Яркие перья, говорят, красят птицу.
Исаак Бикерстафф (1735—1812), ирландский драматург
Однажды в Монако я сдружился с пожилой графиней, которая носила кольцо с бриллиантом размером с клубничку, три длинных нити жемчуга, золотой браслет из слоников, сцепленных за хвосты и хоботы, бриллиантовые серьги, брошь и большую золотую булавку, которая удерживала на месте ее широкополую шляпу. Она курила сигареты Cartier, доставая их из золотого портсигара, а тени для век были цвета морской волны. Ее первый муж коллекционировал картины импрессионистов, и, как она сказала, где-то в подвале у нее до сих пор хранится Пикассо голубого периода. Ее же вкусы были незатейливы: «Мне нравятся драгоценности». Она остановилась в Hotel de Paris, потому что холл там всегда залит светом. «Я хочу, чтобы все видели мои украшения», — сказала она. Она была счастлива, как дитя. «Я люблю, когда они блестят».
Именно так и должно быть в Монако, где все, что блестит, — золото либо бриллианты. Это был пример престижного потребления в его самой откровенной форме. Торстейн Веблен, предложивший данный термин в 1899 году в книге «Теория праздного класса», считал престижные расходы опорой социального статуса богачей. «Основанием, на котором зиждется хорошая репутация в любом высокоорганизованном индустриальном обществе, является финансовая мощь; способы демонстрации финансовой мощи, а стало быть, и приобретения или сохранения доброго имени — это праздность и расточительное потребление товаров». Придуманный Вебленом термин вошел в обиход и стал модным, он используется при описании наиболее роскошных и нелепых излишеств богачей. Например, в 1550 году итальянский купец Гаспаре Дуччи, принимая в своем доме важного сановника, приказал подать на стол устрицы с позолоченными раковинами. Другой пример — особняк с подводной бильярдной комнатой, который в 1890 году построил английский мошенник Уитакер Райт. Или полет Элвиса Пресли на личном самолете из Мемфиса в Денвер и обратно в 1976 году, когда было потрачено
Расточительное потребление стало столь неотъемлемой частью языка, что люди часто ошибочно считают это единственной формой демонстративного поведения богатых. Отчасти потому, что Веблен был не только экономистом, но и социалистом-сатириком, отсутствие или даже полное пренебрежение здравым смыслом стало казаться определяющей
характеристикой расточительного потребления. Здесь речь идет о богачах, потакающих даже самым странным своим прихотям. Например, султан Брунея, праздновавший свое пятидесятилетие, проявил верх невоздержанности, пригласив Майкла Джексона дать три концерта.
Среди противоречащих здравому смыслу аспектов расточительного потребления — готовность богатых платить больше, когда аналогичный товар продается намного дешевле. Для праздного класса, как утверждал Веблен, ценник очень важен для статуса. «Красивый предмет, который стоит дешево, считается некрасивым». Серийно выпускаемая ложка может быть изящной, говорил он, а сделанная вручную серебряная — грубой, но мы почти всегда считаем фамильной ценностью серебряную ложку. Сегодня экономисты называют это эффектом Веблена. Он гласит, что богатые предпочитают высокую цену, так как она рекламирует их способность позволить себе, скажем, лучшие тапочки от Gucci с вышитыми вручную китайскими узорами и одновременно отсекает тех, кто этого себе позволить не может.
Эффект Веблена — это не просто научное понятие. В действительности он влияет на ценовую политику компаний и гласит, что, вопреки ожиданиям, снижение цен на престижные товары может привести к спаду продаж. Так, группа Four Seasons Hotel иногда в отсутствие спроса закрывает отели, вместо того чтобы предоставлять скидки и тем самым портить имидж марки. В период спада на рынке туризма после террористических атак 11 сентября 2001 года многие престижные отели заманивали гостей, предлагая дополнительную ночь бесплатно, но не рискуя понизить статус заведения в сознании клиента формальными скидками. Пьер Карден (надо думать, не читавший Веблена) отошел от высокой моды 1960-х годов к прет-а-порте и в 1980-е годы растерял весь свой престиж.
Если поведение богатых иногда противоречит интуиции, оно все-таки вовсе не является ненормальным. Расточительное потребление Веблена и принцип гандикапа Захави — это, в общем, два варианта одной идеи: первый касался человеческой роскоши, а второй, независимо, поведения животных. Экономист Веблен, вероятно, плохо разбирался в зоологии. Его представления об эволюции были своеобразными. Биолог Захави, в свою очередь, слыхом не слыхивал о Веблене, пока не опубликовал свою работу о принципе гандикапа. Это обоюдное неведение простительно: кто бы мог подумать, что богатые люди и дикие животные ведут себя одинаково? Но хотя первая теория связана в основном с собственностью, а вторая — с биологией и поведением, обе утверждают, что важной составляющей демонстративного поведения является небережливость, или то, что Веблен однажды назвал «показной расточительностью».
Вывод состоит в том, что расточительная самореклама совершенно естественна. Это (во всяком случае, на первый взгляд) кажется хорошей новостью для
богатых людей. Согласно некоторым последователям Веблена и Захави, биоразнообразие само по себе является результатом распространения в мире животных неэкономичного сексуального демонстративного поведения, будь то свечение светляка, или яркие цветопредставления, которые устраивают в брачный период извивающиеся и кружащие кальмары, или танцующие нога к ноге Джин Келли и Сид Черисс (Джин Келли (1912—1996) — американский актер, режиссер, продюсер, сценарист, композитор, один из основателей жанра киномюзикла. Сид Черисс (р. 1921) — актриса, снялась с Келли в фильме «Поющие под дождем» (1952)). Эта головокружительная сторона эволюционной психологии связана с тем, что один исследователь назвал «чудесным миром расточительных сексуальных сигналов».
«Многие эволюционисты сегодня признают, что все в природе, что мы находим красивым или впечатляющим, служит расточительной демонстрации, а не практической эффективности, — пишет Джеффри Миллер из Юниверсити-колледжа в Лондоне. — Цветы, фрукты, крылья бабочек, гнезда шалашников, пение соловья, раскраска мандрила, хобот слона... и человеческий язык — все это сформировалось в ходе полового отбора». В природе расточительство нередко является неотъемлемой частью демонстрации. Например, широкохвостому колибри недостаточно иметь раскраску лучше любой броши от Tiffany.Он сможет произвести впечатление, только если согласится на непомерную цену (или гандикап, если пользоваться терминологией Захави) и будет по 40 раз в час совершать свои пике. Эти расточительные демонстрации требуют оставаться легким и проворным, так что колибри фактически голодает целый день, все пикируя и пикируя. Затем, как кавалер богатой женщины, расстегивающий каммербанд (Широкая лента-пояс, надеваемая со смокингом, которая сужается на спине и застегивается на пряжку) под утро, он устраивает себе двадцатиминутную пирушку, заглатывая нектар, пока его брюшко не распухает, а вес не увеличивается на треть. Теперь он «зарядился» энергией на весь следующий день. Самец, не способный вести столь экстравагантный образ жизни, не добьется расположения самки.
Миллер, сторонник принципа гандикапа, утверждает, что то же стремление к расточительной демонстрации объясняет нашу любовь к шикарным машинам, эксклюзивным платьям, большим домам или картинам Ван Гога на стене. Важна именно расточительность этих приобретений. Если бы Ван Гог мог достаться любому задаром, полагает Миллер, многие люди перестали бы жаждать его приобретения. Они покупают такие картины, чтобы дать людям понять (разумеется, сделав это изящно), что могут позволить себе повесить картину стоимостью 70 миллионов долларов на стене в столовой. Так же и Ferrari 360Spider является символом статуса в основном потому, что стоит 140 тысяч долларов. Скиньте ноль (и смените имя, скажем, на Little Miss Muffet(Маленькая мисс Маффет (англ.), испугавшаяся паука, — персонаж английской детской песенки), и это будет просто шумная, неудобная спортивная машина.
Я преувеличиваю, и прошу за это прощения. Картины Ван Гога — это, без сомнения, высокое
искусство, a Ferrari разгоняется с места до сотни километров в час в мгновение ока; и то и другое представляет собой настоящую ценность. Но как она соотносится с ценой? Миллер сравнивает наушники Sennheiser Orpheus Set стоимостью 15 тысяч долларов с Vivanco SR250s, которые звучат почти так же хорошо, но продаются за 40 долларов. «Специалисты по маркетингу фирмы Sennheiser знают, — пишет он, — что Orpheus Set покупают в основном богатые мужчины, молодые или средних лет, которые ищут, открыто или негласно, свою „вторую половину". Их в 400 раз большая стоимость по сравнению сVivanco — это цена ухаживания». Иными словами, цена гандикапа. «В то время как Vivanco — просто хорошие наушники, Sennheiser — это павлиний хвост и соловьиная трель... Sennheiser покупают не ради звучания, а ради впечатления, которое они производят на окружающих».
Далее Миллер утверждает, что расточительная самореклама богачей может быть полезной. «Является ли расточительность лучшей позицией для развития устойчивого человеческого общества? — спрашивает он. — Как это ни удивительно, биология дает на этот вопрос положительный ответ». Одно из преимуществ наших расточительных демонстраций, утверждает Миллер, состоит в их долговременности. Веер павлина исчезает вместе с ним, но картины Ван Гога будут способствовать привлечению партнеров на протяжении многих поколений. По мнению Миллера (которое временами кажется причудливой смесью рейганизма, дарвинизма и экологического мышления), расточительное потребление богатых
фактически ведет к просачиванию благ от такой демонстрации к другим людям: «Даже если материальный продукт принадлежит одному индивидууму, он может укреплять сексуальный статус любого, кто связан с его производством, оплатой, продажей или потреблением». Итак, творчество Ван Гога действительно начинает казаться общим достоянием. Им может хвастаться даже парень, который повесил картину художника на стену столовой.
