If they could see me now, My little dusty group, Traipsing 'round this Million-dollar chicken coop!
(Видела бы сейчас моя маленькая тоскливая группа, как я слоняюсь по этой клетке стоимостью в миллион долларов! (англ.))
Дороти Филдс(Американская поэтесса, автор более 400 песен (1905— 1974))
Как-то днем в Марун-Крике, что рядом с Аспеном, один застройщик показывал мне недавно проданный им коттедж. Новые владельцы, заплатившие за него более 10 миллионов долларов, уже заселились, и здание выглядело как обжитой дом, причем весьма роскошный. Девять тысяч квадратных футов жилого пространства, заключенных в стены из пятнадцати дюймовых бревен, люстра из лосиных рогов над главным входом, набор тростей с посеребренными ручками в украшенной тонкой резьбой подставке для зонтиков в холле, а наверху, в огромной гостиной, — окно во всю стену с видом на лыжный спуск и поросший лесом горный склон.
«Мы работаем на совесть, так что, открывая дверь и получая вид на миллион долларов, — сказал застройщик, — вы невольно восклицаете: „Ух ты, да я в горах!"». Это был голубоглазый человек с короткой стрижкой, в черном свитере с высоким воротником и в кожаной куртке, с характерной «так-так-так-время-деньги»-манерой. Дом был сдан под ключ, то есть его тоже строили по принципу «время — деньги». «Основная причина, по которой люди покупают готовые дома — это время, — продолжал он. — Время — самый ценный ресурс. Большинство этих людей не хотят возиться с проектом, особенно если строительство идет на курорте, вдали от главного дома». Итак, он продает им готовый продукт с уже встроенными сигналами богатства, типичными для Аспена.
Так, несмотря на уютную обстановку, ни одна вещь (даже подушки с вышитыми на них остроумными афоризмами) не несла подлинного отпечатка личностей богатых и довольно известных людей, поселившихся здесь. Покупатель просто заплатил деньги и повернул ключ. Планировка, мебель, аксессуары, стиль — все выбрано застройщиком, вплоть до декоративных сундуков, маленьких картин в серебряных рамках, канделябров, полотенец (но не халатов) в ванной, Calphalon( Подразделение Newell Rubbermaid Inc., мирового лидера в производстве товаров для дома и офиса) и Williams-Sonoma(Производитель кухонной техники) на кухне, книг на кофейном столике и томов в кожаном переплете на каминной полке, включая один под названием«Lisez-Moi»(«Прочти меня» (фр.), — видимо, так по-парижски звучит «ни малейшего шанса». Застройщик даже выбрал висевшие на стенах картины. «Это коллекционные экземпляры? Это Шнабель?»( Джулиан Шнабель (р. 1951) — американский художник, скульптор, режиссер; картины см.: http://www.artcyclope-dia.com/artists/schnabeljulian) — «Нет, — сказал он, пробегая мимо красивых рам и западных пейзажей. — Картины стоят от 2 500 до 8 500 долларов. Но это лучше, чем обои». Над камином висел охотничий трофей — огромная голова. «Американские лоси висят в половине домов, которые я строю, — сказал он. — Прекрасные животные. Я стараюсь, чтобы что-то напоминало о горах». Желательно низкий, мужественный рев.
Идея строительства под ключ некоего усредненного жилья для богатых кажется странной, и с трудом верится, что такой прецедент может существовать в природе. И все же, когда весной в Джексон-Хоул (Вайоминг) прилетают желтые славки, деревья все еще стоят голые, а на земле лежит снег. Но славки понимают по форме и цвету ивовых ветвей, что это подходящее для них место жительства. Аналогичным образом, когда ученые предлагают выросшим в неволе воробьиным овсянкам лиственные и хвойные ветви, те садятся на последние, инстинктивно воспринимая их как сигнал наличия естественной среды обитания.
Застройщик просто посылает богатым такие же сигналы: кабинеты из сучковатой ольхи вместо
обычной ивы; итальянские столешницы из трехдюймового гранита вместо сосновых. Он как будто говорил о желтых славках, а не мультимиллионерах, когда произнес: «Время — ценнейший ресурс для этих людей. Они просто хотят, чтобы все было готово. Так что это эмоциональная покупка. [Гнездитесь здесь и сейчас] Кроме того, это безопасная инвестиционная стратегия. Сможете вы получить назад свои деньги? Еще как, даже с прибылью!»
Как и другие животные, богачи выбирают место обитания, полагаясь на особые сигналы, в основном культурные, как, например, стоящий в углу концертный рояль Steinway или тот факт, что на той же улице живет кто-то из Фордов. Но важны и биологические сигналы (например, наличие воды, больших деревьев или хорошего обзора), корни которых уходят во времена первых людей, живших в саванне. Мы любим дома с видом на водоем, потому что это успокаивает нас так же, как когда-то близость водопоя. За отсутствием водоема мы стараемся окружить себя чистыми яркими поверхностями, потому что они напоминают блеск воды. (Стрекозы иногда попадаются на эту удочку и откладывают яйца на капот автомобиля вместо поверхности пруда.) Мы чувствуем себя комфортно рядом с ветвистыми деревьями, потому что наши предки ночевали на них, спасаясь от хищников. Вероятно, все мы руководствуемся одинаковыми сигналами при выборе места жительства. Однако лишь богатые люди могут получить то, к чему всех нас тянет.
Когда богач решает построить дом своей мечты, он часто думает о чем-то вроде дворца Бленем, только лучше отапливаемом. Бленем — это необычайная смесь культурных и биологических сигналов, говорящих о высочайшем качестве места обитания, а также полезный пример сложной взаимосвязи дома с живущей в нем семьей. Впервые я увидел его на закате весеннего дня. Главная улица Вудстока — маленького английского городка в нескольких милях от Оксфорда — в конце поворачивает налево и заканчивается тупиком, огороженным высокой каменной стеной. Узкие ворота в центре стены еще были открыты, и я, проходя сквозь них, почувствовал, что попадаю в другое измерение: справа, посреди огромного частного парка, было озеро, в зеркале которого отражались три пролета великолепного каменного моста. (Как сказал по этому поводу Литтон Стрейчи(Английский историк, биограф, литературный критик (1880— 1932)): «Над озером есть мост, от вида которого положительно возникает эрекция». Такая реакция, принимая во внимание обстановку и самого автора этих слов, должна возникать в ответ на демонстрацию подчинения, а не господства.) Вдали стоит сам дворец: скопление колонн, арок и башен, камень светится, как мед на вечернем солнце, золотые купола крыш сверкают на фоне апрельского неба.
Можно утверждать, что это «лучший пейзаж в Англии», чем когда-то хвалился перед своей невестой Дженни Рэндольф Черчилль, семья которого по сей день владеет дворцом: три акра жилой площади (семь, если считать внутренний двор) посреди
Великолепие и зависть ходят рядом, и Бленем осуждали очень многие, в том числе такие язвительные критики, как, например, Александр Поуп(Английский поэт и прозаик, переводчик Гомера (1688— 1744)) («самая неприветливая вещь, какую только можно представить, и самая эгоистичная...»), Хорас Уолпол(Английский писатель, снискавший известность романом ужасов «Замок Отранто» (1717—1797)) («отвратительно внутри, снаружи и вокруг»), Франсуа Вольтер («огромная масса камней без прелести и вкуса») и Ноэль Коуард(Английский драматург, актер, композитор и режиссер (1899-1973))(«Проснулся продрогший. Бритье — сущая мука... уборная — словно холодильник... [герцог] выглядит унылым»).
Сами Черчилли (по крайней мере, их жены) иногда называли Бленем-Пэлас «промозглым» и «диким, чудовищным домом», и вполне заслуженно. Никакой другой дом не оставлял столь глубокого следа в душах членов семьи. Бленем строили с 1705 по 1720 год, чтобы прославить Джона Черчилля (первого герцога Мальборо и одного из величайших героев Англии), а вместо этого эгоистичная роскошь дворца лишь повредила его репутации. Воздвигнутый для основания династии, Бленем превращал последующие поколения в безумцев, негодяев, снобов и стяжателей, видимо, чтобы не переводились те, кто содержал бы в порядке крышу и покрывал позолотой лилии на штукатурке. И все же, преувеличения и мифы, связываемые с этим местом, тоже сыграли свою роль. Если его владельцы были обычными мужчинами и женщинами (в лучшем случае), зачастую это оставалось незаметным — столь нарочито демонстрировал их власть каждый камень дворца. Только однажды за 300 лет Бленем оправдал себя, произведя на свет достойного дворца человека. Уинстон Черчилль, выдающийся политический деятель XX века, родился здесь. Он был внуком герцога, и свое чувство судьбы обрел именно здесь. «Мы обустраиваем свои жилища, — писал он, — а затем наши жилища обустраивают нас».
Экология, наука о взаимоотношениях организма и окружающей среды, своим названием обязана греческому слову oikos, что означает «дом». Первое, что можно сказать об экологии богатых, — их дома очень большие. В Бленеме, например, 187 комнат да еще 33 помещения внутри моста через озеро. Богатые люди почти всегда жили в больших домах, но вначале они руководствовались в высшей степени естественным мотивом сохранения запасов еды.
