Пленники бессмертной машины по производству династии
В отличие от самца трески, который, стае вдруг отцом трех миллионов пятисот тысяч мальков, не задумываясь, принимается всех их холить и лелеять, британская аристократия склонна косо поглядывать на свое младшее поколение.
Александр Тинн, седьмой маркиз Батский, — знаменитый британский сумасшедший, яркая личность, человек двух эпох, до сих пор не определившийся, что же ему все-таки ближе: шестидесятые годы XVII века или опять же шестидесятые, но уже века XX. Его растрепанные, непослушные седые волосы зачесаны назад и по-пиратски забраны в небольшой хвостик, большие голубые глаза как будто вечно чем-то восторгаются, и в семьдесят лет у него совершенно мальчишеская походка. Во время моего визита в Лонглит, в дом его семьи, который находится в округе графства Уорикшир и насчитывает 118 комнат, на нем был надет изысканный индийский пиджак поверх желтой клетчатой рубашки и красного жилета. В это время маляры перекрашивали его комнаты, оформленные в стиле елизаветинской эпохи, в фиолетовый ивет, что наводило на мысль о лете любви в Хайт-Эшбери (Квартал Сан-Франциско, некогда облюбованный битниками, а затем хиппи).
Лорд Бат, чье имя внесено не только в Burke's Peerage, но и в список тысячи самых богатых людей Британии (своего рода современный справочник общественного положения, публикуемый в Sunday Times), получает свой доход в основном благодаря отдыхающим: Лонглит открыт для посещений, ежегодно там бывает более 400 тысяч человек. Благодаря множеству украшений и скульптурных групп верхняя часть этого внушительного, построенного из белого известняка здания с 450-летней историей напоминает праздничный торт. Окружающее его поместье представляет собой цветущую саванну, под ветвистыми деревьями которой пасутся сытые овцы, там же располагается традиционный для подобных мест сафари-парк, славящийся своими «лонглитскими львами». В целом во владении лорда Бата находится около 10 тысяч акров. Как и все богатые люди, он не только гордится титулом или состоянием, но вот уже многие годы с завидным усердием реализует себя как художник и писатель, мужественно игнорируя отсутствие какого-либо таланта.
В первые же минуты нашей встречи лорд Бат продемонстрировал мне альбом, в который он вклеивает вырезки, рассказывающие о его жизни. В том числе заголовок одной бульварной газеты, который гласил: «Лорд Бат говорит: „Я лозволяю собаке глодать свой бонго"». В британском сленге слово «бонго», по-видимому, означает какой-то инструмент, не имеющий ничего общего с барабанами. Я натянуто улыбнулся, так как прямо возле моих ног сидела собака, погладить которую я не решился. На самом деле больше всего лорда Бата занимала другая газетная вырезка, в которой излагалась длинная и захватывающая история любовных похождений представителей его рода. В ней описывался эпизод 1869 года, когда его прабабушка, сероглазая красотка леди Хэрриет Мордаунт, поссорилась со своим мужем, слишком много времени проводившим на рыбалке. Недавно родившийся младенец леди Мордаунт временно ослеп, и в испуге, что причиной этого являлось определенное венерическое заболевание, она в сердцах рассказала лорду Мордаунту, что тот не был отцом ребенка. Она призналась, что «согрешила», причем «с несколькими людьми», да еще и «среди бела дня», что свидетельствует (помимо прочего) о склонности их семьи к крайностям. Принц Уэльский Эдуард, видимо, был на тот момент самым частым ее спутником во время прогулок. Однажды муж стал свидетелем того, как она красовалась перед принцем, демонстрируя мастерство управления экипажем, и был настолько взбешен, что прямо у нее на глазах застрелил ее любимых пони. Вот вам крайний пример опеки партнера. Не хочется быть потомком подобного животного. «Возможно, я потомок Эдуарда VII»,— говорит лорд Бат. Тоже животное, но королевских кровей.
В самом деле, кажется, что предками Тиннов были все знаменитые люди, хоть раз ступавшие на британскую землю, и даже похожий на хиппи нынешний лорд Бат отдает своеобразную дань уважения этому семейному наследию. Он провел меня поличным апартаментам, где висят написанные им портреты более чем 150 предков, причем некоторые картины помещены в рамки с пурпурной неоновой подсветкой. «Один из самых древних — Тацит, 55 год, — прокомментировал он. — Вон там, в углу». Мы прошли быстрым шагом мимо Карла Великого, Гарольда (Гарольд II (ок. 1020—1066) — последний саксонский король Англии, погиб в битве при Гастингсе), Альфреда (Альфред Великий (849—899) — король Уэссекса, сплотивший вокруг себя значительную часть Англии и сделавший таким образом важный шаг к созданию английского государства; заботился о возрождении учености, сам писал и переводил (например, «Утешение философией» Боэция)), а также (на стене в мужской уборной) Этельреда Нерешительного. «Вон та группа в основном Пембруки, а также русские Воронцовы; а здесь собраны Норфолки и Мальборо. А вон там... впрочем, не важно, обо всех рассказывать необязательно».
Но есть у семейного наследия и оборотная сторона: незаконнорожденные дети, или, как говорят британцы, «дети по другую сторону одеяла». Если внимательно вглядеться в пышный маскарад британской истории, то можно разглядеть, как открываются и закрываются двери спален, за которыми грешат Тинны. Например, когда Сара Дженнингс держала стратегическую оборону от ухаживаний Джона Черчилля, она действовала отчасти под впечатлением примера другой придворной девушки, доведенной до отчаяния и беременности сэром Томасом Тинном из Лонглита.
Нынешний Тинн также прославил это наследие как в гипсе, так и во плоти. Но простого распутства в стенах своего шикарного дома, по примеру предков, ему было недостаточно. Вдобавок он с усердием, достойным лучшего применения, оформил стены почти всех комнат безвкусными фресками, на которых запечатлены сцены из его личной жизни и Камасутры, с часто совпадающими сюжетами. Под картиной «Мой первый поцелуй» сделана надпись: «Кажется, мне не нравится чужая слюна» (это, очевидно, благоприобретенный вкус). Лучшие художественные достижения лорда Бата красовались на стенах вокруг винтовой лестницы, ведущей в спальню. Там висели барельефы, или, как он выразился, «черепа всех женщин, которых я любил». Как это свойственно аристократам, вместо имен у них были номера с первого по шестьдесят восьмой. (Со времени моего визита их число возросло до семидесяти трех.) «Это лучше, чем делать зарубки на столбике кровати, — сказал он. — Когда поднимаешься, чтобы улечься спать, можно каждую поцеловать».
Лорд Бат, порой называющий себя «чресла Лонглита», как-то заявил в печати, что «в некоторой степени он является пионером полигамии в этой стране». (Один из тех невежественных счастливцев, забывающих о том, что история вечно повторяется.) «Моногамия, — сказал он в интервью одной газете, — разбудила во мне бунтаря», умиротворить которого
могли только многочисленные «женушки». «Идеальным вариантом для меня было бы завести, скажем, пять жен, много детей и научить всех жить душа в душу, в атмосфере взаимоуважения и понимания». Кроме того, что сказано это было во всеуслышание, больше ничего бунтарского в этом не было (разве что еще слова о взаимоуважении и понимании). Лорд Бат вел себя совершенно традиционно для богатого человека своего общественного положения. Подобно Гордону Гетти, он все еще состоял в браке с первой женой, пусть даже они редко ночевали под одной крышей. Несмотря на наличие «женушек», у него было всего лишь двое детей, причем законных. Согласно замечательному праву первородства, младший ребенок, единственный сын в его браке, должен был унаследовать титул, Лонглит и все привилегии.
Зачем нужна моногамия?
Антрополог Лаура Бетциг уверена, что единобрачие среди богатых людей несет следующую функцию.
Причина снижения уровня рождаемости (или, если быть более точным, снижения уровня законнорожденности) среди богатых людей объясняется просто: «Существует одно непреодолимое и безотказно работающее средство, благодаря которому состояние великих плутократов неуклонно уменьшается, — писал один историк. — И это средство — дети». Подобная тенденция вызывает опасения среди богатых и является вечной темой их разговоров. После изнурительного труда нескольких поколений наконец-то
наступает момент, когда можно забыть о прожиточном минимуме, когда достигаются цели семьи. Именно тогда в мощном порыве воспроизводства отец-основатель поступает естественным образом и рожает столько детей, сколько может. Спустя некоторое время у его детей тоже рождаются дети, так что в скором будущем тема прожиточного минимума вновь становится актуальной. В науке это явление называется мальтузианским эффектом в честь английского экономиста Мальтуса, описавшего тенденцию более высоких темпов роста населения по сравнению с темпами роста производства продовольствия и богатства, необходимыми для жизни. Вот что имеют в виду богачи, беспокоясь по поводу возвращения «от разбитого корыта к разбитому корыту каждые три поколения». В прелестном итальянском варианте это звучит так: «dalle stalle alle stelle alle stalle», что приблизительно можно перевести как «от грязных конюшен до блестящих звезд и обратно». Раз, два, три.
Чем меньше у состоятельных родителей законнорожденных детей, тем больше шансов хотя бы отсрочить это ужасное падение. Тому пример браки Джона Д. Рокфеллера и Генри Форда, у которых было по единственному сыну-наследнику. Сейчас это одни из самых старых династий богачей нашего времени (у Рокфеллера было еще трое дочерей, но сын получил большую часть наследства).
