Кибервойна 2017-2019

Автор: Администратор

Современные войны Категория: Кибервойна

2017-2019 Материалы разных авторов. Киберпространство как пространство для ведения боевых действий. Первым прецедентом использования киберпространства в военных целях следует, возможно, признать использование Армией обороны Израиля в 2007 г. специально разработанного компьютерного червя (аналогичного секретной американской разработке «Suter») для прорыва системы ПВО Сирии в ходе операции «Фруктовый сад». Многим более известно использование в 2010 г. червя «Stuxnet» для нарушения функционирования иранских ядерных исследовательских центров. В описываемых программных документах содержится тревожащее заявление о допустимости ответа на кибератаки всеми необходимыми средствами, включая прямые силовые воздействия вплоть до проведения военных операций. Атака в киберпространстве, мощь которой сопоставима с целенаправленным воздействием технологически развитого государства, может быть проведена относительно небольшой группой лиц или даже одним человеком 05.09.2013 Революция в военном деле: возможные контуры конфликтов будущего. В.В. Каберник

Дополнение и расширение к базовым текстам разделов, опубликованным в газете Суть Времени: Война идей, Война с историей, Диффузные сепаратистские войны, Информационно-психологическая война, Классическая война, Концептуальная война, Культурная война, Метафизическая война, Мироустроительная война, Политическая война, Социальная война, Экономическая война.

21.01.2019 Новая киберстратегия США: о мировом господстве прямым текстом. Ашманов И.С.

В конце минувшей недели автор был в Государственной думе на общественных слушаниях по так называемому законопроекту Боковой — Клишаса — Лугового об устойчивости российского интернета к отключению извне и другим угрозам и рискам. Большинство присутствующих профессионалов и журналистов, как ни удивительно, не читали новой "Киберстратегии США", опубликованной два месяца назад, в ноябре 2018 года. Мне кажется, этот пробел нужно восполнить.

31.05.2018 Искусственный интеллект на службе Пентагона и разведки США. Овчинский В.

Кто станет "властелином мира"

21.06.2017 Кибероружие к руках неоконов погрузит в хаос Европу и США. А. Никишин

Кибернетический «кошмар» испытывают на Украине, чтобы применить его в любой непослушной стране мира, включая Америку

14.01.2014 Евразийская военно-политическая интеграция – неизбежный политический выбор России. А.И. Подберезкин

В условиях резкого роста военного противостояния в Евразии, обострения территориальных конфликтов и стремительного роста военных потенциалов практически всех государств Северо-Восточной и Юго-Восточной Азии, Ближнего и Среднего Востока, а также усиливающейся нестабильности в Центральной Азии, России предстоит не только скорректировать свою внешнюю политику, но и фактически разработать новую военную доктрину в отношении своих союзников и партнеров в Евразии, т. е. сделать политический выбор. Это будет во многом выбор между европейским вектором развития, «многовекторной неопределенностью» и сохранением того самобытного и уникального исторического опыта, который, по словам В. Ключевского, предопределял социальную историю нашей страны.

В современных условиях такой политический выбор будет означать выбор в пользу создания военно-политической коалиции евразийских государств, которая будет более широкой, чем просто круг стран-участниц ОДКБ или ТС. Но этот выбор будет прежде всего и политико-идеологическим выбором, за которым последует переоценка системы ценностей, национальных интересов и перераспределение всех национальных ресурсов.

13.12.2013 Война в киберпространстве: уроки и выводы для России.

Круглый стол в редакции "Независимого военного обозрения"

Общие выводы. 1. Терминология в сфере деятельности в киберпространстве (в том числе и в военных целях) нуждается в разработке и официальном утверждении. 2. Действия в киберпространстве по-разному воспринимаются представителями различных государственных ведомств и служб. 3. Термин «кибервойна», общепринятый в публицистике, нецелесообразно использовать в официальных документах и научной литературе. 4. Рабочие встречи экспертов в области деятельности в киберпространстве должны быть продолжены, а состав участников целесообразно расширить за счет представителей различных ведомств и независимых специалистов. Ниже приводятся тезисы выступлений некоторых участников дискуссии.

05.09.2013 Революция в военном деле: возможные контуры конфликтов будущего. В.В. Каберник

Обратим внимание на то, что термины «революция в военном деле» и «трансформация вооруженных сил» в последние годы употребляются практически как синонимы. Главная причина тому – затянувшиеся процессы преобразования средств и способов ведения войны, их переход в новый формат. Энтузиазм, связанный с возможностями, предоставляемыми технологически продвинутыми видами вооружений, постепенно угас, уступив место пониманию необходимости планомерной и постепенной трансформации. Уместно пользоваться более общим определением Э.Маршалла[6]: «Революция в военном деле является значительным изменением в характере войны, вызванным инновационным применением новых технологий, которые в сочетании с резкими переменами в военной доктрине и в оперативной и организационной концепции в корне меняют характер и способ ведения военных операций»[7]. Явно очерчена значимость фактора резких перемен в военной доктрине, который будет рассмотрен ниже. Во главу же угла вынесен технологический аспект, часто связываемый с информатизацией поля боя. Технологические аспекты развития военно-технической сферы; расширение пространства ведения боевых действий как основной инновационный тренд; развитие доктрин ведения боевых действий, включая неконвенциональные. Назначение некоторых НИОКР состоит скорее в создании непреодолимого порога для конкурентов, который определяется прежде всего комплексностью НИОКР, не подлежащих воспроизводству в отсутствие технологических, индустриальных, экономических и научных предпосылок сопоставимой мощи. Такие «супер-инновации» едва ли могут иметь гражданское применение, но, даже не будучи внедрены, они создают задел для дальнейшего развития технологий. Их значение в научных и пропагандистских целях многим больше практического оборонного потенциала.

23.08.2013 Киберстратегия США: переход к активным действиям приводит к созданию черного рынка кибервооружений. В.В. Каберник

В июле 2011-го года Киберкомандование США (US Cyber Command) опубликовало программный документ, стратегию операций в киберпространстве. Этот документ немедленно привлек пристальное внимание специалистов всего мира. Первые сообщения о том, что Министерство обороны США, а особенно командование ВВС США приступили к активному поиску путей разработки наступательных кибервооружений появились в открытых источниках летом 2012-го года. в итоговых материалах упомянутой конференции утверждается, что необходимость завоевания превосходства в киберпространстве аналогична необходимости завоевания превосходства в воздухе перед проведением наступательной операции. Как и в случае с завоеванием превосходства в воздухе, выполнение этой задачи требует глубокого подавления компьютерной инфраструктуры противника для того, чтобы обезопасить информационно-коммуникационные сети Вооруженных сил США от возможных атак. Иными словами, декларируется, что лучший способ обеспечить безопасность ИТ-инфраструктуры заключается в превентивной атаке инфраструктуры противника... Мы наблюдаем еще более опасную тенденцию: предпосылку к созданию черного рынка кибервооружений.

12.12.2012 Кибервойна и кибероружие. В.В. Каберник

Настоящая статья ставит своей целью определение различных сфер «киберугроз», или, точнее угроз, представляющих опасность для современных информационно-технических систем. На основании полученных определений попробуем представить небесспорную, но рабочую классификацию «кибероружия», «кибервойн» и других информационных воздействий, которые нередко ошибочно обозначают различными терминами с модной приставкой «кибер».

Центр военно-политических исследований

30.08.2012 Мировые кибервойны. В. Бовал

Виды интернетовских кибератак. Кибервойна является такой же областью войны, как и космос, воздух, море или земля. То, что Вашингтон серьезно относится к компьютерному противостоянию, свидетельствует тот факт, что создано военное подразделение киберкомандования США. Все объекты кибератак имеют одно общее свойство – они функционируют при помощи программного обеспечения, которое подвержено воздействию вредоносных программ (вирусов). Одним из объектов этой войны стала атомная электростанция в Бушере... США провели учебную кибервойну, которую в 2010 году осуществила компания Bipartisan Policy Center. Искусственно создав массированную хакерскую атаку с помощью 230 компьютеров, экспериментаторы поняли, что ядерный арсенал и обычное вооружение Америки беззащитны перед кибератакой. Участникам учебной атаки легко удалось нарушить энергообеспечение страны и связь, включая мобильную. Стало понятно, что кибервойна является эффективным и дешевым способом вывода из строя любого объекта на территории страны

10.08.2011 Кибервойны – миф или реальность? Ред.

Для выполнения таких задач формируется команда, которая состоит их высококвалифицированных специалистов. Такая кибератака ведется одновременно по нескольким направлениям, следовательно, команда должна состоять из разработчиков вредоносного программного обеспечения, мастеров взлома, профессионалов в области уязвимости «нулевого дня» и так далее, заканчивая опытными психологами-социальными инженерами. Также в атакуемой компании может присутствовать сообщник. Его обычно называют инсайдером. Он, работая в самой компании и имея доступ ко всем системам, помогает хакерам найти интересующую их информацию и преодолеть все трудности на пути к краже этих немаловажных и секретных сведений... Цели. Бюджет. Заказчик.

03.02.2011 Кибервойны – войны будущего. Юферев С.

Кибервойна – это возможная война ближайшего будущего, бескровная, но в то же время смертельная. В своем роде переворот в искусстве ведения войн. Человечество дошло до такой степени развития, что и обычный ноутбук становится в руках профессионалов настоящим оружием. В современном мире от компьютеров зависит многое: давление в нефтепроводах, функционирование энергосистемы, движение воздушных судов, работа больниц и экстренных служб. Данные системы функционируют с использованием программного обеспечения и соответственно уязвимы для вредоносных программ – вирусов, которые могут привести к феноменальным последствиям с нанесением экономического и физического ущерба сопоставимого с воздействием обычных вооружений...

21.01.2019 Новая киберстратегия США: о мировом господстве прямым текстом.

© РИА Новости / Алексей Мальгавко

В конце минувшей недели автор был в Государственной думе на общественных слушаниях по так называемому законопроекту Боковой — Клишаса — Лугового об устойчивости российского интернета к отключению извне и другим угрозам и рискам. Слушания были организованы комитетом по информационной политике, информационным технологиям и связи.

В зале было больше сотни человек, в том числе представители практически всех министерств, ведомств, провайдеров, операторов, крупных игроков и общественных организаций интернет-отрасли, ведущих СМИ.

Когда зашел разговор о том, а существуют ли вообще и насколько велики угрозы, с которыми должен бороться новый закон, я понял, что большинство присутствующих профессионалов и журналистов, как ни удивительно, не читали новой «Киберстратегии США», опубликованной два месяца назад, в ноябре 2018 года.

То есть собственно с самой угрозой журналисты, общественные деятели и многие специалисты как раз и не были ознакомлены.

Хороший структурированный разбор тезисов киберстратегии США мало кто у нас читал. Мне кажется, этот пробел нужно восполнить. Вообще, новая киберстратегия США заполняет очень многие пробелы, расставляет точки над i и снимает многие риторические вопросы.

По-моему, она обязательна к ознакомлению для всех, кто так или иначе работает в ИТ-отрасли, — чиновников, руководителей ИТ-компаний, профильных журналистов.

Итак, из первых уст

…Новая киберстратегия США “National Cyber Strategy of the United States of America” датирована сентябрем 2018-го, хотя опубликована она в середине ноября. Предыдущая киберстратегия была принята в США 15 лет назад.

Предваряет киберстратегию обращение к нации президента Трампа. Там, в частности, сказано:

«Мои друзья Американцы!

Мои главные приоритеты — защищать национальную безопасность Америки и развивать благосостояние народа Америки. Обеспечение безопасности киберпространства имеет основополагающее значение для обоих начинаний… Америка создала интернет и поделилась им со всем миром. Теперь мы должны сохранить и упрочить киберпространство для будущих поколений.

…Соединенные Штаты впервые за последние 15 лет озвучивают свою киберстратегию. Эта стратегия объясняет, как моя администрация будет:

• защищать Родину, защищая сети, системы, функции и данные;

• продвигать и далее процветание Америки, совершенствуя безопасную, развивающуюся цифровую экономику и поощряя отечественные инновации;

• расширять влияние США за рубежом, чтобы укреплять ключевые принципы открытого, функционального, надежного и безопасного интернета.

…Мы продолжим вести мир в процветающее кибербудущее».

Перевод «Стратегии» на русский язык можно прочесть здесь.

Оригинал «Стратегии» на английском находится вот здесь.

Коротко изложим главное содержание.

Язык. Скрепы

Язык «Национальной киберстратегии» — довольно бюрократический, канцелярский, казенный, общий и декларативный. Это в целом понятно и более-менее нормально, но читать трудно.

Интересны термины, явно вводимые в дискурс. Это «государства-противники» (adversaries), «государства—единомышленники» (like-minded states), «наказывать» (punish), «заставлять заплатить» (impose costs),«налагать последствия» (impose consequences), «безответственное поведение» (reckless activity).

Они повторяются в «Стратегии» много раз.

Тем, кого забавляют «скрепы» в устах Путина, понравятся также «столпы» в устах Трампа: основные пункты киберстратегии называются столпами (Pillars). Они прямо занумерованы — Столп первый, Столп второй и так далее. Авторы не видят здесь ничего смешного или пафосного.

Далее — основные мысли и положения.

Видение себя в киберстратегии

США — единственная супердержава планеты. Она имеет подавляющую военную, экономическую и политическую мощь. Она изобрела интернет. Она распространяет везде свои принципы свободы, свободы слова и процветания. Она является сейчас и будет и впредь мировым лидером на планете вообще и в киберпространстве в частности.

«…Появление интернета и увеличение влияния киберпространства на все сферы жизни современного мира совпали со становлением Соединенных Штатов Америки в качестве единственной сверхдержавы во всем мире.»

«…Американцы зачастую принимали превосходство Соединенных Штатов в киберпространстве как само собой разумеющееся явление и считали, что такое положение навсегда останется неоспоримым…»

Лидерство

США доминируют в мире (и мир приветствует это лидерство!), США должны доминировать и в киберпространстве — сейчас и в будущем. Будучи лидером, они должны продвигать свое влияние по миру.

Технологическое доминирование

США имеют превосходство в новейших технологиях. Это ключевой элемент доминирования в киберпространстве. США должны сохранить его и помочь американским компаниям использовать его на ИТ-рынке.