Человеческое богатство не просто возникло из сельского хозяйства. До последнего времени оно подразумевало еще и наличие излишков еды. Эта идея до сих пор находит отражение в языке. Мы называем деньги bread («хлеб») или dough («тесто»), а слово pecuniary («денежный», «финансовый»), хотя и ассоциируется с крупными сделками, которые заключают международные финансовые воротилы в Давосе, произошло от латинского названия скота —pecus. Элита, весело швыряющаяся деньгами в универмаге Bergdorf Goodman, занимается тем, что шотландцы называют spreath («Гулянка», «разгул» (spree) этимологически восходит к шотландскому слову spreath, что означает «кража скота»).Слово moolah («деньги», «бабки»), к сожалению, никак с коровами не связано(Moolah по звучанию напоминает mule — «мул»). Зато термин «плутократ» произошел от имени греческого бога Плутона, который якобы выталкивал зерно, это богатство древнего мира, из-под земли на поверхность.
Данные археологических раскопок свидетельствуют, что на Ближнем Востоке личные запасы еды делались уже 9 500 лет назад. До этого в ранних сельских поселениях, вероятно, практиковалось общинное хранение любых излишков пищи. Первое частное хранилище еды представляло собой тайник в углу жилища, подобный желудям в дупле белки или лакомствам, которые шимпанзе прячет от стада. Тогда в архитектуре приживались всякие новшества: фундаменты, стены и двери, не говоря уже о комнатах с углами. Вместительные прямоугольные дома сменяли небольшие круглые хижины по мере того, как сельское хозяйство заставляло людей селиться плотнее. Постепенно жилища становились больше, по их периметру возникали кладовые, потом дома устремились вверх, получив второй этаж, где располагались жилые помещения, в то время как на первом хранились запасы продовольствия. Затем появились внутренние дворы, где, без сомнения, находился домашний скот — подальше от соседей-плутократов. В некоторых местах, таких как процветавшая 10 тысяч лет назад турецкая деревня Чайоню, дома, находившиеся непосредственно вокруг культовых сооружений, были больше и крепче, в них находят предметы, свидетельствующие о престиже владельцев, кроме того, они явно располагались поодаль от жилищ прочих людей, что можно считать началом социальной изоляции богатых.
Ббльшие дома означали больший запас сельскохозяйственных продуктов, а значит, и большее богатство. Так, описывая большой дом в поселении, существовавшем в Мексике 2500 лет назад, археолог пишет: «Сама архитектура говорит о важной экономической роли этой семьи. В имеющихся в здании ямах могло храниться зерна примерно в 2,2 раза больше, чем требовалось семье на год, в то время как запасы в соседних зданиях, судя по размерам кладовых, едва удовлетворяли нужды живших там семей».
Обладание излишками еды оставалось основой богатства и в период расцвета английской загородной усадьбы, которую многие богачи сегодня принимают за образец дома. В Англии и Ирландии до конца XIX века «большой дом» доминировал над сельской округой. Хозяин такого дома владел не менее чем тысячей акров земли, а зачастую гораздо больше, и с этой земли кормились находившиеся в подчинении феодала слуги, работники и фермеры-арендаторы. Эта территория служила основой всей политической власти, поскольку лорд из «большого дома» обычно контролировал местное представительство в парламенте, а также назначал мелких чиновников вплоть до приходского священника. В 1870 году, когда население Британских островов достигало уже 26 миллионов человек, 7 500 семей, живших в таких усадьбах, владели 80% земли. Землевладение было столь важным для положения в обществе, что премьер-министр XIX века Бенджамин Дизраэли
(Бенджамин Дизраэли (1804—1881) — британский государственный деятель, премьер-министр (1868, 1874—1880), писатель) отказался поддержать претендента на титул на том основании, что у того недостаточно земли, чтобы жить, не роняя герцогское достоинство. Следы этого духа заметны и сейчас. Теперешний герцог Мальборо, в собственности которого находятся 11 тысяч акров Оксфордшира, считает себя в первую очередь фермером, хотя основной доход Бленему сегодня приносит туризм.
Разумеется, в настоящее время богачи строят дома не для хранения еды. Никто не выделяет целое крыло под оранжерею, когда цитрусовые продаются в любом продуктовом магазине (виновата инфляция сигнала). Но богачи до сих пор предпочитают большие, а лучше огромные, дома. В них по-прежнему много кладовых, предназначенных, правда, главным образом для одежды. У Кэнди, жены голливудского телевизионного магната Аарона Спеллинга(Аарон Спеллинг (р. 1928) — продюсер сериалов «Ангелы Чарли», «Династия», «Беверли Хиллз 90210», «Мел-роуз Плэйс»), гардероб имеет площадь 3 500 квадратных футов, и в нем хранятся, как она скромно говорит, «самые обычные тряпки на каждый день». Но их много. Когда одна жительница Нью-Йорка покупала на берегу океана (в Палм-Бич) свой третий или четвертый дом площадью 43 тысячи квадратных футов, она пожаловалась, что стенной шкаф в ее спальне слишком мал. «Да он размером с мою гостиную», — возразил архитектор, на что владелица ответила: «Как же вы живете в таком маленьком доме?»
Сам масштаб этих домов может пугать посетителя, что, конечно, всегда было важной целью строительства с размахом. Как с несколько ироничной прямотой сказала жительница Палм-Бич, когда мы сидели в ее внутреннем дворике: «Это означает, что у меня есть, а у вас нет, и вам придется расшаркиваться передо мной». (Что я и делал, правда, не столь усердно, как сидевшая перед ней на полу маникюрша, кругленькая и миленькая, словно сошедшая с картины Ботеро
(Фернандо Ботеро (р. 1932) — колумбийский художник; картины см.: www.bigworldclub.com/gallery/BoteroFer-nando/Botero_Fernando), гладившая ее пятку со словами: «Нет, до чего же у вас красивые ступни!») Это десяти-, двадцати- или тысячекратное преимущество «хозяев поля» вполне может заставить несчастных посетителей забыть самих себя. Живущая в подобном доме женщина вспоминает, как однажды пригласила в гости друзей детства: «Было интересно слушать их комментарии и подмечать взгляды. В основном они просто молчали. Мы подъезжали по аллее, и они все больше затихали... под конец им стало трудно вспомнить свои имена».
Династия Бленема началась в 1666 году, когда обедневший джентльмен из Дорсета по имени Уинстон Черчилль, проявивший себя ярым монархистом во время гражданской войны, пристроил при королевском дворе свою бледную и нескладную дочь Арабеллу. Разумеется, без женщин династий не бывает. Но история Бленема так прочно связана с именами двух великих мужчин — Джона и последнего Уинстона, — что огромная зависимость счастья Черчиллей от женского влияния поражает. Но еще больше поражает (если читать историю Бленема параллельно, скажем, с книгой Франса де Вааля «Политика шимпанзе: власть и секс у обезьян») то, как часто власть самцов приматов зависит от женских коалиций. Наблюдая за шимпанзе в зоопарке Арнема, де Вааль обнаружил, что альфа-самцы могли производить много шума, но стояли на своем до конца лишь тогда, когда располагали активной поддержкой коалиции самок. Так же было и в Бленеме.
Вскоре после появления при дворе Арабелла Черчилль стала, как выразился один историк, «девкой герцога Йоркского». Герцог был младшим братом короля Карла II, а позднее сам стал королем под именем Якова II. Арабелла родила ему нескольких
внебрачных детей и, по-видимому, использовала свою власть, чтобы обеспечить младшему брату Джону место в свите герцога. Джон также не преминул воспользоваться царившей при дворе развращенностью. На него положила глаз любовница самого короля — Барбара Вильерс.
Согласно преданию, которое большинство историков считает достоверным, Вильерс как-то ночью развлекалась с Черчиллем в доме, по современному адресу Даунинг-стрит, 10, когда вдруг явился король Карл. Черчилль выпрыгнул из окна, за что Вильерс впоследствии вознаградила его 5 тысячами фунтов стерлингов. Люди до сих пор спорят, как сказал один местный житель, «получил он деньги за то, что прыгнул в постель, или за то, что выпрыгнул из нее». Сама Вильерс об этом не говорила, лишь пожаловалась как-то, что слишком щедро наградила за «ничтожную услугу». Но этот подарок объясняется скорее родственными связями, нежели проявлением благодарности за секс. Джон Черчилль был кузеном Вильерс, а также, возможно, отцом ее шестого ребенка. Как бы то ни было, Черчилль благоразумно вложил полученные деньги в пожизненную ренту, обеспечив себе
Но на тропу славы Черчиллей вывела другая особа — Сара Дженнингс. Ее портрет висит в главном зале дворца Бленем. На нем она предстает красивой молодой женщиной с роскошными золотистыми волосами, румяными щеками, нижней губой, напоминающей бархатную подушечку, и холодными голубыми глазами. «С сердцем фурии и лицом феи», — как сказал один поэт. Сара служила при дворе короля, но разыграла карты не так, как Арабелла или Барбара. Она не уступила страстным мольбам Джона Черчилля, пока он не потерял самообладание и не попросил ее руки. Это событие их потомок Уинстон назвал «его капитуляцией». Брак был заключен по любви. Однако, если капитуляция перед женщиной без богатого наследства и была рискованной для честолюбивого молодого человека, выбор все же оказался удачным.
Джон и Сара были на самом деле очень современной парой и постоянно делали карьеру. Сара служила при дочери герцога Йоркского принцессе Анне и гордилась собственной должностью. На первый взгляд, ее работа заключалась в том, чтобы угождать королевским прихотям, рассказывать сплетни и играть в карты, и Сара часто преуспевала за счет Анны. Как и в сообществах бонобо, близость к важной особи в сочетании с ухаживаниями заложили основы полезной дружеской связи. Сара была красива и остроумна, и молодая Анна обожала ее. Страсть Анны к Саре была столь сильна, что, как писала историк Вирджиния Коулз, «первопричиной ее, наверное, было физическое влечение, хотя сама принцесса едва ли об этом подозревала». Один современник заметил, что «при дворе не было более абсолютной фаворитки». Принцесса Анна без колебаний давала Саре все, что та желала. Отец Анны герцог Йоркский стал королем Яковом II, вскоре его сменил Вильгельм III, а затем и сама Анна. Все это время Сара добивалась продвижения по службе своего мужа Джона Черчилля. В конечном итоге от разных титулов и постов семейная пара стала получать 65 тысяч фунтов стерлингов годового дохода, что сегодня соответствовало бы примерно 11 миллионам долларов.