Исаак Меррит Зингер (Родился в 1811-м, умер в
Моногамия помогает обеспечить будущее династии, сосредоточив семейное состояние в руках как можно меньшего количества законных потомков. По мнению Бетциг и некоторых других исследователей, это дает возможность богатым мужчинам достигать репродуктивных успехов там, где не ведется точный подсчет, то есть заводить незаконнорожденных детей. «Проще говоря, — пишут антропологи Хиллард Каплан и Ким Хилл, — богатые люди практикуют двойную инвестиционную политику: имея несколько законных потомков, которым они передают свое состояние (и те преимущества, которые оно дает), и определенное количество незаконных детей, в которых они вкладывают значительно меньше (и которые соответственно не сильно истощают их ресурсы)». Здесь, конечно, есть о чем поспорить. Некоторые, подобно Рокфеллеру и Форду, сохраняют приверженность первой политике. Другие, подобно Ларри Хиллблому, никогда не женятся и проводят политику второго типа. Остальные не признают ни того ни другого. Продюсер Дэвид Геффен, числившийся в 2001 году в списке Forbes 400 под номером 47, является гомосексуалистом и детей не имеет. Техасский нефтяной предприниматель Джордж П. Митчелл, стоявший под номером 136 и являющийся чемпионом списка по многочисленности законного потомства, имеет десять детей от одной
женщины. Даже сами авторы, предложившие идею двойной политики, признают, что это не более чем тенденция.
Еще более интригующе звучит предположение Лауры Бетциг о том, что жены в браках, где практикуется двойная политика, в конечном счете извлекают пользу из пристрастия своих состоятельных мужей к изменам. Предположим, что вы — мисс Само Совершенство 1650 года. Согласно дарвинистской теории, общество предоставляет вам всего два или три возможных варианта максимально полного использования вашего репродуктивного потенциала. Вы можете выйти замуж за человека скромного достатка, жить в нужде и родить около двадцати детей, прекрасно зная, что большинство из них умрет в детстве. Или вы можете завести роман с местным заправилой — назовем его лорд Бат — и, возможно, пополнить свой выводок ребенком от него, рассчитывая этой связью выиграть для своей семьи лишний шиллинг. Или — и это, конечно же, самый выгодный вариант — вы можете выйти замуж за лорда Бата, владеющего большей частью материальных средств в округе. У вас опять же будет не более двадцати детей (вероятнее всего — значительно меньше). Но в случае, если вы выйдете замуж за лорда Бата, у вас появится все необходимое, чтобы вырастить детей здоровыми. (Даже в современном американском обществе было бы заблуждением не придавать значения влиянию материальной обеспеченности на уровень детской смертности. Когда биолог Сьюзен Эссок-Витейл внимательно изучила репродуктивные способности персонажей списка Forbes 400за 1982 год, среди прочих факторов она обратила внимание и на то, какое количество детей дожило до совершеннолетия. По данным исследования, 100 женщин, «производящих детей с участниками списка Forbes»,могут родить 310 детей, из которых до зрелого возраста доживут 307, так что показатель выживаемости составляет 99%. Такое же количество женщин, но уже представляющих все население Соединенных Штатов, родят всего 240 детей, причем 93% выживаемости сократят это число до 223 совершеннолетних. «Богатые люди, — заключила она, — размножаются быстрее других социальных слоев белого и цветного населения соответственно на 38 и 20%».) В брачных перспективах мисс Само Совершенство угнетает то обстоятельство, что лорд Бат, в свойственном богатым стиле, десятками и даже сотнями плодит в округе внебрачных детей. Но в соответствии со строгими правилами законного брака и первородства только первенец леди Бат унаследует семейное состояние. В этом вся соль: у ее сына будут все возможности вести распущенную жизнь, подарив ей тем самым десятки или даже сотни внуков.
Не очень благостная картина, не так ли? Союзы матерей и сыновей встречаются среди богатых чаще не по причине какого-то эдипова сексуального влечения, утверждает социобиолог Джон Хартунг,
а потому, что женщины хотят, чтобы транжирили деньги и флиртовали направо и налево их сыновья, а не мужья. Энн Рорк имела полное право осуждать беспорядочные половые сношения Дж. Пола Гетти. Но распутство их сына Гордона уже почти удвоило ее репродуктивный успех, подарив ей семь известных внуков. Нынешняя миссис Гетти точно так же имеет полное право возражать против беспорядочной жизни Гордона и бороться за то, чтобы направить семейные денежные средства на своих четырех сыновей, олицетворяющих ее репродуктивный успех. В «Эдвар Дианцах» Вита Сэквилл-Уэст изобразила молодого наследника, герцога Себастьяна, как репродуктивный инструмент своих родителей и всех предыдущих поколений: «Какими же были дикие семена, посеянные в душе юноши? Они были брошены крестной матерью еще при его крещении, и он не мог не снять этот урожай. Бедный Себастьян, его традиции были не просто наследственными, они были вещими». То, что Сэквилл-Уэст избрала в качестве виновницы развращенности сына крестную мать (женщину), вполне оправданно: до появления тестов на определение отцовства материнское генетическое влияние на ребенка всегда было куда более явным, чем предполагаемое отцовское.
Однако картина может стать еще менее привлекательной. Ориентация на рождение сыновей — это не просто результат архаичной системы первородства. Возможно, это также отражение глубинного предубеждения состоятельных семей против дочерей. Право первородства, в соответствии с которым сын-первенец наследует все, следует рассматривать
просто как удобный способ сохранить имение от бесконечного дележа в том случае, когда семейный статус зависит от земельной собственности. В рамках современной системы, основанной на свободном движении капитала, право первородства утратило свою актуальность и по большому счету исчезло, исключая отдельные атавистические или особые случаи. (Малкольм Форбс Американский издатель (1919—1990), к примеру, оставил 51% акций своего журнального бизнеса старшему сыну.) Хотя занимающие высокое иерархическое положение звериные семьи тоже часто проявляют предвзятость по отношению к дочерям. Такие высокоразвитые животные, как благородный олень и паукообразная обезьяна (Подсемейство в семействе цепкохвостых обезьян, обитает в лесах Центральной и Южной Америки), способны регулировать свое размножение, рождая больше сыновей и меньше дочерей. То же самое можно наблюдать у опоссумов, если их хорошо кормить. Если тех же опоссумов держать впроголодь, у них будет рождаться больше дочерей. Механизм этого неясен. Возможно, мужскому утробному плоду больше грозит выкидыш в условиях стресса голодания. Результат одинаков: в обеспеченных семьях больше сыновей. Среди людей, как было доказано исследованиями отдельных «популяций» аристократов, примером могут служить королевские семьи и роды первых американских поселенцев. Также и у президентов Соединенных Штатов вплоть до Джорджа У. Буша насчитывается девяносто сыновей и шестьдесят дочерей. Смысл этого явления, согласно теории, предложенной биологами
Робертом Триверсом и Дэном Уиллардом, состоит в том, что состоятельные самцы располагают бриллиантами, мертвыми насекомыми или другими материальными средствами, чтобы привлечь многочисленных самок.
С другой стороны, в бедных семьях сыновья не имеют материальных средств, чтобы представлять собой выгодную партию для долгого жизненного пути, хотя и могут провести пару приятных сезонов в качестве самцов-спутников. Поэтому противоположная политика однозначно дает лучшие результаты: удочери больше шансов улучшить перспективы семьи, подцепив самца с бриллиантами. Ярчайшим примером подобной политики, отмеченным в письменных источниках, является дочь нормандского кожевника, флиртовавшая с одним герцогом и родившая сына, прозывавшегося Вильгельмом Бастардом, но ставшего позже Вильгельмом Завоевателем — человеком, от которого берет начало весь британский королевский род.
Вряд ли кто-то возьмется утверждать, что кожевник и его жена предвидели подобные последствия, строя семейные планы. Также и мисс Само Совершенство, по всей вероятности, не просчитывала, какое влияние на ее репродуктивный потенциал окажет брак с лордом Батом. Вероятнее всего, она была просто очарована мощью мышц его предплечья, благодаря чему он мог в схватке разрубить человека надвое, а может быть, она просто исполняла волю родителей. Эволюционные психологи заостряют внимание на том, что мы все равно поступаем таким образом, который дает нам возможность повысить свой репродуктивный потенциал, даже если никогда об этом не задумываемся.
В дикой природе наследственность в лучшем случае рудиментарна. Животные могут передать своему потомству территорию, а доминантные матери могут вмешиваться во время игр детенышей, чтобы дать им преимущество над соседями. Предполагается, что древние люди имели подобные же генетические склонности к опеке над своим родом и поддержанию семейного положения. Но человеческие культуры довольно своеобразно адаптировали и конкретизировали эти склонности. В результате получилась система наследования, позволяющая состоятельным родителям содержать с колыбели до могилы не только своих детей и внуков, но даже детей внуков.
Таким образом, для богатых семья зачастую в первую очередь означает наследование, нежели любовь. В различные эпохи и в различных странах такие явления, как поздние роды, опека партнера, близкородственные браки, регулирование рождаемости, убийство новорожденных (в особенности дочерей), право первородства и семейные трастовые фонды выступали в качестве дарвинистских механизмов построения династии. Так, опека партнера и двойные сексуальные стандарты связаны не просто с ранимостью мужского «я» — это вопрос наследования, поскольку уменьшение числа наследников, естественно, усиливает желание лорда Бата видеть среди этих наследников своих собственных, а не зачатых в прелюбодеянии детей. Забота о наследовании настолько значима, что в некоторых культурах богатые люди изобрели способы
продолжения опеки над партнером даже после своей смерти. Римляне увековечили культ верной вдовы, univara, навеки преданной своему последнему мужу (модель поведения Этель Кеннеди (Вдова Роберта Кеннеди (р. 1928)) , в отличие от более делового подхода Джеки Кеннеди). Согласно обычаям других культур, вдова должна была уйти в монастырь или выйти замуж за брата умершего мужа, чтобы его наследие в следующем поколении перешло к ближайшим родственникам. Настоящим дарвинистским страшным сном стало бы для богатых людей повторение судьбы преподобного Николаса ван Ренселера, который умер бездетным в 1678 году. Предполагается, что он был отравлен женой Алидой или ее любовником. Вскоре Алида вновь вышла замуж и использовала состояние бывшего мужа, чтобы основать одну из величайших американских династий — род Ливингстонов из Нью-Йорка. С тех пор Ливингстоны стали более разборчивы в том, что касается брака.
