изо всех сил стараясь найти хоть какой-нибудь высший смысл в своей семейной жизни. Консуэла Вандербильт вспоминала, как она, бывало, ле­жала в прекрасно обставленной комнате дома своей матери в Ньюпорте и размышляла о том, «что был в ее любви ко мне какой-то созидательный дух худож­ника — желание видеть во мне завершенный образ, облаченный в совершенную форму, и что моя личность обречена была развиваться по начертанному ей плану».

Законы природы — наша привязанность к роду и одновременное почитание вышестоящих особей — не могут, в конце концов, привести к тому, чтобы члены семьи начинали больше любить друг друга, когда становятся богатыми, только потому, что при­стальнее приглядывают друг за другом. Мы хотим знать, кто выбрал себе лучше место под пальмой, какой любимец семьи устроился рядом, кто кому прислуживает и на кого начинают косо поглядывать, а прежде всего — кому досталось больше орехов. Постепенно накапливается обида. В 1980-х годах умирает человек и оставляет двоим внукам отно­сительно равное наследство: одному картину Энди Уорхола ( Энди Уорхол (1928—1987) — американский художник, «король поп-арта»), второму — Роя Лихтенштейна (Рой Лихтенштейн (1923—1997) — американский худож­ник, один из основателей поп-арта, знаменит своими стилизованными под комиксы картинами). Когда через несколько лет братья решают продать карти­ны, обнаруживается, что Лихтенштейн значительно вырос в цене и «Моток бечевки» (Картина  1963 г., см.:www.artonline.it/xx_opera.asp? IDOpera=1251) оценивается в 4 миллиона долларов. Но стоимость Уорхола до­стигла невероятных высот — его «Оранжевая Мери-лин» продана за рекордные 17 миллионов. Объектив­но оба должны обрадоваться. Но людям свойственно бросать косые взгляды на то, как обстоят дела у дру­гих, особенно у родственников.

Еще в одной состоятельной семье отец вновь женился. Его новая жена была обеспокоена разделя­ющей их финансовой пропастью. «Если ты чувству­ешь себя неуютно, давай разделим мое состояние пополам», — предложил ей муж, не встретив сопро­тивления со стороны наследников. В итоге после их смерти двое его приемных детей оказались значи­тельно богаче, чем шестеро собственных отпрысков от первого брака. Отношения между двумя сторона­ми омрачило чувство относительной депривации. В семье Нордстром, например, в 2000 году все шесть кузенов являлись президентами раздираемой ком­пании универсальных магазинов(Сеть универмагов была основана Дж. Нордстромом, раз­богатевшим  во время золотой лихорадки на  Клон­дайке). В такие времена жестокое право первородства было бы добрее.

Бывает, что ставки слишком высоки, а накопив­шееся чувство обиды столь глубоко, что разногласия в семье становятся достоянием общественности. Рональд Уинстон выступает против Брюса Уинстона в борьбе за состояние ювелира Гарри Уинстона; Билл и Чарльз Кох двадцать лет тягаются за семейное нефтяное состояние; Бингемы дерутся за газетное наследство в Кентукки; одни из самых необычных противостояний: Дж. Пол Гетти возбуждает иск про­тив своей матери, а мать страхового магната Сола Штейнберга подает в суд на собственного сына.

Тяга к наследству

Если бы у богатых было больше причин для разно­гласий, то, может быть, подобно высокоразвитым макакам-резус, они бы более охотно примирялись. Но это предположение слишком слабо обосновано. Наоборот, убийство или, по крайней мере, его уг­роза часто идет по пятам за богатством и властью. В 1676 году аристократка мадам де Бренвильер за­вязала любовный роман с аптекарем Сен-Круа, ко­торый снабжал ее порошком для разрешения каких-то сложных семейных проблем. Первоначально она опробовала средство на своих пациентах, работая в благотворительной больнице. Им постепенно ста­новилось все хуже и хуже, наконец они умирали. Выработав тем самым определенную дозу для по­чти незаметного отравления, она начала применять порошок в своей семье. Почти ничем не примеча­тельный случай. Мадам де Бренвильер уличили, пытали и казнили за убийство. Но когда впослед­ствии Людовик XIV велел более широко расследо­вать использование средства, получившего извест­ность под названием «наследственный порошок» (а это был мышьяк), обнаружилось, что его исполь­зовали еще не менее 442 мужчин и женщин из выс­шего света.