“Основой влияния Соединенных Штатов в киберпространстве является технологическое преимущество. Соответственно, правительство Соединенных Штатов обеспечит проведение скоординированных действий по защите передовых технологий, в том числе от их кражи нашими противниками, обеспечит поддержку доработки этих технологий и возможного уменьшения барьеров для американских компаний при выходе на рынок”.

Продвижение американских ценностей

Американские ценности нужно продвигать по планете. Это одна из целей Америки. Технологии — средство для этого.

“Интернет стал средством, приносящим огромные выгоды как внутри страны, так и за рубежом, более того, он позволяет распространять американские ценности: свободу, безопасность и процветание”.

Открытый интернет — принципиальное условие продвижения американских ценностей. Если авторитарные государства, прикрываясь понятиями суверенитета и информационной безопасности, будут ограничивать интернет для своих народов, их нужно наказать за это.

Союзники («государства-единомышленники»)

Несколько раз в документе упоминаются союзники (allies) и «государства-единомышленники» (like-minded-states). Они должны помогать США и быть ведомыми вперед американцами.

“Американское содействие по наращиванию потенциала партнеров в сфере кибербезопасности имеет решающее значение для поддержания американского влияния в целях противодействия глобальным конкурентам. Создание киберпотенциала позволит международным партнерам вести политику и осуществлять практические действия в качестве эффективных партнеров в рамках Инициативы киберсдерживания, возглавляемой Соединенными Штатами”.

Кто враги? (это мы)

У Америки есть конкуренты и противники (competitors and adversaries). В основном это вредные, безответственные государства. Они плохие:

“…Они рассматривают киберпространство в качестве площадки, которая позволяет нейтрализовать превосходящую военную, экономическую и политическую мощь Соединенных Штатов; площадки, где Соединенные Штаты, их союзники и партнеры уязвимы”.

Они занимаются вредоносной активностью. Они атакуют учреждения США и частные американские компании, воруют секреты на триллионы долларов, пытаются разрушить принципы демократии в США. В последнее время они увеличили частоту и изощренность своих атак.

Они пользуются всеми преимуществами открытого и общедоступного интернета, при этом ограничивая доступ к нему собственных народов.

Они безответственно прячутся за понятием «суверенитет», под его прикрытием «нарушая законодательство других государств, осуществляя акты экономического шпионажа и хакерские атаки, нанося значительный вред экономикам, интересам физических лиц, интересам коммерческого и некоммерческого характера, а также правительствам по всему миру «.

Противники названы прямо: это, прежде всего, Россия и Китай, а также Иран и КНДР.

«Россия, Китай, Иран и Северная Корея используют киберпространство в качестве площадки, где они могут бросить вызов Соединенным Штатам, нашим союзникам и партнерам. Такие вызовы зачастую характеризуются безрассудством, которое немыслимо в других сферах. Наши противники используют инструменты киберпространства для подрыва нашей экономики и демократии, кражи нашей интеллектуальной собственности и нарушения механизмов наших демократических процессов.

… Китай использует киберпространство для осуществления экономического шпионажа и кражи объектов интеллектуальной собственности, стоимость которой измеряется триллионами долларов”.

Правила поведения и наказание за непослушание

США введут правила «ответственного поведения в киберпространстве» и будут наказывать за их неисполнение — всеми средствами, включая военные.

Слова «наказывать», «накладывать последствия» встречаются в Киберстратегии много раз. США планируют наказывать(punish) своих противников за их «безрассудное поведение» и подрыв принципов отрытого интернета, а также создавать для них последствия (imposeconsequences), заставлять платить за свои действия (pay costs).

Заметим, что «наказывать» противников США собираются как киберсредствами, так и обычными — политическими, экономическими и военными (как электронными, так и «кинетическими»), о чем говорится не единожды:

“Соединенные Штаты намерены сотрудничать с государствами-единомышленниками по вопросам координации и оказания поддержки применения мер реагирования друг друга в отношении серьезных злоумышленных инцидентов в киберпространстве, в том числе посредством обмена разведывательными данными, подкрепленными источниками, публичными заявлениями о поддержке мер реагирования, а также совместным применением мер реагирования против злоумышленников».

© РИА Новости / Владимир Трефилов

Открытый интернет как инструмент доминирования США

В «Киберстратегии», как уже говорилось, прямо написано, что интернет является инструментом распространения американских ценностей по миру. Он важен также для успеха американских компаний в глобальной конкуренции — в том числе против государств в областях стратегической конкуренции.

«Плохие государства» пытаются нарушить открытость интернета, превратить его в «авторитарный Веб». Но США не дадут им этого сделать.

“Мы будем всячески противодействовать попыткам авторитарных государств, рассматривающих открытый интернет как политическую угрозу, превратить свободный и открытый интернет в авторитарную сеть с тотальным контролем под видом обеспечения безопасности или борьбы с терроризмом ”.

США будут всеми средствами помогать гражданским активистам и маргиналам во всех странах и на всех уровнях безопасно выходить в интернет и продвигать «интернет-свободу».

Разведка и технари

В стратегии упоминается не только «разведсообщество», но и «техническое сообщество». Их нужно развивать. Задача США — втягивать киберталанты со всего мира. Нужно подогнать под эту цель законы об иммиграции.

“Наши конкуренты реализуют программы подготовки трудовых ресурсов, которые могут нанести вред конкурентоспособности Соединенных Штатов в сфере кибербезопасности в долгосрочной перспективе. Правительство Соединенных Штатов продолжит финансировать и расширять программы, которые создают качественный национальный кадровый резерв, как в начальной школе, так и в рамках высших учебных заведений. Нынешняя администрация будет внедрять предложенные Президентом иммиграционные реформы, основанные на заслугах кандидатов, с целью создания в Соединенных Штатах наиболее конкурентоспособного технологического сектора.”

Сотрудничество, договоренности, партнеры? Не, не слышали

В «Киберстратегии» фактически не упоминаются равные партнеры, равные геополитические игроки, с которыми были бы необходимы какие-то договоренности, у которых могут быть свои интересы, которые стоило бы учитывать. Есть либо прямые враги, либо ведомые союзники, выстраивающиеся «свиньей» за США. Кто не с ними — тот против них.

Не ставится задачей выработка ни международного законодательства, ни международных соглашений, а «международные форумы» упоминаются в той же роли «союзников» США. То есть как управляемые ими площадки.

Ничего нет про общие правила, которым будут подчиняться и США, — только про правила США для всех остальных.

Нигде нет дежурных слов про «мир во всем мире» и прочего. Процветание человечества по умолчанию означает процветание США — ну и остального мира под их мудрым лидерством.

Что еще интересно. Разобранная выше национальная киберстратегия уточняется в ряде документов более низкого уровня подчинения. В частности, в киберстратегии Министерства обороны США.

«Киберстратегия Министерства обороны США» выпущена ранее в 2018 году, примерно повторяет и детализирует все сказанное выше, только в более конкретной, прямой и грубой форме.

Что стоит особо отметить в этой стратегии — это очень интересное положение о том, что противник использует те же технологии, что и США, и становится от них все более зависим. А это между тем преимущественно американские технологии.

Следовательно, это ключевое преимущество США, которое нужно использовать в борьбе с противником. А противнику самых новейших технологий не отдавать, естественно.

Посмотреть краткое изложение киберстратегии Пентагона (на английском) можно тут.

Есть и еще более детализированный документ — стратегия Объединенного киберкомандования Вооруженных сил США (функциональная структура, объединяющая более 6000 офицеров и специалистов из разных военных ведомств и командований) под названием «Завоевание и удержание господства в киберпространстве». Тут все понятно прямо из названия.

Сравнение с нашей Доктриной информационной безопасности

У России нет документа под названием «Киберстратегия», но в декабре 2016 года была подписана Доктрина информационной безопасности Российской Федерации.

Основные отличия нашей Доктрины от американской киберстратегии:

1. Мы не заявляем о желании быть лидерами в киберпространстве или на планете.

2. Мы не используем термин «противники» и не называем никого противником.

3. Мы признаем наличие в мире партнеров по переговорам и соглашениям с отличающимися интересами, с равными правами на переговорах.

4. Мы не разрешаем себе активных операций против «противников» и не собираемся вмешиваться в интернет на их территориях.

5. Мы объявляем о желании построить прочный мир и сотрудничество в киберпространстве.

Наша стратегия — оборонная, в отличие от атакующей американской. Хорошо это или плохо — пусть читатель решает сам.

Выводы

По сути, мы видим в «Киберстратегии США» прямую, открытую заявку на мировое господство и управление планетой. Теперь и в киберпространстве.

Само понятие суверенитета США объявляют вредным, как и понятие информационной безопасности, — если это не суверенитет и безопасность США.

США прямо разрешают себе считать весь мировой интернет своей территорией, вмешиваться в его использование и функционирование на территориях других государств; они прямо разрешают себе кибератаки и активные кибероперации против «противников».

Фактически Америка вскрывает ящик Пандоры, объявляя эпоху кибервойн открытой. Это хорошо коррелирует с современным нежеланием США присоединяться к любым инициативам по регулированию кибератак и кибервойн, ратифицировать любые инициативы ООН по кибербезопасности и так далее.

Почему? Потому что им это не нужно, они твердо рассчитывают победить всех в одиночку. А зачем будущему победителю самому подписывать ограничения для себя?

Еще вопрос. Ну, хорошо, даже если они хотят управлять миром, захватить мировое господство, вмешиваться в дела всех и нарушать любые суверенитеты, — зачем об этом писать настолько прямо и публиковать на сайте правительства США?

Дело тут в том, что США разговаривают только сами с собой, для них важен только внутренний диалог. Даже если папуасы из дальних деревушек что-то там прочтут о намерениях белого сахиба (а они не очень-то и читают, вообще-то), на что это может повлиять?

США — как тот галактический парламент в «Звездных войнах», все решается в нем. Только он важен. Как написал кто-то из политологов: «Если в Пакистане на рынке устроили теракт, скорее всего, это попытка повлиять на выборы в конгресс США».

Значит, Трампу было важно сообщить fellow Americans, «разведсообществу», «техносообществу», что он — за них, все понимает правильно и будет продвигать их интересы по планете.

А мнение индейцев шерифа не интересует. Как давным-давно сказал один известный носитель бремени белого человека (не Киплинг, Беллок):

“На каждый вопрос есть четкий ответ:

У нас есть пулемет, у них его нет”.

Что делать нам?

Мы вроде бы начинаем просыпаться от морока, иллюзии благополучного мира, где все любят друг друга и вместе рука об руку идут к процветанию.

С 2014 года разнообразные санкции, отключение российских банков от «Визы» и «Мастеркарда», отключение апдейтов «Оракла» и «Майкрософта», отключение целого Крыма, двух миллионов граждан России от интернет-сервисов как-то поспособствовали тому, что начинает брезжить понимание, что мы не в компании равных, что тут не джентльмены пьют чай в теплой дружественной атмосфере.

Хотя и сейчас многие наши мыслители, политики, политологи, журналисты, да и ИТ-специалисты по-прежнему представляют собой поросят Ниф-Нифа и Нуф-Нуфа, отрицавших наличие Волка в лесу.

Дорого и хлопотно ведь строить домики — особенно если волка-то никакого нет! Не было же его раньше, мы ж его не видали. Даже на слушаниях в Госдуме это настроение было заметно.

Но Волк есть. Вот он. Он говорит, послушайте его.

Ашманов И.С.

Автор — предприниматель в сфере информационных технологий, искусственного интеллекта, разработки программного обеспечения; генеральный директор компании «Ашманов и партнеры»

https://ria.ru/20190121/1549627256.html

31.05.2018 Искусственный интеллект на службе Пентагона и разведки США.

Кто станет "властелином мира"

Когда в прошлом году в День знаний Президент России Владимир Путин заявил:«Искусственный интеллект – это будущее не только России, это будущее всего человечества. Здесь колоссальные возможности и трудно прогнозируемые сегодня угрозы. Тот, кто станет лидером в этой сфере, будет властелином мира», многие СМИ, особенно из числа оппозиционных, отнеслись к этим словам весьма скептически. А некоторые поспешили объявить это предвыборной риторикой. На самом деле, этот скепсис – от незнания реального положения дел, особенно в вопросах использования искусственного интеллекта (ИИ) в военных и разведывательных целях.

Не по воле России наша страна во всех стратегических документах Белого дома, Пентагона и американского разведывательного сообщества в период правления Трампа возведена в ранг основных противников США. Ознакомление с последними (2018 года) докладами различных исследовательских центров Конгрессу США по вопросам обеспечения национальной безопасности свидетельствует о том, достижение военного превосходства над Россией в Соединенных Штатах будет осуществляться именно с помощью интенсивного развития научно – технологических разработок в области ИИ.

В 2016 г. американские технологические компании инвестировали в ИИ более 20 млрд долларов, а в 2017г. – уже почти 30 млрд. По оценкам Американского научного фонда, инвестиции американского бизнеса и университетов в ИИ к 2025 г. возрастут как минимум до 130-150 млрд долларов.

ИИ имеет ряд уникальных характеристик, которые превращают этот технологический пакет в ключевой элемент системы национальной безопасности.

Во-первых, ИИ – это многоцелевая технология. Она может быть интегрирована практически во все другие технологии.

Во-вторых, многие, а по сути, почти все приложения ИИ являются технологиями двойного назначения и имеют как военное, так и гражданское применение. Например, алгоритм распознавания образов можно одинаково быстро обучить распознаванию кошек в видеороликах и террористов в видеопотоках, передаваемых дронами.

В-третьих, ИИ является, в конечном счете, программно-аппаратным комплексом, внешне мало отличимым от других подобных систем. Соответственно интеграция ИИ в продукт внешне не распознаваема. Уже сейчас понятно, что в подавляющем большинстве случаев одно и то же изделие может функционировать как автономно, так и подключенным к ИИ. В результате, одно и то же изделие будет обладать принципиально различным уровнем эффективности, возможности и полезности в зависимости от подключенности к ИИ или ее отсутствии.

Пентагон и ЦРУ изучают множество разнообразных направлений использования ИИ. Эта работа ведется в основном в рамках DARPA (Управление перспективных исследовательских проектов Минобороны США) и IARPA ( Агентство передовых исследований в сфере разведки США).

Организация работы с ИИ в Пентагоне

В Пентагоне разработкой стратегии использования ИИ в сфере национальной безопасности и координации исследований занимается Канцелярия помощника Министра обороны по исследованиям и инженерии, а сам помощник несет личную ответственность перед Министром обороны, Администрацией Президента и Конгрессом за максимально эффективное использование ИИ в интересах национальной безопасности.