Преданность семье — одна из наиболее подкупающих адаптивных черт богатых. Господь наградил нас шестью поколениями Маршаллов Филдов, четырьмя Пьерами С. Дюпонами, четырьмя Анхейзерами Бушами, тремя Генри Дж. Хайнцами, а также тем самым Фордом, именуемым Генри II, который любил глянуть в зеркало и заявить: «Я — король. Короли не ошибаются». Боксер-профессионал Джордж Форман (Чемпион мира в тяжелом весе в 1973—1974 и 1994— 1995 гг.) весьма оригинально сократил процесс, назвав всех четырех сыновей Джорджами — почти клонирование.
Оптимист наверняка скажет, что у богатых просто больше свободного времени, которое можно посвятить семье. И с экологической точки зрения на этот раз все тоже выглядит необыкновенно оптимистично: приматы сильно привязаны к племени и не менее сильно привязаны к особям более высокого статуса, так что гравитационное тяготение этих двух сил должно, по словам одного приматолога, «давать кумулятивный эффект в семьях с высоким статусом и разрывать нижестоящие семьи».
Отсюда культ предков, тщательно ведущиеся родословные, регулярные встречи и остальные клановые ритуалы богатых. В одной семье на восточном побережье применяется своеобразный метод генеалогического кодирования, позволяющий с помощью номера, присвоенного каждому представителю, показать степень родства с отцом-основателем, а также определить его или ее долю семейного наследства. В ходе горячего спора кто-то из них может ненавязчиво напомнить другому: «Не забывай, я все-таки имею шестой номер».
Редко представляется возможность оценить крепость семейных связей в денежном выражении, особенно если получатели предпочитают делать вид, что этого не существует в принципе. Дональд Трамп высмеивает тех, кто получил свое состояние в наследство, будучи выходцем из «банка счастливой спермы», намекая на то, что он сам проложил себе дорогу к вершине из трущоб (на самом деле состояние его отца превышало 150'миллионов долларов). Когда Брук де Окампо опубликовала книгу «Золотая молодежь» о своих богатых сотоварищах из светского общества Нью-Йорка, она легкомысленно советовала Vanity Fair. «He называйте их аристократами, они меритократы». Далее следовал поименный перечень: «Элиза Рид Болен работает на своего отчима Оскара дела Рента; Эрин Лаудер... и ее сестра Джейн, обе занимают посты в Estee Lauder; Александра фон Фюрстенберг помогает своей свекрови Диане (Диана фон Фюрстенберг — известный американский модельер)». Подвизаясь в семейном бизнесе, они, конечно, меритократы не меньше принца.
Отрицание важности семейного влияния можно понять. Одним из самых мучительных обстоятельств в процессе взросления богатого человека является то, что сами богатые никогда не знают наверняка, что им принесло имя и состояние, а чего они достигли самостоятельно. Джон Д. Рокфеллер-младший однажды пожаловался, что «даже... секретарши знают себе цену. Я завидую таким людям». Впрочем, независимо от того, добились чего-то или нет дети богатых родителей самостоятельно, со стороны всегда кажется, что кто-то своевременно потянул за нужные ниточки. В глубине души мы прощаем богатым все, кроме их денег. Владелец телекоммуникационного бизнеса Ричард Ли настолько болезненно воспринимает то, что его в первую очередь знают как сына одного из самых преуспевающих магнатов Гонконга миллиардера Ли Кашин, что когда он говорит о «слове на букву „п"», то подразумевает «папа». Но все же влияние семьи трудно не заметить. Отец Ли предоставил ему 125 миллионов долларов на учреждение его первой компании Star TV, которую Ли вскоре продал Руперту Мердоку за 950 миллионов.
Когда позднее Ли столкнулся с Мердоком на аукционе по продаже Hong Kong Telecom, одной из крупнейших телефонных компаний Юго-Восточной Азии, семейные связи помогли ему получить почти мгновенно ссуду в 13 миллиардов долларов у консорциума четырех пекинских банков. Позже, когда его интернет-компания Pacific Century Cyberworks быстро шла ко дну, Ли на публике отобедал в ресторане гостиницы Shangri-La с самой значительной фигурой в деловых кругах Гонконга, тем самым непроизносимым «п». Согласно Fortune, фондовая биржа восприняла сообщение как желание отца помочь сыну: на момент открытия биржи в тот день акции Pacific Century были зафиксированы на отметке 5,375, а на момент закрытия — 5,6875, так что обед стоил примерно 671 миллион — и акции компании продолжали расти шесть следующих дней.
Богатые искренне могут забыть, какую большую роль играет в их жизни семейная репутация, до тех пор, пока она не исчезает. Одна из опрошенных Джоани Бронфман женщин (из известной семьи), недавно вышедшая замуж, занялась общественной деятельностью и вспоминает об одной встрече: «Там были люди из различных слоев общества... Я представилась фамилией мужа, и у меня завязался разговор еще с одной женщиной, чей муж успешно делал карьеру. В какой-то момент она сказала: „О, ваш чай остыл. Надо позвать официанта и попросить его заменить". Я ответила: „Не стоит, у меня не настолько тонкий вкус". Она моментально переменилась в лице: „О, я не имела в виду ничего подобного". Неожиданно она стала проявлять повышенную заботу обо мне. Это было просто смешно, и я подумала: „Неужели ты действительно считаешь, что я нуждаюсь в заботе, подобно сиротке Энни?" В тот момент я поняла, что причиной всему было имя. Это было похоже на то, как если бы за моей спиной постоянно стоял большой и важный человек. Я знала, что люди будут считать, что я осознаю, как действует моя фамилия. Если я приходила куда-то и была одета менее официально, чем все остальные, это означало, что они одеты безвкусно. Если моя одежда выглядела моднее, это означало, что все вокруг были одеты хуже. Мне даже не приходилось беспокоиться о подобных вещах». Теперь вдруг она обнаружила, что ей приходилось следить за тем, чтобы не использовать салатную вилку за обедом. Неудивительно, что нынешний заместитель губернатора штата Мэриленд предпочитает именоваться Кэтлин Кеннеди Таунсенд, не давая забыть, что она дочь Роберта Ф. Кеннеди, или что незаконнорожденные дочери Гордона Гетти хотели взять его фамилию.
Трепетное отношение к семье (или по крайней мере к семейному состоянию) служит поводом для строгой проверки любого ищущего возможности попасть в эту иерархию через брачное ложе. Толстосумы старой формации обычно обращались за помощью к Social Register как своему «справочнику чистокровных родословных», веря в то, что достойные партии облагораживают кровь. Это было проявлением социального дарвинизма в спальне, и это заставило Стивена Бирмингема, агиографа богатых, схватиться за перо: «Происхождение? Что это? Какое можно дать этому определение? Это характер? Душа? Это связь поколений, оливковая ветвь мира? Это то, что запрятано в самом ядре цивилизации, — это уже вне морали, возможно». Но размножение богатых людей зачастую означало инбридинг, и с точки зрения эволюционной психологии происходило это из более эгоистичных соображений, нежели слава цивилизации.
Для богатых близкородственные браки являлись средством сведения к минимуму числа законных потомков и соответственно средством концентрации семейного состояния и обеспечения целостности феода. Одновременно они могли содействовать усилению генетического влияния основателя семьи, для которого оно служило своего рода заменой опеки партнера: даже если бы какому-нибудь потомку наставили рога, его наследники, благодаря кузине-жене, все равно были бы генетически связаны с отцом-основателем. Могли ли наши древние запреты на кровосмешение воспрепятствовать слишком частому заключению близкородственных браков?
Сам Чарльз Дарвин, происходивший из обеспеченной семьи, был женат на двоюродной сестре. Также и родители нынешнего султана Брунея — двоюродные брат и сестра, да и сам он женат на кузине. Одна из величайших американских династий, Дюпоны, также часто практиковали подобные отношения, чтобы, по словам одного историка, «попусту не тратить свое время (скорее, сперму) вне семьи». Основатель династии Пьер Дюпон советовал своим наследникам вступать в брак между собой для того, чтобы сохранить «целомудрие души и чистоту крови». Одна из его внучек вышла замуж за одного из его внуков, и в течение следующих ста лет остальные наследники Дюпона выходили замуж и женились на своих двоюродных братьях и сестрах еще тринадцать раз, пока семья не обеспокоилась опасностью появления генетических уродцев. Но даже в настоящее время у Дюпонов сохранилось что-то похожее на родовой обряд встреч друг с другом под Новый год, когда женская половина династии собирается в различных поместьях в долине реки Брэндивайн (штат Делавэр), а мужчины объезжают все дома, чтобы поприветствовать дам и составить о них мнение. Подруги и прочие посторонние лица, даже невесты, остаются при этом наверху, чтобы не попадаться на глаза (и даже после бракосочетания их по-прежнему иногда называют «чужаками»). Последний двоюродный брак Дюпонов состоялся в 1970-х годах, хотя в тот момент внутрисемейные союзы уже не одобрялись.