Миллер полагает, что расточительная сексуальная демонстрация может оказаться полезной для окружающей среды, так как она отвлекает людей от секса как такового или, по крайней мере, от размножения. «Чем больше времени и энергии вы тратите, чтобы доказать свою сексуальность, — пишет он, — тем меньше времени и энергии у вас остается для воспитания потомства... Вместо того чтобы тратить третий десяток лет на заботу о шестерых детях, как делали наши предки, мы тратим это время на получение высшего образования, карьерный рост, покупку вещей, посещение кино, отдых и укрепление статуса. Расточительное потребление или требующие расходов дети — совмещать это трудно».
Ну что ж, пришло время рассказать богатым плохие новости. Что бы ни говорил Миллер, многие наши расточительные сексуальные демонстрации вовсе не так долговременны или безобидны для окружающей среды, как картины Ван Гога или наушники Sennheiser. И они вовсе не обязательно так уж несовместимы с дарвинистским занятием распространения генов. Уилт Чемберлен(Знаменитый американский баскетболист (1936—1999)) демонстрировал
расточительное поведение, когда пожелал украсить мордами тысяч полярных волков постельное покрывало и уголок для беседы в своем особняке в Лос-Анджелесе. Вероятно, потребовалось бы провести независимое расследование, чтобы установить соотношение волков и волчиц в период его проживания там, но сам Чемберлен подсчитал, что за свою жизнь занимался сексом с двадцатью тысячами женщин. Но волчьи морды — не единственное средство. Так, на постройку любовного гнездышка одной звезды баскетбола на холме в Бель-Эйр ушло пять вагонов выдержанного красного дерева. И вот вам теория просачивания благ в действии: когда особняк недавно был выставлен на продажу, приятель Чемберлена назвал его «домом, где жил знаменитый человек, имевший множество женщин».
В таком же вызывающем стиле один голливудский продюсер недавно поразил нескольких друзей, доставив их на личном самолете на Галапагосские острова, где его съемочная группа работала над документальным фильмом о природе. Они проторчали там несколько часов, потом им стало скучно, и тогда они улетели домой. По оценке съемочной группы, на это ушло более 100 тысяч долларов. На обед подавали дарвиновых вьюрков' с дробленой пшеницей и сельдереем в соусе из уксуса и горчицы. (Хорошо, признаю, в конце я малость приврал.)
Под названием «дарвиновы вьюрки» ученые объединяют тринадцать видов вьюрков, живущих на Галапагосских островах.
И все же Миллер высказал важную мысль. Вопреки всему, чему учили нас матери, позерство часто оказывается полезным, причем не только для того, кто красуется, но и для всех остальных. Например, Дж. Пол Гетти покупал произведения искусства, чтобы с их помощью из нефтяного магната превратиться в императора. (Многие люди чувствуют особое родство с Людовиком XIV или Наполеоном, однако Гетти говорил своим друзьям, что в прошлой жизни был римским императором Адрианом( А началось все со статуи римского императора Адриана, чье изображение Пол увидел в школьном учебнике—и сразу же «мальчика охватило странное, необъяснимое чувство, природу которого он смог понять значительно позже». А тогда Полу бросилось в глаза удивительное сходство лица императора с его собственным) «Имея дома произведения искусства и любуясь ими», можно было, по мнению Федерико Зери (арт-консультанта Гетти), почувствовать себя родовитым аристократом. Но суета тщеславия мимолетна, а долгосрочная польза состоит в том, что и обычные трудяги теперь могут посетить Музей Гетти в Лос-Анджелесе и бесплатно полюбоваться на его коллекцию. Результатом все того же врожденного человеческого стремления к демонстрации самих себя была и удивительно масштабная благотворительная деятельность Джона Д. Рокфеллера-младшего. Так сын, решивший избавиться от дьявольской репутации отца, проявлял добродетель. Но общество получило огромную пользу от устройства национальных парков Гранд-Тетон, Акадия, Редвуд, а также Вильямсбурга(Вильямсбург — воссозданный в Виргинии на деньги Рокфеллера город колониальной эпохи), Клойстерса(Клойстерс — перевезенный Рокфеллером из Европы средневековый замок — подарок городу Нью-Йорк (сейчас это филиал музея Метрополитен)), Музея современного искусства и других учреждений.
То, что проявление филантропии приносит пользу обществу, неудивительно, хотя это и не аксиома. Но даже ужасно расточительная показуха, без какого-либо намека на служение общему благу, может иногда быть чем-то большим, чем пресловутая сексуальная демонстрация. На это есть хорошо знакомое рациональное объяснение: 500-долларовый ужин в Alain Ducasse3 Парижский ресторан.3 сулит чаевые помощнику официанта, камень стоимостью в миллион долларов делает счастливым Рождество тружеников алмазных шахт в Сьерра-Леоне, а 45-миллионный самолет Gulfstream V доставляет радость парню, который закачивает 20 тонн авиационного керосина в аэропорту Бурбанк. Как однажды сказал экономист Джон Кеннет Гэлбрейт(Американский экономист и дипломат, советник президента Кеннеди (р. 1908)), дав обидную интерпретацию теории «просачивания благ сверху вниз»: если дать коню достаточно овса, то «некоторое его количество окажется на дороге и перепадет воробьям». Ну что же, воробьям удастся поклевать.
Помимо непосредственной экономической выгоды, позерство богатых часто ведет к перманентному улучшению качества жизни остальных людей. Брайен Хейден, чья работа на тему пиров-соревнований и происхождения сельского хозяйства упоминалась в одной их предыдущих глав, пищет, что состязательное демонстративное поведение богатых привело к «трансформации разнообразных престижных технологий в практические». Богачи, или люди, которых Хейден называет «три-А-честолюбцами», первыми начали внедрять ткани, металлы, океанские судна, кожаную обувь, мелко помолотое зерно и пшеничный хлеб, пластик, водопровод и канализацию (первый в Америке туалет со смывом появился в эксклюзивном мужском клубе Reading Room в Ньюпорте, Род-Айленд), керамику, стекло, автомобили, письменность и книги. Богатые не обязательно изобретали эти новые технологии, но они покровительствовали ремесленникам, которые этим занимались. Они делали эти инновации частью своего расточительного потребления, а остальные члены общества начинали им подражать. Хейден считает, что имел место процесс, в ходе которого забавы богачей становились частью быта простых людей, что привело к «постепенному, но разительному росту уровня жизни за последние десять тысяч лет».
Чтобы «праздный класс» не показался слишком трудолюбивым, скажем, что демонстративное поведение богатых также подарило нам выходные дни. Английский премьер-министр Артур Бальфур(Артур Джеймс Бальфур (1848—1930) — английский политик-консерватор и философ, премьер-министр в 1902— 1905 гг., президент Британской академии в 1921—1928 гг) происходил из аристократической семьи, владевшей 87 тысячами акров земли в Шотландии. Он был богат, красив, очень обаятелен и являлся «умнейшим политиком своего времени». А еще он любил играть в гольф.
В 1880-е годы он составил для себя (и всей страны) расписание, выделив два свободных дня в неделе. «Он обладал таким магнетизмом, — пишет историк Барбара Тачман, — что общество шло за ним. Так родилась традиция проводить уик-энд в сельском доме». В рабочий класс идея уик-энда просочилась несколько позже.
Наконец, все это рождает гораздо более спорное предположение о том, что проблески роскоши каким-то образом идут на пользу обществу в целом, что великолепие на верху социальной иерархии возвеличивает даже тех, кто стоит в самом низу. Наши мораль и религия, напротив, учат тому, что ситуация, когда один человек жиреет и транжирит деньги, пока другие голодают, нестерпима. Политическая история подтверждает, что неумеренная демонстрация богатства грозит гильотиной. Но задумайтесь на минуту: как и другие общественные приматы, мы инстинктивно оцениваем статус друг друга. В глубине души нам нравится тщательно «ранжировать» людей и модели поведения тех, кого мы считаем ниже себя, и мы жаждем маячащих наверху чудес. Пожалуй, нет более жестокой фразы, чем «лучше уже не будет». Нам нравится думать, что мы растем, а значит, нам нужно и пространство для роста. Это справедливо и в самых абсурдных ситуациях. Например, когда английский пиарщик Мэтью Фрейд в 1990-е годы проводил модные вечеринки, он любил, чтобы помимо основной зоны устраивался ряд эксклюзивных комнат для VIP-персон, расположенных в иерархическом порядке (главное «святилище», как правило, пустовало).
Иногда демонстративное поведение богатых ведет к положительным результатам отнюдь не окольными путями. Расточительность богатых подарила нам некоторые из прекраснейших вещей на земле: картину «Рождение Венеры» Боттичелли, созданную по заказу Лоренцо Медичи, или «Реквием» Моцарта, который анонимно заказал граф Вальзег цу Штуппах, вероятно желавший потом выдать его за собственное произведение. Пока их расточительная самореклама стремится к таким вершинам, позерство богачей, без сомнения, приносит пользу человечеству. Но в остальных случаях (и богатые люди сами прекрасно это знают) они рискуют заслужить осуждение религии, морали и политики.
В конечном счете не важно, выгодно ли нам их демонстративное поведение. Для естественной истории значение имеет лишь то, полезно ли оно самому индивидууму и если да, то почему.