В отличие от многих людей, нажившихся на королевской щедрости, Черчилль действительно ее заслуживал. Будучи командующим британскими войсками во время Войны за испанское наследство (1702—1711), он нанес поражение армии короля Людовика XIV не одиножды, а десять раз, и не проиграл ни одной битвы. Он был блестящим генералом, мастером коварных политических ходов, способным позаботиться о ста тысячах солдат на поле боя, а главное, дальновидным и непредсказуемым в сражении.
Стиль командования Черчилля требовал от него оставаться в гуще событий, а иногда даже возглавлять кавалерийскую атаку. Однажды, когда он садился на лошадь, между его ног пролетело пушечное ядро и убило стоявшего за ним человека. В ходе другого сражения один из его капитанов написал, что перед опасной атакой «герцог Мальборо (всегда осмотрительный и принимающий верное решение) без сопровождения отъехал вправо... откуда ему были хорошо видны основные силы противника. Я не могу описать, какую радость я ощущал при виде этого человека в тот критический момент». С другой стороны, он был кошмаром Франции. На протяжении нескольких поколений французские дети верили, что если они будут плохо себя вести, то чудовище Мальбрук — герцог Мальборо — придет за ними.
Главным достижением Черчилля стала его победа в 1704 году при Бленхейме в Германии. Английские солдаты произносили название местечка как «Бленем». Это была первая победа англичан над французами со времен Азенкура, то есть почти за триста лет. Королева Анна, наверняка не без совета Сары, решила наградить победоносного генерала своим королевским парком в Вудстоке. Парламент с радостью дал согласие на постройку там огромного дома, а Сара поставила перед собой цель увековечить род Черчиллей и свое потомство, дав огромному мавзолею название Бленем.
Помимо реалий власти, с большими загородными домами Англии часто связывался такой миф: единым целым с владетельной семьей становится каждый человек, предки которого запечатлены на портретах, висящих в доме, и похоронены на фамильном кладбище неподалеку от дома (или даже внутри него). Идея заключалась в том, чтобы превратить дом не просто в огромную кладовую с припасами, а в священное хранилище семейного духа. Это животный рефлекс защиты территории, сохраняющийся на протяжении многих поколений.
Такого рода мифологизация земельных владений богачей имеет давние корни. У греков и римлян похороненные вокруг жилища предки освящали почву и связывали землю и людей, живших на ней. Так же и богатые индейцы-майя хоронили своих любимых «под полом внутреннего двора в пределах слышимости детей и потомков, работавших и игравших над ними... Когда глава семьи стоял во дворе и приносил кровавую жертву, он знал, что предки находятся под его ногами и встанут, если он решит вызвать их с того света». Китайские аристократы считали, что физическая связь с предками укрепляет их дэ, то есть магическую силу. У незнатных людей не было больших имений, фамилий, культа предков и драгоценного дэ. Забывая свои имена, они становились подчиненными.
С другой стороны, имена богатых буквально увековечены в их домах. Так, в Бленеме герцоги и герцогини Мальборо похоронены под полом великолепной фамильной часовни. В ней нет никаких изображений Бога. Над органом начертано «Sing Unto the Lord» («Восславим Господа» или «восславим Владыку» (англ.)), но какого именно владыку, не уточняется. Главное место в часовне занимает большая, подобная идолу статуя Джона Черчилля. Он изображен в образе римского военного героя. На него с обожанием взирает Сара, а юные сыновья играют, пока История записывает его достижения гусиным пером, а Слава несет рассказ о его триумфах через века. Вместе они сокрушают демонов зависти и злобы. Скамьи обращены не к алтарю, а к статуе, так что сидящие на них Черчилли смотрят на своего предка в упор. В начале XX века несчастная герцогиня.
Консуэла Вандербильт, бывало, сидела у подножия этой статуи, и в голову ей приходили предательские демократические думы о «напыщенном тщеславии». Еще она жаловалась на «запах разложения» — весьма эффективный способ метить территорию. Впрочем, ее супруг, девятый герцог, дышал этим воздухом с удовольствием. Гостивший у них художник как-то заметил, что в часовне ничто не привлекает внимания к Богу. «Вы правы, — охотно согласился герцог, — здесь поклоняются Мальборо».
Это сочетание земли, покойных предков и (своего рода) религии помогало сохранять самобытность семьи. Это было своеобразным напоминанием внешнему миру и собственным потомкам: Это наша земля, наш дом. Остерегайтесь. «Слыша пение определенной птицы, — пишет Конрад Лоренц, — остальные, еще не имеющие своей территории птицы понимают, что в данном месте самец заявляет свои территориальные права». Это особенный самец; его пение содержит информацию о его отличительных чертах, возрасте и о том, насколько сильно его следует бояться. Как выразился Лоренц, петух кукарекает не для того, чтобы сказать: «Здесь петух!» Его послание гораздо более индивидуально: «Здесь петух Бальтазар!»
Сегодня мы слишком демократичны, чтобы приписывать той или иной семье святость или магическую силу (мы предпочитаем эвфемизм «харизма»). Однако забота о родословной до сих пор имеет важное значение для таких богатых семей, как Кеннеди из Хианнис-Порт, Дюпоны из Делавара, Рокфеллеры из Покантико-Хиллз и многих других. Обычно они стараются каждый год собирать в фамильном имении всю большую родню, чтобы скрепить кровные узы. На некоторых из этих собраний осуществляются явные племенные ритуалы, призванные поддерживать семейный дух на протяжении поколений, например посвящение четырнадцатилетних или поздравления «старейшин» и «хранителей традиции». (Надо добавить, что эти ритуалы совершенно безопасны; речи о жертвоприношениях не идет.) Когда богатство переходит из поколения в поколение, а семья расширяется, приобретая сотни родственников, территория семьи (лагерь отца-основателя в горах Адирондак, остров у берегов Мэна, коттедж в Шотландии или Нормандии) может стать тем единственным, что ее объединяет. Помимо денег конечно.
То там, то тут можно обнаружить и следы мифической связи с семейной почвой. Одна знакомая мне семья из Новой Англии живет на одном и том же участке земли вот уже 350 лет. Там они рождались и умирали. Один из потомков сейчас выращивает в своей части владений ели, а когда пару лет назад другой потомок спросил, нельзя ли купить у него живую рождественскую елку с корнями, то первый отказал, сказав, что не желает разбрасываться «почвой предков». Он не смягчился, даже когда его родственник предложил привезти тачку своей земли в качестве компенсации.
Для Джона Черчилля, который так спокойно и уверенно завершал гораздо более крупные предприятия, строительство Бленема сопровождалось бесконечными неудачами. Поскольку большую часть времени он воевал, ему лишь оставалось мечтать о своем великолепном доме и приобретать для него картины и гобелены. В семьях богачей, когда муж завоевывает мир, строительство дома часто ложится на плечи жены. Это путь к беде: супруга в действительности слишком часто не обладает практической властью, кроме того, она отлично знает, сколь высоки ожидания ее супруга, привыкшего отдавать приказы подчиненным и слышать в ответ «есть!». Так что, возможно, было совершенно неизбежно, что Сара Черчилль повторила ошибки всех жен, когда-либо строивших особняки. Однако она, кажется, проявила особое рвение: ссорилась с архитектором, обманывала рабочих, отдавала предпочтение роскоши перед комфортом и сильно превысила рамки сметы. Архитекторы предполагали, что строительство дома для Черчиллей обойдется стране в 100 тысяч фунтов стерлингов. В конечном итоге расходы превысили 300 тысяч, что сегодня составило бы 63 миллиона долларов.
Строительство Бленема также потребовало сноса прежних построек, что является стандартной процедурой при создании фамильного имения. Люди, покупающие собственность, связанную с известным именем, становятся перед выбором. С одной стороны, они могут нежиться в отблесках славы предыдущего владельца. Так, детская мечта продюсера Дэвида Геффена стать голливудским магнатом исполнилась, когда он переехал в старый особняк пионера киноиндустрии Джека Уорнера. Но популярнее второй вариант: стереть имя и все следы прежнего хозяина места, подобно тому как собаки уничтожают метки друг друга на пожарном гидранте. Например, Аарон Спеллинг и его жена Кэнди заплатили 10,2 миллиона долларов за особняк Бинга Кросби (Бинг Кросби (настоящее имя — Гарри Лиллис) (1904— 1977) — американский джазовый певец и киноактер, лауреат премии «Оскар» (1944)) в Холмби-Хиллз площадью 43 тысячи квадратных футов, а затем снесли его и воздвигли на том же месте громадину площадью 56 тысяч квадратных футов. («Подумайте, ведь у многих состоятельных людей дома разбросаны по всему миру, — сказала Кэнди, объясняя, зачем двум людям столько места, — а у нас только этот».) Иногда дома разрушают, едва успев построить. Так, несколько лет назад в Аспене владелец сети ресторанов купил у застройщика новый дом площадью 20 тысяч квадратных футов и тут же заменил его более роскошным. Затем он разошелся со своей «второй половиной» и продал новую недвижимость, в которой никто и ночи не провел. Но даже на этом фоне то, что произошло в Блене-ме, выглядит одним из самых скандальных сносов в истории.