В Европе Ротшильды практиковали инбридинг еще последовательнее. У Мейера Ротшильда, сумевшего выбраться из трущоб Франкфурта и основать крупнейший банкирский дом XIX века, было пятеро сыновей и столько же дочерей. Он поступил очень благоразумно, поручив сыновьям организацию связанных друг с другом кредитных компаний в важнейших финансовых столицах Европы. Но при этом он с поразительной горячностью исключил дочерей из своего завещания: «Ни одна из моих дочерей, а также их потомки, не имеют никаких прав и претензий на названную фирму, и я никогда не смогу простить свое дитя, если оно, пойдя против родительской воли, позволит себе потревожить моих сыновей в их мирном владении своим делом». Последующие поколения увековечили эту суровую традицию отстранения наследников по женской линии от какой-либо роли в семейном бизнесе. Одновременно они старательно возвращали их в клан Ротшильдов посредством браков с родственниками.
«Бесспорно, первой и самой важной причиной политики родственных браков было сохранение пяти домов от распада, — пишет Ниал Фергюсон в книге „Дом Ротшильда". — С этим также было связано желание сохранить огромное состояние пяти братьев от посягательств посторонних. Помимо корыстных побуждений, однако, принимались во внимание значительные социальные затруднения при поиске подходящих партнеров за рамками семьи. К середине 1820-х годов Ротшильды были настолько богаты, что оставили далеко позади остальные
семьи с похожими корнями». Проблема, продолжает объяснять Фергюсон, заключалась в поиске подходящей партии для дочерей, и он приходит к выводу, что «на тот момент Ротшильду мог подойти только Ротшильд».
Как и многие другие богатые семьи, Ротшильды столкнулись с большой и неустранимой проблемой гипергинии (под гипергинией понимается женская склонность выходить замуж за тех, кто стоит выше на социальной лестнице): на каждом следующем уровне экономической пирамиды для женщин остается все меньше и меньше подходящих для брака мужчин. На самой вершине им ничего не остается, как выходить замуж за своих двоюродных или даже родных братьев, как это произошло с Калигулой в Риме, Рамзесом II в Египте и со многими инкскими, гавайскими, тайскими и африканскими монархами.
Если термин «близкородственное скрещивание» звучит не слишком приятно, то можно сказать, что для не преуспевших в гипергинии дочерей ситуация зачастую складывалась еще хуже: в Индии (классический и печально известный пример) одной семье из высшей касты пришлось разориться, чтобы выгодно выдать дочь замуж, собрав для ее будущего мужа огромное приданое. С другой стороны, убивая новорожденных дочерей и вырастив одного-двух сыновей, та же самая семья могла бы получить приданое,
а также обзавестись большим количеством потомков. Когда в начале 1980-х годов Чарльз Аллен собирал материал для своего репортажа под названием «Жизнь индийских князей», он взял интервью у внучки раджи Джаунпура, и та сказала о своем появлении на свет: «Когда было объявлено, что родилась девочка, все были ужасно разочарованы. И все же за последние двести лет я первый ребенок женского пола в семье, кому было позволено остаться в живых».
Представителям Запада не стоит слишком возмущаться: демографические данные указывают на то, что убийство новорожденных дочерей также было частым явлением и среди нетитулованного мелкопоместного дворянства в некоторых средневековых европейских культурах. То усердие, с каким аристократы отдавали своих дочерей в монастыри, служило той же самой цели — избавлению от лишних дочерей и концентрации наследства в руках потомков по мужской линии. Более того, глубинное предубеждение богатых против дочерей продолжает существовать и поныне, хотя и едва различимо. Состоятельным американским матерям, настойчиво стремящимся преодолеть предрассудки, связанные с полом, совесть не позволяет убивать своих дочерей. Но проведенное в 1991 году исследование показало, что им гораздо больше нравится нянчиться с сыновьями, чем с дочерьми, и первых дольше не отнимают от груди. В соответствии с предсказаниями эволюционной теории в семьях с низким доходом матери ведут себя совершенно иначе, отдавая предпочтение дочерям.
Среди Ротшильдов начало практике инбридинга положил младший сын Мейера, Джеймс, который в 1824 году женился на дочери своего брата. В течение следующих шестнадцати лет четверо других внучек Мейера остановили свой выбор на его внуках, своих двоюродных братьях. Генеалогическое древо начало быстро сращивать свои ветви. Так, например, в 1876 году Альберт фон Ротшильд женился на Бет-тине Ротшильд. Если бы их дети оглянулись на свою родословную, то обнаружили бы, что из шестнадцати позиций прапрадедушек и прапрабабушек три были заняты Мейером Ротшильдом, три его женой Гутлой и еще три их сыновьями. Таким образом, как Мейер, так и Гутла обнаруживались в предыдущем поколении трижды в качестве прапрапрадедушки и прапрапрабабушки. В течение предшествующих пяти поколений 62 позиции родословного древа были заняты всего 36 личностями, из которых 24 человека были Ротшильдами с рождения. Хотя это было впечатляющее начало, следует добавить, что достижение Ротшильдов было ничем по сравнению с многовековой традицией близкородственных браков среди европейской королевской знати: Роберт Гандер-сон, специалист по генеалогии из штата Юта, с конца 1960-х годов занимается родословной принца Уэльского Чарльза. Благодаря родственным бракам у принца Чарльза не более двадцати трех тысяч предков в семнадцати поколениях вместо максимально теоретически возможных шестидесяти пяти тысяч. Только один человек, Эдуард III, король Англии
в 1327—1377 годах, встречается среди его прародителей две тысячи раз и, по подсчетам Гандерсона, мог бы занять порядка двенадцати тысяч ветвей, если бы генеалогическое древо было известно полностью. Биологи исследуют сложное родство, подобное тому, что наблюдается в семье Ротшильдов, используя «коэффициент инбридинга» — показатель того, насколько тесно связаны представители рода. В случае с семью детьми Беттины и Альберта коэффициент составлял 0,064, что в 256 раз больше по сравнению с семьей, в течение пяти поколений придерживавшейся нормального аутбридинга. Другими словами, шестьдесят лет спустя после своей смерти Мейер Ротшильд был источником обоих аллелей (Аллель — одна из возможных форм одного и того же гена. Аллели расположены в одинаковых участках (локусах) гомологичных (парных) хромосом; определяют варианты развития одного и того же признака, контролируемого данным геном) в 6% генных локусов своих прапраправнуков. Таков же коэффициент инбридинга в случае вступления в брак двоюродных брата и сестры. Согласно общепринятой точке зрения, подобная степень межродственного скрещивания должна быть опасной для здоровья Ротшильдов, хотя Ниал Фергюсон не отмечает никаких свидетельств генетических аномалий. Шестеро из сорока четырех правнуков Мейера (поколение Альберта и Беттины) умерли, не дожив до пяти лет, но Фергюсон приходит к выводу, что это было нормальным явлением для Западной Европы того времени. Было ли это нормальным для класса, к которому они принадлежали, неизвестно. Из всех детей Альберта и Беттины один умер в младенчестве и еще один в подростковом возрасте, но пятеро остальных выросли и четверо из них вступили в брак. «Конечно же, есть альтернативный вариант объяснения, — пишет Фергюсон. — Можно допустить, что Ротшильды имели некий „ген деловой хватки", укреплению которого способствовали близкородственные браки. Возможно, именно благодаря ему Ротшильды сохраняли свою незаурядность». Но это уже попахивает евгеникой, и автор быстро отказывается от этой идеи как «неправдоподобной». Явно смешивая понятия планирования и эволюции, он добавляет не относящуюся к делу деталь, что «даже если бы это было так, заинтересованные лица ничего об этом не знали».
В природе существует ярко выраженная модель семейной политики изоляции и инбридинга, реализуемая Дюпонами, Ротшильдами, Виндзорами, британской знатью в целом и другими состоятельными семьями. Наверное, эти специалисты «брачного планирования» не изучали опыт колонии домашних мышей, обычно находящейся под властью главы семейства, как правило сущего тирана. Он спаривается со своими дочерьми, внучками, и его гены быстро распространяются по всей колонии. Это явление ученые называют «эффектом основателя». Многочисленное потомство вынуждено в большом количестве покидать родной дом и отправляться завоевывать новые миры, подобно тому как средневековая аристократия
отправляла лишних сыновей в крестовые походы. Одни мышиные изгои занимаются войной, другие — любовью. Таким образом, основатель фактически осуществляет двойную политику аутбридинга за пределами семейства и инбридинга внутри, что очень напоминает ситуацию богатого человека, у которого дома жена (возможно, его двоюродная сестра), а на стороне — любовницы. Сама мышиная колония после нескольких поколений интенсивного близкородственного скрещивания начинает слегка отличаться от соседних колоний, становится немного странной, может быть, немного лучше приспособленной к среде, в которой она обитает.
Или немного хуже, в связи с генетическими опасностями близкородственного скрещивания. Как подтвердит любой, кто хоть раз занимался селекцией животных, печальные последствия подобных вещей непредсказуемы. В случае с Ротшильдами, возможно, браки родственников увеличили частоту повторения некого вида «гена деловой хватки». Но близкородственное скрещивание или семейная культура (а то и удачное сочетание того и другого), кажется, способствовали также развитию склонности к энтомологии, особенно к изучению блох. Как результат научные названия 153 видов и подвидов насекомых включают в себя имя «Ротшильд», а Мириам Ротшильд, прапраправнучка Мейера, помимо прочих своих достижений, известна еще и как автор книги «Блохи, камбалы и кукушки». Применяемое к таким продолжительным временным периодам выражение «планирование семьи» начинает отдавать оксюмороном.