Ощущение повышенной опасности пребывания в семейном кругу до сих пор иногда преследует бо­гатых. Например, когда многочисленные наследни­ки Дж. Сьюарда Джонсона спорили по поводу рас­пределения его состояния, его вдова Бася, бывшая горничная, хотела, чтобы дети Джонсона согласи­лись распределить некую часть только после ее смер­ти или «по истечении ее контракта на страхование жизни, смотря по тому, что наступит позже». Адво­каты противоположной стороны назвали этот шаг «планом не-убивайте-меня». Бася Джонсон просто сказала: «Это лишь самооборона».

Рано или поздно даже самые богатые умирают, причем обычно питая надежду на продолжение ди­настического загробного существования. В данный момент в Англии, в графстве Суссекс, некий собст­венник-миллионер по имени Николас ван Хугстра-тен ведет строительство огромного монументаль­ного дома с единственной целью быть в нем похо­роненным (возможно, надеется этим вытеснить из памяти потомства тот факт, что однажды он провел четыре года в тюрьме за нападение с ручной грана­той на провинившегося должника). В Соединенных Штатах богатая вдова Кортни Сэйл Росс, очевидно, собирается найти последний приют на кладбище Грин-Ривер в Хэмптоне. В ажиотажной погоне за посмертной территорией она приобрела 110 участ­ков. Таким образом, следующие три-четыре поколе­ния ее семьи смогут вместе гнить в своем неболь­шом родовом поместье, надежно огражденном от простонародья с менее утонченным эстетическим вкусом.

Смерть обещает вечный покой, но это может оказаться ложной рекламой. Часто родственники собирались только для того, чтобы перемыть косточ­ки покойному. Перед смертью в 1914 году Джози Арлингтон, владелица самого знаменитого борделя Нового Орлеана, выбрала для себя красивое надгро­бие из розового мрамора стоимостью 15 тысяч дол­ларов. (Когда владелец мясной компании заказал себе памятник из розового гранита, многие сказали, что он напоминает кусок ветчины.) Но после пыш­ных похорон должен остаться не только клочок зем­ли — необходимо оставить после себя состояние, се­мейное предание и целую династию родственников, готовых стоять на его страже. К сожалению, семья Арлингтон унаследовала лишь ее умение продавать все, что попадется под руку. Они снесли этот скорб­ный памятник и продали розовый мраморный мав­золей лицу, предложившему наивысшую цену.

Табачная наследница Дорис Дькж (Наследница основателя American Tobacco Джеймса Бью-кенена Дьюка), наоборот, прекрасно знала, каковы ее родственники, и не пре­доставила им подобной возможности. После ее смер­ти один из представителей семьи заявил: «Мне на­плевать, прикончил ли он [дворецкий] старуху или нет. Она была эгоистичной стервой, которая жила только ради себя».

Дьюк предусмотрительно избрала местом упо­коения море. Она всю жизнь провела среди богачей. И когда пришел ее час, сказала друзьям: «Хочу, что­бы меня съели акулы».

 

 


 

Эпилог

Практическое руководство для альфа-приматов

 

Природа, мистер Оллнат, — это то, над чем мы должны возвыситься.

Роуз Тайер (в исполнении  Кэтрин Хеп­берн (Американская актриса, четырехкратный лауреат «Оскара» (1907-2003)) в фильме «Африканская королева»)

В Лос-Анджелесе стояла золотая осень, когда од­нажды утром я сел в ярко-красный кабриолет Ferrari F355 Spider, чтобы кататься в нем по холмам. Парень, у которого я взял машину напрокат, выдал не­что среднее между зажигательной речью и разумным объяснением того, зачем платить за прокат 1 200 дол­ларов в день: «Вы хотите, чтобы люди смотрели на вас. Вы хотите, чтобы они говорили: „Вот едет кто-то важ­ный"». Перво-наперво я решил открыть окно и выста­вить локоть, но спортивный изгиб водительской две­ри не позволял опустить стекло до конца. Во-вторых, я заметил, что всякий раз, как я сворачивал на подъ­ездную аллею, уходившую вверх круче, чем на 7,5 гра­дусов, длинная передняя часть «феррари» с жутким