Однажды утром я подошел к Бленему, укрытому густым, как вата, туманом. Было холодно. Молодые листья каштана клонились к земле, мягкие и нежные, словно крылья только что вылупившейся стрекозы. В ветвях тихо ворковали голуби, стайка вяхирей вдруг поднялась в воздух, глухо захлопав крыльями. В тумане дворец казался размытой глыбой. Я прошел под его стенами, а затем по огромному мосту к дальней стороне озера. Здесь когда-то стоял королевский охотничий домик, а еще раньше, возможно, римская усадьба. Английские короли со времен Этельреда Нерешительного ( Этельред Нерешительный (978—1016) приезжали сюда, чтобы поохотиться или заняться другими, менее пристойными делами. Принимая во внимание время суток и туман, я думал, что смогу заметить их тени. Звонили колокола. Солнце начинало прожигать белую дыру в небе. Высокомерный силуэт Бле-нема, к счастью, все еще был скрыт в тумане. Я стоял под большим старым дубом, ствол которого достигал восьми футов в диаметре. Возможно, он был еще ростком в 1550-х годах, когда здесь томилась будущая королева Елизавета, а тогда — пленница своей сестры королевы Марии. История Англии часто рождает такие чувства. Но в Бленеме я чувствовал, будто все призраки королей погребены под толстым ковром травы и забыты.
Старый королевский охотничий домик, стоявший на этом месте, был, по словам архитектора Черчиллей Джона Ванбру(Джон Ванбру (1664—1726) — английский архитектор и писатель, представитель барокко), «одним из самых приятных предметов, какие только могли изобразить лучшие художники». Тем не менее Сара Черчилль пожелала, чтобы его снесли. Ванбру предложил воздвигнуть обелиск у ручья, где король Генрих II ( Генрих II (1133—1189) — английский король (с
На протяжении строительства между ней и Ванбру кипела вторая битва при Бленеме. Он заставлял рабочих делать вид, будто они разрушают охотничий домик, когда туда приезжала Сара. Когда она удалялась, он восстанавливал его. К одиннадцатому году стройки Бленем, по словам Сары, все еще представлял собой «хаос, который бог знает когда закончится», а Ванбру занялся огромным мостом. Сара была в бешенстве. В самом дворце до сих пор не было ни одной комнаты, где она могла бы жить. Кроме того, великолепный мост был переброшен через нелепый ручеек (позднее перегороженный по проекту Брауна и превратившийся в озеро) и вел в никуда, ведь главная подъездная дорога еще не была проложена. Оба конца моста висели в воздухе, не доставая до крутых склонов узкой долины. В конце концов Сара уволила Ванбру, приказала наконец снести охотничий домик, а камни использовала, чтобы выровнять землю вокруг моста, выложив, в сущности, дорогу славы Черчиллей костями покойных королей.
Франции Людовика VII; после расторжения брака вышла замуж за графа Генриха Анжуйского, ставшего затем королем Англии Генрихом II, в результате чего ее громадные аквитанские владения отошли к Англии, что впоследствии стало одной из причин Столетней войны.
Когда вы идете по дворам сегодняшнего Бленема, легко принять сложные орнаменты здания за барочные излишества или увидеть за ними попытку произвести театральный эффект, как следствие привлечения в качестве архитектора Ванбру, бывшего драматурга. Но Бленем никогда не был просто огромным домом или шикарной театральной декорацией. Было бы правильнее рассматривать его как крупнейшую в мире выставку трофеев, прославляющую многочисленные успешные охоты Джона Черчилля, устроенные во славу королевы Анны (не хватает висящей на стене головы французского короля Людовика XIV).
«Посмотрите на сводчатый проход, — сказал мой гид, когда мы стояли перед дворцом. — Видите статую петушка, расправившего крылья и пытающегося взлететь? Это эмблема Франции. Но британский лев прижал его к земле и методично разрывает на куски». А пылающие шары на башнях дворца? «Это ручные фанаты», — ответил гид. Пламя наверху также символизирует корону герцога Мальборо, над каменной сферой, символизирующей его власть. То и другое опирается на три «перевернутых в знак поражения» листа лилий — символа Людовика XIV. «На каждой из четырех башен четыре шара-флерона, так что образ герцога Мальборо, наносящего поражение Франции, повторяется шестнадцать раз», — подсчитал гид. Как и многие другие витрины с трофеями, эта не оставляет места воображению.
Как ни странно, Бленем был также знаком почтения перед Людовиком XIV. В 1674 году молодой Черчилль вел армию англичан под командованием Людовика XIV против голландцев. Le bel Anglais (Прекрасный англичанин (фр.)) (так звали его французы до того, как он превратился в чудовищного Мальбрука) был одним из первых иностранцев, принятых Людовиком в Большом зале еще недостроенного тогда Версаля. Этот визит и последующее пребывание в Версале дали Черчиллю представление о том, что такое настоящее великолепие. Таким образом, Бленем, кажется, стал первой из бесчисленных копий Версаля, которые создаются по всей планете с тех пор, как богачи захотели жить так же роскошно, как и «король-солнце». Среди них замок Линдерхоф Людвига II в Баварии, замок Эстерхази в Венгрии, летний дворец династии Цин в Китае и стоящий 50 миллионов долларов дворец Майкла Сейлора (Майкл Сейлор (р. 1965) — президент и исполнительный директор поставщика программных средств Microstrategy) из Microstrategy, строительство которого началось на берегу реки Потомак еще до того, как Сейлор потерял 6 миллиардов долларов за один день во время краха рынка акций интернет-компаний в 1999 году.
Но Бленем стал своего рода памятником побежденному «королю-солнцу». Даже сейчас знамя с ирисом французского короля висит над мраморным камином в парадном зале дворца, словно скальп. И каждый год, когда празднуется годовщина битвы, служащий из Бленема садится в машину и едет к виндзорскому дворцу, чтобы доставить копию этого знамени чиновнику королевы в качестве ренты семьи Черчилль за земли вокруг дворца Бленем.
Если Бленем — витрина, набитая трофеями, то она была создана, чтобы прославлять победы не только на военном, но и на интимном фронте. Это храм Марса и Венеры, шимпанзе и бонобо. На потолке огромного холла высотой
посетил дворец в 1820-х годах, его тронули (не меньше, возможно, чем Стречи (Литтон Стречи (1880—1932) — английский биограф, литературовед, эссеист; известен иронической трактовкой своих биографических героев (сборник биографий «Выдающиеся викторианцы», «Королева Виктория»)) после него) «пурпурный свет любви, густой румянец, восхищенные взгляды, поцелуи неувядаемой сладости», а особенно купидон, «который вполне мог бы перевернуть мир». Фоулер пишет: «Как и воинственного вида крыши Бленема, Тициан отражал грубые страсти века, в который был построен дворец: жестокого века секса и насилия, когда не стеснялись проявлять животные инстинкты». Огромный зал с лестницей олицетворял торжество «распутства и войны». К сожалению, в эпоху королевы Виктории благонравный герцог приказал снять картины и спрятать их в хранилище, где они сгорели при пожаре вместе с «Похищением Прозерпины» Рубенса. Прежде же они висели на стенах как своего рода поощрение разврата (и продолжения рода) будущих поколений.
Дома богачей обычно расположены так, чтобы возвышаться над пейзажем, и так было задолго до Бле-нема. Масада, большой холм посреди иудейской пустыни, знаменит тем, что там в 66 году горстка повстанцев-иудеев сражалась насмерть с римской армией, но это место вошло в историю еще раньше как образцовое убежище богатого человека. Король Ирод, ненавистный своим подданным иностранец, более двух тысяч лет назад построил здесь свой дворец, который удивительно хорошо сохранился. В старину, чтобы добраться до него, приходилось взбираться по узкой опасной тропе на четырехсотметровый утес, рискуя соскользнуть в пропасть или подвергнуться прицельному обстрелу сверху. Затем нужно было пройти через хорошо укрепленные ворота на огороженную вершину утеса. Но и тогда до Ирода оставалось еще приличное расстояние. Его дом был защищен обширной зоной складов, представлявшей собой многочисленные ряды сосудов с маслом, зерном и другими продуктами. Под землей в скале были сделаны огромные ниши-цистерны на случай осады, также снабжавшие водой баню Ирода. Сам дворец, уходивший на три этажа под землю, был вырублен в северном склоне утеса, словно капитанский мостик громадного корабля. С .него было видно всю пустыню до Мертвого моря, и по дороге от Иерусалима сюда не проскользнула бы незамеченной и мышь. Стоя на балконе и наблюдая за парящими в восходящих потоках воронами, Ирод, должно быть, чувствовал себя если и не во главе своего вздорного народа, то, по крайней мере, в безопасности от него.
Богатые любят жить на вершинах холмов, утесах над заливом или в пентхаузах с видом на Центральный парк. Они также любят иметь запасной выход или подземное убежище на тот случай, если мир сойдет с ума. Современные технологии упростили задачу создания новых Масад в уединенных местах. Один архитектор показал мне построенный им замок на продуваемой всеми ветрами вершине в Скалистых горах, куда его клиент добирается на вертолете, а пропан для малошумных генераторов доставляется на грузовиках по двадцати километровой грунтовой дороге. Хозяин другого владения, глава горнодобывающей компании, распорядился вырезать на стропилах в гостиной строки из стихотворения Роберта Фроста
(Роберт Фрост (1874—1963) — американский поэт, четырехкратный лауреат Пулитцеровской премии, еще при жизни признанный классиком): «Two roads diverged in a wood, and I, I took the one less traveled by» (В осеннем лесу, на развилке дорог, / Стоял я, задумавшись, у поворота; / Пути было два, и мир был широк, / Однако я раздвоиться не мог, / И надо было решаться на что-то (пер. Г. Кружкова)). Особая притягательность таких домов заключается в том, что они дают ощущение безопасности вместе с приятным видом на многие мили вокруг.