В апреле 2017 г. под руководством заместителя Министра обороны по разведке создана и начала активно работать междисциплинарная и многофункциональная команда по разработке стратегии и тактики алгоритмических войн, а также их программно-аппаратному обеспечению со стороны ИИ. Работа этой команды известна как проект Maven. Главная цель проекта Maven состоит в максимально быстром внедрении ИИ в оборонительные и наступательные системы в сфере военного, финансово-экономического и поведенческого противоборства. Проект призван продемонстрировать огромный потенциал технологий ИИ. В рамках проекта на период до 2020 г. поквартально расписаны цели и ресурсы. Информация по проекту Maven доступна только комитетам Сената и палаты Представителей по разведке, т.к. относится к засекреченной сфере.

Недавно Директор проекта Maven заявил: «Maven предназначен для того, чтобы быть пилотным проектом. Он призван продемонстрировать неисчерпаемый потенциал ИИ в сфере алгоритмических войн, а конкретно кибер, финансово-экономических и поведенческих конфликтов и противоборств, а также в сфере управления и прогнозирования конфликтов на пяти полях боя: на земле, в воздухе, в космосе, под водой и в киберсреде.

Разведка, наблюдение и прогнозирование

Ожидается, что на горизонте одного-трех лет ИИ даст максимальный эффект в разведке для обработки и анализа больших, в том числе неструктурированных, зашумленных и неполных. Одним из результатов проекта Maven стало создание системы опережающего мониторинга и прогнозирования на основе разнообразных данных действий противника – ИГИЛ. Система Cointer-ISIL-Maven начала эксплуатироваться с июля 2017 г. и показала высокую эффективность в борьбе с ИГИЛ. Эта система включает в себя сложный программно-аппаратный комплекс, состоящих как из периферийных систем, так и центрального ИИ. В качестве периферийных систем используются автоматизированные дроны, оснащенные системами компьютерного оптического зрения. Среди принципиально новых модулей центрального ИИ, созданного в рамках проекта, необходимо отметить гибкие модифицированные блоки нейронных сетей с машинным обучением, позволяющих распознавать нечеткую оптическую информацию на уровне более высоком, чем наблюдатели-люди.

Помимо засекреченных, у разведывательного сообщества есть несколько публично рекламируемых исследовательских проектов в области ИИ. В настоящее время только в интересах ЦРУ осуществляется 137 публично финансируемых проектов, связанных с ИИ. В основном эти проекты направлены на решение таких задач, как анализ разнородной структурированной и неструктурированной разноформатной, зашумленной и неполной информации. Более 25 проектов связаны с использованием ИИ, в том числе в составе симбиотического (гибридного – человек + ИИ) интеллекта, совместно с группами экспертов для прогнозирования будущих событий, таких как террористические атаки, гражданские беспорядки, финансово-экономические, политические и военные кризисы и т.п.

IARPA в настоящее время финансирует крупнейший в истории Америки проект по созданию человеко-машинной платформы симбиотического интеллекта для распознавания слабых сигналов в информационном шуме и прогнозирования маловероятных событий. Также ИИ активно используется для разработки алгоритмов одновременного многоязычного распознавания речи и перевода акустической речи в тексты с уровнем, превосходящим применяющиеся в настоящее время системы машинного перевода.

Логистика

В разработках ИИ в Соединенных Штатах много внимания военной логистике. Например, ВВС США работают над использованием ИИ для составления графиков обслуживания летательных средств, включая графики дозаправки в воздухе и проведения ремонта. Вместо того, чтобы осуществлять дорогостоящий ремонт, когда самолет или вертолет выходит из строя из-за поломок, ИИ разработал модели, позволяющие проводить предупредительное техническое обслуживание воздушных судов. Это повышает надежность их эксплуатации при более низких затратах. Данная система, созданная в 2017 г. включает в себя встраиваемые в воздушные суда датчики, передающие шифрованные сигналы центральному интеллекту, в котором они становятся базой для работы алгоритма прогнозирования.

В настоящее время подобные системы оснащены не только тяжелые транспортные самолеты ВВС США, но и многие самолёты Boеing, используемые авиакомпаниями страны.

В сентябре 2017 г. Управление материально-технического снабжения сухопутных войск США подписало второй контракт с IBM на сумму 135 млн долларов для создания персонального электронного помощника бойца штурмового отряда на базе ИИ. Этот проект стал продолжением первого проекта, начатого в 2014 и завершенного в 2016 г. В рамках первого проекта электронный индивидуальный помощник-эксперт был создан для работников полевых штабов дивизий быстрого развертывания на базе IBM Watson.

ВМС США заказали в 2017 г. версию Watson, предназначенную для разработки планов оптимального материально-технического снабжения военно-морских группировок и отдельных судов, находящихся в мировом океане, и контроля над их выполнением. Командование сухопутной армии полагает, что использование логистического Watson в армии обеспечит ежегодную экономию 100 млн. долларов за счет оптимального распределения логистических потоков и планов материально-технического обеспечения вооруженных сил.

Киберпространство

Наиболее активно ИИ вероятно будет использоваться в киберпространстве. В настоящее время Киберкомандование США разместило через DARPA заказы по использованию ИИ для мгновенного обнаружения аномалий и дыр в киберзащите. Представляется, что именно ИИ с его быстродействием позволит наиболее эффективно управлять боевыми киберплатформами на самой деликатной стадии киберпротивоборств - фазе проникновения в сети противника.

DARPA недавно продемонстрировала потенциальную мощь, синергию кибервооружений и ИИ. Был проведен конкурс, в рамках которого задачу проникновения в хорошо защищенную критическую сеть решали команды хакеров из нескольких стран, известные высоким уровнем своей квалификации, и команда военных хакеров, вооруженных ИИ, распознающим уязвимости. Команда военных хакеров смогла обнаружить уязвимости в критической сети за 0,7 секунды и незаметно проникнуть за 1,4 секунды. Лучшая команда хакеров решила эти задачи соответственно за 4 минуты и 1,5 часа.

Командование и контроль

Вооруженные силы США стремятся максимально использовать ИИ в области управления и контроля. Наиболее продвинутая система создана в настоящее время в ВВС Соединенных Штатов. Она в настоящее время доведена до уровня штабных работников командования ВВС. В период до 2019 г. система охватит уровень авиационных полков и дивизий.

Как известно, одной из наиболее сложных в практическом плане задач является сохранение управляемости и поддержание взаимодействия командования и боевых единиц в ходе реальных военных действий, когда противник наносит удары не только на поле боя, но и по центрам командования. Речь идет о создании системы регенерации командования и контроля в жёстких конфликтах. Регенеративная система должна быть организована таким образом, чтобы после выхода из строя тех или иных узлов и уровней командования, система перестраивалась и в новой конфигурации сохраняла высокий уровень управления и координации. В настоящее время командование ВВС совместно с корпорацией Lockheed Martin и корпорацией Alphabet приступили к созданию такой системе на основе симбиотического интеллекта, используя традиционные командные центры и защищенный ИИ.

Автоматизированные боевые средства и ИИ

Все рода войск США в последние годы имплантируют ИИ в различные типы автономных транспортных средств. По сути, вооруженные силы ведут работу параллельно с бизнес-сектором по созданию транспортных средств с полным самообслуживанием. Военные подрядчики вооруженных сил, начиная с 2017 г. ежегодно представляют такого рода автономные транспортные средства с использованием ИИ. С 2019 г. Министерство обороны запускает проект стоимостью в 430 млн долларов по созданию систем, включающих центральный ИИ и роевые или стайные автономные транспортные средства, оснащенные датчиками и интерфейсами, позволяющими перейти от индивидуального к коллективному машинному обучению.

Исследовательская лаборатория ВВС завершила вторую фазу испытаний по программе «Недоверчивый Уигман». В рамках программы впервые создан и проходит испытания полноценный беспилотный истребитель пятого поколения. В 2017 г. тестовый вариант, реализованный на более дешевом истребителе F16, прошел испытание. В их ходе машина, оснащенная ИИ, автономно реагировала на события, которые не были включены в программу полетов и представляли собой непредвиденные препятствия и сложности для выполнения заданий. Из 17 испытательных заданий в 16, не считая самого первого, платформа справилась со всеми сложностями. Уже сегодня очевидно, что ИИ позволяет создавать полностью функциональные боевые истребители и самолеты-штурмовики, не уступающие, а по ряду параметров превосходящие такие же самолеты, пилотируемые людьми.

По сути это представляет собой следующий шаг после массового внедрения в военную практику дронов – робототехнических летательных комплексов с ограниченными огневыми возможностями. Кроме того, по заданию ВВС в настоящее время завершается отработка комплексных авиационных звеньев, которые предусматривают патрулирование и ведение боевых действий группой самолетов, один из которых пилотируется человеком, а несколько – системами с ИИ. В этом случае человек может в определенных случаях изменить команды ИИ. Данная система разрабатывается ВВС, поскольку командование авиацией, по крайней мере, в настоящее время и в ближайшем будущем не готово доверить решение о применении тактического ядерного оружия, которым оснащены многоцелевые истребители-бомбардировщики, роботам.

Сухопутные войска и Корпус морской пехоты испытали прототипы автономных транспортных средств, а том числе оснащенных средствами огневого поражения. В ходе действий Сил специального назначения США в Ираке, Афганистане и Сирии в 2017 г. сухопутные войска уже активно применяли в боевых условиях роботизированные автономные эвакуационные машины. Они продемонстрировали высокую эффективность на поле боя и помогли спасти жизни нескольких сот американских солдат.

Корпус морской пехоты в 2018 г. начнет принимать на вооружение многофункциональный универсальный роботизированный тактический транспорт. Роботизированное с элементами ИИ транспортное средство грузоподъемностью от одной до трех тонн будет следовать за ротами и взводами морских пехотинцев по местности с любым рельефом и любой сложности. Средства предназначены для транспортировки любых грузов – от запасных патронов и снарядов до пищи и одеял. Несколько аналогичных средств в настоящее время разрабатываются и для сухопутных вооруженных сил.

Режим распространения и использования ИИ

Начиная со времен Холодной войны большинство основных технологий, связанных с обороной, были впервые разработаны в рамках правительственных программ, а затем нашли применение в сфере бизнеса и гражданского общества. Это относится не только к ядерным технологиям, но и к интернету. Однако в настоящее время все перевернулось с ног на голову. С середины десятых годов разработкой ИИ в основном занимаются университеты и бизнес-структуры. Пентагон и ЦРУ в значительной части выступают не заказчиками и финансирующей стороной, а лишь адаптирует уже имеющиеся решения под нужды национальной безопасности. В прошлом вопросы нераспространения и засекречивания высоких технологий решались просто. Они включались в условия конкурсов, а также договоров подряда, заключаемых с Министерством обороны или офисом Директора национальной разведки. Сегодня проблему таким образом не решить, поскольку исследования в области ИИ ведутся на частные деньги, а соответственно являются частной собственностью.

ИИ – это одна из многих технологий двойного назначения. Однако у нее есть некоторые особенности, связанные с уникальным характером ИИ. По сути ИИ все больше выступает не как отдельная технология, а как платформа интеграции и усилитель возможностей для других технологий новой производственной революции, включая робототехнику, синтетическую биологию, биотехнологии, экономику внимания и поведения, и т.п.

В 2017 г. по заказу IARPA Чикагский университет, Северо-Западный университет, университет штата Айова и MTI провели исследование относительно защищенности важнейших функций и компонентов ИИ в отношении овладения ими государствами - противниками, террористическими группировками и организованной преступностью. В рамках комплексной работы, в которой участвовало более 100 лучших экспертов и практиков по созданию ИИ, из всей совокупности технологий, решений и компонентов разнообразных систем ИИ, было выделено 43 критических технологических решения. Лишь 15 решений созданы в рамках закрытых программ, финансируемых правительством США в рамках DARPA, IARPA и инвестиционных фондов с участием государства. Еще 21 решение является коммерческой собственностью юридических лиц – резидентов Соединенных Штатов. Остальные критические решения либо принадлежат компаниям за пределами Соединенных Штатов, либо вообще относятся к категории программного обеспечения с открытым кодом.

Несколько иная ситуация сложилась в области аппаратного обеспечения ИИ, особенно в сфере таких прорывных направлений, как мемристоры, графеновые и алмазные процессоры, оптические платы и т.п. Было выделено 17 ключевых технологий. Из них 9 технологий разрабатываются за счет средств тех или иных структур федерального правительства США. Остальные 8 разрабатываются либо за счет средств американских инвесторов, либо компаниями-резидентами Соединенных Штатов.

Учитывая, что, по крайней мере, несколько стран по уровню технологической зрелости, качеству разработчиков и выделяемым финансовым ресурсам способны в ближайшее время осуществить прорывы в области ИИ , в Белом доме рассматривают вопрос о более активном участии федерального правительства США в финансировании ИИ. Для этого, вероятно, будут использованы не привычные формы подряда и бюрократических процедур, характерных для размещения заказов Министерства обороны, а формы, опробованные разведкой США – типа инвестиционного фонда In-Q-Tel.

Примером эффективной организации работы в области ИИ является уже упомянутый проект Mаven. Группа организована в апреле 2017 г. В июне 2017 г. Конгресс выделил финансирование, а уже в июле, в том числе за счет собственных средств университетов и коммерческих структур, в последующем покрытых государственными ресурсами, команда выдала первые работающие системы ИИ. Ни одна другая команда не обеспечила такой быстроты и эффективности в решении задачи. Данный единичный факт позволяет сделать более широкомасштабный вывод. Гонка за ИИ ведется в условиях все более ускоряющегося времени. В этих условиях привычные структуры комитетов, комиссий, процедур размещения заказов и т.п. не работают. Администрации США не остается ничего другого, как перенимать опыт венчурной индустрии. Такого рода задачи должны решать специально создаваемые структуры, имеющие минимальное количество связей с уже действующими встроенными в систему административного аппарата органами, министерствами и агентствами.