Одна из причин, по которым богатые уделяют столь пристальное внимание сигналам и символам богатства, заключается в том, что это помогает им определить, является ли человек представителем их культурного подвида. Например, Кристофер Рокфеллер таковым не был. Летом 2000 года он объявился в студии художника Жене Серран-Пажана(Картины этого художника см.: http://www.serran-paga-nart.com.) в Саутгемптоне, Лонг-Айленд, выдавая себя за родившегося во Франции наследника состояния Рокфеллера. Он ездил на Mazda 626 золотистого цвета, что показалось Серран-Пажану странным для Рокфеллера, но раз уж он высказал намерение купить полдюжины картин Серран-Пажана на сумму свыше 500 тысяч долларов, с выводами можно повременить. За ужином Рокфеллер хвастался приобретением яхты за 34 миллиона долларов и знакомством со знаменитыми плейбоями Биллом Клинтоном и Доди аль-Файедом. Серран-Пажану показалось, что он почуял «запах улицы», исходящий от гостя. Дело усугублялось тем, что Рокфеллер был мускулист, имел татуировку в виде орла на руке и говорил с сильным французским акцентом. Кроме того, ему потребовался номер банковского счета Серран-Пажана, для того чтобы заплатить за картины. Этот предлог был таким же мошенничеством, как и электронные письма, присылаемые незнакомцами из Нигерии: «Мы просим Вас о содействии в важном деле перевода 26 миллионов долларов из нашего банка и надеемся, что Вы не подведете нас ни сейчас, ни в будущем». Серран-Пажан окончательно убедился в том, что его гость — самозванец, когда обнаружил, что тот совершенно не разбирается в винах. Поистине это настоящий камень преткновения для многих нуворишей. Серран-Пажан налил дешевого калифорнийского вина в керамический кувшин, надеясь, что никто не обратит внимания. «Превосходно, — восторженно воскликнул Рокфеллер. — Бордо, да?» Позже, когда Рокфеллера арестовали за попытку исчезнуть, не оплатив гостиничный счет, оказалось, что он жулик по имени Кристоф Роканкур, не имевший ничего общего с Рокфеллерами. Его разыскивали по обвинениям в мошенничестве, подделке документов, кражах, бегстве от правосудия после выхода под залог, попытке изнасилования и вооруженном нападении. Мораль этой истории проста: разбирайтесь в винах. Все остальное простительно.
Знание нужных людей, мест и развлечений (то есть того, что должен знать богач) — это единственный надежный признак принадлежности к сильным мира сего. Особенно данное правило справедливо в тех случаях, когда миллиардеры носят побитые молью свитера и ездят на двадцатилетних джипах. В прошлом с этим, пожалуй, было проще. В странах от Древнего Рима и императорского Китая до колониальной Новой Англии принимались законы, регулировавшие демонстративное поведение в зависимости от классовой принадлежности и доходов. В некоторых местах крестьянам разрешалось носить одежду только черного или коричневого цвета, что заставляет вспомнить о покупателях Ford Т. Шелк и лен носили аристократы, причем в зависимости от ранга одним полагалось носить серебряные пуговицы, а другим — золотые. «Любой костюм был своего рода униформой, свидетельствовавшей о ранге и общественном положении носившего его человека», — пишет изучавший такие законы историк. Иногда ранг определял даже то, сколько свечей человек мог зажигать в фонаре ночью, и те, у кого их было меньше, обязаны были уступать дорогу более ярким «светилам».
Такие тонкие различия или знаки статуса свойственны не только людям. Они наблюдаются и в жизни животных. Например, у домовых воробьев большой черный треугольник на груди самца является признаком высокого статуса, и при случае самки обычно
выбирают любовника с такой отметиной. Большие синицы — широко распространенные в Старом Свете птицы — имеют темную полосу на груди. Самцы с более широкой полосой пользуются почетом у самцов с менее широкой полосой, а также успешнее защищают территорию и размножаются. Захави утверждает, что эти сигналы не случайны, а соответствуют реальной силе особей, которые их демонстрируют.
Казалось бы, для такого умного вида, как наш, подделать символ статуса должно быть несложно. Присвоение имени Рокфеллера принесло Кристофу Роканкуру огромный успех, во всяком случае поначалу. Предполагается, что он выманил несколько сотен тысяч долларов у доверчивых жителей Саутгемптона, которых поразила знаменитая фамилия. Но в конечном итоге самозванцы обычно терпят неудачу, что продемонстрировали ученые, поставившие ряд необычных экспериментов для выявления роли так называемого «фактора подделки». Так, в ходе одного из них исследователь прикрепил пластиковые «мечи» к хвостам самцов меченосца и обнаружил, что самки предпочитают самцов с более длинными хвостами. Датский орнитолог Андрее Меллер проделал схожий опыт с деревенскими ласточками. У этих красивых певчих птиц раздвоенные хвосты, некоторые чуть длиннее других. Меллер приклеил несколько сантиметров перьев к хвостам одних самцов и немного укоротил их у других. Самцы с более длинными хвостами легче находили партнерш, а также завязывали отношения на стороне. Подделка символа статуса прямо трансформировалась в большее число сексуальных связей.
Однако эксперимент Меллера, как и подобные исследования британских учен>гх, показал, что искусственно удлиненные хвосты мешали полету, и обманщики не могли так же успешно, как раньше, охотиться на насекомых. Ни один из них не вернулся после зимней миграции. Более того, при анализе ДНК обнаружилось, что около 50% птенцов в их гнездах были зачаты другими самцами. Самки каким-то образом понимали, что их надули (возможно, просто благодаря тому, что самозванцы не приносили в гнездо достаточно еды), в результате они отправлялись на поиски обладателей лучших генов. С другой стороны, самцы с натуральными длинными хвостами становились отцами 95% птенцов в своих гнездах. Иначе говоря, знак статуса приносил плоды лишь тем особям, которые имели право его носить.
Подобно ласточкам, люди то и дело предъявляют друг другу знаки статуса. Даже среди своих богатые непрерывно ищут самозванцев, мошенников, неудачников, тех, кто просто преувеличивает свой статус. Например, во время Второй мировой войны Роберт Вуд Джонсон младший оставил пост президентаJohnson&Johnson и поступил на службу в Управление военной промышленности США, ухитрившись получить звание бригадного генерала. Как пишет биограф Барбара Голдсмит, всю оставшуюся жизнь он требовал, чтобы к нему обращались «генерал Джонсон». Он также отбросил от своего имени слово «младший», чтобы оно не умаляло его социального превосходства. Из тех же соображений его сестра Эванджелина вышла замуж за русского принца. Племянница Джонсона вспоминает: «Бывало, дядя Боб
говорил: „Черт возьми, не могу понять, почему эта женщина называет себя принцессой, ведь она такая же принцесса, как я — балерина". Помню, я сказала ему: „Думаю, она делает это по той же причине, по какой ты называешь себя генералом"».
Богатые проверяют друг друга на предмет соответствия занимаемому положению не только вербальными способами. Когда Консуэла Вандербильт, герцогиня Мальборо, приехала в 1902 году в Россию, она побывала на балу при дворе царя Николая II в Зимнем дворце: «С первыми звуками мазурки великий князь Михаил, младший брат царя... пригласил меня на танец. Эта мазурка сильно отличалась от тех, которые меня учил танцевать мистер Додворт. „Ничего, — сказал он, когда я попыталась возразить, — я поведу", и когда он прыгал вокруг меня, я вспомнила о брачных танцах птиц».
Еще более уместным было бы сравнение с плодовыми мушками. Некоторые представители Drosophila subobscura, как великие князья и многие другие аристократы, страдают от близкородственного спаривания (инбридинга). В ходе одного исследования того, как происходит выбор партнера, обнаружилось, что самки дрозофил отвергают самцов, не способных нормально исполнить брачный танец. Неуклюжие танцоры, как правило, были инбредными(То есть рожденными от родителей, состоящих в кровном родстве) особями, и даже если им удавалось найти партнершу, они производили меньше жизнеспособного потомства. Так, с помощью мазурки самкам удавалось выявлять среди прочих дрозофил мужланов и идиотов и, как следствие, достигать большего успеха при размножении. Сложные бальные танцы, популярные в период расцвета аристократии, видимо, служили той же цели оценки дебютантов. Близкородственное спаривание всегда представляло проблему. Встретив царя, Вандербильт была поражена его «потрясающим сходством с кузеном — принцем Уэльским, ставшим позднее Георгом V. У него была такая же добродушная улыбка, наполовину скрытая бородой, те же мягкие голубые глаза и простота в речи и манерах». Предки Николая и Георга на протяжении многих поколений вступали в браки друг с другом, и предков этих было не так много. Отсюда, наверное, и сходство. Другой великий князь, Константин, нечаянно подтвердил важность умения танцевать для демонстрации генетического здоровья. Ему предстояло жениться на представительнице Кобургской династии, члены которой так часто вступали в браки с европейскими королевскими особами, что тоже были инбредными. Наблюдая за невестой, Константин заметил: «Если так нужно, я женюсь на этой обезьяне. Танцует она превосходно».
В Индии в правящих династиях существовал ритуал, когда родственницы жениха омывали его будущую супругу, что было гораздо более откровенной формой биологической проверки. «Семья жениха хочет хорошо осмотреть все ее тело, — сказал один очевидец историку Чарльзу Алену, — чтобы узнать, нет ли у нее дефектов, бородавок или скрытых родимых пятен. Если что-либо из этого обнаруживалось, то кто-нибудь выбегал и говорил: „Все отменяется!"»
Представление и проверка знаков статуса в современном обществе происходит, разумеется, существенно иначе. Титулы и другие традиционные свидетельства породы сильно упали в цене. Инбридинг сегодня не представляет столь важной проблемы, как раньше, а молодые люди, как правило, не позволяют родне будущего мужа или жены осматривать себя в голом виде (хотя те, кто идет на пляж с потенциальными родственниками, подвергаются практически той же самой процедуре). Итак, легко прийти к выводу, что единственный надежный знак статуса — это деньги или расточительность. Если так, то для мужчины лучший способ успокоить скептически настроенных родственников невесты — показать им огромный горшок денег рядом с супружеским ложем. (И пусть невеста не узнает об этом добрачном соглашении, пока не закончатся репетиции и не заиграют первые аккорды свадебного марша.) Но, что бы ни говорили Веблен и Захави, идея расточительного потребления всегда таила определенные проблемы для богатых людей. Эти проблемы можно разделить как минимум на три группы: изменчивость, подражание и инфляция сигнала.