Лишь небольшое число состоятельных семей практикуют близкородственное скрещивание в таких масштабах, как домашние мыши или Ротшильды. Но, как написал Нельсон Олдрич, «лучший способ охарактеризовать семьи потомственной финансовой аристократии — назвать их семьями кузенов». Ли-вингстоны, Джеи, Бикманы, Асторы вступали в браки друг с другом на протяжении поколений. Франклин Рузвельт (Франклин Делано Рузвельт (1882—1945) — президент США (1933-1945)), дальний родственник Асторов, был не только двоюродным братом Тедди Рузвельта (Теодор Рузвельт (1858-1919) - президент США (1901 — 1909)) по рождению, но и его племянником благодаря браку.
Даже если в богатой семье не заключаются близкородственные браки, то все равно можно наблюдать ассортативное спаривание. Биологи определяют это как «склонность определенного типа мужчин вступать в связь с определенным типом женщин», и далеко не случайно это является характерной особенностью человечества в целом. Вопреки распространенному мнению о том, что противоположности сходятся, брак обычно заключается между очень похожими по интеллектуальному развитию, цвету волос, социально-экономическому положению и даже (любовь довольно странная штука) размеру мочки уха людьми.
Кроме того, богатые обычно женятся на богатых. Основное внимание в вопросе воспитания ребенка, кажется, действительно уделяется ассортативному выбору партнера. Для ограждения своих детей от неподобающих знакомств их отдают в соответствующие детские сады и лучшие танцевальные студии. («Инаковость» сейчас модное словечко, но оно применяется в четко определенных границах, причем с тем подтекстом, что обучение общению с теми, кому меньше повезло в этой жизни, является важным образовательным опытом. Принимая такую точку зрения, можно сказать, что сын портье ходит в детский сад в качестве живого пособия, назидания для тех, кто социально выше. Как в пьесе «Шесть степеней отчуждения» (Пьеса американского драматурга Джона Гуэра, один из героев которой утверждал, что любые два человека на этой планете отделены друг от друга не более чем шестью промежуточными знакомыми), существует постоянный страх, что какой-нибудь неподходяще «иной» школьный товарищ может неожиданно явиться к обеду.)
Водить «правильный» автомобиль, отдыхать на «правильных» курортах, заводить «правильные» знакомства, носить «правильную» одежду — все это формирует «правильного» ребенка. Кроме того, богатые дети все более обособляются в связи с постоянно внушаемым чувством того, что они отличаются от детей, которые не обладают сходными признаками высокого общественного положения. Один из собеседников Джоани Бронфман рассказывал
0 своей кузине, которая никак не могла понять, чем же она отличалась, «ходила по детской площадке, пыталась понюхать других детей, чтобы осознать, в чем же заключалась разница». Другая опрошенная «предусмотрительно отказалась признать себя лучшей, но в такой манере, в которой читалось, что только действительно лучшие#люди не считают себя таковыми».
Ассортативное спаривание происходит не только в рамках рода или социального круга. Дружеские отношения и стратегические выгоды также содействуют заключению брачных союзов между состоятельными людьми, занимающимися смежным бизнесом. Уильям Клэй Форд-младший, председатель Ford Motor Company в канун ее столетнего юбилея, является праправнуком не только основателя компании Генри Форда, но и производителя покрышек Харви Файерстоуна (Харви Файерстоун (1868—1938) — американский промышленник, основавший шинное производство). Вице-президент США Нельсон Олдрич Рокфеллер
(Государственный и политический деятель США (1908— 1979), вице-президент в годы президентства Дж. Форда (1974-1977)) был внуком не только Джона Д. Рокфеллера-старшего, но и сенатора США Нельсона Олдрича ( Нельсон Олдрич родился в 1841-м, умер в
Ассортативное спаривание в дикой природе трудно объяснить, но биологи указывают на то, что спаривание с как можно более подобными себе особями увеличивает репродуктивное обособление популяции и уменьшает генетический обмен с другими популяциями. Другими словами, ассортативное спаривание может служить базисным пусковым механизмом видообразования. Пословица «с кем поведешься, от того и наберешься» может служить объяснением того, откуда берут свое начало новые виды и подвиды. И если мы говорим не о генах, а о мемах (термин Ричарда Докинса, обозначающий идеи, распространяющиеся по планете), то ассортативное спаривание, несомненно, является сущностью такого культурного подвида, как богатые.
Не многие социальные группы использовали близкородственное скрещивание, ассортативное спаривание и другие инструменты построения династии так же эффективно, как британская аристократия, и никто не может соперничать с ней в способности накапливать богатство и власть в течение многих поколений. Всего несколько сотен родственных семей не только владели 80% земли Британских островов, но в момент своего расцвета в середине XIX века также отправляли своих лишних сыновей в самые отдаленные уголки империи, распространив тем самым свое господство на 400 миллионов человек и 25% всей суши. По размеру ареала британская знать оказалась наиболее удачливой иерархией в живой природе планеты. (Возможно, и до сих пор остается. Еще в 1982 году во владении знати находилось
приблизительно 4 миллиона акров земель Соединенного Королевства. А в 1999 году одиннадцать герцогов и тридцать семь иных аристократов оказались в списке самых богатых англичан газеты Times в основном благодаря земельной собственности.)
Именно поэтому богачи пытаются подражать британской аристократии даже теперь, во время ее глубокого упадка. Своего рода показателем упорства в этом увлечении является то, что люди, разбогатевшие собственными силами, часто платят большие деньги за забавные, но все же бесполезные феодальные титулы. Питер Нортон, разработчик программного обеспечения Norton Utilities, заплатил 190 тысяч долларов за титул лорда замка Стрэтфорд-на-Эйвоне. Оле Георг, сочинивший музыку для телесериала «Спасатели Малибу», теперь тоже лорд замка Шел-доун в графстве Суссекс.
Люди до сих пор используют брак ради того, чтобы стать ближе к пэрам, хотя уже не так жадно, как в лучшие деньки Позолоченного Века, когда американские бароны-разбойники добились общественного положения, выдав пятьсот своих дочерей замуж за оказавшихся на мели потомков европейской аристократии, их совокупное приданое (без поправки на инфляцию) оценивается в 220 миллионов долларов. Направление процесса, правда, с тех пор слегка изменилось. Актриса Джеми Ли Кертис (Американская актриса (р. 1958), известна по ролям в фильмах «Рыбка по имени Ванда», «Правдивая ложь»), к примеру, замужем за Кристофером Гаден-Гестом ( Кристофер Гаден-Гест (р. 1948) — американский актер), пятым бароном Гаден-Гестом из Салинга. Однако это не просто обыкновенное соединение титулованного европейского аристократа и голливудской звезды, а союз, в котором барон более известен в качестве актера благодаря роли гитариста Найджела Тафнела в фильме «Spinal Tap» и впечатляющему исполнению роли неотесанного детектива-любовника из Северной Каролины Харлана Пеппера в фильме «Победители шоу». Между тем сама Кертис — голливудская аристократка во втором поколении, чье двойное имя призвано напоминать, что ее родители Джанет Ли ( Более всего знаменита небольшой ролью в триллере Хичкока «Психо» (р. 1927)) и Тони Кертис (Настоящее имя — Бернард Шварц (р. 1925). Среди его работ — роли в фильмах «Прощай, Чарли», «В джазе только девушки», «Большие гонки»). (В Голливуде, как и на Кадоган-сквер, происхождение имеет значение.) К тому же Кертис удается роль Консуэлы Вандербильт (прекрасно сочетавшей стремление к аристократическому положению с непроизвольным самоунижением), когда она заявляет: «Я не вношу нас в списки как лорд и леди Гаден-Гест. В Нагrods (Роскошный лондонский универмаг, постоянным покупателем которого является английская королева) меня не знают под этим именем. Меня величают так только в палате лордов». Глупые лорды.
Благородные родичи
Почему же знатные люди, столь осчастливленные дарованными им званиями пэров, теперь оказываются работниками закусочных, полицейскими, кондукторами автобусов (семейный девиз: «Пусть поздно, но серьезно»)? Как этим людям в свое время удалось достичь мирового господства? Каков был секрет «трех-четырех сотен семей», как выразился Уинстон Черчилль, «которые в течение трех-четырех сотен лет распоряжались судьбами поначалу небольшого воинственного государства, а затем главенствующей нации необъятной и до сих пор несокрушимой империи»? Их сила заключалась, как мы уже видели, в сохранении во что бы то ни стало контроля над землей. Это достигалось с помощью жестких ограничений права наследования и мудрого рассредоточения младших сыновей в целях захвата новых земель. Для этого требовался большой дом как место укрепления внутренних связей и бастион для устрашения внешнего мира. Но что действительно являлось опорой аристократии на протяжении веков, так это осознание себя как сословия, жизни членов которого глубоко переплетены между собой и четко отделены от остального человечества. «Если говорить в двух словах, то они обладали совместным пониманием своего унаследованного и незаработанного превосходства, — пишет историк Дэвид Кеннадайн. — Британские аристократы распространяли высокое мнение о себе, своих семьях и порядках во времени. Они знали свою историю как никакие другие классы... Стены их домов были украшены фамильными портретами; страницы Burke's и Debrett's повествовали об их предках; их особняки обычно сохраняли стиль самого раннего периода».