Следует также иметь в виду и ее одно обстоятельство. Коммерческий сектор заботится о репутации и не во всех случаях хочет напрямую работать с государством в качестве подрядчика. Например, в 2017 г. Google отказался от заключения с Министерством обороны двух крупных контрактов, продал две крупнейших компании – производителей робототехники для Пентагона, и запретил будущую работу с правительством компании DeepMind, которая занимается квантовыми компьютерами. Проблема состоит в том, что такие компании как Google, хотя и являются американскими резидентами, ведут деятельность по всему миру. Соответственно излишне тесная увязка их имиджа с правительством США вредит их бизнесу, особенно в условиях обострения отношений США не только с традиционными врагами, но и странами ЕС и Китаем. В связи с эти Белый дом, Пентагон и ЦРУ широко использовать для работы по ИИ различного рода инвестиционные фонды, венчурные компании и т.п., юридически не связанные с правительством США.

В исследованиях, представленных Конгрессу США, отмечено, что определенные трудности в использовании ИИ создает сложившиеся отношения и культура взаимодействий внутри самого сектора национальной безопасности. В настоящее время сектор национальной безопасности относится к числу наиболее забюрократизированных структур. Понятно, что там, где речь идет о больших деньгах, необходимы стандартные процедуры, четкие правила, прозрачность и строгость функциональных ролей. Заместитель директора по развитию технологий ЦРУ Д.Майрикс сказал по этому поводу: «Если разработчики ИИ будут выполнять все инструкции, то Америка будет плестись в хвосте прогресса. А если не будет выполнять инструкции, то разработчики предстанут перед судом. Выход только в том, чтобы некоторые технологические темы вывести за пределы традиционных процедур, создать для них собственный правовой режим. Никто не сокрушается по поводу игры без правил в сфере блокчейн-технологий. Так может быть нам надо взять это на вооружение для разработки ИИ для национальной безопасности».

Международная конкуренция

По мере того, как растет понимание значения ИИ для национальной безопасности, в Конгрессе, оборонном и разведывательном сообществах все больше нарастает обеспокоенность международной конкуренцией. Сенатор Тед Круз во вступительном слове на слушании перспективы ИИ перед подкомитетом Сената по космосу, науке и конкурентоспособности сказал: «Форсирование разработки ИИ в Китае, усилия России догнать уходящий поезд, активность других иностранных правительств не только создают риски для Соединенных Штатов утратить лидерство, но и могут привести к самым серьезным последствияя для национальной безопасности в XXI веке».

ИИ также обсуждался в течение последних двух лет на ежегодных сенатских слушаниях по теме «Оценка всемирных угроз». В своих письменных показаниях на слушаниях в 2017 г. Директор национальной разведки Даниэль Коутс утверждал: «Возможности наших противников использовать ИИ потенциально нарастают». В докладе Директора национальной разведки за 2017 г. Д.Коутса указано, что «важнейшей задачей, решение которой определяет национальную безопасность США, является осуществление комплекса мероприятий, исключающих попадание прорывных технологий в области ИИ в руки врагов Америки – злонамеренных государств (куда нынешние руководители США относят и Россию), террористических группировок и организованной преступности».

ФБР в 2017 г. приняло решение создать специальный центр по исследованию угроз использования ИИ террористическими группировками, организованной преступностью, агентурой злонамеренных государств и радикальными формированиями.

На прошедших осенью 2017 г. слушаниях в сенатском комитете по разведке было высказано мнение, что в ближайшие год-два в сфере развития ИИ может произойти нечто похожее на «момент Спутника» (имеется ввиду запуск первого спутника Советским Союзом, что стало шоком для руководства США того времени) события, которое вызовет неконтролируемую глобальную гонку вооружений ИИ. В этой связи Конгресс США рассматривает в настоящее время условия, регламент и полномочия по созданию и работе межкомитетской, совместной для Сената и Палаты Представителей постоянно действующей комиссии по ИИ. Такого рода структура, если будет создана, станет первой в истории Конгресса США. В число ее задач помимо прочего войдет оценка состояния развития ИИ у стран-конкурентов.

***

В таких условиях России приходится решать сложнейшие вопросы развития научных разработок ИИ в мирных и военных целях.

Овчинский В.

http://zavtra.ru/blogs/iskusstvennij_intellekt_na_sluzhbe_pentagona_i_razvedki_ssha

21.06.2017 Кибероружие к руках неоконов погрузит в хаос Европу и США

Чудовищные планы западных элит по созданию из белого христианского населения Европы и Северной Америки новой человека средней расы, среднего пола, среднего вероисповедания, полностью послушного новой мировой элите в лице иудеев, которые очень откровенно описал идейный вдохновитель и создатель Европейского Союза Рихард Николаус Куденхове-Калерги, с каждым днем получают все большее подтверждение. Факты по уничтожению Европы, описанные мною в статье «Европейский апокалипсис: геноцид европейцев и подземные города для исламистов» вызвали у читателей волну скептицизма, недоверия, прямых обвинений в конспирологии и лжи. Однако ежедневно поступающие сведения и факты полностью подтверждают не просто наличие такого плана и его стремительное осуществление, но и разнообразие методов.

В Европе сейчас создан и функционирует комплексный полигон величиной в целую страну по отработке различных экспериментов и технологий – биологических, генетических, фармакологических, социальных, технологических, политических, ядерных и компьютерных. Эта страна – Украина. Прежде чем применить какую-либо технологию в Европе или США проводятся тщательные неоднократные эксперименты на населении, социальной структуре, экономике, энергетике и системах безопасности Украины. Население все это терпит, мало того, пропагандистская система СМИ и соцсетей использует самые передовые информационные технологии для того, чтобы уверить население в том, что буквально любое негативное явление в стране инициировано Россией и лично ее президентом Владимиром Путиным. И на Украине это работает.

По сообщения американских СМИ, в последнее время забили тревогу на грани истерики энергетические компании США. Причиной этого послужило новое кибернетическое оружие под название «Nightmare» (Кошмар), которое способно вызвать блэкаут и погрузить в хаос всю страну. Издание The Daily Beast проанализировало угрозы энергетической безопасности США и пришло к выводу, что новые компьютерные вирусные программы, прежде чем появиться в США и Европе, были испытаны на энергетических предприятиях Украины.

***

Первый эксперимент по захвату контроля над украинской системой энерго производства, распределения и снабжения была произведена в декабре 2015 года путем хакерской атаки. В этой атаке злоумышленники использовали обычные инструменты и методы взлома для захвата компьютеров Windows и удаленного управления ими в служебной комнате управления энергосетями. Хакеры просто управляли курсором мыши на экранах мониторов и получали контроль над локальными подстанциями. В результате сбоя в системе распределения без электроэнергии осталось 225 000 человек. Украинские службы безопасности ожидаемо обвинили в этой атаке Россию и так называемых «русских хакеров».

Но, несмотря на успех, с точки зрения военной кибероперации, эта атака отличалась критической слабостью: она не масштабировалась, а осталась локальной. Во время ее проведения для взлома компьютеров использовалось ручное усилие оператора, сидящего на клавиатуре, что говорило об ограниченном наборе инструментов взлома и его примитивной технологии. Код, который использовали хакеры в Киеве, включал заменяемые модули для четырех протоколов SCADA, распространенных в Европе. Когда соответствующий модуль активирован, он запускается под именем законного программного обеспечения для управления процессом Windows на удаленной подстанции и полностью заменяет его. С этого момента управление системой переходит под удаленный контроль.

Это не характерно для серьезной кибер операции, проводимой спецслужбами серьезного государства, а похоже скорее или на тренировку, или на атаку небольшой хакерской группы, преследующей локальные цели.

Код, примененный в декабре 2015 года в Киеве, был нацелен на критическую уязвимость технологии SCADA, для контроля и сбора данных. Сеть SCADA - это, по сути, электронная нервная система, которая позволяет операторам дистанционно контролировать все насосы, двигатели, реле и клапаны, включенные в общую инфраструктуру. Технология SCADA появилась в электроэнергетике еще в 40-х годах ХХ века в результате растущей сложности управления распределения электроэнергии, требующей постоянного мониторинга и настройки оборудования на тысячах подстанций, разбросанных по множеству регионов. Вместо того чтобы содержать на каждом участке штат техников, предприятия начали подключать оборудование подстанции к счетчикам и ручкам в централизованных центрах управления. Сначала сети управления были проводными, затем радиоуправляемыми, сейчас происходит цифровое управление через последовательные порты и цифровые сети компьютером, заменяющим счетчики и регуляторы.

Основные протоколы SCADA не разрабатывались для обеспечения безопасности. Включения и выключения реле происходили без проверки подлинности управляющих команд. Перехватив через протоколы SCADA возможность отдачи команд, можно было легко получить контроль над всей системой. Со временем SCADA стал рассматриваться в качестве потенциально критической уязвимости в Европе и США, и в ХХ веке стали применяться более строгие стандарты безопасности. Появился специальный ключ, называемый Sachs NERC, для обеспечения быстрого восстановления, независимо от причины сбоя.

Вторая, гораздо более серьезная кибер атака была произведена тоже в Киеве 17 декабря 2016 года. На этот раз взрывы на подстанциях трансформаторов и катушек вызвало специальное вредоносное программное обеспечение, которое было внедрено в главный компьютер диспетчерского зала. Весь запад Киева погрузился во тьму. Техники очень быстро в течение часа восстановили контроль при полном отсутствии сопротивления, что дало основание специалистам по безопасности утверждать, что кто-то использует Украину в качестве площадки для экспериментов и более серьезной атаки. Анализ вредоносного ПО занял более полугода, и привел к ошеломляющим заключениям.

***

Новый компьютерный код исследовался и был выявлен двумя компаниями по безопасности - Dragos в Мэриленде, США, и ESET в Словакии, и был назван CrashOverrride и Industroyer соответственно. CrashOverrride оказался страшнейшим кибернетическим оружием, которое работает при минимальном участии человека. Новая программа соответствовала уровню знаменитого вируса Stuxnet, который был применен в 2010 году против ядерной программы Ирана, во многом превосходила его и фактически являлась его глубокой модернизацией. Отличие CrashOverrride от Stuxnet состояло в том, что новая программа была нацелена исключительно на гражданские системы жизнеобеспечения в масштабах целых государств. И ESET, и Dragos утверждают, что он был построен с нуля, не оставляет никаких обычных следов и «отпечатков пальцев», которые могли бы позволить аналитикам идентифицировать его, узнать происхождение и даже устанавливать связь между взломанными им объектами.

Генеральный директор Dragos Роберт Ли заявил, что вредоносное ПО было создано с нуля, не является одноразовым, имеет широчайший уровень применения, может быть легко переконфигурирован для различных целей и содержать некоторые функции, которые даже не были применены в киевской атаке. Ли заявил:

«Это кошмар! В настоящее время вредоносное ПО может использоваться для любой электростанции в Европе. Это программа предназначена для охвата всего мира ».

На прошлой неделе электрические сети на всей территории США и Канады были предупреждены о новой вредоносной программе CrashOverrride компанией Electric Reliability Corp., отраслевой группой, отвечающей за безопасность энергосистем. Министерство энергетики США заявило, что государство столкнулось с «непосредственной угрозой» кибератаки, которая может спровоцировать продолжительный каскадный прорыв и «подорвать сети жизнеобеспечения США, критически важную инфраструктуру обороны и большую часть экономики. Это может также поставить под угрозу здоровье и безопасность миллионов граждан ». Помимо объектов энергетики целью CrashOverrride были названы любые системы управления промышленностью, включая очистные сооружения, плотины, нефте- и газо- проводы. В комплексе это вредоносное ПО может парализовать всю систему жизнеобеспечения страны, вызвав панику, беспорядки, гибель миллионов людей и другие катаклизмы.

***

Опасения специалистов из Министерства Энергетики США имели под собой реальную почву. Февраль 2017 года выдался крайне напряженным для Америки. Новый президент Дональд Трамп стал подвергаться беспрецедентным атакам. Демократы стали открыто призывать к свержению Трампа, Джордж Сорос также приказал военным свергнуть президента, Алекс Джонс, знаменитый редактор и ведущий портала InfoWars предупредил о планах демократов по свержению, Chicago Tribune рассказало о четырех сценариях свержения Трампа, включая военный переворот, представитель Барака Обамы Роза Брукс также назвала 4 способа свержения Трампа. С призывами свергнуть или убить президента выступили и многочисленные СМИ, а журнал «Шпигель вышел с обложкой, на которой Трамп обезглавливает статую Свободы. Секретные службы США удалили более чем 12 000 твитов с призывами к убийству Трампа. На американские улицы вылился бешеный протест с битьем витрин, нападениями на полицейских и поджогом автомобилей, СМИ стали сообщать о готовности армии выйти на улицы американских городов и взять контроль, о полной готовности армии к гражданским беспорядкам, вызванными стихийными бедствиями, к городской войне . Устраивать масштабные беспорядки была готова и личная армия Обамы, численностью 30 000 человек. Даже многочисленные американские ведьмы объединились для совершения магического ритуала наведения порчи на Трампа.

На этом фоне появились сообщения о массовых радиоактивных утечках в Европе, а Израиль под шумок принял провокационный закон о легализации незаконных поселений, который не решался принять на протяжении многих десятилетий. Создавалось впечатление, что американское и мировое общество готовили к каким-то катастрофическим событиям, способным затронуть десятки, если не сотни, миллионов человек. И это событие должно было произойти в Калифорнии. В феврале мир взорвался сообщениями о реальной возможности разрушения плотины Оровилл, ведущие телекомпании вели онлайн репортажи, СМИ пестрели сводками о состоянии плотины и последствиях ее прорыва.

Прорыв плотины угрожал жизни 2,5 миллионов человек, волна высотой 30 футов, мчащаяся со скоростью 100 миль в час могла смыть все на 70 километров южнее, включая город Сакраменто. Могла быть уничтожена вся инфраструктура Южной Калифорнии, включая сельхозпредприятия, являющиеся первыми по величине производителями фруктов, и вторыми по производству риса. Катастрофа затронула бы 25% розничной торговли, транспортный коллапс, что вызвало бы полный хаос и послужило поводом для введения армии США или войск ООН.