Первая проблема состоит в том, что стандартных средств демонстрации богатства не существует. В отличие от домовых воробьев с их большими черными треугольниками на груди или деревенских ласточек с их удлиненными хвостами, у нас нет универсального знака статуса, который мы могли бы предъявить в нужный момент. Когда-то таким знаком, отличавшим
принцев крови, был пурпурный цвет. (Возможно, поэтому Ричард Брэнсон любит надевать пурпурный шарф во время полетов на воздушном шаре, а не будничный оранжевый, какими пользуются его команда техников и вторые пилоты.) Раньше пурпур стоил дороже золота, поскольку его добывали из моллюсков, которых на окраску одного платья или мантии требовалось до двадцати тысяч. Но сегодня пурпурный цвет — это банальность. Золото может казаться абсолютным стандартом, ведь оно служило главным символом богатства в Европе, долине Нила, Юго-Западной Азии и Индии на протяжении более пяти тысяч лет. Однако в Китае и Центральной Америке, как пишет Грэм Кларк, до сравнительно недавнего времени гораздо более ценным был нефрит. Когда вождь ацтеков Монтесума принимал испанца Диаса дель Кастильо и щедро подарил ему зеленые камешки, чтобы тот отвез их своему государю, Монтесуме пришлось дипломатично пояснить, что каждый из этих камней стоил дороже, чем такого же веса золотой самородок. В Японии, где ни золото, ни нефрит не считаются признаками особенного великолепия, люди украшают бриллиантами кольца из платины, которая действительно является более дорогим материалом. Если уж на то пошло, бриллианты стали лучшими друзьями девушек только после ХШ века, когда ювелиры изобрели технику огранки камней.
Если у человеческих символов богатства и есть общее качество, то это их изменчивость. Они меняются, даже если этими символами являются физические особенности нашего тела. Например, жир обычно символизировал богатство там, где голод или просто нехватка еды делали пищу символом статуса. Когда в XIX веке исследователь Джон Ханнинг Спик(Английский исследователь Африки (1827—1864). В 1854— 1855 и 1856—1859 гг. вместе с Р. Ф. Бертоном исследовал Сомали и открыл озеро Танганьика, в
Вплоть до начала XX века тучность символизировала богатство и в Европе и в Америке. Если богач был «толстым Адонисом», как король Георг IV, или «упитанным сластолюбцем», как король Эдуард VII, то он демонстрировал, как сказал бы Веблен, что ему совсем не приходится работать. Для молодых незамужних женщин идеалом оставалась тонкая талия. Но, выходя замуж за богачей, они зачастую слишком много ели и раздавались вширь, как африканские королевы или медовые муравьи, а все для того, чтобы создать в доме сладкую жизнь.
Даже сейчас некоторые богатые люди сохраняют имидж «денежных мешков». Нефтяной магнат-миллиардер Марвин Дэвис(Родился в
Жир и общественное положение сегодня неразрывно связаны лишь в одной особой форме демонстрации. Антрополог из университета Texas A&Mсообщает, что «в районе Далласа и Форт-Уорта состоятельные родители часто дают дочкам деньги на пластические операции по увеличению груди в качестве подарка на окончание школы. Как родители, так и дочери открыто признают, что девушка с большой грудью окажется популярнее в колледже. Как сказал один студент: „В богатых семьях парни получают к окончанию школы спортивные машины, а девушки — большие груди"».
Тон кожи и прическа тоже по-разному использовались в качестве знаков статуса. Большинство из нас любят пощеголять ровным загаром среди зимы, как будто мы только что вернулись из Санкт-Морица, и пусть завистливые домоседы злобно бормочут что-то насчет рака кожи. При развращенном дворе Людовика XV, напротив, модно было пудрить лицо, шею и грудь, чтобы они становились мертвенно-бледными. Эта бледность, будто бы выступившая после недельного па-де-де под балдахином, подчеркивалась мушками. К несчастью, прически в то время были очень изощренными и даже создавались на основе проволочных каркасов, поэтому единственное, что модницы могли себе позволить в постели, — спать сидя. Следившие за модой мужчины нередко спали с бигуди на верхней губе, завивая усы, — еще один печальный триумф демонстративного поведения над сексом.
Вторая проблема, связанная с расточительством как способом демонстрации богатства, заключается в том, что, подобно Кристофу Роканкуру, предаваться ему (хотя бы некоторое время) может практически каждый. Несколько лет назад в клубе Jimmy'z (Монако) слухи о возможном приезде принца Альберта привлекали женщин, которые мечтали стать принцессами, а те, в свою очередь, привлекали мужчин, которые притворялись принцами. За одним из столиков сидели пятеро холостяков, которые поочередно пользовались «роллс-ройсом», чтобы повысить свои шансы на свидание. Натуралисту это напомнило бы то, как беззащитные животные иногда подражают какому-нибудь более яркому, красивому или опасному виду. Так, некоторые мотыльки всю жизнь блестяще имитируют осу. Некоторым жукам удается изображать из себя муравьев и бесплатно харчеваться и жить в муравьиной колонии, а также пользоваться их системой безопасности. Так поступают и люди; мы не столь отличны друг от друга, как любим считать.
Подобная маскировка, должно быть, обескураживает охотящихся за ресурсами молодых женщин, которые пытаются отличить на танцполе шейха от лоха на «роллс-ройсе». Подражание — упорное заимствование знаков и символов богатства — является причиной давнишней войны не только между мужчинами и женщинами, но также между богатыми и практически всеми остальными. Высшие классы «не хотят от простого человека ничего, — лукаво пишет
герцог Бедфордский, — кроме того, чтобы он оставался простым. Как можно выделяться, если люди вокруг недостаточно обычны?» Подражание среднего класса заставляет богатых людей обороняться, «то проявляя твердость, то идя на обман», и они постоянно стараются увернуться и ускользнуть, чтобы мы их не догнали.
Таким образом, частая смена символов богатства — это не случайность, а необходимость. Код расточительного потребления должен меняться едва ли не ежедневно, чтобы стремящиеся наверх не проникли обманным путем в ряды богатых. Так что если в этом году символ статуса — Рождество на острове Сент-Бартс, то в следующем, возможно, надо будет отправиться на ранчо в Патагонию. В этом году на кухне богатого человека должен стоять отделанный деревом холодильник Sub-Zero за 3,5 тысячи долларов. Через год Sub-Zero уже будет у состоятельных представителей среднего класса, а на лучших кухнях появятся Trauslens со стеклянными дверьми по цене 10 тысяч долларов (а служащие должны будут следить за тем, чтобы лежащие внутри остатки еды смотрелись аппетитно). Эта бесконечная череда ходов и ответных мер, сосуществование имитаторов и имитируемых, наблюдается со времен возникновения богатства как такового.
При внимательном изучении регулирующих расходы законов оказывается, что они почти всегда являлись попыткой высших классов ограничить расточительное потребление имитаторов и не дать толпе возвыситься. Археологи, нашедшие множество доказательств существования этих правил, называют их инструментами «освящения, легитимации и отделения
вождя и других лиц, имевших высокий статус, от остальной части населения». Так, в петиции к английскому королю XIV века просители жалуются на то, что «разные люди различного положения носят одеяния, не подобающие их сословиям; а именно работники... одеваются как ремесленники, ремесленники — как камердинеры, камердинеры — как сквайры, сквайры — как рыцари... бедные женщины — как леди, а бедные писари одеваются в меха, как король и лорды». Выскочки взвинчивали цены, которые негодующим аристократам приходилось платить за роскошные товары. Духовенство присоединилось к призывам ограничить излишние траты, которые якобы уменьшали пожертвования церкви. И всегда за этими практическими соображениями таилось чувство гнева, вызванное столь неподобающим поведением недостойных. В XV веке в Англии один комментатор, говоря о пользе новшеств, возмущенно распространялся насчет того, сколь несоответствующе своему положению ведут себя низшие сословия, подражая моде богатых на длинные, до лодыжек, отороченные мехом рукава: «Теперь нам ни к чему метлы, ведь всю грязь на улицах подметут своими рукавами нищие конюхи». Стремление мобильных граждан выделиться было непреодолимо, как о том пишет автор XVII века, жалующийся на претенциозность купца средней руки: «Пока он видит блеск золота и серебра на одеждах аристократов, он скорее заложит все свое имущество, чем расстанется с мыслью носить такие же».
Законы, регулирующие расходы, почти всегда оказывались неспособны противостоять этой мощной тенденции, и битва за символы статуса продолжалась на зыбкой почве рынка. Помимо частой смены символов богатства, одним из стандартных приемов борьбы с подражателями является увеличение масштабности и «капиталоемкости» демонстраций — строительство громадных домов, покупка более ценных произведений искусства и более дорогих самолетов и прочее действительно расточительное потребление. Так, один нувориш с западного побережья США, семья которого и так владеет небольшой эскадрильей, недавно заметил в беседе с другом: «Не знаешь, можно ли купить авианосец?» Пока это не более чем разговоры. Но в престижном подарочном каталоге Neiman Marcus уже предлагается подводная лодка за 20 миллионов долларов, способная оставаться под водой двадцать дней, так что, быть может, скоро в продаже появятся эсминцы класса Arleigh Burke. Богатые люди часто объясняют подобные крайности внешним давлением. Они чувствуют, что вынуждены заниматься масштабной саморекламой, и жалуются, что порой это противоречит их скромным запросам. Например, один миллиардер, лидер в сфере слияний и поглощений компаний, имел коттедж на Ред-Маунтин в Аспене, который был удобным и только. Он его снес и воздвиг на прежнем месте настоящую достопримечательность площадью 8 тысяч квадратных футов, чтобы отпраздновать в ней следующее Рождество. «У меня был красивый домик в Аспене, — сокрушался он позже, томясь в своих хоромах, — а все уговаривали меня построить это». Ну тут он, конечно, лукавил. Человек, привыкший всегда идти собственным путем, не сносит дом просто потому, что всем вокруг это кажется отличной идеей. Он делает это, чтобы выделиться на фоне людей, стоящих ниже на социально-экономической лестнице и упорно копирующих (Фонд, способствующий изучению истории европейского искусства, архитектуры, археологии и сохранению культурного наследия с античных времен до XIX века) каждое его движение.