Согласно «теории панорамы и убежища», которую развил английский географ Джей Эплтон в своей книге «Переживание ландшафта» (1975), люди биологически предрасположены к выбору таких мест, где они оказываются способны «видеть и оставаться незамеченными». Чем дороже дом, тем больше вероятность присутствия в нем архитектурных черт, сочетающих панораму с убежищем: балконы, балюстрады, эркеры, застекленные террасы, купола, башни, веранды, увитые виноградными лозами беседки, решетки, бельведеры. Между Масадой и «Домом над водопадом», построенным Фрэнком Ллойдом Райтом (Фрэнк Ллойд Райт (1869—1959) — американский архитектор и теоретик архитектуры, основоположник так называемой «органической архитектуры». Среди построек — Музей Гуггенхейма в Нью-Йорке (1956—1959)) в 1939 году для владельца магазина в Питтсбурге в качестве убежища на выходные, огромная дистанция. Но и в последнем есть масса укромных уголков, где можно спрятаться, а с расположенных над водопадом веранд открывается захватывающая панорама. Сара Черчилль придерживалась той же великой традиции, когда в молодости делала карьеру в Лондоне. Она взяла себе за правило «внимательно наблюдать за всем, оставаясь в тени» и оставалась верной этой привычке позднее, уже достигнув жизненного триумфа. Первое, о чем она попросила в Бленеме, была уютная комната с эркером.
Находиться в таком месте, считает Эплтон, — это все равно что стоять на опушке леса, хотя правильнее было бы говорить об африканской саванне, где примерно 100 тысяч лет назад занимались охотой и собирательством наши предки. Я бывал в таких местах, последний раз это было, когда я, погостив в Бленеме, отправился в дельту реки Окованго в северной Ботсване. Как и многие другие, я почувствовал себя там как дома. (Я имею в виду Ботсвану, к Бленему это относится в меньшей степени.) На небе мерцали созвездия, а я лежал в палатке и прислушивался к отдаленному рычанию львов и жалобным причитаниям шакалов. Утром я стоял, спрятавшись за деревьями, смотрел на заливной луг и пасущихся на нем антилоп и чувствовал себя прекрасно. Однако действительно ли такие древние пейзажи до сих пор влияют на выбор современными богачами места для строительства дома?
Нелегко строго научно доказать, что люди явно предпочитают те или иные сигналы наличия подходящей среды обитания. С другой стороны, негативную склонность, которая выработалась у нас в процессе эволюции, продемонстрировать сравнительно просто: ядовитые змеи или пауки никогда не были естественной частью жизни большинства горожан. В регионах с умеренным климатом они не представляют угрозы уже сотни или даже тысячи лет. Но примитивные страхи нас не покидают. Ученые проводят эксперименты, подобные тем, что делал Павлов для изучения условных рефлексов. Добровольцам несколько раз подряд показывают пугающие картинки. Страх перед привычными современными опасностями
вроде пистолетов или оголенных проводов быстро притупляется. Но боязнь змей и пауков, как показывает частота сердечного пульса и другие показатели вегетативной нервной системы, не пропадает еще долгое время. Она заложена в наших генах.
Есть волнующие свидетельства того, что мы биологически предрасположены положительно откликаться на природный ландшафт. Так, ученый из Университета Texas A&M Роджер Ульрих продемонстрировал, что у людей, смотревших после стрессовых событий видеозапись с успокаивающими видами дикой природы в течение хотя бы пяти — семи минут, отмечаются как значительно менее высокие мышечное напряжение и частота пульса, так и повышенное электрическое сопротивление кожи. Это приносит ощутимую с медицинской точки зрения пользу. Ульрих наблюдал за пациентами, перенесшими операцию на желчном пузыре, и обнаружил, что тем из них, кого поместили в комнату с видом на деревья, требовались гораздо меньшие дозы обезболивающих препаратов, по сравнению с пациентами, находившимися в комнате с видом на кирпичную стену. Пациенты, перенесшие операцию на сердце, имели менее высокое кровяное давление и быстрее поправлялись, если в их палатах были пейзажи, а не голые стены или абстрактные картины.
Наблюдения и эксперименты, проведенные биологами, показывают, что люди разных культур положительно откликаются на одни и те же элементы пейзажа. Им нравятся открытые луга, расположенные на расстоянии друг от друга скопления ветвистых деревьев, вода, перепады высот, извилистые тропы и ярко освещенные поляны, особенно частично скрытые листвой на заднем плане. Такой пейзаж зовет к открытиям, обещая ресурсы и одновременно убежище. Перепады высот (например, горы на горизонте) помогают наблюдателю ориентироваться в пространстве, как и скалы, усеивающие бескрайние просторы Серенгети (Национальный парк в Танзании).
Новые свидетельства влияния эволюции на наши представления о среде обитания заставили биолога Гордона Орианса из Университета Вашингтона развить теорию панорамы и убежища. Он назвал ее «гипотезой саванны». Она гласит, что сигналы наличия подходящей среды обитания (Предпочтительно ландшафтов с открытыми пейзажами, водой и яркими цветами — чертами окружающей среды, которые сулят пропитание и безопасность), жизненно важные в те времена, когда волосатые руки Люси волочились по земле Олдувайского ущелья, сохраняются по сей день как генетическая основа для наших эстетических предпочтений, например, когда Марта Стюарт аккуратно подрезает розовые кусты у своего дома на побережье штата Мэн.
Самая лучшая панорама, согласно гипотезе о саванне, — та, что обещает сытный обед. Это должен быть не просто водопой, а водопой с крупными млекопитающими, театрально пасущимися вокруг него. Чтобы оградить аристократов от их живописного скота, английские архитекторы изобрели остроумное приспособление, которое называется ha-ha и представляет собой низкую изгородь, проходящую по канаве. Оно позволяло животным пастись на полях
столь же бескрайних и открытых, как Серенгети. Сторонники гипотезы о саванне утверждают, что мы ценим цветы не только за их красоту, но также потому, что они сулят фрукты и мед. Всякий, кто хоть раз видел великолепные орнаментальные вазы на благотворительных вечерах или на страницах Town and Country, знает, что мы предпочитаем большие и асимметричные цветы, так как именно они содержат больше всего нектара. Цветы и стада пасущихся животных — это в буквальном смысле слова хорошее лекарство. Как голые ивовые стебли для желтых славок, они успокаивают нас, обещая благоприятное будущее.
Орианс даже утверждал, что знаменитый ландшафт английского загородного дома, эта квинтэссенция имения богача, есть подсознательное стремление воссоздать пейзаж африканской саванны. Более того, он представил любопытные свидетельства «саваннификации» ландшафта. Так, Орианс вместе с соавтором Джуди Хеерваген сравнили сделанные с натуры наброски с полотнами, завершенными затем в студии Джоном Констеблем
(Джон Констебль (1776—1837) — английский художник-пейзажист). Они обнаружили, что живописец постоянно вносил в реальность элементы саванны: расчищал горизонт, делал более заметной воду, добавлял пасущихся крупных млекопитающих и удалял листву, чтобы обнажить ветви деревьев. Иначе говоря, он усиливал «жилищные сигналы», приятные примату. Таким образом, естественной эстетической реакцией на пейзажи Констебля будет довольное уханье.
Как и Констебль, ландшафтный дизайнер Хамфри Рептон (1752—1818) рисовал английскую сельскую местность «до» и «после». Но Рептон вкладывал оба рисунка вместе с пояснительным текстом в красный кожаный переплет и дарил эти «красные книги» богатым землевладельцам. Целью (которая часто достигалась) было убедить их нанять его, чтобы внести предложенные изменения в пейзаж земельных участков. Рептон был последователем великих ландшафтных дизайнеров XVIII века — Уильяма Кента (Уильям Кент (ок. 1685—1748) — английский архитектор и дизайнер, один из основоположников «английского стиля» в садово-парковом искусстве) и Капабилити Брауна, — которые популяризовали «природный» стиль английских поместий. Это был отход от строгой геометрии классических парков в сторону идеализированной криволинейной перво-зданности. Когда Орианс и Хеерваген изучили восемнадцать пар рисунков «до» и «после», то обнаружили, что Рептон, подобно Констеблю, убирал некоторые деревья, чтобы открыть горизонт, увеличивал зеркало водоемов и добавлял пасущихся млекопитающих (не менее двухсот особей), хотя они, вероятно, не являлись частью его проекта. Рептон также облагородил изображения людей на территории имений, видимо, чтобы богатым людям не приходилось смотреть на всякий сброд. В одном случае крестьянин с мотыгой в руках уступил место художнику, рисующему новый живописный пейзаж.
Одним из имений, которые запечатлел Рептон, была родина герцогов Бедфордских Уобурн-Эбби. Итак, я позвонил теперешней владелице, леди Генриетте Тависток, чтобы проверить предположение Орианса о том, что Рептон создал там эдакую маленькую Танзанию. «Нет! — запротестовала она. — Идея заключалась в том, чтобы подчеркнуть естественный характер английской сельской местности». Однако ради достижения эффекта «естественности» в Уобурне Рептон просто использовал свои обычные приемы: приказал вырубить леса, чтобы открыть перспективу, вырыть водоемы и вообще превратить имение в саванну. С 1950-х годов часть имения Уобурн-Эбби служила сафари-парком, где обитали аппетитные африканские животные от аддаксов (Аддакс, или антилопа Мендес — млекопитающее семейства полорогих (единственный вид рода)) до зебр. Быть может, леди Тависток имела в виду естественный характер английской сельской местности, какой она была 25 тысяч лет назад, когда там еще бродили слоны и носороги?