Однако катастрофы не произошло благодаря решимости одного человека – шерифа округа Битт Кори Хони. Вопреки всему 12 февраля 2017 года шериф принял решение об эвакуации 200 000 человек к югу от плотины, что сорвало планы по подрыву плотины и гибели миллионов людей. Комиссия, исследовавшая плотину после эвакуации, обнаружила множество заложенных ядерных зарядов типа ADM (Atomic Demolition Munitions), применяемых для уничтожения электростанций, мостов и плотин. Но даже их могло не хватить, чтобы достичь нужного результата. Катастрофа могла произойти только при отказе или уничтожении всех систем, включающих и главный водосброс, аварийный водосброс, саму плотину, электростанцию Hyatt, речные выпускные клапаны (ROV), датчики притока и оттока, дождевые аварийные сбросы и многое другое. Притом, необходимым условием была одномоментность всех факторов и несрабатывание многоуровневой системы защиты и безопасности. А это, по мнению специалистов, могло быть достигнуто только заражением системы вирусом CrashOverrride. Только он мог создать «эффект домино» - цепь строго последовательных событий, которые могли привести к катастрофе.

Но решимость одного человека помешала этим планам, репортажи СМИ сразу потеряли нужный накал и практически прекратились. О плотине как-то сразу забыли, и жизнь вернулась в прежнее спокойное русло, хотя никаких действий по предотвращению прорыва так сделано и не было.

***

Для специалистов нет секрета, кто является разработчиком CrashOverrride и его предшественника Stuxnet. В статье ««Бешеный пес» англо-саксонского мира спущен с цепи» я писал, что израильский генерал Габи Ашкенази подтвердил британской The Telegraph и французской Monde израильское происхождение вируса Stuxnet. Израильтяне имеют громадный опыт создания подобных программ. Именно израильская компания Verisign является создателем первой программы анализа больших массивов баз данных, на которой строится вся нынешняя система ведения сете-центрических войн и боевых операций (Network Centric Warfire). Гражданским аналогом этой программы в России является приложение Виток-3Х - инструмент для достижения наибольшей эффективности анализа больших объемов разнообразной информации.

Некоторые аналитики связывают неосуществленную катастрофу на плотине Оровилл с двумя последующими событиями.

Во-первых, 17 мая в США разразился скандал, якобы во время своей встречи с Сергеем Лавровым и Сергеем Кисляком Трамп передал России совершенно секретные сведения, добытые израильской разведкой. В них говорилось о планах ИГИЛ* устроить теракты на борту самолетов посредством взрывного устройства, замаскированного под батарею ноутбука, которого невозможно обнаружить существующими методами контроля. США мгновенно запретили провоз на авиалайнерах ноутбуков, а Израиль был в бешенстве, утверждая, что сведения касались инфильтрации агентов МОССАД в ИГИЛ*. Трамп поверил, или сделал вид, что поверил израильтянам, но сказал, что никаких секретных сведений он не передавал.

Специалистам это израильское сообщение показалось смешным. Зачем Израилю инфильтровывать своих агентов в структуры ИГИЛ*, если израильтяне и так находятся там в качестве консультантов и даже руководителей, для которых нет никаких секретов? Каким образом «ученые» ИГИЛ* в своих «лабораториях» и «компьютерных центрах» смогли создать такое высокотехнологичное не поддающееся обнаружению устройство, если их уровень всегда был в создании шушпанцеров, джихад-тойот, баллонов с химической дрянью, выстреливаемых из самодельных минометов и квадрокоптеров с Алибабы, способных нести пару-тройку гранат? Или Израиль врет, или он сам создал подобное взрывное устройство и был готов его применить, прикрываясь ИГИЛ*.

Но, исправляя одну ошибку, Израиль тут совершил и вторую, по своим масштабам многократно превосходящую первую. 12 июня The New York Times опубликовала статью U.S. Cyberweapons, Used Against Iran and North Korea, Are a Disappointment Against ISIS, в которой были опубликованы поразительные признания. Оказывается сведения, якобы переданные Трампом Лаврову были добыты не израильскими агентами, а были совместной операцией американских и израильских cyberoperators, которые проникли в компьютеры маленькой экстремисткой группы, изготавливавшей в своей лаборатории подобные устройства. Это утверждение вызывает еще больший смех. Оставив в стороне технологические возможности «маленькой экстремистской группы» в Сирии, можно полюбопытствовать, а почему в таком случае не был нанесен «точечный удар» с воздуха по этой лаборатории, полностью уничтожив ее и избавившись сразу от всей проблемы с ноутбуками в самолетах? Газета утверждает, что эти компьютеры не имеют постоянного местоположения, как центрифуги в Иране, но как тогда можно сделать нечто подобное в кочующей лаборатории?

Но самое главное, в патриотическом угаре The New York Times открыто объявила, что и вирусные атаки на иранские центрифуги, и на северокорейские ракетные и ядерные объекты были осуществлены совместно израильскими и американскими cyberoperators. Как известно, эти атаки были сделаны с помощью вируса Stuxnet, а, значит, США официально признали, что и Stuxnet, и его наследник вирус CrashOverrride являются совместным американо-израильским детищем.

***

Во-вторых, после истории с плотиной Оровилл произошло малозаметное событие – израильское бизнес издание Calcalist сообщило о выставлении на продажу израильской хакерской компании NSO Group за более чем $1 млрд. Американская частная акционерная компания Francisco Partners Management, которой принадлежит NSO Group, планирует получить за нее в 10 раз больше от суммы покупки $120 млн, которые она заплатила за нее в 2014 году. Группа выросла с примерно 50 сотрудников при покупке до более 200 инженеров, занимающихся различными хакерскими продуктами.

NSO Group известна тем, что продает передовые технологии наступательных взломов для правительств во всем мире. Она была основана всемирно известной разведывательной службой израильской армии, известной как Unit 8200. Из разоблаченных продуктов группы можно отметить создание вредоносной программы Pegasus - набора высокотехнологичных мобильных вредоносных программ, оснащенных множеством небывалых эксплойтов против iOS от Apple. Принадлежность этой программы NSO Group доказали аналитики лаборатории Citizen Lab и компании мобильной безопасности Lookout.

Разоблачение Pegasus привлекло такое внимание со стороны мировых СМИ и индустрии кибербезопасности, что оказались засвеченными практически все разработки NSO Group, ее деятельность стала публичной, как и деятельность других хакерских компаний Hacking Team, Gamma Group, FinFisher и Area SPA. Многие специалисты считают, что NSO Group играла одну из основных ролей в создании CrashOverrride, но теперь, когда компания засветилась, пришло время монетизировать рыночную стоимость и избавиться от засвеченного бренда. Заниматься модернизацией созданной программы и созданием новых вирусов будет уже совсем другая структура, возможно, с костяком из прежними специалистов.

Рассматривая обвинения в любом произошедшем событии «русских хакеров» на проверку выясняется, что именно США и Израиль являются создателями самых страшных вирусных программ, направленных не только против вооруженного врага, но и против гражданской инфраструктуры и собственного населения. Факт же испытания подобных программ на Украине, обладающей к тому же и серьезной ядерной энергетикой, может привести к катастрофическим последствиям, как для самой Украины, так и для окружающих ее стран, включая Россию. Если вирус CrashOverrride будет применен против украинских АЭС, последствия для России будут ужасным, притом, что обвинить в этом Запад будет крайне тяжело. Остановить эти планы может только жесткая угроза ответным ударом со стороны России всеми имеющимся средствами. Спасая себя, Россия спасет и Украину от той невеселой участи подопытных кроликов, которую уготовил ей Запад

А. Никишин

http://kolokolrussia.ru/

http://zavtra.ru/blogs/kiberoruzhie_k_rukah_neokonov_pogruzit_v_haos_evropu_i_ssha

14.01.2014 Евразийская военно-политическая интеграция – неизбежный политический выбор России.

Истинный защитник России – это история; ею в течение трех столетий неустанно разрешаются в пользу России все испытания, которым подвергает она свою таинственную судьбу [1]

Ф. Тютчев

… достаточно сигналов, трубящих об одном и том же: Россия не может рассматривать свою территориальную целостность как нечто само собой разумеющееся [2]

В. Василец

Сегодня в российской элите наметился очевидный раскол по этому вопросу. Прежде всего потому, что «европейский выбор», понимаемый как «вхождение в Европу», по большому счету неизбежно наносит ущерб национальной самоидентификации, безопасности и суверенитету страны. Но и в азиатскую державу Россия не превратится – она останется в любом случае европейской страной со своей глубокой спецификой, которая будет противостоять «универсальным» либерально-протестанским ценностям. При том понимании, что являясь многие столетия частью Европы, Россия в последние десятилетия уже политически стала частью «Большой Европы», взяв на себя в том числе обязательства, фактически уже ограничивающие ее суверенитет. Как справедливо заметил Б. Межуев, «… строго говоря, Россия не является суверенным в полном смысле государством как минимум с 28 февраля 1996 года, когда она стала членом Совета Европы, и особенно с 30 марта 1998 года, когда она ратифицировала соответствующую конвенцию»[3].

В 2012–2013 годах эта проблема стала дискуссионной и в связи с тем, что встал вопрос о том, чьи законы и обязательства являются приоритетными – международные или национальные. Возникла очевидная коллизия, когда международное право и российская Конституция (отдающая ему приоритет) вступали иногда в противоречие с национальными интересами и национальным правом. В. Путин был даже вынужден прокомментировать осенью 2013 года эту ситуацию, найдя элегантный выход, когда Россия будет участвовать в реализации тех международных норм, которые не противоречат национальному законодательству.

Очевидно, что исторические, экономические, политические и правовые связи с Европой необходимо не просто сохранить, но и развивать уже в евразийском контексте…

У России, очевидно, другая роль: стать евразийским интегратором, продуцирующим в мире и в Евразии свою систему ценностей не только в культуре, духовности и экономике, но и в области международной безопасности. Для этого ей придется в еще большей степени, чем в последние годы акцентировать свою внешнюю и военную политику на южном и восточном направлениях. Тем более что регионы «к востоку от Урала» становятся ее важнейшим политическим интересом.

Сегодня неизбежно должно произойти то же самое, что и в прежней истории России: она должна продвинуться на восток не только демографически и экономически, но и военно-политически. Она должна вернуть себе место и влияние в Евразии, без которых она превратится в Московское государство времен Ивана III.

Для этого нужна прежде всего смена политических приоритетов. Важнейшая часть этой новой доктрины в Евразии неизбежно будет относиться к обеспечению территориальной целостности, безопасности страны и ее союзников посредством создания и развертывания глобальной системы ВКО.

Евразийский выбор будет означать, кроме того, изменение характера отношений, приоритетов и средств влияния в отношении вероятных союзников и партнеров. Причем не только в ОДКБ и СНГ, но и по отношению к другим государствам Евразии и АТР.

Рассчитывать на то, что территориальную целостность, суверенитет и безопасность в Евразии удастся сохранить с помощью только международного права и международных институтов – наивность. Так же, как было наивно полагаться М. Горбачеву на «общечеловеческие ценности». Известно немало заявлений относительно того, что Россия не может «распоряжаться богатствами, скрытыми в недрах Сибири» или «бесконечно править такими огромными просторами с такими запасами полезных ископаемых» (М. Олбрайт, М. Тэтчер, З. Бжезинский)[4], которые прямо противоречат международным нормам. Как, впрочем, и откровенные попытки использовать силовое давление и «мягкую силу» против России. «Исправить» эту несправедливость можно, по мнению ряда политиков, только пересмотрев государственные границы Российской Федерации, что отнюдь не выглядит в глазах западных политиков невозможным.

В этих целях может быть реализовано множество сценариев, наиболее безопасный и «политкорректный» из которых – вынудить Россию под угрозой использования военной силы самой отказаться от контроля над транспортными коридорами, ресурсами, а затем и территориальной целостности. Сегодня такие расчеты действительно существуют. Более того, история показывает, что подобное развитие событий чаще бывает правилом, чем исключением. И не только в древней, но и новейшей истории, где последними примерами стали СССР и Югославия.

Приходится констатировать, что пока в России существует определенная недооценка этого вызова, который уже в среднесрочной перспективе может превратиться в прямую угрозу безопасности страны. Эта угроза воспринимается как нереальная, абстрактная, очередная конспирологическая версия. И прежде всего потому, что правящая элита страны до последнего времени не задумывалась ни о стратегическом прогнозе, ни о последствиях проводимой ею политики. Сигналом к переоценке стало «евразийское» выступление В. Путина осенью 2011 года и последующие шаги по ускорению экономической интеграции.

Принятие Плана обороны России в январе 2013 года, а до этого создание командования Воздушно-космической обороны (ВКО) в декабре 2011 года и информация осени 2012 года о том, что новому руководству МО России «предстоит в течение полутора месяцев создать новую систему анализа и стратегического планирования в области противодействия угрозам национальной безопасности на период от 30 до 50 лет в интересах формирования госпрограмм вооружений»[5], приводит к мысли, что руководство страны проявило пусть запоздалую, но обеспокоенность развитием этих негативных тенденций на долгосрочную перспективу.

На эту же мысль наводят и решения, принятые на заседание глав государств СНГ 4–5 декабря 2012 г. в Ашхабаде (Туркменистан), где говорилось о развитии объединенной системы противовоздушной обороны государств-участников СНГ (ОС ПВО СНГ). В СМИ также активно обсуждаются перспективы создания на постсоветском пространстве так называемой объединенной Евразийской ПВО и даже единой ПРО. И не только на постсоветском пространстве, но и в сотрудничестве с другими евразийскими государствами. В этом могут быть заинтересованы, кстати, и другие государства, включая страны Западной и Центральной Европы.

Вместе с тем, история создания Объединенной системы противовоздушной обороны на постсоветском пространстве уходит в начало далеких 90-х годов. И ее нельзя назвать оптимистичной. Скорее даже наоборот. Нельзя игнорировать и те процессы, которые идут в евразийских государствах вразрез с интеграцией. Очевидно противоречие: основой и главным условием успешной интеграции в Евразии должно быть тесное военно-политическое и военно-техническое сотрудничество, которое идет вразрез с планами части национальных элит. Так, демарш Казахстана по поводу договора о космодроме «Байконур», срок аренды которого истекает только в 2050 году, ряд обозревателей прямо связывают со стремлением затормозить или даже избежать политической интеграции[6].

Но Казахстан и Белоруссия – ключевые звенья в евразийской военно-политической интеграции. Если допустить, что в результате внешнего и инспирированного извне внутреннего воздействия, эти государства станут подконтрольны другим странам, то положение России не просто ухудшится. Оно станет критическим. Коммуникации с Европой будут нарушены, а военно-политическая обстановка резко (радикально) ухудшена.