В целях борьбы с подражателями богатые до сих пор проводят регулирующие расходы законопроекты, принимающие теперь форму нормативов по охране окружающей среды. Например, в Аспене много домов имеют площадь 15 тысяч квадратных футов, а у принца Бандара, посла Саудовской Аравии в США, загородный «домик» в 55 тысяч квадратных футов. «Гонка вооружений» в сфере недвижимости столь неумолима, что местные власти недавно приняли закон, ограничивающий площадь новостроек 5 тысячами квадратных футов. Впрочем, те, кто настаивает (а таких много), все же могут построить дом покрупнее, купив права на застройку у собственников в тех районах, где строительство запрещено. В Медине, городе-спутнике Сиэтла, недавно объявили временный мораторий на строительство домов площадью более 13,5 тысячи квадратных футов, отчасти потому, что содержание громадных домов ложится тяжким бременем на все население. В 2000 году, когда в среднем каждый дом израсходовал около 300 тонн воды, здание Билла Гейтса площадью 65 тысяч квадратных футов потребило почти 18 тысяч тонн воды.
Вокруг каждого богача, помимо членов его семьи, вертится целый рой специалистов, готовых предупредить его, если он начнет уступать своим подражателям в «гонке вооружений». Агент по торговле недвижимостью, дизайнер по интерьерам, модельер, ювелир, устроитель вечеринок, арт-дилер, конструктор яхт, фандрайзер благотворительного фонда — все они, будто
сговорившись, взвинчивают темп состязания. За спиной Дж. Пола Гетто люди иногда посмеивались над его амбициями коллекционера живописи и сплетничали о том, что сделка доставляет ему больше удовольствия, чем сама картина. Арт-дилер Бернард Беренсон сказал об этом Гетто прямо. Намереваясь направить его внимание на живописные шедевры, Беренсон писал ему: «До сих пор вы приобретали картины, подобные тем, что Фонд Самюэля Кресса1 посылает в любую дыру, где есть пятицентовая лавка»( Розничная сеть, созданная Фрэнком Вулвортом (1852— 1912). В его универмагах первоначально были товары только по двум ценам — 5 и 10 центов. Кроме того, он считается изобретателем ценника). Когда человек становится богатым, жесты, представляющиеся дарителю щедрыми, вдруг начинают казаться получателям скупыми. Например, когда Беренсон умер, его компаньон попросил Гетто пожертвовать средства для превращения расположенной во Флоренции виллы Беренсона в школу искусств. Гетто послал тысячу долларов. Получатели сочли себя оскорбленными и отправили деньги назад. Общество ожидает от богачей демонстраций, соответствующих их состоянию.
Захави возводит эту идею в ранг биологического принципа. Он утверждает, что демонстрация может быть убедительна лишь в том случае, если требует больших затрат от индивидуума. Иначе говоря, цена должна быть значительной не только объективно, но и с точки зрения индивидуума. Иначе никто не отнесется к его действиям серьезно. Большинство людей судят об этом интуитивно. Набор декоративной бижутерии может быть очень трогательным, когда его вам дарит ребенок школьного возраста, но совсем другое дело, если такой подарок преподносит муж-миллиардер. Точно так же, поскольку Билл Гейтс не особенно жалел о ста или двухстах миллионах долларов в год, которые он жертвовал в середине 1990-х годов, то эти благотворительные акты не произвели сильного впечатления на человечество.
Мы добрались до третьей проблемы, связанной с расточительным потреблением. Определить подходящую цену и сделать себе выразительную рекламу становится очень сложно, когда денег у вас столько, что ими можно набить кита или даже стаю китов. Насколько большой дом вы можете построить? Насколько дорогую картину вы можете в нем повесить? Насколько обильный обед вы можете съесть? Насколько потрясающий бриллиант вы можете подарить своей возлюбленной? Деньги теряют значение. «Каждый новый миллион волновал меньше, чем предыдущий», — сказал мне технический директор одной компании, который, впрочем, не отказался от участия в конкурентной борьбе и по-прежнему гоняется за миллионами. А женщина, бывавшая и жившая в самых роскошных домах мира, удрученно призналась, что ничто ее больше не впечатляет. «Теряется восприимчивость», — сказала она.
Часто кажется, что в международном сообществе богатых людей каждый может позволить себе практически любые расходы. Поэтому многие формы расточительного потребления теряют свою ценность. Здесь вступает в силу процесс, который Захави называет инфляцией сигнала. Если каждый достаточно богат, чтобы демонстрировать определенный сигнал, или если «цена сигнала снижается до такого уровня, что его может позволить себе каждый индивидуум, то данный сигнал оказывается неспособен обнаруживать различия в качестве или мотивации индивидуумов». Он приводит пример обитающих в Австралии атласных шалашников. В обычных условиях самцы данного вида украшают свои гнезда редко встречающимися синими перьями, а также синими цветами, которые необходимо часто менять. Соревнуясь, самцы крадут эти синие предметы друг у друга и разрушают шалаши соперников. Однако рядом с жильем людей часто полно пластикового мусора синего цвета. Шалашник, должно быть, чувствует себя там, как Крез, узревший, что весь мир стал золотым. Они не могут отказаться от привычки собирать синие предметы, но делают это уже без прежнего рвения. Вместо того чтобы красть синие объекты, они борются с конкурентами лишь посредством разрушения их шалашей.
Среди людей классическим примером деградации очень яркого расточительного потребления под влиянием инфляции сигнала являются кружева. До середины XVIII века плетение кружев требовало кропотливого ручного труда. Их красота и дороговизна (опять-таки эффект Веблена) делали их одним из главных средств демонстрации богатства. Кружева окаймляли шеи аристократов, словно воротник какой-нибудь особенно великолепной птицы. Их ширина, регулируемая специальными законами, порой служила мерилом социального статуса. У немцев по сей день сохранилось выражение, призванное ставить на место тех, кто занимает более низкое положение: Du bist nicht meine kragenweite («Твой воротник уже моего»). Отсюда также и широкая распространенность портретов XVI и XVII веков, на которых владетельные особы, мужчины и женщины, предстают, как выразился французский современник, в воротниках, «напоминающих органные трубы, искривленных или сморщенных, словно вилок капусты, и огромных, как крыло ветряной мельницы». Из величественных такие демонстрации часто превращались в смехотворные, причем на это начали обращать внимание задолго до нас. Еще в XVII веке насмешник изобразил одну даму завернутой в кружева так, что она «выглядела как индейка, которая чистит перышки и расправляет гребешок».
Самим богачам, без сомнения, нравился производимый эффект, ведь это позволяло им недвусмысленно заявлять о своем статусе. Они даже соглашались мириться с крахмалом, горячими гофрировальными палочками, благодаря которым складки приобретали твердость, и другими неудобствами, необходимыми для сохранения формы воротника. Маргарита Валуа, супруга короля Франции Генриха IV, носила такой большой воротник, что ей требовалась ложка длиной два фута, чтобы отведать суп, — столь непростой оказывалась эта задача. Английская королева Елизавета носила самые высокие и тугие воротники в Европе, часто из золотых или серебряных кружев. Она познакомила королевство с крахмалом — еще одним нововведением богатых, — когда обнаружила, что жена ее кучера привезла с собой этот секрет из Фландрии. Кроме того, она поставила у лондонских городских ворот стражников, которые отрезали у граждан воротники, превышающие дозволенные их сословию размеры. Суммы, тратившиеся на такого рода демонстрации, были огромны, даже если не учитывать инфляцию. Король Франции Генрих III однажды появился на церемонии в платье, отделанном четырьмя тысячами ярдов (более двух миль) золотых кружев. Английский аристократ лорд Генри Беркли подал в суд на своего портного, заявив, что тот обманул его на восемьдесят унций серебра при изготовлении кружев, пошедших на единственный костюм. При Якове I английская королевская семья истратила
(Lace-curtain — «обывательский», «мещанский», lace curtains — «кружевные (тюлевые) занавески») звучит как оскорбление в адрес людей, которые стоят слишком низко на социально-экономической лестнице, чтобы осознать, насколько обесценился их любимый символ статуса. То, что произошло с кружевами, безусловно, повторялось со многими другими формами демонстративного поведения на протяжении индустриальной эры. Оригинальная модель демонстрации воспроизводится в широком масштабе и почти сразу же теряет всякую ценность. Теперь это происходит постоянно.
Неизменным остается лишь неугасимое инстинктивное стремление людей производить впечатление. Так что же делать бывшему моту? Один из способов укрепления статуса — совершение рискованных поступков. Ларри Эллисон из Oracle, возможно, уже не чувствует ни ужаса от потери нескольких миллиардов задень, ни радости от их возвращения. Эти изменения не оказывают материального воздействия на качество его жизни. В его мире деньги как таковые подверглись суровой инфляции сигнала. Но что всегда остается в цене, так это собственная жизнь. Быть может, именно поэтому некоторые богачи совершают такие глупые, опасные и очень впечатляющие поступки. Эллисон участвует в учебных воздушных боях на своем реактивном истребителеMarchetti, толстяк Майкл Прайс, суперзвезда в мире взаимных фондов, играет в небезопасное поло, а Стив Фоссет то и дело падает с неба. Рискуя жизнью, вы всегда производите эффектную демонстрацию. Такое поразительное мотовство все еще обращает внимание даже пресыщенных богачей, заставляя их сказать: «О-о-о!»