В культурном отношении они представляли собой подвид, и это нашло недвусмысленное подтверждение в палате лордов, где еще в 1999 году они обращались друг к другу «мой благородный родственник», называя при этом палату общин не иначе как «другое место», чтобы не оскверниться произношением имени этого убогого учреждения. Долгая история родственных браков сделала их почти биологическим подвидом и наградила удивительным чувством родства. Кеннадайн указывает на то, что в конце 30-х годов XX века девять представителей рода Сесил занимали места в палате лордов и 145 парламентариев от Консервативной партии состояли друг с другом в родстве, а в любом из предыдущих поколений, говорит Кеннадайн, это значение было бы еще выше. Тем не менее они никогда не были закрытой родственной группой. Они достигли своей мощи, регулярно, хотя и с презрением, принимая в сословие пэров новые семьи и ассортативно спариваясь с Вандербильтами и Ротшильдами (обычно руководствуясь приоритетом денег). Или, как выразился Саймон Уинчестер в своем историческом труде «Благородные лорды», «аристократы были достаточно мудры, чтобы делать то, что рекомендуют селекционеры пестрых волнистых попугайчиков для повышения качества породы птиц: они время от времени „зарываются в зелень", выбирая себе в супруги богатых американских наследниц».
Однажды в обшитой деревянными панелями столовой палаты лордов за чашечкой чая и кремовыми пирожными я беседовал с баронессой Стрейндж,
обсуждая неминуемую гибель ее социальной группы. Это напоминало разговор о гильотине за булочками в революционной Франции. Стрейнджей и почти все остальное британское потомственное пэрство как раз собирались изгнать из верхней палаты парламента, места в которой их семьи занимали по праву рождения, причем некоторые более 800 лет. Намечалась бескровная революция. Именно в тот день пэры дебатировали условия их удаления из палаты (что характерно, в самых благоприличных выражениях). И (что тоже характерно) по-прежнему рассматривали государственные дела, обсуждая среди прочих вопросов необходимость обеспечения гуманной отбраковки барсуков.
«Вы, американцы, смотрите на все горизонтально, в пространственном разрезе, — говорила Стрейндж, потягивая китайский чай. — Мы смотрим на вещи вертикально, во временном разрезе. Мы говорим о том, что произошло 100 лет или 1000 лет назад, как о непрерывной истории». Затем она продолжала на примере истории своего рода. Это был целый поток казней, аристократических модных словечек и приводящих в замешательство переходов на библейский язык вроде: «И было три сестры, и были они потомками четвертого герцога». Уже 372 года сидели Стрейнджи на красных кожаных скамьях палаты лордов, но их род уходит своими корнями еще далее вглубь европейской истории. Была у этого наследия некая мистическая особенность: «Я не умею исцелять людей, — сказала между делом леди Стрейндж, — но иногда могу снять боль, прикоснувшись руками».
Леди Стрейндж — приветливая и впечатляющая женщина лет семидесяти, в клетчатой юбке своего шотландского клана, зеленом бархатном пиджаке (с небольшой заштопанной дырочкой слева) и кружевных манжетах (слегка потертых) — была ярой защитницей аристократии: «Дело не в титуле. Я имею в виду наследственные влияния, которые себя проявят. Если ваши предки были такими людьми и занимались чем-то, что сделало их пэрами, то есть вероятность того, что эти гены не пропадут даром».
Родственные отношения являлись самым важным. Леди Стрейндж, к примеру, знала, что с виконтом Крэнборном из семьи Сесилей, долгое время возглавлявшим палату лордов, ее связывает не только членство в Консервативной партии, но и родство («он мой четырнадцати- или пятнадцатиюродный брат»). Такая далекая связь американца вряд ли бы заинтересовала, впрочем, как и биолога: теория родственного отбора утверждает, что готовность одной особи приносить жертвы ради другой зависит от степени родственной близости. Или, как однажды пошутил кто-то из биологов, резюмировав суть идеи, «особь охотно бы отдала свою жизнь за двоих братьев, четверых двоюродных братьев или восьмерых троюродных братьев». С другой стороны, ради пятнадцатиюродного брата большинство простых людей не пошевелили бы и пальцем. Тем не менее это неизменное чувство семейного единства стало сутью цивилизованных дебатов в палате лордов. Реформа, сказала Стрейндж, равнялась «наследственной чистке», и добавила, как будто такое уподобление геноциду что-то напомнило ей: «Я могу проследить свою родословную до Аттилы, предводителя гуннов». Но искорка в ее глазах потухла так же быстро, как и зажглась. «Не самый приятный предок, — признала она. — Думаю, его наследственные черты были довольно сильно разбавлены».
Она допила чай и встала в очередь в кассу, чтобы оплатить счет и вернуться к дебатам. «Чудное место, правда?» — заметила она так, будто была здесь одна. Взглянув через плечо, она заметила портрет короля Генриха VII в полный рост и сообщила: «Мой предок».
По случайному совпадению в тот день вышла в свет книга, столь же очаровательная и анахроничная, как и сама палата лордов. Burke's Peerage and Baronetage, справочник о благородных и неблагородных прародителях британской аристократии, был опубликован после 29-летнего перерыва и в основном посвящен мертвым и опозоренным. Новая книга (106-е издание Burke's с момента основания альманаха в 1826 году) была подготовлена командой из девяти редакторов и обошлась в 1,2 миллиона долларов. «В ней больше слов, чем в Библии», — похвастался издатель, а главный редактор подхватил: «Я бы обратил внимание на то, что наши родословные более достоверны, чем „Сим родил Моисея"» (В Библии, конечно, нет таких слов, поскольку Моисей хотя и происходит от Сима, сына Ноя, но между ними насчитывается изрядное число поколений). Этот двухтомник, содержащий данные о двух тысячах семей и весящий двадцать фунтов, подытожил усилия людей, отдававшихся любимому делу.
С точки зрения натуралиста, Burke's интересен как справочное пособие по жизнеспособной, удачно развивавшейся и сплоченной популяции животных. Но это нечто большее. Для членов этой популяции Burke's был в свое время настольной книгой, позволявшей разоблачать мошенников и поддерживать отношения с «благородными родственниками». В момент расцвета аристократии эта книга также являлась каталогом их родословных для подбора удачной брачной партии. В пьесе Оскара Уайльда «Женщина, не стоящая внимания» (1893) лорд Иллингворт описывает Peerage как «единственную книгу, которую светскому молодому человеку надлежит знать досконально». Поддержание отношений с другими членами группы было столь важным делом, что лорд Мальборо отметил для Консуэлы Вандербильт двести семей, «чьи ответвления, происхождение и титулы она должна выучить». И это во время медового месяца.
Burke's был олицетворением сословной идеи семьи. Это было то средство, с помощью которого члены группы посылали друг другу сигналы своей состоятельности и одновременно укрывали себя облаком таинственности и мистификации. Люди посторонние могли и не знать, что пэрство состоит из пяти рангов (на самой вершине герцоги, затем следуют маркизы, графы, виконты и бароны — чаще всего в таком порядке) или как следует должным образом к каждому обращаться, помимо традиционного поклона.
Сторонние наблюдатели могли быть обескуражены (что в принципе и предполагалось) извилистыми путями размножения аристократии. Титулованные семьи обладали удивительной сноровкой соединять свои фамилии с помощью дефисов, заключая браки с другими титулованными семьями, или просто менять фамилии в связи с получаемыми новыми титулами, порой три-четыре раза в течение жизни. Идеал обладания одним именем не разделялся ими. Нынешний герцог Бедфордский ( Тринадцатый герцог Бедфордский (р. 1917)), к примеру, еще и маркиз Тависток, граф Бедфорд, барон Рассел, барон Рассел Торнхот и барон Хауленд Стритхем. Его настоящее имя Джон Роберт Рассел, а друзья называют его Иан.
С помощью своего непонятного языка Burke's также удавалось скрывать от неискушенного читателя некоторую информацию о представителях сословия. Статья о шотландском графстве Кейтнес начинается так: «Уильям, из Мея; dvp ипт (задушен своим bro Старшим)». Сокращения говорят, что он умер при жизни отца (decessit vita patris), неженатым (unmarried) и погиб от руки своего брата (brother). Подобная смесь загадочного и интригующего характерна для Burke's, где часто в качестве добавления встречается описание какого-нибудь причудливого родового обычая: «Роберт Крайтон, восьмой лорд Крайтон из Санкуара; р. 1568; потерял глаз... в схватке с учителем фехтования Джоном Тернером... планировал убийство Тернера в течение семи лет, совершив его при содействии одного из Карлейлей... Карлейль и несколько других соучастников были повешены на пеньковой веревке, а восьмой лорд — на шелковой, ибо такова привилегия пэра». Основная задача, которую выполняла загадочная манера изложения Burke's, заключалась в том, чтобы позволить аристократии выглядеть еще более исключительной. Британский писатель Мэллок (Уильям Мэллок (1849—1923) — автор известной в свое время сатиры «Новая Республика» (1877), в которой читатели легко узнавали знаменитых современников), рассматривая отношения между рождением и богатством среди нетитулованного мелкопоместного дворянства, заметил: «За исключением китайской грамоты, сомневаюсь, что существует что-то более запутанное».
Впечатляющий вымысел
Если Burke's и преследовал цель изоляции от черни, то как раз в момент своего расцвета, когда с удовольствием публиковались любые нелепые сказки, состряпанные какой-нибудь семьей для удостоверения древности своих корней. Один историк подвел следующий итог получившейся книге: «Ужасные люди с ужасными именами совершают ужасные поступки в ужасных местах в ужасные времена».
Уайльд назвал Peerage «лучшей вещью во всей английской художественной литературе». Филдинги (или Фелдены), к примеру, прошли путь от простых селян до графов Денби благодаря выгодному браку в XVII веке. Впоследствии они поделились со всеми счастливой новостью о том, что на самом деле они были потомками императорского дома Габсбургов, подобно Рейнфельденам из Германии. К несчастью для Филдингов, в конце XIX века специалист по генеалогии Дж. Хорас Раунд посвятил себя разоблачению того, что он называл «злостными деяниями», «вопиющей узурпацией», «нахальным вымыслом» и «абсурдной фантазией» Burke's Peerage. Раунд безжалостно продемонстрировал, что родство с Габсбургами было основано на «сплошных выдумках», вследствие чего теперь Филдинги называют себя в шутку «Пёхапсбурги» (От английского perhaps — «может быть», «возможно»).