скрежетом ударялась об асфальт, заставляя меня пере­живать за десятитысячный залог. Зато на свободной дороге «феррари» был неподражаем. Он несся по из­вилистому серпантину, словно змея на запах перепу­ганной крысы. Я резко затормозил перед светофором, стараясь выглядеть богатым или хотя бы довольным, поскольку салон был полон удушающей смесью вы­хлопных газов и раскаленного воздуха от огромного мотора. Кто-то крикнул: «Эй, мужик, крутая тачка!»

Бывший владелец «феррари» предупредил меня: «Он кажется великолепным всем, кроме парня за рулем». Когда я ездил в тот день по городу, посещая дорогие дома за железными воротами, то мог бы о многих вещах, окружавших богачей, сказать: «Луч­ше смотреть, чем иметь». Машины, дома, живопись, шикарные знакомства — все эти украшения исполь­зовались ради внешнего эффекта и часто в ущерб комфорту, а в итоге они неизменно приносили не удовлетворение, а растущую жажду новых украше­ний. Богатые люди, которых я встречал, томились в своих огромных жилищах, как звери в клетках зоо­парка, тоскующие по чему-то другому — не по еде, которую всегда принесут, а по голоду и охоте.

В одном роскошном доме, ожидая в гостиной, я от нечего делать рассматривал многочисленные фотографии в красивых рамках, на которых хозяйка была запечатлена рука об руку со знаменитостями того момента. Я насчитал там 45 ее фотографий, раз­вешанных по стенам, но еще не заглядывал в альбо­мы. Затем величественно вошла сама хозяйка и нача­ла говорить о себе с таким энтузиазмом, что за два часа я так и не успел сказать ей, зачем вообще приехал.

Богачи — самые нуждающиеся люди, которых я ко­гда-либо встречал. Мне стало,стыдно за сравнение их с шимпанзе, причем не только потому, что это мо­жет плохо сказаться на репутации обезьян.

Вообще, сама идея замаскироваться под богача оказалась абсурдной. «Феррари» если и регистриро­вался их сознанием, то очень слабо. Такие автомоби­ли они привыкли дарить детям по случаю окончания школы. Мне явно следовало выбрать другую машину. Этот символ статуса не подходил мне. Я чувствовал себя одной из тех ласточек, которой биологи прикле­или чересчур длинный хвост. А может быть, на лбу у меня ярко сверкало не НУВОРИШ, а ПРОКАТ.

Итак, в конце концов я начал говорить прямо, кто я такой и чем занимаюсь (по крайней мере, когда у меня появлялась возможность вставить словечко). «Вы хотите сказать, что рассматриваете нас как обезь­ян?» — спросила меня сидевшая рядом на показе одежды от Escada женщина. «Ну, как приматов», — по­пытался сманеврировать я, как будто это уточнение что-то проясняло. На лице ее появилась довольная улыбка, а затем к нашей беседе присоединились дру­гие гости, желавшие узнать подробности. Думаю, они часто смотрели канал Discovery. Я даже испугался, что кто-нибудь начнет обсуждение темы конкурен­ции за сперму в стиле актрисы Эшли Джад (Американская актриса (р. 1968), среди ее работ роли в фильмах «Прирожденные убийцы», «Там, где сердце», «Флирт со зверем»), которая недавно появилась в полуночном ток-шоу и поды­тожила эволюционную психологию одной фразой: «Женщины хотят как можно больше спермы».

Как бы то ни было, они с легкостью приняли идею сравнения с животными, хотя их терзали смут­ные сомнения относительно того, что естественная история окажется недостаточно поучительной. (Имен­но это имел в виду святой Бонавентур(Средневековый философ, епископ, генерал ордена фран­цисканцев (1221 — 1274)), сказав, что «чем выше залезает обезьяна, тем лучше виден ее зад».) Они хотели знать, чем может быть полезна для них естественная история. Может ли она научить их лучшим способам организации своего бытия на вер­шине социальной лестницы? Какие десять уроков лидерства они могут взять у обезьяны Читы или скорпионницы Мэри? И не могу ли я представить им все необходимое в кратком изложении?