Тенденции «саваннификации» наблюдались у британских аристократов еще со времен норманнского завоевания. Генрих I, сын Вильгельма Завоевателя, правивший с 1100 по 1135 год, завез львов, леопардов и других экзотических животных в свои охотничьи владения в Вудстоке, где сейчас расположен Бле-нем. В 1760-х годах Бленем подвергся «натурализации», произведенной рукой мастера — Капабилити Брауна. Перегородив речушку Глим, Браун создал два больших озера с изрезанными берегами, через которые переброшен великолепный мост Ванбру. Этим усовершенствованным строением восхищались все, кто посещал Бленем, включая самого Брауна. «Думаю, сегодня я заставил Темзу покраснеть от стыда», — заметил он. Браун также превратил остальную часть парка в величественный пейзаж, цивилизованный и дикий одновременно, с лугами и волнообразными опушками леса. Его труд сохранился до наших времен, равно как и планы дальнейшего благоустройства имения. Овцы по сей день пасутся на его просторных лужайках, а посаженные с равными промежутками декоративные буковые деревья раскинули низкие удобные ветви, словно постоянно готовое убежище на случай, если кого-нибудь из Черчиллей напугает толпа туристов.
Политический климат, в котором жили Джон и Сара, был чрезвычайно неблагоприятным, и по мере того как война и строительство Бленема затягивались, Черчилли имели возможность в этом убедиться. Например, один критик, ранее уже высмеивавший пресловутое сребролюбие Черчилля, обвинил его еще и в том, что он отправлял офицеров на верную смерть, чтобы нажиться на продаже их должностей. (Критик взял свои слова назад, когда обычно хладнокровный Черчилль справедливо посчитал это основанием для дуэли.) Даже на этом фоне выделяется агрессивность Сары. Она поссорилась почти со всеми и с растущей деспотичностью требовала от королевы Анны удовлетворять политические амбиции Черчиллей. Когда королева заупрямилась и в конце концов избрала себе другую приближенную, Сара распустила сплетни о том, что ее соперница «шлюха» и «грязная служанка», добивавшаяся расположения королевы, «творя темные дела под пологом ночи». С этой целью она даже сложила куплеты, причем, как это ни странно, на мотив «Прекрасной Розамунды».
Неудивительно, что Черчилли попали в немилость. В 1710 году к власти пришли их политические противники. Финансирование строительства Блене-ма прекратилось, рабочим перестали платить. В итоге Черчилли отправились в изгнание и вернулись лишь тогда, когда в 1714 году королеву Анну сменил на троне Георг I. Они переехали в Бленем только в 1719 году, частично оплатив завершение строительства из своего кармана. Джон провел там всего несколько летних месяцев. К тому времени он уже перенес удар. Сара прожила после его смерти, точная дата которой выгравирована на камне одной из башен, еще двадцать два года. Однако в Бленем она наезжала редко.
Люди со скромным достатком часто недоумевают, что заставляет богачей строить огромные дома, да еще в таком большом количестве. Они редко селятся в них, как вымышленный Куртом Воннегутом миллионер Уинстон Найлс Рамфорд, особняк которого не уступал в размерах великой пирамиде Хеопса. Но летавший в космосе «бывший хозяин, за исключением одного часа каждые пятьдесят девять дней, был не материальнее луча лунного света».
Хотя богачи редко к этому стремятся, их дома часто служат лишь перевалочными пунктами на пути, ведущем прочь из реального мира. Первичны здесь соображения удобства. В конце концов, возможность уйти от рутины обыденной жизни — это одна из причин, по которой люди хотят разбогатеть. Например, в отеле Bel-Air часто останавливается пара, все десять чемоданов которой упакованы и обклеены этикетками FedEx со всех сторон. Даже если бы обстоятельства заставили их лететь коммерческим рейсом, им не пришлось бы видеть, как таможенники роются в их белье, и сносить прочие унижения, коим люди подвергаются в аэропортах. Это дорого. Но если бы мы могли себе это позволить, то кто бы отказался?
«Возможность ускользнуть от мира людей очень заманчива, к этому быстро привыкаешь, — говорит Питер Уайт из Citibank. — Изолируясь от людей, вы стремитесь отдалиться от них все больше и больше. Когда я работал адвокатом, то дошло до того, что я не мог ездить вторым классом. Вы привыкаете к вещам, которые изменяют ваш образ жизни и резко сокращают взаимодействие с другими людьми, и вы становитесь миром в самом себе».
Уединение в больших охраняемых домах за закрытыми дверями, внутри привилегированного общества может быть вполне разумным. У Уайта было три клиента, в семьях которых кого-то похищали, а одного (в Латинской Америке) даже убили. Но если физическая опасность и маловероятна, богатые люди испытывают неловкость или дискомфорт при общении с теми, чье финансовое положение намного ниже их собственного. Иногда неприязнь к богачам прячется за вздернутыми бровями, а иногда ее и не скрывают. Одна горемычная дама вспоминала своего парня-«левака», у которого было довольно странное представление о пролетарской революции: «Когда он трахал меня, то чувствовал, что трахает весь правящий класс». Становясь богатым, человек привыкает к лести и послушанию внутри его собственного мира, отчего дерзость чужаков может быть невыносимой. В маленьком аэропорту, который постоянно обслуживает богачей, один пассажир был возмущен тем, что его рейс задержали из-за нелетной погоды. Выразив недовольство всеми возможными способами и приведя себя в исступление, он наконец завопил: «Да вы знаете, кто я?» Клерк взял микрофон, включил громкоговоритель и сказал: «Джентльмен у кассы не знает, кто он. Если кто-то может ему помочь, пожалуйста, подойдите».
В своей работе «Опыт унаследованного богатства» психолог Джоанн Бронфман цитирует одну состоятельную женщину: «Теперь я понимаю, почему богачи отгораживаются от остального человечества, посещают закрытые клубы и селятся в модных местах... Я думаю, это происходит потому, что богатые люди ощущают культурные и другие опасности, исходящие от внешнего мира. Народ их недолюбливает, даже ненавидит. Дело не только в том, что богачи — снобы. Они чувствуют непонимание и дискриминацию со стороны остального мира».
Поэтому богатые путешествуют по не многим знакомым курортам, таким как Лифорд-Кей, Палм-Бич, Санкт-Мориц или Майорка. Им нравится чувство безопасности и владения ситуацией, возникающее в компании тех, кого они знают и кто знает их. Когда одна светская львица прилетает на собственном самолете из родного Техаса в другой свой дом, у трапа ее должны встречать горничная в униформе и шофер с машиной. Вероятность того, что на пути от одной до другой двери ее встретит человек, не ведающий, кто она такая, очень невелика. (Ее слуга говорит, что она никогда не улыбается. Должно быть, приберегает улыбку для фотографов.) У одного миллиардера, которому перевалило за пятьдесят, живет по любовнице в каждом из трех его домов. (Друг дельца так говорит о его жене: «Думаю, ей наплевать. У нее своя программа — политическая, — а он способен ее осуществить».) Богатые хотят иметь дома на привычных путях миграции, причем как можно больше, чтобы комфортно чувствовать себя на своей территории.
Их дома становятся целым миром. Несколько лет назад я побывал в убежище одного ньюйоркца в Коннектикуте, где он проводит выходные. Я открыл невзрачную дверь холла, поднялся по длинной лестнице и оказался на Тайм-сквер конца 1920-х годов. Там был театральный киоск, весь в огнях, и касса с покрытыми 24-каратным золотом пилястрами, внутри которой сидела билетерша — манекен ручной работы. Я вошел в вестибюль через стеклянные двери, на которых были медные таблички со старомодным курсивным логотипом Paramount Pictures, когда-то висевшие на подлинном кинотеатре 20-х годов. За буфетом с автоматом для поп-корна и афишами к фильмам «Пожалуйста, не ешьте маргаритки» и «Король джунглей» находилось фойе с отделанным резным красным деревом камином и креслами, обтянутыми кожей. Далее был еще один вестибюль и лишь затем сам кинозал — фантастическое помещение в духе изящного искусства: шестиметровый потолок с кессонами, пилястры с каннелюрами и стены, обитые гобеленами. Огни рампы освещали кисточки занавеса. Свет погас, занавес поднялся, и шоу началось. Я то и дело замечал, как мерцает луч проектора, отражаясь от золотой фольги на рампе. Под полом располагались четыре сабвуфера Bose, каждый три с лишним метра в длину. Качество звучания гарантировало, что во время просмотра «Аполлона-13» возникнет ощущение, будто держишься за стабилизатор ракеты при старте. К сожалению, мы смотрели «Каспера» — фильм про дружелюбное, но скучное привидение.