А как быть богачам-домоседам? Их часто привлекают объекты, связанные с историческими личностями, чья смерть страхует от инфляции сигнала. Такого рода знаки статуса также взывают к духам великих людей прошлого, которых богачи могут считать единственной ровней себе. Например, однажды я был в гостях у самостоятельно сделавшей состояние миллионерши Ноэль Кэмпбелл-Шарп — издательницы журналов навроде Cosmopolitain — в ее доме недалеко от Дублина. Горничная проводила меня в гостиную, где в камине горел огонь, а на столе у двери лежал экземпляр справочника «Выдающиеся люди современности» с закладкой в том месте, где была статья о Кэмпбелл-Шарп. Спустя пару минут вошла она сама — женщина средних лет, дитя шестидесятых с ярко-желтыми волосами и горящими, несколько дикими глазами. Мы немного поговорили, а затем она повела меня в комнату, превращенную в храм Наполеона. Потолок в ней обтянут зеленым и золотистым шелком, а на ковре были вытканы наполеоновские пчелы (Пчелы были изображены на гербе Наполеона) по краям и орел в центре. Она достала с полки книгу, которая когда-то хранилась в личной библиотеке Наполеона, и, взволнованно дыша, заявила: «Здесь повсюду частички Наполеона». В таком же духе производитель сантехники однажды вдохновенно рекламировал свои дорогие изделия: «Платон. Шекспир. Моцарт. Все они принимали ванну». И вы можете.
Самое эффективное средство против инфляции сигнала — ограничение демонстративного поведения теми сферами, которые все еще связаны с наиболее расточительными расходами. Это драгоценности, дома, произведения искусства и благотворительность. Богатые люди становятся экспертами в этих областях, и лучше всего не просто собирать самим, а судить о достоинствах коллекций соперников. Например, женщина может появиться на частной вечеринке в Палм-Бич, щеголяя бриллиантом, который с виду стоит миллион долларов. «Но она могла потратить всего лишь 140 тысяч долларов», — говорит ювелир с Уорт-авеню. Это все равно что дополнительные перья, приклеенные к хвосту деревенской ласточки. «Возможно, у него есть малозаметный оттенок. Это не высококлассный белый бриллиант, так что я предупредил бы владельца не носить его днем». Люди, занимающие видное положение в обществе, часто посещают курсы по изучению драгоценностей, чтобы отличать такие сомнительные экземпляры от действительно «серьезных драгоценностей». «Серьезные драгоценности» — это любимое клише богатых женщин наряду с «солидными мужчинами». Например, однажды я слышал, как богатая женщина высказалась об украшении пятилетней дочери состоятельной семьи из Саудовской Аравии: «Бриллианты грушевидной формы, группы D, без изъянов».
Я выразил недоумение. «Это отборные белые бриллианты, — объяснила она. — Бриллианты групп D, Е и F — хорошие. G или ниже означает, что вы бедны. Если у вас наметанный глаз, то определить можно сразу. Вы не всегда отличите D от Е без лупы, да и стоят они примерно одинаково». Разумеется, было бы плохим тоном достать лупу, чтобы рассмотреть бриллианты ребенка из арабской королевской семьи. Это было бы проявлением потребительской дотошности — противоположности демонстративного потребления. Но курсы по изучению драгоценностей помогают достаточно точно оценить изделие на глаз. Те, кому это не удается, порой специально заходят к ювелиру с Уорт-авеню и спрашивают: «Это украшение на самом деле из вашего магазина? Сколько это стоило? Сколько каратов?» Магазин предпочитает, чтобы на подобные вопросы отвечал сам владелец, который сделает это с радостью и наверняка преувеличит. «По-моему, о таких вещах люди редко высказываются сдержанно», — довольно произнес ювелир.
Не менее пристально изучаются и ранжируются акты благотворительности. Важно не просто отдать много денег, а отдать их нужной организации. Так, новички в Палм-Бич часто начинают свою филантропическую деятельность с оперы, пока не понимают, что это не открывает им двери на самые интересные вечеринки. Опере все равно, кто они такие, говорит местный наблюдатель, «пока удается получить деньги по чеку». Поэтому вскоре люди начинают вкладывать средства в борьбу с раком, а это уже «список В». «В этом городе все стараются друг друга перещеголять». Если им хватит терпения, то они доберутся и до «списка А», где можно выбирать между Обществом детей-инвалидов и Фондом охраны природы Палм-Бич (занимающимся благородным делом сохранения всей прелести Палм-Бич для богатых). Кроме того, нувориши обращаются к живописи, понимая, как сказал один житель Аспена, что «если у вас на стене не висит хорошая картина, то это наносит большой ущерб статусу. Лучше позаботиться об этом». Часто богачи предпочитают самые дорогие картины, те, что один парижский арт-дилер называет картинами с открыток. «Мне нужен Моне. Мне нужна картина Моне, которую узнают все. Мне нужны „Лилии". Мне нужны „Стога сена". Или Ренуар, „Девушка за роялем". Так, чтобы любой гость сразу же увидел, что это бесценное произведение искусства». Такая живопись — самая дорогая форма расточительного потребления, и вместе с ней покупатель как бы приобретает родословную, тешится впечатлением, что он не просто достиг вершины, а находился на ней всегда.
Но со временем многие богатые люди понимают, что даже это не доставляет им желанного социального положения. Что-то в модели расточительного потребления работает не так, как ожидается. У животных самая яркая демонстрация является, как правило, лучшим индикатором качества особи. Стремление же человека слишком ярко подчеркнуть свое богатство, ум или любое другое нужное качество приводит к обратному результату: окружающие начинают подозревать, что с этим качеством что-то не так. Злоупотребление драгоценностями, как, например, в случае с упоминавшейся ранее графиней, часто свидетельствует об утраченной молодости и красоте. В романе «Любовь на холоде» Нэнси Митфорд описывает, как ее вымышленная героиня леди Монтдор принимает гостей в великолепном загородном имении: «Никто не мог отрицать, что она, буквально усыпанная огромными бриллиантами, выглядела впечатляюще: диадема, ожерелье, серьги, огромный палатинский крест на груди, браслеты от запястий до локтей поверх замшевых перчаток и броши везде, где для них было место. Украшенная потрясающими драгоценностями, окруженная всеми возможными внешними атрибутами, она самим своим поведением излучала чувство собственного превосходства. Она была тореадором на своей арене, божеством в своем храме, причиной и центром представления».
Но никто не хотел жениться на ней. «Не думаю, что леди Монтдор можно было назвать красивой или со вкусом одетой, — пишет Митфорд, — она была стара, и все тут». По правде говоря, целью такого рода демонстрации является не привлечение партнера, а буквально ослепление, внушение благоговейного трепета и обращение на себя особого внимания. Это сродни флирту или тому, как мальчики-прислужники суетятся вокруг языческого идола. «Серьезные драгоценности» могут сделать немолодую уже женщину центром всеобщего внимания, но они лишь скрывают печальную правду о том, что другая, более ценная красота увяла.
Расточительное потребление может оказаться опасным даже для молодых и красивых. В более раннюю и невинную эпоху Консуэла Вандербильт гостила в Hotel de Paris. Вскоре она обнаружила, что ее общение с мужчинами, ужинавшими в компании красивых женщин, было нежелательным, хотя некоторые из этих мужчин просили ее руки несколькими месяцами ранее. Вандербильт, в высшей степени рассудительная и настойчивая особа, добилась разъяснений от своего упрямого мужа герцога Мальборо: красивые женщины были куртизанками, или, если пользоваться менее возвышенным современным термином, проститутками. Вандербильт стала свидетельницей жестокой конкуренции между двумя такими женщинами. «Красотка» Отеро была «темноволосой пылкой молодой женщиной, в жилах которой текла смесь греческой и цыганской крови. Она всегда ярко одевалась, чтобы подчеркнуть великолепную фигуру». Лиан Пуже была «очаровательна» и более утонченна.
В своей дуэли они использовали то простое оружие, которое было главной наградой куртизанок как тогда, так и теперь. «Ради них тратились и проигрывались целые состояния, а размер ставок зависел от сравнительной стоимости их драгоценностей, — пишет Вандербильт, — поэтому неудивительно, что Отеро бросила вызов сопернице, появившись в казино украшенной с ног до головы бесценными сокровищами. Это было ослепительное зрелище». Demi-monde( Полусвет (фр.)) щебетал о том, чем на это сможет ответить Пуже. Та, понимая, что меньшими средствами можно добиться большего, появилась следующей ночью в простом белом платье без единого украшения, которое могло бы отвлечь внимание от ее фигуры «группы D без изъянов». А дабы усилить эффект, она взяла с собой достаточно драгоценностей, чтобы превратить в ничто вычурную демонстрацию Отеро, но надела их на свою служанку. «Стремясь превзойти соперницу, Отеро пожертвовала вкусом и выставила себя на посмешище», — заключила Вандербильт. Мораль этой истории о расточительном потреблении очевидна. Умная и осторожная Лиан Пуже стала гранд-дамой, выйдя замуж за румынского князя. Отеро проиграла все свое состояние и умерла в бедности.