Итак, начнем с хороших новостей: то, что биоло­ги знают о культурном подвиде Homo sapienspecuniosus, во всяком случае, более поучительно, чем идеи Зигмунда Фрейда о богатстве. Фрейд уподоблял день­ги экскрементам, и его последователи часто классифи­цировали стяжателей как «анальные типы», которые накапливают деньги и вещи вследствие остановки эмо­ционального развития и неразрешенных конфликтов, возникших при обучении пользованию туалетом. «Алч­ность и мания накопительства, равно как и расточи­тельность, явно коррелируют с детским отношением к фекалиям», — писал один из таких учеников.

Копрологическая точка зрения Фрейда, несом­ненно, имеет смысл при изучении навозных жуков. Маленькая навозница Стефани любит забраться под свежую коровью «лепешку», чтобы отложить яйца, и использует коровий помет в качестве пищи для своих отпрысков. Ее партнер, вооруженный грозным рогом на хоботке, охраняет вход в фамильное гнездо снаружи. (Тем временем самцам-неудачникам, созрев­шим в условиях нехватки навоза и не отрастившим внушительных рогов, приходится пробираться в дом с заднего крыльца и довольствоваться тайными сви­даниями.) Но в человеческом мире уподобление денег экскрементам в лучшем случае сомнительно. Всякий, кто много возился с маленькими детьми, вспомнит, что они, как правило, безразличны к соб­ственным экскрементам — иногда просто на удивле­ние безразличны. А вот примитивное чувство голо­да, напротив, заявляет о себе громко, настойчиво и неумолимо. Учитывая то, что наука должна пред­почитать простое объяснение неоправданно слож­ному, разумнее рассматривать деньги как символ хлеба, а не кала.

Фрейдистский аргумент о том, что собиратель­ство и накопительство замещают сексуальные победы, кажется более правдоподобным. «Всякий коллекци­онер (а также альпинист, спортсмен и другие люди такого сорта) есть сублимированный Дон Жуан, — писал Фрейд, — его эротический эквивалент». Конеч­но, правильнее было бы говорить о сублимации либи­до как движущей силе лишь для некоторых собира­телей, в частности самого Фрейда. Графиня Анна де Нуаль, встретившись с Фрейдом и ощутив его сексу­альную скованность, заметила: «Наверняка эти „сек­суальные" книги писал не он. Какой ужасный чело­век! Уверена, он никогда не изменял жене. Это со­вершенно ненормально и возмутительно». В жизни богачей лазанье по горам часто прекрасно сочетается со склонностью к сексуальной невоздержанности. Как они говорят, все дело в синергии. Мысль о том, что собиратели и спортсмены просто сублимируют свои сексуальные желания, кажется решительно странной в век откровенной автобиографии. Гораздо проще объяснить жажду достижений в этих областях посред­ством аналогии с павлиньим хвостом и другими фор­мами сексуального демонстративного поведения, существующими в природе.

Когда кто-то говорит, что биологи лучше прояс­няют природу богатства, нежели фрейдисты, может показаться, будто их хотят похвалить так, что мало не покажется. Однако с биологических позиций так­же можно дать некоторые советы о том, как жить богачам и тем, кем они помыкают. Если мы сдела­ем несколько простых умозаключений, то соста­вим что-то вроде «Десяти правил примата-лиде­ра для мудрой организации жизни в несовершенном мире».

1. Помните — среди особей подвида бытуют три за­блуждения. У вас регулярно будет возникать желание использовать их: «Деньги меня не интересуют»; «Власть не имеет для меня значения»; «Я не пыта­юсь произвести впечатление на окружающих». Все, конечно, как раз наоборот: контроль над ресурсами, социальное превосходство и эффективное демон­стративное поведение — это самое главное как для голых обезьян, так и для людей, одетых в наряды от Brioni. Просто хорошие манеры (и необходимость умиротворять потенциальных критиков) заставляют нас всех уверять в обратном.