Весь кинотеатр стоил около восьмисот тысяч долларов, и цель этих расходов, по крайней мере в теории, заключалась в создании ощущения, противоположного тому, что испытывает домосед. Масштаб и театральность места должны способствовать успеху небольших киновечеринок для друзей хозяина. «Лоуренс Аравийский» с бабаганушем (Бабагануш — арабская острая закуска из баклажанов) в перерыве — да; «Молчание ягнят» с конскими бобами и кьянти — пожалуй, нет. «В этом зале вы перемещаетесь в другое время и пространство. Это храм, — сказал мне владелец, — и окно с видом на остальной мир». Но меня поразили другие слова, сказанные им
0 кинотеатре, оснащенном всевозможными электронными играми и джойстиком, которому позавидовали бы и боги: «Идея заключалась в том, чтобы не нужно было никуда выходить, и я хотел, чтобы моим детям тоже не приходилось никуда выходить». Поскольку мир кажется таким недружелюбным, идея о домашнем театре преобразовалась в дома с развлекательными центрами, которые занимают порой целое крыло здания. Я посетил один такой дом, строящийся на вершине утеса над океаном южнее Лос-Анджелеса. В цокольном этаже расположен гараж площадью 6 тысяч квадратных футов для коллекции автомобилей хозяина, пародирующий автомагазин Frankie's Motor Works. Здесь же воссоздан кусочек городского пейзажа: ювелирный магазинKay's Jewelers (с трехтонной сейфовой дверью), действующая закусочная Blossom Daisy Cafe, кинотеатр Rialto Theater и боулинг-клуб Beach Lanes Bowling Alley. Одна из стен, выходящая на запад, кажется продолжением склона скалы, но за этим декоративным фасадом скрыта спиральная водяная горка, ведущая в бассейн. По соседству другой домовладелец работал над проектом домашнего развлекательного комплекса, устроенного наподобие городской площади. В дополнение к стандартному набору (театр, похожий на парижскую оперу, пиццерия с печью на дровах, бассейн олимпийской длины) он собирался построить собственный ночной клуб и римские бани с фригидарием, тепидарием и калидарием (Фригидарий, тепидарий и калидарий — соответственно холодное, теплое и горячее отделения в римских банях). Возникает естественный вопрос, который задал сам владелец, разворачивая свои чертежи: может ли семья, живущая с таким размахом и в такой изоляции, оставаться нормальной?
(Английское слово privates означает «наружные половые органы» и является жаргонным обозначением личных покоев, которое используют между собой гиды)
«Личные покои сегодня открыты?» — спросил гид своего коллегу, когда мы пришли в Бленем, чтобы осмотреть личные апартаменты семьи Черчилль. Посетители могут пройти по ним с экскурсией за дополнительную плату, если герцога нет дома. «Точно не скажу. Герцог прибыл, но сейчас его здесь нет», — объяснил коллега. Покои оказались открыты.
«Поскольку это частные помещения, — начал гид, когда мы собрались в длинном коридоре со сводчатым потолком, — здесь много личных вещей. Нравятся они вам или нет, руками не трогайте». Под стеклом лежала гостевая книга, открытая на странице, датированной 27—28 июня 1936 года. Тогда уикэнд в загородном доме все еще был непременным атрибутом жизни аристократов. На левой странице красовалась единственная роспись — Эдуард R. I. (Rex Imperator), а на правой — имена примерно дюжины других гостей, в том числе Уоллис Симпсон и ее мужа Эрнста, а также Уинстона и Клементины Черчилль. Серьезная компания.
Личные покои, конечно же, важное жилое пространство, однако, как и остальная часть дворца, они казались удивительно безликими. Книги в гостиной были вполне обычными, из числа тех, что можно встретить на кофейных столиках: «Эдвардианские портреты», «Фовисты», «Импрессионизм». Все они лежали на тех же местах, что и во время моего прошлого визита год или два назад. На кровати герцогини лежало несколько подушек, вышитых ее дочерью, и опять-таки на прежних местах. Казалось, даже сами хозяева старались не торогать экспонаты в своей витрине.
А вот следы Джона и Сары до сих пор видны повсюду. В курительной комнате рядом с телевизором стояли кассеты, среди которых одна называлась «История герцога Мальборо». Другая, «Франция против Англии», могла быть либо записью футбольного матча, либо фильмом о войне. В семейной столовой внимание привлекали три гобелена под названием «Искусство войны», подаренные первому герцогу жителями Брюсселя. За завтраком члены семьи могли посмотреть в одну сторону и увидеть упавшего с лошади солдата XVIII века, из пробитой головы которого хлещет кровь. «Здесь, — указал гид на картину с другой стороны, — сверху на нас взирает герцог Мальборо». Мне стало почти жаль здешних обитателей.
Неудивительно, что обитатели Бленема нередко вырастали неудачниками и негодяями. Если, как предположил один историк, Бленем был «неприятным местом, населенным неприятными людьми», то эта непривлекательность вполне могла быть результатом воздействия самого дома на поколения людей, обреченных в нем жить. Четвертый герцог Мальборо первым стал жить в Бленеме постоянно (с 1762 года), и его большая семья, казалось, была счастлива, по крайней мере поначалу. Но со временем герцог превратился в ипохондрика и затворника.
Он бродил по огромным комнатам Бленема и молчал. За три года он не проронил ни слова, пока ему не сообщили о предстоящем визите французского писателя, в ответ на что он взвыл: «Увезите меня отсюда!» Пятый герцог был мотом и фактически банкротом, шестой заключил фиктивный брак, чтобы соблазнить и обрюхатить невинную девушку (и все бы ничего, да только его уличили), седьмой, которого А. Л. Роуз (Альфред Лесли Роуз (1903—1997) — английский историк, автор книг «Назначение истории», «Елизаветинская Англия», «Биография Кристофа Марло» и др) назвал «законченным викторианским хлыщом», распродавал фамильные сокровища, а восьмой женился на толстой американке с усами и состоянием 5 миллионов долларов. (Он уговорил ее зваться не Лилиан, а Лили, чтобы наглые репортеры не рифмовали ее имя со словом «миллион». Брак не помешал ему повесить на стену спальни портрет любовницы неглиже.) В 1880-х годах британский премьер-министр Уильям Гладстон
(Английский политический деятель (1809—1898). Начал политическую карьеру в партии тори, но ее вершины достиг, возглавляя Либеральную партию. В 1868—1894 гг. несколько раз занимал пост премьер-министра. Высоко ценил моральные принципы в политике. Так, он резко критиковал протурецкую политику своего оппонента Диз-раэли, указывая, что поддержка жестокого османского режима не может быть оправдана никакой политической целесообразностью) сделал такой вывод: «Со времен Джона, герцога Мальборо, ни один Черчилль не имел ни совести, ни принципов». Помимо бремени мифов, связанных с отцом-основателем, его потомков лишали свободы действий также и ужасные расходы на содержание
памятника. То, что сказали о другом огромном сельском поместье Беатрис и Сидни Уэбб1, относится и к Бленему, который еще в большей степени был «машиной для перемалывания капиталов». В поисках средств для починки крыши Черчилли уже в 1780-х годах пришли к мысли брать деньги за вход, а в XIXвеке посетители могли порыбачить или пострелять дичь за почасовую плату. В 1960-х годах, когда десятый герцог все еще пытался сохранить дворец в качестве туристической достопримечательности и одновременно фамильной резиденции, один из его гостей пожаловался, что хозяин невольно «превращает себя и своих друзей в экспонаты, в уродцев или зверей, на которых приходят поглазеть. Особенно сильно я почувствовал это, играя на людях в крикет; мы были окружены цепью, отделявшей нас от любопытных посетителей. Мне казалось, что они вот-вот начнут бросать нам корки хлеба или орехи, как в зоопарке». Однако Черчилли, в отличие от своих гостей, давно привыкли жить в клетке.
Настоящая проблема, возможно, заключалась в слишком больших размерах клетки. Когда богачи сегодня говорят о качестве своей жизни, то часто повторяют слово «изоляция», означающее чувство не просто обособленности, а одиночества. Уход от контакта с другими людьми, начинающийся из-за стремления к удобству и безопасности, часто приводит к состоянию, граничащему с патологией. Так, в отеле Bel-Air есть постоянный гость, который требует, чтобы в его комнате всякий раз был новый матрац, завернутый в восемь простыней, тоже новых, и накрытый новым одеялом в двух пододеяльниках. Кроме того, он получает восемнадцать банных полотенец, восемнадцать полотенец для рук и шесть кусков мыла. Все, разумеется, новое. Одна женщина, планируя построить в Аспене дом площадью 30 тысяч квадратных футов, включила в проект два бассейна: один для своих детей, а второй, не оскверняемый прикосновением других людей, для себя одной.
И все мы созданы для общения. Другие социальные приматы могут бродить в одиночестве целыми днями, но они частенько собираются вместе, чтобы кормиться и укреплять взаимные связи ухаживанием. На ночь они устраиваются рядом в ветвях деревьев. Рассадите их по отдельным деревьям, растущих не ближе ста метров друг от друга, и увидите перепуганных и растерянных обезьян, похожих на богачей в их особняках.
«Обычный ребенок спит в соседней с родительской спальней комнате, — рассказывает Джоанн Бронфман женщина, выросшая в богатой семье и в большом доме. — Он буквально слышит их дыхание за стеной. Но меня, сколько я себя помню, запирали в комнате, наверное, потому, что я все время ходила к своим братьям. Видимо, я была немного непослушной. Но я действительно нуждалась в родителях.
Я хотела быть рядом с ними. Не помню, что тогда случилось, но это было нечто срочное. Я начала звать родителей, но никто не отвечал, я кричала, но безрезультатно. И тогда я вышла из себя и стала бросать в дверь свинью-копилку, пока не начали отлетать щепки. Должно быть, это продолжалось полчаса, я была уверена, что кто-нибудь услышит, придет и накажет меня. Ну и ладно, хотя бы мне уделят внимание, заметят. Однако никто не приходил, и я наконец успокоилась... Когда я собралась с духом, то выбралась через окно и спустилась вниз. Мать с отцом и какими-то гостями пила коктейли. Она понятия не имела о том, что случилось, и сказала: „Привет, зачем ты пришла?" Я почувствовала себя ужасно, ведь я испробовала все средства, а они даже не знали о моей беде».