Черчилли, среди чьих наследников в XX веке фигурирует принцесса Диана, а также сэр Уинстон Черчилль, улучшили свою родословную подобным же образом — и тоже попались на прицел Дж. X. Раунда. Не удовлетворенная своим происхождением от блестящего генерала XVIII века Джона Черчилля, семья почувствовала себя обязанной исследовать свои корни вглубь истории и связать их с личностью сэра Бартоломью де Черчилля, который, как рассказывалось, отстаивал в XII веке замок Бристоль для короля Стефана (Стефан (ок. 1097—1154), именуемый также Стефан Блуа — король Англии (1135-1141, 1141-1154)) и погиб в битве за него. Раунд с ликованием цитировал «древние песни» о сэре Бартоломью, написанные на псевдосреднеанглийском: «Into the Battail for to fight / He then did make his way; / Ne was there founden any Wight, / So stout as might him stay»(«Затем отправился он в путь, чтобы сразиться в битве; и никого не было отважнее его»). Раунд доказал, что эта дворянская родословная была вымыслом, поскольку замок Бристоль принадлежал не королю Стефану, а его врагам, и пришел к суровому выводу, что подлинная родословная Черчиллей «ничем особенным не отличалась».
И подобные сказки выуживают из Burke's уже давно. Фактически Burke's ныне выглядит так, как будто его редактировал сам Дж. X. Раунд. О сэре Эдуарде Джордже Булвер-Литтоне
(Эдуард Джордж Булвер-Литтон (1803—1873) — барон, английский писатель), к примеру, говорится как об авторе «Последних дней Помпеи» «и других измышлений, например, относительно того, что BULWER является производным от „Bol-ver" — имени, присвоенного в битвах верховному богу скандинавской мифологии Одину». К тому же в наше время в Burke's включены имена нескольких из невероятного количества незаконнорожденных детей аристократов. Когда я беседовал с Чарльзом Мосли, нынешним редактором Burke's, он осторожно предположил, что на протяжении десяти поколений 40% дворянских семей столкнулись с явлением незаконной наследственности или «сомнительного отцовства», как мягко окрестили его биологи. Другими словами, само пэрство в действительности является фикцией.
Во время моего визита к лорду Бату разговор зашел об одном почтенном старце, обнаруженном несколько лет назад, но не в генеалогическом древе Тиннов, а в пещере на территории их семейных владений. «Чеддерский человек», умерший 9 000 лет назад — самый древний полный скелет человека, найденный на Британских островах. Ученые извлекли из него фрагмент ДНК и сравнили с образцами местных жителей, чтобы выяснить, возможна ли связь между ними. Результаты сравнения с клеткой, полученной от лорда Бата, казалось, его удовлетворили: различимой связи между ним и «чеддерским человеком» не обнаружилось. Но «в тюрьмах Ее Величества», прокомментировал он, «взяли ДНК нескольких самых отъявленных преступников, и моя совпала с одной из них». Несомненно, еще один потомок Эдуарда VII.
Тем временем к нам присоединился дворецкий лорда Бата, Катберт Баррет. На нем был удобный кардиган вместо ливреи, и держался он с хозяином на равной ноге. Оказалось, что Баррет тоже сдавал анализ на сравнение с «чеддерским человеком». Результаты показали, что его ДНК как раз и принадлежала к одной из самых древних линий, известных в Европе. Это заставило меня вспомнить высказывание одного из прежних критиков Burke's, который однажды написал: «Люди, говорящие о старинных родах, порой забывают очевидный факт, что каждый род настолько же стар, как и любой другой... Единственная разница в том, что „древний" род знает (или хотя бы думает, что знает), кем были их предки в свое время».
Династические сказки
Но даже если аристократия оказалась вымыслом, то вымыслом действенным. И хотя кровные связи, такие как теоретическое совпадение генов Уинстона Черчилля с генами Джона Черчилля всего лишь на 1256-ю часть, не имели биологического значения, роль мифа об аристократии тем не менее нельзя игнорировать. Он внушил этим людям, что богаты они от природы, а власть им дана по справедливости. Он заставил их поверить, как сказал незадолго до Первой мировой войны лорд Керзон (Один из виднейших лидеров консервативных политиков Англии (1859-1925)), что «цивилизация обязана своим существованием аристократии». Но одного мифа, вероятно, было недостаточно, чтобы сохранять за аристократами власть, поэтому они дополняли его практически, передавая каждому следующему поколению «безукоризненные связи, обеспечивая заблаговременный выход в жизнь», чтобы двигаться вперед, опираясь на доброе имя.
Семьи богачей по-прежнему придерживаются этого рецепта, хотя уже не в таких масштабах и не с таким успехом, как прежде. Подобно английским пэрам, те семьи, которым удается удержать власть и богатство на протяжении поколений, зачастую добиваются этого, работая над внутренним содержанием и внешним обликом семьи: Ротшильды имеют имидж банкиров и знатоков высокого искусства, утонченных вин и блох; Рокфеллеры вошли в образ филантропов. Содержание может измениться со временем и найти новое русло. Кеннеди, к примеру, завоевали репутацию политиков, крепко держащих жизнь за задницу. Буши же приобрели известность как аристократы из Новой Англии, воспитанные с отношением к жизни как к постоянной борьбе. «Династии всегда двигались в противоположных направлениях», пишет обозреватель The New York Times Морин Дауд. «Буши пытались деанглизироваться и отделаться от своей счастливой сорочки, в то время как Кеннеди пытались англизироваться и влезть в нее. Честолюбивые авантюристы хотели казаться застенчивыми представителями „белой кости", и наоборот». Случайно оба рода оказались последователями ротшильдовской политики, отправив своих детей в отдаленные столицы для создания взаимосвязанных центров власти. Но Буши сделали это удачнее: губернатор штата Флорида Джеб Буш был как раз в нужном месте, чтобы протянуть руку помощи губернатору штата Техас Джорджу У. Бушу на президентских выборах 2000 года.
Семейный имидж, подобно групповому запаху колонии домашних мышей, помогает осознать свою коллективную принадлежность. Общий интерес вроде стремления Рокфеллеров найти наилучшие средства, чтобы накормить мир и остановить болезни, тоже может служить удобным поводом периодически собираться вместе и оставаться частью семьи. Семья — это в некотором смысле добровольное родство. Отдельные дети и внуки уходят, меняют имена, делают все, что в их власти, чтобы избавиться от семейной репутации и жить самостоятельно. (Психолог Джоанн Бронфман общалась с одной наследницей, которая пошла на стерилизацию ради того, чтобы не быть просто очередным звеном в цепи. «Проблема была в том, — говорила она, — что я ощущала этот потомственный долг своей маткой».) Другие, такие как девятый герцог Мальборо, охотно включают себя в семейный миф. Принимаемым в семью родственникам (например, Консуэле Вандербильт) приходится выбирать: либо сопротивляться мифу своей новой семьи, либо принять его, либо поискать какую-то золотую середину, чтобы не затеряться без остатка в генетических узорах.
Семьи с более глубоким пониманием стратегии сознают произвольность природы родства. Они сохраняют себя, дополняя кровное родство неким более свободным чувством, чуть ли не племенным ощущением идентичности, общей преданности семейному преданию. «Никогда не существовало семей по кровному родству — только по духовной близости, — говорит Джей Хьюз, юрист и сотрудник трастового фонда, который зарабатывает себе на жизнь, рассказывая богатым семьям о том, что нужно делать, чтобы не остаться у разбитого корыта. — Что есть семья? Два духовно близких друг другу человека. Любая семья начинается с двух имен. И самая важная составляющая всех великих семей — это их способность постичь то, что они состоят в духовном родстве». После трех или четырех поколений даже самые могущественные семьи разбиваются на кланы, продолжает Хьюз, и «некоторые или даже все эти кланы воссоединяются в роде», если позволяют обстоятельства.
Семья Лейрд Нортон из Сиэтла оказывается подходящим примером. Они сделали деньги в лесной промышленности 150 лет назад. «Уже родились на свет дети седьмого поколения», — говорит Питер Эванс, глава семьи, и делится планами сохранять «финансовую независимость и интеллектуальное здравомыслие» еще как минимум семь поколений. «Достижение поставленных целей в течение 150 лет меняет ваше поведение», — полагает Эванс. Финансовой основой семьи является компания с портфелем акций «наследственных предприятий» (в основном в сфере производства строительных материалов), годовой доход которой составляет 1,3 миллиарда долларов. Даже в Сиэтле Laird Norton Company малоизвестна, и «это хорошо», по мнению Эванса. С другой стороны, семье приходится усердно трудиться, чтобы быть уверенными, что приблизительно 350 ее членов осознают свою принадлежность сообществу. Ежегодно проводятся семейные встречи, причем компания компенсирует все дорожные расходы любому представителю семьи, владеющему частью ее акций. Духовная близость является самым важным: новоявленным родственникам и даже разведенным супругам позволено владеть акциями, хотя они лишены права продать их кому-то, не принадлежащему к роду. Сам Эванс вошел в состав семьи благодаря браку. Во время семейных встреч дети посещают что-то вроде лагеря, а взрослые устраивают курсы, на которых обмениваются опытом «по интересам», начиная от перестройки дома и заканчивая санскритом. Они называют это «Университетом Лейрда Нортона». Эванс приветствует вступление четырнадцатилетних подростков в семью на формальной церемонии посвящения, «напоминающей им о том, кто они, каковы должны быть их надежды, чувства и мечты», а затем они «прославляют богатство семьи, подарившее нам такое разнообразие людей и интересов». Существует также обратная церемония, выражающая признательность старшим, которые хранят предания и воспитывают младших.