2.  Заводите друзей с умом. Независимо от того, есть у примата богатство и власть или он только стремит­ся к ним или вообще корчится под чьим-то большим волосатым пальцем, важнейшим правилом обще­ственных человекообразных является приобретение полезных союзников. Отправляйте детей в подходя­щие школы, живите в подходящем районе, не скупи­тесь на социальную благотворительность. Домами на Ред-Маунтин в Аспене часто владеют люди, живущие не по средствам, и они рассчитывают на то, что скоро смогут позволить себе эти дома, если будут проводить достаточно времени с нужными соседями на нужных вечеринках. Этот план не лишен смысла, во всяком случае, если они рассчитают время восхождения по социальной лестнице так, чтобы ее ступени не успе­ли сгореть у них под ногами вместе с деньгами. Встре­чаться с богатыми людьми на площадке для гольфа или в ходе вечеринки во сто крат эффективнее, чем пытаться подловить их в офисе, поскольку это ставит вас в один ряд с особями подвида. С другой стороны, важно не показывать слишком нарочито цель ваше­го присутствия (см. пункт 1). Например, не льстите в лицо своему богатому соседу: это может вызвать у него подозрения. Выскажите лестные замечания его луч­шему другу, и пусть молва сделает остальное. (Следст­вие из данного правила таково: внимательно пригляды­вайтесь к соседям. Ред-Маунтин — излюбленное ме­сто охоты самых ловких мошенников современности.)

3.  Уделяйте внимание женщинам. Их влияние, буду­чи менее заметным, чем власть мужчин, может быть эффективнее. Кроме того, они живут дольше.

4. Давайте первым. Давайте часто. Давайте больше, чем можете себе позволить. Социальные приматы — большие мастера вести счет, и кто-нибудь всегда все подмечает. Друзья, которых вы заводите, и располо­жение, которое вы приобретаете, могут спасти вам жизнь. Предприниматель Роберт Г. Лорш из Лос-Анджелеса регулярно жертвовал крупные суммы Институту по изучению рака имени Джона Уэйна, даже когда жил в кредит. В пятьдесят лет он прошел серию тестов, и его лечащий врач сказал, что с ним все в порядке. Но благодаря своим дарам он подру­жился с научным руководителем института, который вызвался изучить материалы теста. Он заметил, что Лорш страдал от особой формы медуллярного рака щитовидной железы. Как считает Лорш, если бы не его благотворительность, он был бы уже мертв. (С другой стороны, если кто-то спас вам жизнь, это тоже засчитывается, так что теперь Лоршу, возмож­но, придется утроить свою щедрость.)

И всегда давайте политикам, особенно когда они рвутся в лидеры. Недавно The New York Times Magazine писал о деле угольного инвестора из Мис­сури Ирла Энгельхардта и его компаньонов в ком­пании Peabody Energy, потративших 700 тысяч долларов, чтобы помочь избранию президента Джорджа Буша-младшего и вице-президента Дика Чейни. Благодаря принятому новой администра­цией плану развития энергетики, в котором боль­шое внимание уделено углю, публичное размещение акций Peabody прошло с огромным успехом. На­вар одного только Энгельхардта превысил 23 мил­лиона.

5.  Следите за выражением лица. Для всех приматов уверенная поза наполовину определяет успех. Рас­правьте плечи, держитесь прямо, и люди будут усту­пать вам дорогу. Можно тренироваться, начиная с маленьких побед, и двигаться все выше: выучите не­сколько трудных финансовых терминов и скажите что-нибудь глубокомысленное за коктейлем; найди­те игрока в теннис, которого вы способны обыграть, и разделайтесь с ним (но все же выберите достойного противника, ведь тело не обманешь дешевыми побе­дами); займитесь спортом. Не забывайте о китайских боевых сверчках. Исследователи из университета Лейпцига изучали древний обычай болельщиков, ко­торые трясут побежденного сверчка в сложенных ла­донях и несколько раз подбрасывают его в воздух, прежде чем вернуть бедолагу на ринг. Они обнару­жили, что стимулирование летательной мускулату­ры каким-то образом «перезапускает» агрессивность сверчка. Схожий фактор может быть причиной того, что богачи вечно ищут возможности поиграть в бас­кетбол или поучаствовать в других физических сорев­нованиях. Даже угрюмый Джон Д. Рокфеллер любил участвовать в гонках упряжек рысаков. Начните с боя с собственной тенью, и со временем вы будете готовы встретиться в самом пекле финансового сражения с бывшим боссом General Electric Джеком Уэлшем(Джек Фрэнсис Уэлш-младший (р. 1935)0.