Еще один человек, с которым беседовала Бронфман, вырос в особняке на вершине холма: «Я не должен был играть с детьми из города. До ближайшего дома было две мили. Мне не разрешалось уезжать на велосипеде за холм... Потом мама умерла, отец заболел, а я получил деньги». На них он купил себе остров у побережья штата Мэн, который описывал так: «Это великолепно, я переживал почти религиозное чувство, когда удалялся туда». Лишь позже он понял, что остров — это «абсолютный символ изоляции».
В Бленеме самая трогательная история о том, как томит бескрайнее пространство дома, связана с Консуэлой Вандербильт. В 1896 году эта восемнадцатилетняя американка была выдана своей честолюбивой матерью замуж за девятого герцога Мальборо. Таким образом, Вандербильт стала одной из самых видных «долларовых герцогинь» — армады
богатых американских невест, импортированных для спасения увядающей аристократии. (Рэндольф — дядя герцога — также женился на богатой американке Дженни Джером, и пока герцог был холост и не имел детей, их сын Уинстон считался наследником титула.) Вандербильт принесла Черчиллям 2,5 миллиона долларов приданого в акциях железнодорожной компании Beech Creeck. Герцог жаждал этих денег, рассчитывая вернуть Бленему его былую славу. Теперь «крыша наконец будет отремонтирована, а семья сможет вернуться к трехразовому питанию», — сухо прокомментировала их брак газета The Washington Post. Вскоре после свадьбы муж Консуэлы сказал, что ее роль — быть «звеном в цепочке». Его бабушка убеждала ее как можно скорее родить наследника, «поскольку невыносимо думать, что герцогом может стать этот выскочка Уинстон».
Происходя из семьи Вандербильт, Консуэла привыкла жить на очень широкую ногу, но неудобства Бленема были ей новы. «Странно, что в таком огромном доме нет ни одной по-настоящему пригодной для жилья комнаты», — жаловалась она некоторое время спустя. Не в восторге она была и от ежеутреннего созерцания мраморного камина, на котором ее покойный свекор написал своей герцогине такую любовную записку: «Прах Тлен Небытие». Но еще больше Консуэлу разочаровывало то, что ее супруг заботился лишь о славе Бленема и роде Черчиллей.
Когда прошли первые годы брака, холодность в их отношениях усилилась, зато Вандербильт нашла великому Джону Черчиллю практическое применение. Одним из сокровищ дворца была стофунтовая серебряная ваза, на которой был изображен первый герцог, прямо в седле пишущий Саре послание с вестью о победе при Бленхейме. Вандербильт использовала эту вазу в качестве cache-mari, «заслонки для мужа», ставя ее так, чтобы ей не приходилось лицезреть кислую физиономию герцога, который никак не закончит с обедом. «Как правило, мы оба молчали, — пишет Вандербильт. — Чтобы не впасть в отчаяние, я вязала, а дворецкий в холле читал детективные рассказы». Обставляя дом в Лондоне, Вандербильт повесила в одном конце коридора портрет Джона Черчилля, а в другом — своего предка коммодора Вандербильта, так что эти двое сердито смотрели друг на друга, как два что-то не поделивших пирата. Брак закончился разводом.
Жизнь богачей, эта хроника одиночества и страданий в шикарной обстановке, является достаточным аргументом против больших домов. И все же с дарвиновской точки зрения большой дом часто дает именно то, что от него ожидают. Он поддерживает самобытность семьи и заметно помогает распространению (законному или незаконному) фамильного генетического наследства. Большой дом способен сломить наиболее бунтарски настроенных новых родственников, приобретаемых благодаря бракам («изгоев» (В оригинале игра со словами in-law («родственник жены или мужа») и outlaw («изгнанник», «человек вне закона»)), как их часто называют в богатых семьях), превратив их в часть большого мифа. Даже Вандербильт исполнила свой долг, родив двух сыновей («наследника» и «запасного», как она сама говорила). Спустя много лет после своего развода с герцогом она выразила желание быть похороненной на кладбище Блейдон (отделенном от дома парком), предназначенном для «младших» членов рода (среди таковых и Уинстон Черчилль).
Более того, потомки Джона Черчилля все же иногда приезжают пожить в этом памятнике и сегодня, спустя три столетия после славной победы. (Это напомнило мне о доме племенного вождя в Уганде, вдовы которого верно ухаживают за его алтарем спустя годы после его смерти.) В Бленеме до сих пор нет ни одной по-настоящему пригодной для жилья комнаты. Поэтому одиннадцатый герцог Мальборо, даже официально пребывая в своей резиденции, обычно живет в более уютном имении в нескольких минутах езды от дворца. Но иногда он принимает друзей, важных гостей и охотников (которые хорошо платят за такую привилегию) в самом Бленеме.
Когда я встретился с герцогом во время одного из визитов в Бленем, то увидел перед собой высокого худощавого человека лет за семьдесят, с немного выпученными голубыми глазами и аккуратно зачесанными назад седыми волосами. На нем был сшитый на заказ костюм, из петлицы свисал кончик золотой цепочки с ручной гильотинкой для сигар на другом конце. Его любимым воспоминанием о проведенном во дворце детстве было то, как он катался на велосипеде по подвалу. Еще он вспоминал, как его отец — десятый герцог — ездил по саду на старом спортивном автомобиле, а дети гонялись за ним на велосипедах, кидая в него теннисными мячиками. Пожалуй, это самое трогательное из того, что я слышал о ком-либо из герцогов Мальборо. Он признался, что был не во всех 187 комнатах, а лишь «в большинстве из них» и что не чувствует особой связи с Джоном Черчиллем, но зато гордится тем, что знавал своего кузена Уинстона.
В Бленеме один лишь Уинстон достиг удивительных высот, умудрившись не только выйти из гнетущей тени своего великого предка и стать одной из крупнейших фигур XX века, но и превратить Бленем в собственный храм. Со свойственным всем Черчиллям сверхъестественным умением разжигать пламя собственной славы, он ухитрился родиться в Бленеме, когда его родители были здесь с визитом, — на два месяца раньше срока. Более того, он предусмотрительно появился на свет не в какой-нибудь неудобной спальне в личных апартаментах, а в анфиладе, начинающейся у главного входа во дворец, так что его место рождения запросто можно было превратить в достопримечательность национального значения.
Там, среди многочисленных экспонатов, вновь и вновь звучит запись голоса Уинстона, прозвучавшего в самые мрачные дни Второй мировой войны: «Мы будем защищать остров и не постоим за ценой. Мы будем сражаться на пляжах. Мы будем сражаться на посадочных площадках. Мы будем сражаться в полях и на улицах. Мы будем сражаться в холмах. Мы никогда не сдадимся».
Посетитель может задаться вопросом, который поставил сын Уинстона: способствовали ли «происхождение или среда» его героическим достижениям? Уинстона и Джона Черчиллей разделяли девять поколений, поэтому последнему потомок в лучшем случае обязан немногим, а в худшем (если хоть одно из звеньев цепи оказалось ущербным, что вполне вероятно) — не обязан ничем. Но влияние Бленема, его престижа и великолепия переоценить трудно. Уинстон был крещен в часовне Бленема, хранил память о проведенных там часах и почитал великого герцога. В молодости он написал четырехтомную биографию, призванную вернуть Джону Черчиллю его законное место среди величайших героев Англии, рядом с Веллингтоном и Нельсоном. Критик книги Уинстона Черчилля «Мальборо: его жизнь и время» был недоволен тем, что автор сравнивал себя со своим предком. Проведя два года своей юности за чтением бумаг первого герцога, найденных в архивах Бленема, Уинстон часто обращался к своей будущей супруге Клементине с теми же словами, которые Джон писал Саре: «Душа моя». Кроме того, он использовал дворец в качестве приманки, чтобы уговорить Клементину выйти за него замуж. «Думаю, Бленем Вас позабавит», — писал он, явно выходя за границы свойственной высшему классу сдержанности. Большой дом со своими землями, титулами и мифами послужил эффективным инструментом ухаживания, так же как в случаях Дженни Джером, Консуэ-лы Вандербильт и многих других до них. Уинстон сделал Клементине предложение в дворцовой церкви. Медовый месяц они провели в Бленеме. Уинстон не тяготился Бленемом: он черпал в нем вдохновение, но никогда не платил за его содержание.
На записи выпуска новостей из экспозиции, посвященной Уинстону Черчиллю, триумфальная медь соседствует с заунывными струнными, однако в его речи почти нет эмоций, нет пронзительности, она рассудительна. В ее неторопливом темпе и нарочитых повторениях есть что-то от неколебимой мощи Бленема и от побед Джона Черчилля, который когда-то тоже освобождал Европу: «Вы спрашиваете, какова наша цель. Отвечу одним словом — победа. Победа любой ценой. Победа вопреки страху. Победа, каким бы долгим и трудным ни был путь к ней. Ибо без победы не будет жизни».
Уинстон Черчилль признавал, что строительство Бленема, размах которого мог сравниться с возведением египетских пирамид, в конечном счете стоило Джону Черчиллю его места среди национальных героев. «Насколько было бы лучше, если б его жизнь в самом ее расцвете прервало то пушечное ядро в битве при Мальпаке, — заметил он в одном месте, нелицеприятно рассказав о репутации семьи. — Право же, строительство Бленема сделало его несчастным, не принеся славы. Однако Бленем стоит, и Мальборо, вернись он сегодня с того света, вероятно, счел бы свою цель достигнутой».
Уинстон был слишком хорошим политиком, чтобы заявить об этом во всеуслышание, но сквозь толщу времени проглядывает очевидный подтекст: если большие дома богатых и влиятельных людей в конечном итоге служат достойной цели, то сам он — выскочка, светлячок, герой — был живым тому примером.