Еще хуже, если из процесса интеграции выпадет Казахстан. Россия не только перестанет фактически влиять на ситуацию в ЦА, но окажется в реальности разделенной на европейскую часть и регионы к востоку от Урала. Причем, если допустить враждебное использование территории Казахстана, под непосредственной угрозой окажутся Поволжье, Южный Урал и Западная Сибирь – регионы, где в советское время создан индустриальный и оборонный потенциал страны.

Фактически окажется похороненной и идея «транспортных коридоров» не только с севера на юг, но и с востока на запад, а, кроме того, Россия может лишиться регионов, где сосредоточены ее основные ресурсы.

Новая архитектура международной безопасности сегодня еще только в процессе обсуждения. Одной из ее главных задач является недопущение гонки вооружений в космическом пространстве, распространение оружия массового поражения и стратегических неядерных вооружений. В полной мере такая оценка применима к Евразии, которая стала эпицентром военных конфликтов, но в еще большей степени может им стать в будущем.

Пока что прогресс на этом направлении развивается медленно. Если говорить о региональной безопасности на постсоветском пространстве, то возникают вопросы соотношения между уже формально существующей ПВО–ПРО в рамках ОДКБ и решением о создании новой ОС ПВО СНГ. Ведь, как известно, в рамках ОДКБ уже давно создаются объединенные военные системы. Возможно, конечно, что на их основе будет строиться и новая, объединенная система ПВО СНГ, однако ясности – политической и концептуальной – пока нет.

Важно отметить, что на заседании Ашхабадского саммита нашло поддержку предложение России о том, чтобы в систему были интегрированы российские части и подразделения созданных в 2011 году войск Воздушно-космической обороны (ВВКО)[7]. Это можно назвать первым шагом в направлении создания ЕвразВКО. На очереди – как интеграция в объединенную, а затем и единую ВКО постсоветских государств, так и привлечение других стран. В том числе через ВТС, достижение соглашений о взаимной обороне континента на пространстве от Ирландии до Владивостока и от Норвегии до Индии.

Пока что влияние этих новых вызовов находит свое понимание только в высшем политическом руководстве и военно-политических кругах некоторых стран, которые трезво оценивают новую ситуацию. Создание единой системы ПВО России, Беларуси и Казахстана – явно выраженная обеспокоенность руководства страны созданием системы ПРО по периметру границ России. Эти шаги могут быть расценены только как самая первая ответная реакция нашего государства. За ней неизбежно должны последовать соответствующие военно-технические действия. В противном случае эта обеспокоенность останется политическим и дипломатическим демаршем.

Не секрет, что создание новых и модернизация существующих систем ПВО–ПРО требует не только огромных материальных, но и временных ресурсов. Как показывает практика, как минимум, нескольких лет (или даже десятков лет) и сотен миллиардов рублей. Ресурс времени и материальный ресурс в этом контексте становятся решающими, ведь от решения, какие страны будут объединены в единую ВКО, зависит не только скорость создания, но и производства всех элементов системы. Пока что такие возможности ограничены. Так, по оценке экспертов, к 2014 году в России будут построены два крупных завода по производству ЗРК С-400 «Триумф» и С-500 «Прометей», способных уничтожать боевые блоки баллистических ракет. Оба эти завода будут принадлежать ОАО «Концерн ПВО «Алмаз-Антей»[8]. Сегодня их строительство идет полным ходом, но производство новых систем зависит не только от Концерна, но и от сотен смежников, и от финансирования, и от кадров, и многих других причин.

Но, в конечном счете, главным является политическое решение и воля, определяющие состав участников ВКО, формы участия, уровень сотрудничества, т.е. решений, от которых зависят и масштабы финансирования.

Ориентировочно, из программы ГОЗ-2020 на цели ВКО выделяется около 10%, что составляет порядка 2,0–2,5 трлн руб. (или около 80 млрд долл.) на 10 лет, т.е. 7–8 млрд долл. в год. Учитывая, что все российские военные расходы составляют примерно десятую часть военного бюджета США (700 млрд долл.), это означает, что Россия потратит на ВКО в ближайшее десятилетие практически 10% своих средств, выделяемых на оборону.

Много это или мало? Конечно, любые средства, отпущенные на оборону, – это деньги, оторванные в конечном счете от социально-экономических программ. И в последние годы развернулась широкая дискуссия в экспертном и даже политическом истэблишменте, целью которой нередко является свертывание оборонных расходов. Дискуссия, которая привела к расколу элиты и даже крупным отставкам. Дискуссия, которая отнюдь не закончилась, но которая, в случае очередной победы либерал-демократов (для которых, собственно и стараются некоторые эксперты) приведет не просто к сворачиванию оборонных программ, но и окончательному развалу ОПК. На самом острие этой дискуссии находится тема создания ВКО и реакция на действия США в области ПРО, СЯС и стратегических неядерных вооружений. Целью такой дискуссии, как правило, становится убеждение политической элиты в том, что создание российской (а, тем более, – евразийской) ВКО – бессмысленная трата ресурсов.

С самого начала следует оговориться, что никакие оборонные «сверхрасходы» Россию не ожидают. Сегодня ее расходы на оборону менее 3% от мировых, в то время как для США – более 40%, а их союзников – еще столько же. В реальных цифрах это выглядит следующим образом – см. таблицу.

ВВП, общие доходы и расходы госбюджета и расходы на обеспечение национальной обороны и национальной безопасности России

1990
факт

2000
факт

2008
факт

2010
факт

2012
прогноз

2013
прогноз

2014
прогноз

ВВП (млрд руб.)

7306

41 668

44 939

58 683,0

64 803,0

72 493,0

Доходы госбюджета (млрд руб.)
Доля в ВВП (%)

159,5

1132,1

15,49

9275

22,26

8303,8

18,48

20,07

19,60

19,44

Расходы госбюджета (млрд руб.)
Доля в ВВП (%)

151,0

1029,2

14,08

7570,9

18,16

10117,4

22,5

21,41

21,19

20,12

Общегосударственные расходы (млрд руб.)
Доля в ВВП/в расх. ГБ%

25,0

2,43

839,4

2,0/11,1

887,8

1,97/8,7

1,27/5,92

1,15/5,42

1,0/4,97

Национальная
оборона (млрд руб.)
Доля в ВВП/в рас. ГБ%

191,7

2,63/18,63

1040,9

2,5/13,74

1276,5

2,84/12,6

1,61/7,51

1,51/7,12

1,36/6,74

Национальная безопасность (млрд руб.)
Доля в ВВП/в рас. ГБ%

105,4

1,44/10,24

835,5

2,0/11,1

1085,4

2,41/10,7

2,32/10,9

2,40/11,32

2,25/11,17

Национальная экономика (млрд руб.)
Доля в ВВП/в рас. ГБ%

1025,0

2,5/13,54

1222,7

2,72/12,1

2,9/13,9

2,56/12,07

2,17/10,81

Как видно, российские расходы на национальную оборону в первом десятилетии нынешнего века не поднимались выше 2,84% в ВВП и 18,63% в расходах госбюджета и имели тенденцию к уменьшению, а расходы на национальную безопасность соответственно – 2,41 и 11,1%. В эти годы военные расходы США увеличились на 100% – с 350 до 700 млрд долл. Только в 2013 году намечено некоторое сокращение военных расходов, которое на фоне их десятилетнего роста выглядит вполне символическим. Показатели первых лет нового десятилетия таким образом отнюдь не свидетельствуют об их росте[9], о чем так много говорят последние два года. При этом следует учитывать, что многие годы в России происходило катастрофическое недофинансирование ОПК. Как, впрочем, и сегодня.

Странным образом Россию упрекают, что ее военные расходы превысили расходы Великобритании и Франции (71,9 млрд долл. и 62, 7 и 62,5 млрд долл. соответственно), хотя известно, что изношенность основных фондов ОПК превышает 70%, а доля новых ВВТ (по разным оценкам) колеблется от 10% до 15%. Хроническое недофинансирование последних десятилетий выражается в том числе и в этом. Для того, чтобы его компенсировать (чего не нужно делать ни США с их 700-миллиардными расходами, ни Великобритании и Франции, где расходы даже в период кризиса были стабильными) потребуется, как минимум, не менее 10 лет устойчивого роста расходов.

Более того, в последние два–три года обозначилась тенденция, когда развитие ОПК рассматривается в качестве инструмента модернизации обрабатывающих отраслей промышленности, что не осталось незамеченным[10]. Это, безусловно, оправданно по нескольким причинам.

Во-первых, другие инструменты, прежде всего рыночно-финансовые, доказали свою неэффективность. Модернизация, как и «Стратегия социально-экономического развития России до 2020 года», по сути, провалились. Предложенные новые идеи, в том числе «Стратегия инновационного развития до 2020 года», – вполне аргументирована, но судя по всему, также не будут работать. Главная причина – мы научились формулировать идеи и цели, но не научились их реализовывать. Прежде всего из-за отсутствия механизмов и людей. Но в ОПК и первое, и второе есть.

Во-вторых, ОПК имеет ряд преимуществ по сравнению с другими отраслями, а именно:

там сосредоточено более половины уцелевших российских ученых, конструкторов и технологов;
наиболее высокий уровень НЧК;
сохраняется возможность государственного контроля и нерыночных механизмов управления;
наиболее технологичные и наукоемкие отрасли, особенно в ВКО, которые обладают международной конкурентоспособностью.

Что такое недофинансирование ОПК? Это может быть вынужденной мерой, следствием крайней ограниченности ресурсов. Но это может быть и способом, используемым коррупционерами для обогащения под видом обслуживания оборонных расходов. В такой ситуации военным финансистам приходится брать кредиты у частных банков по баснословным процентам. Расплачивается за них государство, обогащая олигархов и коррумпированных чиновников. То, как приходилось бороться с финансовыми махинациями на ниве недофинансирования оборонных расходов в 90-е годы прошлого века, убедительно показано в монографии бывшего начальника Главного ФЭУ МО генерал-полковника В. Воробьева (Воробьев В. В. «Финансово-экономическое обеспечение оборонной безопасности России: проблемы и пути решения». Санкт-Петербург, 2003).

Профессор А. Пожаров в своем труде, делает справедливый вывод: «Почти целое десятилетие существования ОПК в условиях недофинансирования и дробления в интересах приватизации его предприятий, утраты многого из того, что необходимо для обеспечения его адекватности угрозам и надежной конкурентоспособности, обусловили также и провал первых трех государственных программ вооружения в истекшем десятилетии. Это заставляет переосмыслить отношение к финансово-экономическим технологиям, понять их огромную как разрушительную, так и созидательную силу и умело использовать ее для созидания»[11].

Но оборонные расходы – это не зря потраченные деньги, ведь те же социально-экономические программы зависят во многом от способности страны обеспечить свой суверенитет и благоприятные условия развития страны. В том числе и защитить свои рынки, и своих граждан, и свою территорию, и свои ресурсы, и интересы своей промышленности и торговли.

Более того, производство новейших образцов ВВТ, в частности, комплексов С-400, может быть ориентировано на экспорт. Сегодня уже ряд стран хотели бы приобрести С-400, а экспортные поставки, как известно, существенно компенсируют затраты на НИОКР и производство современных ВВТ. Более того, такие поставки могут давать существенную политическую и экономическую выгоду.

Но главное все-таки в другом, а именно: защитить Россию и ее суверенитет эффективнее всего на дальних подступах, вместе с союзниками, чья роль в мире будет неизбежно расти (что, кстати, хорошо понимают в США). Есть и военно-политические соображения: одной из важнейших характеристик эффективности ВКО является дальность обнаружения и поражения, а это означает, что чем дальше средства обнаружения и ЗРК будут размещены от центральных районов и позиционных районов, тем выше будет их эффективность.

Замедленная политическая реакция, тем более неудачи в области развития объединенной ВКО, уже не могут быть полностью компенсированы последующими действиями. Тем более, когда речь идет о таком сложном и долгом процессе, как международные договоренности, которые требуют, как показывает практика, многих лет или даже десятилетий. Поэтому важно, чтобы уже сегодня самые разные слои политической, экономической и интеллектуальной российской элиты страны определились и выработали четкую долгосрочную стратегию развития евразийского потенциала ВКО, рассчитанную на несколько будущих десятилетий.

Эта стратегия должна опираться на долгосрочный прогноз и стратегическое планирование, в минимальной степени зависящее от отдельных руководителей страны, Минобороны, Генштаба или Совбеза. Эта стратегия должна стать политической установкой для Правительства (Минфина, МИДа и др. министерств), всего ОПК, который не может эффективно развиваться в условиях краткосрочной перспективы. Нужна, таким образом, долгосрочная программа развития, ориентированная на адекватную оценку не только современных, но и будущих угроз и реалий в мире, соотношения сил, а также потребностей и возможностей страны.

У политики есть своя история, без которой не может быть будущего. Это утверждение также верно и для военной политики. Многие современные ВВТ задумывались, создавались и производились десятилетия назад и еще какое-то время будут находиться на службе. Если говорить о СЯС и системах ВКО, то все они имеют свои школы и свою историю. Но надо понимать, что будущее системы ВКО должно опираться не только на историю их развития и сохраняющиеся школы, научно-технический и производственный потенциал, но и создаваться под новые задачи и угрозы, формируемые в новых исторических и материальных условиях.

Прежде всего, в условиях нового этапа военно-технической революции, особенности которого определяются «фазовым переходом» человечества, когда в том числе результаты НТР не могут четко прогнозироваться. Как заметил эксперт ЦВПИ МГИМО(У) В. Каберник, «…разработка новых доктрин, подразумевающих максимальную эксплуатацию технологического превосходства, столкнулась с рядом сложностей. Фактически, обозначенная трансформация как первый шаг в “революции в военном деле” находится сегодня на начальном этапе. В то же время, исследования форм конфликтов будущего привели к осознанию принципиальных изменений в части расширения пространства конфликта, необходимости расширения операций в новые сферы. В этом свете отмечается необходимость “трансформации второго порядка” – внесение изменений в доктрины, учитывающих возможности противостояния агрессии в комплексном измерении.

Таким образом, декларированная “революция в военном деле”, едва начавшись, выявила новый спектр проблем, которые, в свою очередь, также требуют революционных изменений в рассмотрении возможных конфликтов будущего и способов противостояния комплексным агрессиям (в том числе неуправляемым). Этой “второй революции” только еще предстоит состояться»[12].