Искусство быть богатым заключается не в демонстративном потреблении, а в недемонстративном потреблении. Чтобы воздать должное Веблену, это можно назвать замаскированным демонстративным потреблением. Здесь мы выходим за рамки естественной истории как таковой и вступаем в зону постоянной борьбы природы и культуры. Нашим естественным порывом является желание показать себя во всей красе, как павлин показывает свое великолепное оперение: посмотрите на мои бриллианты, посмотрите на моего Дега, посмотрите на меня. Вандербильт, например, честно призналась, что завидует куртизанкам. Ей казалось несправедливым то, что «приличная женщина, как говорится», не должна выставлять напоказ свою красоту: «Любая несдержанность во внешнем виде считалась безвкусицей, и ни одна хорошо воспитанная женщина не могла позволить себе выглядеть соблазнительно, по крайней мере в обществе». Вандербильт, дочь коммодора, была представительницей богатой семьи уже в третьем поколении и прекрасно понимала, даже если ей это не нравилось, что «излишек украшений тут же низвел бы вас до дам полусвета». И все же ей приходилось бороться со своим инстинктивным желанием покрасоваться.
Эта борьба оказывается гораздо более трудной для нуворишей, которые наконец-то дорвались до больших денег и хотят, чтобы все об этом узнали, «Они начинают покупать с огромным, потрясающим азартом», — писал Герберт Уэллс в 1909 году в романе «Тоно Бенге». Об одном из персонажей он добавляет: «Он стал неудержимо сорить деньгами и скупать с неистовой страстью... так яростно, словно его мятущийся дух стремился выразить себя в этом; он покупал, приводя всех нас в изумление и ужас; он покупал crescendo, покупал fortissimo, con molto expres-sione»( Музыкальные термины: crescendo— усиливая, fortissimo — чрезвычайно сильно, con molto expressione — с большим выражением (ит.).). Нувориши накапливают драгоценности, автомобили, квартиры и загородные дома, а также обслуживающий персонал. «Они уходят в это с головой, как другие уходят в работу, — писал Уэллс. — Они говорят, думают и мечтают о собственности — это их классовый признак». Но в конце концов они понимают, что если цель — приобретение статуса, а не просто имущества, то они, вероятно, выбирают не те вещи.
«В 1981 годуя купил „роллс-ройс". Я хотел, чтобы весь мир узнал о моем успехе, — признался недавно адвокат Алан Грабман. — А в 1990 году мой близкий друг Дэвид Геффен сказал: „Знаешь, Алан, тебе не стоит ездить на „роллс-ройсе". Пожалуйста, избавься от этой машины". У меня на лбу как будто замигала неоновая надпись: НУВОРИШ». Теперь даже сам Грабман понимает, что «роллс-ройс» был «полусветским» украшением.
Не совсем понятно, почему человеческая культура развивалась в этом направлении, от естественного стремления покрасоваться к более скромному поведению. В случае Консуэлы Вандербильт одним из факторов была опека партнера. Как мусульманин, заставляющий своих женщин носить чадру, богатый муж времен Вандербильт желал уменьшить соблазнительность своей жены для окружающих, чтобы свести к минимуму ее шансы на супружескую измену. Таким образом он приобретал дополнительную уверенность в отцовстве своих детей и мог с легким сердцем отправляться к блестящим побрякушкам своей куртизанки в Монте-Карло.
Безопасность в широком смысле также призывает к недемонстративному потреблению. Красивые женщины привлекают плейбоев, а люди, выставляющие напоказ свое богатство, рискуют стать жертвами воров, похитителей, сатириков, фандрайзеров и ворчащих внимательных священников. Женщина, надевающая наряд от Жан-Поля Готье в каком-нибудь Кларксбурге, может по меньшей мере столкнуться с негодованием или (что, возможно, даже хуже) просто с непониманием соседей. Поэтому богатые часто практикуют двойную стратегию выживания. С одной стороны, они придерживаются модели недемонстративного потребления в родных краях, где они разбогатели, а с другой — посещают клубы, совершают «выходы в свет» или отправляются на отдых в анклавы псевдовидов, где приемлема более яркая самореклама.
Сходная стратегия маскировки и демонстрации встречается и в природе. Например, некоторые имеющие красивые узоры бабочки и мотыльки маскируются под кусочки коры или сухие листья, а другие (вот уж подлинная скромность) виды так и вовсе притворяются птичьим пометом, чтобы их не обнаружили хищники. Есть мотыльки, которые демонстрируют яркую раскраску крыльев только для того, чтобы напугать хищников, и бабочки, которые показывают свои настоящие цвета только в окружении себе подобных. Они «включают» свои прелести лишь тогда, когда есть шанс привлечь желанного партнера. Они посылают сигналы, понятные только «посвященным». Так, самки мотыльков не раскрывают своих любовных намерений перед грязной толпой. Вместо этого они источают тонкий аромат, который улавливают лишь самцы их вида. Сложные антенны самцов, имеющие 1 700 волосков-рецепторов, очень чувствительны к таким намекам. Самка же, в свою очередь, выявляет достойного спутника по мелким нюансам издаваемого им запаха.
Должно быть, богатые иногда чувствуют себя так же, ведь и они порой предпочитают путешествовать инкогнито, потому что это безопаснее или просто приятнее. Например, принц Альберт, будучи в 1970-х годах студентом американского колледжа, старался походить на других и называл себя просто Эл Гримальди. Примерно из тех же соображений лорд Кеннет Томпсон(Глава издательско-информационной группы Thompson Corp., владеющей 55 североамериканскими газетами (р. 1923)) почти неизвестен в своем родном городе Торонто, хотя он один из богатейших людей мира, а также один из самых влиятельных издателей. Он не фотографируется, потому что не хочет лишаться возможности купить пару носков со скидкой в магазине напротив своего офиса (а ведь этим магазином владеет он сам). В то же время при необходимости богатые всегда могут взмахнуть крылышками, чтобы поразить нужных людей, и все их вибриссы (Длинные жесткие механочувствительные волосы, стержни которых выступают над поверхностью волосяного покрова многих млекопитающих и могут воспринимать малейшие колебания окружающей среды. Британская компания, производящая модную одежду и аксессуары) (или, по крайней мере, вибриссы их личных помощников) настроены на то, чтобы выявлять людей, перед которыми действительно стоит покрасоваться. Отсюда и все упоминания школ, ресторанов, курортов и знаменитых друзей, служащие своего рода кодом (как и тонкий аромат мотылька), позволяющим отличить достойных от недостойных. Они одеваются скромно, но почти всегда в их одежде есть намеки: пальто из габардина оторочено стриженой норкой, а у простой белой блузки есть характерный для Burberry2 клетчатый узор на внутренней стороне воротника, где его смогут разглядеть лишь те, кого владелец подпустит поближе. То, что кажется обычной хлопчатобумажной рубахой, на самом деле изделие от Borelli — лучшего в мире производителя — стоимостью 340 долларов, и те, кто может позволить себе такую вещь, узнают ее по сиреневым строчкам. По этой же причине есть места вроде Монако, Палм-Бич и Аспена, которые существуют для богатых людей, собирающихся там, чтобы уступить соблазну показать себя во всей красе, соблазну, который им приходится сдерживать дома. Ювелир с Уорт-авеню отметил, что бостонцы «сильнее всех сопротивляются» покупке вычурных украшений, «но зато приобретают самые большие». Палм-Бич, как признался другой местный житель, — «это одно из последних мест в мире, где все еще можно появиться на людях в серьезных драгоценностях», а чтобы так было и впредь, полиция постоянно проверяет номерные знаки автомобилей, въезжающих по мостам в город. В Монако тоже не жалеют сил, чтобы женщина могла спокойно возвращаться домой в 4 часа утра со всеми своими бриллиантами или даже оставить их на переднем сиденье «бентли» вместе с ключами в замке зажигания, а утром найти все на прежнем месте. У полиции Монако 81 видеокамера; они расставлены на всех улицах и в общественных местах этой страны размером с небольшой город. «Моя подруга шла как-то ночью домой и услышала за спиной шаги, — рассказывала мне одна женщина за бокалом шампанского. — Она пошла быстрее, но преследователь не отставал. Она подбежала к телефону, набрала полицию, а офицер ответил: „Здравствуйте, мадам Дюбо. Он один из наших и провожает вас домой"». Но выбор скромного недемонстративного поведения объясняется не только соображениями безопасности. Даже в своем безопасном мире богатые считают хвастовство неуместным. Хвастуны часто считают это проявлением зависти, если вообще обращают на это внимание. Таков и подтекст популярного анекдота о том, как принцесса Маргарет отреагировала на бриллиант отCartier, который носила Элизабет Тейлор: «Он такой большой. Слишком вульгарно». В ответ Тейлор якобы надела кольцо на палец Маргарет и сказала: «Теперь он не кажется вам таким вульгарным, правда?» Однако если у представительницы королевской семьи и были поводы завидовать Лиз Тейлор, то бриллианты не входили в их число. Как правило, старая аристократия не боится увидеть что-то, что может вызвать зависть.
Так что же, недемонстративное потребление — это просто утонченный способ богатых сочетать богатство со скромностью? Напротив. Проявление сдержанности, небрежности или даже безразличия по отношению к богатству есть в конечном итоге наиболее эффективный способ похвастаться им. Когда Кэтрин Хепберн использовала свой «Оскар» как упор для двери в ванную, она не проявляла скромность; скромность заставила бы ее убрать эту вещь на чердак, а не держать ее в той комнате, куда мог на пару минут зайти любой гость. Выиграв четыре награды Академии киноискусств (а номинировалась она двенадцать раз), Хепберн вполне могла обращаться с ними небрежно. В подобных случаях небрежный стиль демонстрации часто впечатляет не меньше самого объекта демонстрации. Речь идет о некой бесцеремонной, беспечной манере, как та, что была свойственна моей собеседнице, выросшей в Париже в семье grande bourgeoisie. Она говорила об окружавших ее картинах Моне и Сислея так, как другие люди вспоминают церковные календари с изображением Девы Марии Скорбящей. Когда моя парижская знакомая приехала в английский загородный дом, чтобы поохотиться, на нее произвели должное впечатление картина Гольбейна в коридоре и полотно Стаббса — самое большое, которое она когда-либо видела, — висевшее в библиотеке. Когда в гостиной она увидела огромный портрет молодой девушки, то наивно воскликнула: «О, какая прелестная картина!» — и вновь была поражена, когда хозяин дома сказал: «Да, это портрет моей бабушки, написанный Сарджентом»(Джон Сингер Сарджент (1856—1925) — американский художник-портретист, в чьем творчестве синтезировались черты импрессионизма и модерна). Поднявшись наверх, чтобы переодеться к ужину, она обнаружила картину Гейнсборо в гардеробной в спальне для гостей. Действенность этой демонстрации объяснялась хотя бы отчасти тем, что она казалась такой естественной. К ужину молодая женщина, на которой до этого были надеты белые гольфы, появилась в платье с «вот такими» изумрудами, и тут сжатая в кулак рука моей подруги, словно кролик лапкой, застучала по ключице. Это оказалась хозяйка, которая после ужина в том же платье и высоких сапогах отправилась ухаживать за больной лошадью.