«Хотел бы я точно знать, на чем все это держится, — говорит Эванс. — Я думаю, ответ прост: нам нравится быть частью чего-то большего, чем мы сами».
Семейное счастье
Оно особенно приятно, когда его сопровождают большие деньги. Но Лейрд Нортоны, кажется, представляют собой редкое исключение: богатая семья, в которой деньги действительно объединяют людей (даже буквально, поскольку оплачиваются перелеты), а люди ведут себя так, чтобы не позволить финансовым различиям посеять раздоры. Обычно же богатство и здоровая семейная жизнь редко идут рука об руку. «Согласно законам природы, богатство чаще разлучает людей», — комментирует Питер Уайт из Citibank. Он советует состоятельным семьям следовать примеру Лейрд Нортонов и отдавать предпочтение не материальным ценностям, а индивидуальным качествам. Хотя он признает: «Не встречал ни одного случая, когда богатство объединяло бы людей».
Именно деньги, а не их отсутствие превращают членов семьи в средство достижения цели. Так, например, одно из самых горьких разочарований в жизни Консуэлы Вандербильт было вызвано не только тем, что мать Альва заставила ее выйти замуж за нелюбимого человека, но и тем, что она лишила девочку детства, принеся его в жертву династическим амбициям. «Придумали ужасное приспособление, которое я должна была надевать, когда делала уроки, — вспоминала Вандербильт. — Это был стальной прут, который шел вдоль моей спины и крепился с помощью ремней к талии и плечам, и еще один ремень был приделан на уровне лба. Когда я читала, книгу приходилось держать очень высоко, а писать в таком неудобном положении было почти невозможно. Тем не менее своей прямой осанкой я, вероятно, обязана всем этим долгим часам мучений».
В подобных семьях дети зачастую становятся как бы «необходимыми частями интерьера», и при этом неизбежно несовершенными частями. В связи с тем, что родители поглощены работой и общественной жизнью, забота о ребенке поручается посторонним людям. Дж. Пол Гетти, например, никогда не мог удовлетворительно решить задачку: как быть одновременно заботливым родителем и одержимым манией величия создателем империи. Он чувствовал себя обязанным оставаться в Европе, в то время как его двенадцатилетний сын перенес три сложные операции по поводу опухоли мозга. Мальчик умер во время последней операции, но Гетти все равно не приехал домой. Как и многие богатые люди, он находил большее утешение среди нетребовательной компании домашних любимцев, нежели со своей семьей. Когда позднее опухоль обнаружилась у его собаки Шона, Гетти немедленно обратился к лучшему ветеринарному хирургу. Собака все равно умерла, а Гетти три дня не выходил из своей комнаты, оплакивая пса.
В богатых семьях щедрые подарки часто заменяют любовь, выступая в качестве «компенсаторных знаков богатства», выражаясь ужасно клиническим языком одного из получателей. Дети вырастают сбитыми с толку, изо всех сил стараясь найти хоть какой-нибудь высший смысл в своей семейной жизни. Консуэла Вандербильт вспоминала, как она, бывало, лежала в прекрасно обставленной комнате дома своей матери в Ньюпорте и размышляла о том, «что был в ее любви ко мне какой-то созидательный дух художника — желание видеть во мне завершенный образ, облаченный в совершенную форму, и что моя личность обречена была развиваться по начертанному ей плану».
Законы природы — наша привязанность к роду и одновременное почитание вышестоящих особей — не могут, в конце концов, привести к тому, чтобы члены семьи начинали больше любить друг друга, когда становятся богатыми, только потому, что пристальнее приглядывают друг за другом. Мы хотим знать, кто выбрал себе лучше место под пальмой, какой любимец семьи устроился рядом, кто кому прислуживает и на кого начинают косо поглядывать, а прежде всего — кому досталось больше орехов. Постепенно накапливается обида. В 1980-х годах умирает человек и оставляет двоим внукам относительно равное наследство: одному картину Энди Уорхола ( Энди Уорхол (1928—1987) — американский художник, «король поп-арта»), второму — Роя Лихтенштейна (Рой Лихтенштейн (1923—1997) — американский художник, один из основателей поп-арта, знаменит своими стилизованными под комиксы картинами). Когда через несколько лет братья решают продать картины, обнаруживается, что Лихтенштейн значительно вырос в цене и «Моток бечевки» (Картина
Еще в одной состоятельной семье отец вновь женился. Его новая жена была обеспокоена разделяющей их финансовой пропастью. «Если ты чувствуешь себя неуютно, давай разделим мое состояние пополам», — предложил ей муж, не встретив сопротивления со стороны наследников. В итоге после их смерти двое его приемных детей оказались значительно богаче, чем шестеро собственных отпрысков от первого брака. Отношения между двумя сторонами омрачило чувство относительной депривации. В семье Нордстром, например, в 2000 году все шесть кузенов являлись президентами раздираемой компании универсальных магазинов(Сеть универмагов была основана Дж. Нордстромом, разбогатевшим во время золотой лихорадки на Клондайке). В такие времена жестокое право первородства было бы добрее.
Бывает, что ставки слишком высоки, а накопившееся чувство обиды столь глубоко, что разногласия в семье становятся достоянием общественности. Рональд Уинстон выступает против Брюса Уинстона в борьбе за состояние ювелира Гарри Уинстона; Билл и Чарльз Кох двадцать лет тягаются за семейное нефтяное состояние; Бингемы дерутся за газетное наследство в Кентукки; одни из самых необычных противостояний: Дж. Пол Гетти возбуждает иск против своей матери, а мать страхового магната Сола Штейнберга подает в суд на собственного сына.
Тяга к наследству
Если бы у богатых было больше причин для разногласий, то, может быть, подобно высокоразвитым макакам-резус, они бы более охотно примирялись. Но это предположение слишком слабо обосновано. Наоборот, убийство или, по крайней мере, его угроза часто идет по пятам за богатством и властью. В 1676 году аристократка мадам де Бренвильер завязала любовный роман с аптекарем Сен-Круа, который снабжал ее порошком для разрешения каких-то сложных семейных проблем. Первоначально она опробовала средство на своих пациентах, работая в благотворительной больнице. Им постепенно становилось все хуже и хуже, наконец они умирали. Выработав тем самым определенную дозу для почти незаметного отравления, она начала применять порошок в своей семье. Почти ничем не примечательный случай. Мадам де Бренвильер уличили, пытали и казнили за убийство. Но когда впоследствии Людовик XIV велел более широко расследовать использование средства, получившего известность под названием «наследственный порошок» (а это был мышьяк), обнаружилось, что его использовали еще не менее 442 мужчин и женщин из высшего света.
Ощущение повышенной опасности пребывания в семейном кругу до сих пор иногда преследует богатых. Например, когда многочисленные наследники Дж. Сьюарда Джонсона спорили по поводу распределения его состояния, его вдова Бася, бывшая горничная, хотела, чтобы дети Джонсона согласились распределить некую часть только после ее смерти или «по истечении ее контракта на страхование жизни, смотря по тому, что наступит позже». Адвокаты противоположной стороны назвали этот шаг «планом не-убивайте-меня». Бася Джонсон просто сказала: «Это лишь самооборона».
Рано или поздно даже самые богатые умирают, причем обычно питая надежду на продолжение династического загробного существования. В данный момент в Англии, в графстве Суссекс, некий собственник-миллионер по имени Николас ван Хугстра-тен ведет строительство огромного монументального дома с единственной целью быть в нем похороненным (возможно, надеется этим вытеснить из памяти потомства тот факт, что однажды он провел четыре года в тюрьме за нападение с ручной гранатой на провинившегося должника). В Соединенных Штатах богатая вдова Кортни Сэйл Росс, очевидно, собирается найти последний приют на кладбище Грин-Ривер в Хэмптоне. В ажиотажной погоне за посмертной территорией она приобрела 110 участков. Таким образом, следующие три-четыре поколения ее семьи смогут вместе гнить в своем небольшом родовом поместье, надежно огражденном от простонародья с менее утонченным эстетическим вкусом.
Смерть обещает вечный покой, но это может оказаться ложной рекламой. Часто родственники собирались только для того, чтобы перемыть косточки покойному. Перед смертью в 1914 году Джози Арлингтон, владелица самого знаменитого борделя Нового Орлеана, выбрала для себя красивое надгробие из розового мрамора стоимостью 15 тысяч долларов. (Когда владелец мясной компании заказал себе памятник из розового гранита, многие сказали, что он напоминает кусок ветчины.) Но после пышных похорон должен остаться не только клочок земли — необходимо оставить после себя состояние, семейное предание и целую династию родственников, готовых стоять на его страже. К сожалению, семья Арлингтон унаследовала лишь ее умение продавать все, что попадется под руку. Они снесли этот скорбный памятник и продали розовый мраморный мавзолей лицу, предложившему наивысшую цену.
Табачная наследница Дорис Дькж (Наследница основателя American Tobacco Джеймса Бью-кенена Дьюка), наоборот, прекрасно знала, каковы ее родственники, и не предоставила им подобной возможности. После ее смерти один из представителей семьи заявил: «Мне наплевать, прикончил ли он [дворецкий] старуху или нет. Она была эгоистичной стервой, которая жила только ради себя».
Дьюк предусмотрительно избрала местом упокоения море. Она всю жизнь провела среди богачей. И когда пришел ее час, сказала друзьям: «Хочу, чтобы меня съели акулы».