Довольно часто в последние десятилетия можно услышать от ведущих экспертов мысль о том, что «России-де никто не угрожает». Это прямое свидетельство идеологической борьбы, развернувшейся в российской элите, которую С. Караганов в беседе с корреспондентом «The New York Times» охарактеризовал весьма примечательным образом: «…сложность в построении патриотической идеологии (В. Путина) заключается в том, что моменты национального единства в российской истории всегда были связаны с противостоянием агрессору, а сейчас у России… попросту нет врагов…»[13].

Сразу же возражу своему давнему коллеге. Если у страны сегодня нет врагов, то это отнюдь не означает, что их не будет в будущем. И не через сто лет, а через несколько. В.?О. Ключевский, говоря о законе, который можно было бы назвать «сменой национальной доминанты», приводил пример с Германией, которая в XVIII веке была «философской» страной, а в XIX превратилась в «угрозу воинственным галлам».

Можно привести и более близкие примеры, когда, например, воевавшая с фашисткой Германией Великобритания была готова направить экспедиционный корпус против СССР во время войны с Финляндией и т.д. Важно одно: политические намерения, «дружба» лидеров и «гуманистические ценности» меняются быстро, а военные потенциалы и вооруженные силы десятилетиями.

Наконец, можно спросить у С. Караганова: «Если у России нет врагов, то, рассуждая логически, зачем вообще нужна Армия и Флот? Может, оставить просто полицейские формирования? Но тогда зачем нужна система ПРО США, Польше?[14] Или Турции? Кто сегодня, используя выражение наших либералов, «собирается на них нападать»? А зачем вообще нужен Североатлантический блок? Почему за последние 10 лет расходы США на оборону выросли в два раза, достигнув почти 700 млрд долл.? И т.д., и т.п.

Пока что, как и в 80-е годы ХХ века, в российском обществе существуют самые разные оценки и подходы. От полного игнорирования угрозы, либо сведения ее только к одному сегменту – ЕвроПРО – до «призывов включения» ОПК (точнее, того, что от него осталось) на «полную катушку», которое неизбежно приведет к милитаризации экономики и негативно скажется на социально-экономическом развитии страны. В этой связи крайне важно найти ту «золотую середину», которая позволила бы как обеспечить надежную национальную безопасность России, так и не привести к излишней растрате ее ресурсов. Такая «середина» может быть найдена в логичной, научно-обоснованной военной политике и стратегии развития Вооруженных Сил страны, которая должна основываться на долгосрочном военно-политическом прогнозе и соответствующем стратегическом планировании.

При этом необходимо исходить из того безусловного факта, что новая геополитическая ситуация в Евразии неизбежно будет влиять на политику России в области ВКО. С политической точки зрения. Но также верно, что тенденции в развитии современных вооружений, прежде всего воздушно-космических, могут стать и мощным стимулом для евразийской интеграции. Безопасность едина, а интеграция – наиболее эффективный политический инструмент, способный обеспечить такую безопасность. И не только военно-политическую, но и научно-техническую, экономическую, образовательную и информационную. Может быть, нам стоит наконец последовать примеру Евросоюза, для которого военная интеграция стала реальным локомотивом интеграционного процесса?

____________________

[1] Цит. по: Торкунов А. В. Современная история России в международном контексте // Вестник МГИМО(У). 2012. № 6. С. 9.

[2] Василец В. Пришла эпоха великого передела мира / Эл. ресурс: «Евразийская оборона». 2013. 21 января / URL: http://eurasian-defence.ru

[3] Межуев Б. Смена цивилизационных приоритетов // Известия. 2013. 8 ноября. С. 1.

[4] Василец В. Эл. ресурс «Евразийская оборона». 2013. 21 января / URL: http://eurasian-defence.ru

[5] Мухин В. Владимир Путин опасается звездных войн // Независимая газета. 2012. 12 ноября. С. 1–2.

[6] Панфилова В. Над «Байконуром» — космическая напряженность // Независимая газета. 2013. 29 января. С. 1.

[7] Мехдиев Э. Т. Евразийская интеграция: шаги на пути к созданию единой ВКО / Эл. ресурс: «Евразийская оборона» 25.12.2012 / http://eurasian-defence.ru

[8] Стоимость строительства двух заводов по производству новых ракет для ЗРС С-400 и С-500 обойдется в 81 млрд долл. 29 ноября 2012 г. / http://www.armstrade.ru

[9] Пожаров А. Экономика России в начале XXI века / Эл. ресурс «Военное обозрение». 2013. 19 января / URL: http://topwar.ru

[10] Караваев А. Оборонная Россия: станут ли мечты реальность? // Независимая газета. 2013. 29 января. С. 5.

[11] Пожаров А. Экономика России в начале XXI века / Эл. ресурс «Военное обозрение». 2013. 19 января / URL: http://topwar.ru

[12] Каберник В. Революция в военном деле: возможные контуры конфликтов будущего // Эл. ресурс: «Евразийская безопасность». 2013. 25 января / URL: http://eurasian-defence.ru

[13] Цит. по: Минин С. Западные СМИ: Путину брошен беспрецедентный вызов 2012. 21 ноября // http://www.ng.ru/newsng/2012-11-21/100_obzor

[14] На создание национальной противоракетной обороны в Польше, например, ежегодно предполагается выделять до 1,6 млрд злотых. См.: Астровский Н. Старый свет на «щите ЕвроПРО» / Эл. ресурс: «Евразийская оборона». 12.27.2012 / http://eurasian-defence.ru

Автор: А.И. Подберезкин, Центр военно-политических исследований, 14.01.2014

http://eurasian-defence.ru/?q=node/28636

13.12.2013 Война в киберпространстве: уроки и выводы для России.

Круглый стол в редакции "Независимого военного обозрения"

В середине ноября, как сообщали «НВО» № 43, 22.11.13, в редакции прошел экспертный круглый стол, посвященный проблемам использования киберпространства в военных целях. Его участники сошлись во мнении, что безопасность государства в значительной степени зависит от возможностей реализовывать политические, экономические и социальные функции в виртуальном пространстве. Именно здесь разворачиваются неидентифицируемые по государственной принадлежности схватки за будущие преференции. На этом, пожалуй, общность взглядов участников круглого стола и закончилась. Дискуссия оказалась эмоциональной по форме и интересной по содержанию, мнения собравшихся экспертов по некоторым позициям, в том числе и в принципиальных вопросах, расходились.

По итогам этой дискуссии можно сделать некоторые общие выводы.

1. Терминология в сфере деятельности в киберпространстве (в том числе и в военных целях) нуждается в разработке и официальном утверждении.

2. Действия в киберпространстве по-разному воспринимаются представителями различных государственных ведомств и служб.

3. Термин «кибервойна», общепринятый в публицистике, нецелесообразно использовать в официальных документах и научной литературе.

4. Рабочие встречи экспертов в области деятельности в киберпространстве должны быть продолжены, а состав участников целесообразно расширить за счет представителей различных ведомств и независимых специалистов.

Ниже приводятся тезисы выступлений некоторых участников дискуссии.

КИБЕРПРОСТРАНСТВО И ВОЕННЫЕ КОНФЛИКТЫ: ДОКТРИНАЛЬНЫЕ ПОДХОДЫ К ТЕРМИНОЛОГИИ

Якушев Михаил Владимирович, председатель Совета, ПИР-Центр.

Любые попытки осмыслить проблемы кибербезопасности упираются в отсутствие единой терминологической базы. В связи с этим, необходимо четкое разграничение и разведение понятий киберпространства и информационного пространства; кибербезопасности и, с другой стороны, информационной и информационно-психологической безопасности (а также любых других видов деятельности, конечной целью которых является влияние на человека, группы людей либо общество в целом за счет информационно-коммуникационных технологий (ИКТ).

Использование информационного пространства для воздействия на умы не эквивалентно и даже не связано напрямую с воздействием при помощи ИКТ на программно-аппаратное обеспечение, информационно-коммуникационные сети, а также передаваемую в таких сетях информацию. Во всех последних случаях в логической цепочке отсутствует человек как непосредственный целевой объект осуществляемого воздействия. По этой причине принципиальное разграничение между действиями в киберпространстве и действиями в информационном пространстве предлагается осуществлять по объектно-целевому критерию. Вспомогательным разграничителем выступает обязательная привязка терминов киберпространства и специальных действий в киберпространстве к ИКТ – а говоря точнее, к электронной среде, в которой любые действия с информацией и взаимодействия осуществляются за счет использования цифровых сигналов.

Далее, представляется логически оправданным использовать в качестве исходного понятие «киберпространство». Констатируя, что консенсусное определение на данный момент отсутствует, тем не менее предлагаю, используя существующие наработки, вывести определение, удовлетворяющее трем критериям-ограничителям:

1) сужение рассматриваемого понятия до электронной среды в отличие от информационного пространства, в которой взаимодействия могут осуществляться как в электронной, так и в любой другой среде;

2) отграничение и исключение из определения «киберпространство» информационных взаимодействий в электронной среде и радиоспектре, осуществляемых посредством аналоговых сигналов;

3) отказ от неправомерно сужающей определение «киберпространство» его привязки к сетям и оборудованию, соединенным с Интернетом. Подход, увязывающий понятие киберпространства с Интернетом, используется во многих международных документах, в частности, в международном стандарте ISO/IEC 27032:2012. Однако такие определения упускают из виду изолированные от Интернета сегменты киберпространства, такие как АСУ ТП промышленных объектов, закрытые военные сети и т.п.

Группа экспертов из Института Запад–Восток и Института проблем информационной безопасности (ИПИБ) МГУ имени М.В. Ломоносова определила киберпространство как «электронную (включая фотоэлектронные и пр.) среду, в (посредством) которой информация создается, передается, принимается, хранится, обрабатывается и уничтожается».

Используя этот подход как основу, можно предложить следующее определение киберпространства: Киберпространство – электронная среда, в которой создание, хранение, изменение, передача и удаление информации осуществляется посредством цифровых сигналов.

По поводу термина «кибервойна» – полностью поддерживаю общую позицию участников круглого стола. Данный термин является дезориентирующим и некорректным для целей официальной терминологии, от него предлагается отказаться. Основная причина видится в том, что он апеллирует к понятию «война», которое не может употребляться произвольно и должно опираться на четкое правовое определение. Между тем ни одно из определений войны и военного конфликта, приводимых в Военной доктрине РФ от 5 февраля 2010 года, в текущем виде не может быть перенесено на действия в киберпространстве.

В этой связи было констатировано, что понятие «кибервойна» может употребляться в неофициальной коммуникации – СМИ, публицистике и устных выступлениях, однако не является частью официальной терминологии Вооруженных сил и государственных органов РФ.

В качестве рабочего варианта замены понятия «кибервойна» было предложено двухуровневое понятие «специальных действий в киберпространстве» и «специальных операций в киберпространстве».

Если же попытаться сформулировать определение высшей стадии противоборства в киберпространстве, необходимо рассмотреть возможные критерии выделения существенных признаков такого понятия. В принципе речь может идти как минимум о трех критериях:

1. Критерий целеполагания: если выстраивать градацию противоборства в соответствии с целями участвующих в нем сторон, то особенностью его высшей формы – войны – является преследование особых, политических целей войны. Однако представляется сомнительным, что такой подход может применяться к противоборству в киберпространстве. Прежде всего мотивация государства может существенно отличаться от мотивации посредника, выступающего в качестве непосредственного участника противоборства.

Участие акторов-посредников в противоборствах в киберпространстве также не вписывается в такое понимание войны и за счет проблемы анонимности. До тех пор пока государство не может идентифицировать противника, оно не может ставить и достигать политических целей в отношении него – в том числе и целей войны. Эта проблема пока не разрешена.

Еще одно ограничение этого подхода – асимметричный характер противоборства в киберпространстве в смысле степени зависимости его участников от ИКТ-инфраструктур. Например, в случае противоборства в киберпространстве между США и КНДР мотивация последней может соответствовать политическим целям войны. В то же время цели войны США в отношении ее противника заведомо не могут быть реализованы в киберпространстве, поскольку Северная Корея не зависит в достаточной степени от ИКТ в части экономики и военного потенциала. В результате понятие войны не может адекватно описывать подобное противоборство, так как становится нерелевантным для одной из его сторон.

2. Международно-правовой критерий: построение определения высшей формы противоборства в киберпространстве на основе перечня критериев, используемых для определения понятия «агрессия» в международном праве, и прежде всего в документах ООН, включая Резолюцию 3314 ГА ООН от 14 декабря 1974 г. «Определение агрессии». Документ определяет агрессию как «применение вооруженной силы государством против суверенитета, территориальной неприкосновенности или политической независимости другого государства или каким-либо другим образом, несовместимым с Уставом ООН».

Проблема этого подхода состоит в неурегулированности понятия применения вооруженной силы применительно к киберпространству, а также в исключении из него акторов-посредников. Статья 3 упомянутой резолюции дает конкретный перечень действий, квалифицирующихся как агрессия – который, однако, не включает в себя действий в киберпространстве.

3. «Пороговый критерий»: определение порога ущерба, превышение которого означает переход противоборства в статус военного конфликта. Такой подход чаще используется для неофициальной классификации конфликтов. Например, один из самых авторитетных в мире научно-исследовательских институтов в сфере безопасности – SIPRI – применяет термин «война» к конфликтам, в ходе которых боевые потери превышают 1000 человек в год; эксперты университета Уппсала (Финляндии) считают «вооруженным конфликтом» противоборство с боевыми потерями более 25 человек в год.

Определенные ссылки на подобный подход встречаются в международно-правовых документах. Под определенным углом в этом русле можно рассматривать некоторые нормы Дополнительного протокола I к Женевским конвенциям 1949 года. Среди таких норм – Статья 56, запрещающая атаки на АЭС, плотины и дамбы, если такие атаки могут повлечь «высвобождение опасных сил и последующие тяжелые потери среди гражданского населения». Расширяя и продолжая подход, заложенный в эту норму, сам факт атаки с использованием ИКТ на обозначенные категории объектов можно рассматривать как порог военного конфликта в киберпространстве.

Таким образом, отталкиваясь от тех специфических характеристик противоборства в киберпространстве, которые были упомянуты выше, и от некоторых релевантных международно-правовых норм, можно предложить для экспертного обсуждения рабочую заготовку такого определения: «Военный конфликт в киберпространстве – противоборство двух или более сторон, в качестве которых могут выступать как государства, так и действующие с ведома и по указанию государств акторы-посредники, осуществляющие специальные действия и специальные операции в киберпространстве, последствия которых, непосредственно имевшие место либо заведомо возможные, включают гибель людей, нанесение серьезного ущерба объектам, содержащим опасные силы, или массовое физическое разрушение иной гражданской и военной инфраструктуры».