6.  Бейте решительно и сильно. Когда вы нашли со­юзников и уверены в их поддержке, действуйте без­жалостно и без предупреждения. В противном слу­чае ваши усилия будут подобны действию аэрозоля  против медведей гризли, который иногда продается в национальных парках и способен, как считает один мой приятель-исследователь, лишь разъярить зверя.

7. Пользуйтесь своим новым статусом с осторожно­стью. Это одна из самых важных вещей, которой должна научить нас естественная история. Все доми­нантные приматы охраняют свой статус, а также порой повышают его, когда заботятся об интересах подчиненных. Люди, похоже, «этологически деспо­тичны», как шимпанзе; иными словами, у нас есть предрасположенность к насильственному подчине­нию других людей. Однако приматолог Кристофер Боэм, изучавший подчиненное поведение в группах шимпанзе и людей, утверждает, что за последнюю тысячу (или около того) лет в культурном отношении мы стали эгалитарнее. В некоторой степени он вы­дает желаемое за действительное. «Я полагаю, что если стабильная эгалитарная иерархия возможна, — пишет он, — то основное направление власти в об­ществе должно быть повернуто вспять». К сожале­нию, это звучит как некая программа левых сил. Правда состоит в том, что законы, супружеские обы­чаи, профсоюзы, пристальное внимание прессы и прочие факторы многое сделали для поворота векто­ра власти, но ловкие деспоты умудряются к этому приспосабливаться.

Даже Людовик XIV, чья слава абсолютного мо­нарха отражена в приписываемой ему фразе: «Госу­дарство — это я», уделял существенное внимание благополучию и доброму расположению своего наро­да. Однажды он написал: «Мы должны ставить благо

наших подданных превыше собственного. Они яв­ляются частью нас самих, р,аз мы — голова тела, а они — его члены. Мы должны давать им законы лишь ради их пользы; и нам следует использовать имеющуюся в наших руках власть только для того, чтобы приносить им счастье». Забота об интересах подчиненных не означает потакания всем их прихо­тям и не исключает безжалостных и своекорыстных действий, но великодушные деспоты находят спосо­бы, чтобы дистанцироваться от наиболее жестоких поступков. Если вы правильный мальчик, то найми­те бешеного пса, который сделает грязную работу за вас. Если вы сами бешеный пес, то, значит, вы нуж­даетесь в таком правильном мальчике, который бы остановил кровопролитие и помог пострадавшим.

8. Семья должна стоять на первом месте. Когда у вас много денег, все хотят быть рядом. Это ваш кошмар и, разумеется, ваше искушение. Подчиненные отно­сятся к вам как к большому папочке и исполняют все капризы. Они выстраиваются в очередь, чтобы под­лизаться. Супруги и дети, напротив, решительно указывают вам на ваши недостатки и упрямо не же­лают следовать вашим указаниям. Что же делать? Даже бабуины понимают, что лучше быть вместе со своей подлинной семьей. Питер Уайт из Citibank также советует богачам держаться «людей, которые знакомы с вами уже много лет и знают, какой вы не­дотепа». Что же касается передачи денег потомкам и будущего вашей династии, то это ваша самая боль­шая ставка в великой генетической лотерее. В мире богатых полно экспертов, готовых посоветовать, как

сохранить состояние для потомков, и фандрайзеров, готовых объяснить, почему самое лучшее, что вы можете сделать со своими деньгами, — это отдать их. Общий аргумент в пользу второго варианта сводит­ся к тому, что ваше генетическое будущее будет обес­печено надежнее, если дети с самого начала будут знать, что им придется добиваться успеха самостоя­тельно. Дайте им любовь и доброе имя, заботьтесь о них, как бабушка-верветка, но не оставляйте ниче­го—и они могут вырасти такими же бойцами, как вы. Но родственный отбор — это мощная сила. Поэто­му большинство семей предпочитают сохранить ка­питал и основать династию. Дети даже в этом случае могут вырасти нормальными. Все, что вам нужно для этого, — проводить с ними время. Кроме того, застав­ляйте их отрабатывать каждый цент, пока они моло­ды, установите для них бюджет, ограничивайте рас­точительность и не начинайте делить фамильное наследство, прежде чем они сделают карьеру.