«Обстановка с чердака» — стиль интерьера в домах давно богатых людей — оставляет такое же впечатление небрежности и непринужденности. В голосе домовладельца сквозит очаровательная нотка самоуничижения, как в тот момент, когда Тара Рокфеллер,
жена Майкла, говорила: «Моя мама называет наш стиль „ранний чердак, поздний подвал"». А еще из этого следует, что счастливая пара имеет доступ к чердакам и подвалам семьи Рокфеллер. Такого рода преуменьшенная демонстрация является одним из самых эффективных барьеров против нуворишей, потому что, как сказал Нельсон Олдрич-младший, автор книги «Потомственное богатство» (сам он — бедный кузен Рокфеллеров), «это нельзя купить». В таких случаях потомственные богачи выделяются, не потребляя ничего. Один из графов Лонсдейлских, по-видимому, одевался (а также обставлял дом) с чердака. Когда друг указал ему на его непредставительный внешний вид, тот ответил с безупречной аристократической самоуверенностью: «В Лондоне никто не знает, кто я, так что это не имеет значения. В Камберленде все знают, кто я, так что это не имеет значения». «Обстановка с чердака» все еще являлась знаком статуса в Англии 1980-х годов, когда Майкл Хезелтайн, издатель-миллионер в первом поколении, был министром в первом кабинете Маргарет Тэтчер. «Проблема Майкла в том, — насмешливо заметил член его же партии из высшего класса, — что ему пришлось покупать всю мебель».
Немного озадачивает то, почему потомственные богачи (если они стараются быть элегантными и непринужденными) так злятся на расточительных потребителей и презирают их. Расточительное потребление, конечно, характеризует индивидуума как новичка, а в мире животных особь, вторгающаяся в новую группу, рискует навлечь на себя подозрения, стать жертвой нападок и даже погибнуть. Одно исследование, проведенное в Руанде, показало, что самки, вступившие в большую группу горных горилл, подвергались агрессии со стороны местных самок, которые бросались на них, преследовали, толкали, кричали и иногда «хрюкали». Словно невежественный нувориш, новичок мог лишь иногда «рыгнуть» в ответ на это. Агрессия часто была «злорадной», то есть проявлявшая ее особь не получала дополнительной еды или иных выгод за свои труды. Казалось, она просто очерчивала границы между «своими» и «чужими». У других видов, в частности у диких лошадей, желтых павианов и кольцехвостых лемуров, притеснение новеньких самок может задерживать наступление у них беременности. Чужаки угрожают личному статусу особей и стабильности всей группы. Агрессия минимизирует или отсрочивает опасность, препятствуя ассимиляции новичков.
Однако сама по себе подобная угроза не объясняет, почему нарочитая демонстрация является таким табу. Люди на вершине иерархии зачастую достаточно надежно защищены, чтобы почувствовать угрозу, или же они слишком проницательны, чтобы показывать свои страхи. Более того, даже друзья или союзники находят публичную демонстрацию расточительного потребления неприятной. Почему Дэвид Геффен был так раздражен («Пожалуйста, избавься от этой машины») «роллс-ройсом» своего дорогого друга Алана Грабмана? В конце концов, Геффен сам был нуворишем, по крайней мере с точки зрения хронологии. (По голливудским меркам состояние, которому двадцать или тридцать лет, — это все равно что предки, участвовавшие в битве при Гастингсе. Тем не менее это все-таки богатство постниксоновского периода.) Проблема с «роллс-ройсом» заключалась не в откровенности попытки похвастаться богатством, а в желании Грабмана, «чтобы весь мир знал». А такому своему желанию богач потакать не должен, поскольку оно оскорбляет других богачей. Согласно своеобразному кодексу псевдовида, правильное демонстративное поведение богатого человека должно адресоваться главным образом (или даже исключительно) другим богатым людям. Обсуждая традицию оформления дома предметами с чердака, Нельсон Олдрич удачно подметил: «Весь смысл насаждения особой эстетики класса заключается в том, чтобы поднять его среду обитания выше суетных и неприятных денежных отношений к заоблачным высотам бескорыстного наслаждения».
Не то чтобы другие люди не берутся в расчет. Они берутся в расчет со знаком минус. Демонстрация может даже повредить статусу, если окажется понятна невежественным массам. По этой и другим причинам Герхард Рихтер(Немецкий поп-художник (р. 1932)) превосходит Норманна Рокуэлла(Норманн Рокуэлл (1894—1978) — американский художник-иллюстратор; подробнее см.: http://www.rockwell-site.com) Бридж считается более престижным, чем пятикарточный стад-покер. Лучшая демонстрация понятна только другим богачам. На модно одетой женщине может быть брошь, которую большинство людей приняли бы за стальную. Но богатый человек поймет, что на самом деле она куплена в Париже в магазинчике на Вандомской площади, который кажется обанкротившимся. В окнах розовато-лиловый бархат, и ни драгоценностей в витринах, ни вывески, кроме букв «J. A. R's», выгравированных на зеркальном стекле. Там за письменным столом, отделанным потертой синей кожей, ювелир Джоэл Розенталь принимает богатейших женщин мира и занимается необычным ремеслом. Он придает платине вид стали, а розовые сапфиры заставляет выглядеть как обычные аметисты. Его работа считается искусством, но лишь те, кто может себе такое позволить, догадаются, что один предмет может стоить 30 тысяч долларов. Смысл — в достигаемом таким образом сокращении числа наблюдателей. «Для хорошо воспитанного человека значение имеет лишь оценка, данная ему культурно развитыми представителями высшего класса, к которому он принадлежит», — писал Веблен. Он утверждал, что богатый праздный класс достаточно разросся, чтобы «образовать среду, достаточную для целей приобретения самоуважения». Иными словами, эта среда подходит для псевдовида богатых людей, в котором «существует тенденция исключать из системы низшие слои населения даже в качестве зрителей, от которых можно было бы добиваться восхищения или покорности». То есть для богатых желание поразить незнакомца на улице столь же бессмысленно, как для павлина — желание поразить собаку.
Поэтому демонстративное поведение многих богатых людей эволюционирует в сторону все более незаметного потребления. Знаменитым художникам предпочитаются менее известные, но интригующие имена, а картинам, которые воспроизводят на открытках, — те, что на самом деле обнажают нерв творчества художника. Богачи начинают коллекционировать эстампы, которые слишком хрупки, чтобы вешать их на стену; часословы, которыми не станешь щеголять на коктейле; броши с бриллиантами с обратной стороны. Возможно, это вообще не кажется демонстративным поведением. Вещь может доставаться из тайника раз в несколько лет. От этого демонстрация только становится еще более избирательной и убедительной, поскольку подразумевает, во-первых, что владелец обладает неограниченными ресурсами, а во-вторых, что счастливый зритель попал в число избранных людей, которые могут по-настоящему оценить ее.
В ходе своего исследования я просил каждого человека, с которым беседовал, назвать самый впечатляющий объект демонстрации, который он когда-либо видел, — что-то настолько дорогое, уникальное, изысканное, соответствующее личности владельца, что никто не смог бы имитировать. Этот вопрос почти всегда ставил их в тупик. Люди, которые, казалось, каждое мгновенье жизни преклоняются перед материальными украшениями, как будто вообще не думали о демонстрации. Возможно, мой вопрос намекал на денежные отношения или, еще хуже, на красный зад обезьяны. А они парили в заоблачных высотах бескорыстного наслаждения.
У меня тоже был момент, когда я едва не поперхнулся (кхе-кхе-кхе). Как,-то днем я встретился с принцем Ренье в его кабинете во дворце семьи Гримальди в Монако. Учитывая то, что сам он — аристократ, официально титулуемый как S. A. S. (то есть son altesse serenissime — его светлость) Prince Rainier, я был немного удивлен, когда увидел в фойе картину, изображавшую эпизод из французской революции. Ренье, чья власть зависит от благорасположения соседней Франции, ухмыльнулся и сказал: «Это для моих французских гостей». Эдакое предостережение при входе.
Позднее, уже собираясь уходить, я заметил картину, скромно висевшую над дверью. Я узнал туманные очертания гавани и замок Гримальди на вершине скалы, обращенный к Средиземному морю. Принц Ренье упомянул, что изображенная на картине яхта принадлежала его деду Альберту I. Таким образом, картина являлась антологией неповторимых символов статуса: замок, из которого семья Гримальди правит вот уже 700 лет, страна, которой она владеет, и красивая яхта деда. Посетитель, «прочитавший» предостережение на входе, уходя, получает другое сообщение: эта семья неизменна и непоколебима, как сама скала. Не исключено, что какому-нибудь нуворишу, семья которого разбогатела всего-навсего лет триста назад, однажды удастся приобрести эту картину. Но никому не получить всего того, что с ней связано.
Манера, в которой была написана картина, показалась мне знакомой, и я спросил у принца Ренье имя художника.
«Клод Моне», — ответил он.