9. Постройте скромный дом. Завидовал ли кто-нибудь по-настоящему Уильяму Рэндольфу Херсту с его 110-комнатным дворцом Сан-Симеон? Для со­четания комфорта с некоторой роскошью вполне достаточно 5 тысяч квадратных футов. Дети долж­ны быть в состоянии найти родительскую спальню без карты. Если вам так необходимо воздвигнуть гро­мадный дом для «коллекции живописи», то заодно постройте на задворках домик для гостей и в нем жи­вите. Эта стратегия, совмещающая удобство с эффект­ной демонстрацией, удивительно широко распрост­ранена среди богачей. The New York Times и Forbes

в последнее время публикуют статьи об элитных ша­лашах на деревьях. Один из них принадлежит чете Microsoft, которая иногда занимается там цигуном.

10. Планируйте пути отступления. Никогда не входи­те в дверь и не соглашайтесь на сделку, если не знаете двух или трех путей назад. Животные очень беспоко­ятся о том, чтобы не быть загнанными в угол, и вам следует им подражать. Без сомнения, это причина, по которой яхты и личные самолеты столь популярны среди богатых. Так, Дж. Пол Гетто всю жизнь менял яхты на все более крупные, и делал это не из любви к морю. Как сообщает его биограф Роберт Ленцер, «он боялся коммунистов» и говорил своей жене Энн Рорк, что «должен иметь возможность уплыть в любой мо­мент, если ему придется бежать от врага, который по­ложит глаз на его миллионы».

Коммунистическая опасность была иллюзорна. Куда более реальную угрозу для богачей представ­ляют, конечно, другие богатые люди, постоянно ждущие своего шанса (как бета-самцы, которые на­деются свергнуть лидеров). Вот почему один дом в Инклайн-Виллидж (Невада) оснащен «запасными выходами для него и для нее» — из-за страха перед бывшим деловым партнером (или чтобы муж и жена могли спастись друг от друга). В этой счастливой семье супруги носят при себе пистолеты.

Как-то раз я был в доме одного адвоката на техас­ской границе. В одном углу его гостиной стоял биплан, в другом — тренировочный Stearman, а в центре — Cessna 180. Мы забрались в «сессну», и одна стена до­ма сдвинулась вверх, позволив вырулить на взлетную

полосу, промчаться мимо живности на лужайке (пав­лины, все как полагается) и подняться в воздух. Мы пролетели над особняком, стоящим на берегу Рио-Гранде, где живет местный хирург и охотник. «У него на стенах больше животных, чем в зоопарке Сан-Диего. Я не преувеличиваю», — сказал адвокат. Затем он указал вперед, где в паре миль посреди голых хол­мов у реки располагалась деревня скваттеров. Там переселенцы из Мексики мастерили жилища из кар­тона и строительных поддонов, мечтая когда-нибудь основать собственные династии. Эти дома были похо­жи на ряд гнилых зубов во рту старика. «Вот в каком хрупком обществе мы живем», — произнес адвокат.

Самолет лег на крыло, поворачивая на восток, прочь от зеленой речной долины и выцветшего по­лотна пустыни, простиравшейся насколько хватало глаз. Мы направлялись к ранчо адвоката среди горя­чих источников, где он уединяется от человечества. Приземлились мы на грунтовой полосе на вершине плоского холма. Казалось, что здесь действовали только частные правила, написанные на стене дома: «Не говорите о политике. Не говорите о делах. Не приставайте к слугам народа. Ешьте, когда голодны. Мочитесь где угодно».

Но теперь-то я знал, что к чему. Богатые любят притворяться, будто природа — это то, над чем они возвысились. Однако в глубине души они знают, что их восхождение — миф. Созерцая надпись, я понял, что являюсь всего лишь гостем на территории доми­нантного животного.

В действительности следовало читать: «Оста­вишь здесь метку — тебя съедят заживо».

 

КОННИФФ РИЧАРД

ЕСТЕСТВЕННАЯ ИСТОРИЯ БОГАТЫХ.

Полевые исследования