КИБЕРВОЙНА: ОСМЫСЛЕНИЕ ПОНЯТИЙ

Кандауров Дмитрий Николаевич, независимый военный эксперт.

Для определения киберпространства в контексте его использования или применения в ходе конфликта между двумя государствами или коалициями государств, необходимо определиться с воздействиями участников конфликта на это самое киберпространство.

Предположим, что существует некое «желающее странного» эвентуальное государство, стремящееся достичь каких-то политических целей путем развязывания агрессии против нашей или какой-нибудь другой страны.

Ввиду наличия в структурах управления государства – жертвы агрессии автоматизированных элементов следует ожидать неких воздействий на них со стороны агрессора с целью прекращения их нормального функционирования. Аналогично обстоит дело и с автоматизированными элементами управленческих структур нападающего государства.

Какими способами, силами и средствами можно вывести из строя (нарушить функционирование) систем управления воюющего государства?

Можно нанести ядерные удары по пунктам управления. В случае уничтожения пунктов управления ядерными зарядами уничтожаются и органы управления, на них находящиеся. Цель – вывод из строя системы управления – достигается. Но, во-первых, масса политических осложнений, во-вторых, очень затратно и к тому же можно нарваться на ответно-встречный ядерный удар. Что не есть комильфо.

Удар по пунктам управления и узлам связи (то есть элементам системы связи) обычным оружием – неядерными средствами. Результат тот же, однако в смысле затрат ресурсов – тоже недешево.

Можно применить десантно-диверсионные силы – всевозможные спецназы, в беретах различных цветов, что, безусловно, круто, но чревато потерями и, кстати, тоже недешево.

Можно использовать средства РЭБ. Но только для подавления систем связи (передачи информации). Иногда очень эффективно. Но далеко не всегда, далеко не навсегда и – увы – очень недалеко от линии боевого соприкосновения войск. Достижение цели, особенно в оперативном и стратегическом звене управления, – под очень большим вопросом.

Есть еще ряд способов, скажем так, не очень военных. Например, подкуп президента, кража алмазных подвесок, шантаж (в том числе с использованием материалов, компрометирующих военное и государственное руководство), психологическое давление, террор в отношении правящих элит и т.д.

Будут ли такие способы воздействия на системы управления противника кибернетическими? Здравый смысл подсказывает, что нет.

Среди возможных способов вывода из строя систем управления есть способы, которые не будут выводить из строя (в смысле их физического уничтожения) ни пункты управления, ни системы связи, ни людей. А вот для аппаратно-программных комплексов обработки информации, программных компонентов систем передачи информации такие воздействия будут губительны. Эти воздействия (вирусы, DDOS-атаки, уничтожение баз данных, нарушение хранимого контента и т.д.) могут приводить как к полному, так и частичному выходу из строя элементов АСУ. А стало быть – к нарушению функций, выполняемых системами управления, а иногда и к их полному параличу.

Предлагаю такие воздействия называть кибервоздействиями. А то, на что они воздействуют (как в плане контента и программ), – киберпространством.

Итак, в контексте ведения военных действий в рамках военного конфликта двух государств (коалиции государств) кибернетическим воздействием является целенаправленное и организованное действие противника, проводимое с использованием аппаратно-программных средств, осуществляемое в отношении аппаратно-программных комплексов автоматизированных систем управления военного и гражданского назначения (их элементов) и направленное на нарушение их нормального функционирования.

Кибернетическое пространство – совокупность аппаратно-программных средств, используемых в автоматизированных системах гражданского и военного назначения, а также содержащийся в них контент.

Давайте определимся, что нож, воткнутый диверсантом под лопатку оператору ПЭВМ в каком-нибудь вражеском штабе, – это еще не кибервоздействие. Также под определение «кибервоздействие» не должны попадать электромагнитный импульс ядерного взрыва и взрывов боеприпасов, основанных на новых физических принципах.

Кибервоздействия, на мой взгляд, можно условно соотнести с несколькими уровнями киберпространства, в которые они вторгаются и в которых осуществляют свое «черное дело».

На первом уровне в киберпространстве находятся аппаратные средства обработки и передачи информации – компьютеры и их периферия, аппаратные средства передачи данных и прочее «железо». Если аппаратно-программные средства противника при их использовании для воздействия на киберпространство противника приводят к выходу из строя аппаратной части элементов АСУ – это первый уровень кибервоздействия.

Второй уровень киберпространства – это программные компоненты. Все зловредные вирусы, запущенные подлым врагом в нашу систему автоматизированного управления с целью заставить программные компоненты не работать вообще или работать не так, как надо, относятся ко второму уровню кибервоздействий.

Ну и третий уровень – это контент, доступ к которому и изменение которого, осуществленные противником с использованием аппаратно-программных средств, будут относиться к третьему уровню кибервоздействий.

Итак, некоторые выводы.

1. К кибернетическим воздействиям относятся только воздействия на управляющие системы государственных, военных, общественных и частных структур, «работающих» в интересах обороны государства.

2. Кибернетические воздействия осуществляются только с целью нарушения нормальной работы (вывода из строя) аппаратно-программных комплексов (элементов) автоматизированных систем управления.

3. Кибернетические воздействия могут быть осуществлены только с использованием аппаратно-программных средств.

Несколько слов по поводу терминологии.

Кибервойна – публицистический термин, который используют невежественные в военном отношении люди, пытаясь напугать друг друга и окружающих их людей (читателей) для получения остроты ощущений от жизни (по Веллеру) или денег от государства для соответствующих структур.

Напомню, что термин «война» в классификации военных конфликтов подразумевает такую разновидность вооруженного противоборства, в процессе которого государства-участники вынуждены максимально напрягать и использовать все (или большую часть) имеющихся в их распоряжении ресурсов для достижения поставленных военно-политических целей. Действия сторон конфликта в киберпространстве будут являться всего лишь частью их полномасштабного противоборства в рамках войны в целом.

В связи с вышесказанным уместно, наверное, ввести термин «кибернетическое противоборство» – по аналогии с информационным противоборством, радиоэлектронной борьбой и т.д.

Кибернетическое противоборство – разновидность вооруженной борьбы, в ходе которой осуществляется целенаправленное и организованное кибернетическое воздействие аппаратно-программными средствами на аппаратно-программные комплексы автоматизированных систем управления военного и гражданского назначения противника, направленное на нарушение их нормального функционирования. Составными частями кибернетического противоборства является кибернетическое поражение и кибернетическая защита.

Кибернетическая операция – совокупность широкомасштабных, проводимых по единому плану и согласованных по времени и месту защитных мероприятий, кибернетических ударов и других воздействий на взаимосвязанную группу управляющих систем крупных государственных и военных структур. Осуществляется с использованием аппаратно-программных средств с целью кибернетического поражения (кибернетической защиты) указанных систем. Кибернетическая операция может проводиться с оперативными и стратегическими целями.

Кибернетический удар – совокупность проводимых по единому плану и согласованных по времени и месту защитных мероприятий, кибернетических атак и других воздействий на отдельные управляющие структуры как военного, так и гражданского назначения, осуществляемых с использованием аппаратно-программных средств с целью вывода из строя (кибернетической защиты) автоматизированных компонентов указанных систем.

Кибернетическая атака – совокупность организованных и согласованных по времени кибернетических воздействий на автоматизированные элементы (аппаратно-программные комплексы) системы управления отдельных (локальных) сегментов государственного и военного управления.

Кибернетическое оружие – совокупность аппаратно программных средств, используемых как для проведения защитных мероприятий, осуществляемых в рамках защиты своего киберпространства (оборонительное оружие), так и для осуществления воздействия на киберпространство противника (наступательное кибероружие).

Кибернетические войска – совокупность органов управления, соединений, воинских частей и подразделений, имеющих на вооружении и использующих кибернетическое оружие для кибернетической защиты автоматизированных систем управления органов военного и государственного управления (своих войск), а также для осуществления кибервоздействий на кибернетическое пространство противника.

О ПРОСТРАНСТВЕ КИБЕРНЕТИЧЕСКИХ СИСТЕМ

Каберник Виталий Владимирович, эксперт центра «Евразийская оборона» МГИМО.

Заявленная для обсуждения тема и расплывчатость уже, к сожалению, устоявшейся в публицистических материалах терминологии предопределили основную направленность дискуссии: выработку базовых операбельных определений, которые могли бы использоваться в дальнейших обсуждениях. На этом фоне несколько противоречиво смотрится сама тема дискуссии – ведь в ходе многочасового обсуждения был достигнут консенсус: термин «кибервойна» неприменим в качестве корректного при обсуждении проблематики агрессивных (военных) действий в киберпространстве.

В ходе подобных обсуждений эксперты всегда вынуждены оглядываться на существующий зарубежный опыт. Более пристальное рассмотрение нормативных и программных документов Министерства обороны США, АНБ и других спецслужб показывает, что эти публикации точно так же переполнены взаимно противоречивыми определениями, плохо совместимыми парадигмами и, возможно, откровенной дезинформацией. Единственным утверждением, которое можно принять как данность, является программное заявление Киберкомандования США о том, что киберпространство является такой же средой для ведения боевых действий, как и земля, море и воздушно-космическое пространство.

В дальнейших рассуждениях целесообразно принять ту же самую парадигму для выработки рекомендаций по развитию Вооруженных сил РФ. Из этого дополнительно следует, что нет понятия «военный конфликт в киберпространстве», так как киберпространство является только лишь одной из сред ведения военных действий.

Сложность определения киберпространства связана с тем, что оно часто связывается с информационной и/или цифровой средой коммуникации, что, на мой взгляд, неоправданно ограничивает спектр возможных воздействий на все многообразие эксплуатируемых информационно-технических средств связи, управления и обеспечения нормального функционирования объектов инфраструктуры. Предполагается, что для корректного понимания этого термина следует раскрыть его до более полной формы: пространство кибернетических систем (киберсистем). Таким образом, мы сможем определить киберпространство через киберсистему.

В качестве рабочего определения киберсистемы предложено следующее: управляемые информационно-технические системы (средства), допускающие вмешательство в свою работу с использованием исключительно информационных методов с однозначно предсказуемыми и повторяемыми результатами. Такое определение, как предполагается, позволяет выделить объекты воздействия для создаваемых «киберкомандований» и новых перспективных видов и/или родов войск. Отметим, что предлагаемое определение однозначно исключает из спектра объектов воздействия собственно людей – операторов таких систем. В то же время это определение не ограничивает пространство киберсистем только и исключительно цифровой средой. Объектом воздействия может стать и аналоговая или гибридная управляемая система, если она функционирует по заранее определенным законам и допускает вмешательство в штатные процедуры функционирования с предсказуемым результатом чисто информационными средствами.

Здесь мы подходим к определению «кибервоздействие», а точнее, воздействия на кибернетическую систему с использованием информационно-технических средств. Такого рода воздействия, как представляется, следует однозначно выделить как основной метод, используемый перспективными «кибервойсками», чтобы не смешивать его с другими, физическими или непрямыми воздействиями на киберсистемы. Действительно, в ходе проведения общевойсковых операций кибернетические и информационные системы противника могут уничтожаться физически, подавляться огнем или с использованием средств РЭБ, нейтрализовываться другими доступными способами. Нарушение функционирования сложных информационных систем может также быть достигнуто воздействием на их операторов любыми доступными средствами.

В то же время вопрос целеполагания для кибервоздействий остается открытым. Целью воздействия вовсе не обязательно является перехват управления, вмешательство в алгоритмы, нарушение функционирования целевой киберсистемы, или причинение ущерба. Кроме того, объектом кибервоздействия необязательно является киберсистема противника – воздействие может производиться, например, на гражданские частные системы с целью их мобилизации для использования в операциях в киберпространстве. Из этого, в частности, следует, что нередко встречающийся в публикациях термин «кибератака» не может считаться корректным. В то же время кибервоздействия, возможно, требуют дополнительного пристального рассмотрения с целью выработки их рабочей классификации.

В рамках обсуждения проблем кибервоздействий неизбежно затрагивается широкий круг вопросов, связанных с использованием киберпространства для ведения боевых действий, а точнее, расширения пространства боевых действий в направлении пространства киберсистем. Одним из таких вопросов является, собственно, определение кибероружия.

На сегодняшний день, при всем кажущемся прогрессе в части использования киберпространства в военных целях, еще нельзя говорить о реально существующих образцах кибероружия. Здесь под оружием мы рассматриваем именно специально разработанное оружие поля боя, которое может использоваться персоналом сравнительно невысокой квалификации с минимальной подготовкой.

С другой стороны, армии развитых государств мира оперируют определенными выше киберсистемами, которые представляют собой цель для разного рода информационных воздействий. Сложившаяся ситуация настораживает своей асимметричностью: хорошо оснащенные технически вооруженные силы обзаводятся еще одной уязвимостью, в то время как слабо организованные вооруженные формирования ее не имеют.

Еще одной серьезной проблемой, которая требует своего решения, является отсутствие правоприменительных практик в международных отношениях, регулирующих использование киберпространства для агрессивных действий. Замечу, что эта проблема требует скорейшего разрешения, поскольку создаваемые образцы кибероружия отличаются глобальной досягаемостью, практически мгновенным воздействием без какого-либо способа получить предупреждение о его применении. Такие характеристики позволяют приравнять его к стратегическим наступательным вооружениям, но разработки и применение кибероружия никак не ограничиваются международными соглашениями.

На этом фоне, заметим, противостояние и соперничество государств и негосударственных акторов в киберпространстве идет уже сейчас, хотя называть это войной было бы некорректно. Очевидно, что назрела необходимость регулирования такого противостояния и выработки единой доктрины реагирования на угрозы, связанных с использованием киберпространства в агрессивных целях.

НОВАЯ АРМИЯ – КАКОЙ ЕЙ БЫТЬ?

Хамзатов Муса Магомедович, независимый экспертно-аналитический центр «Эпоха».

Коренные изменения в технике и социальных системах, связанные с широким распространением компьютерных и коммуникационных технологий, не могли не повлиять на теорию и практику подготовки и ведения военных действий. Это хорошо известная закономерность. И ее проявление мы наблюдаем практически каждый день, в любом современном военном конфликте.

При этом сегодня ситуация напоминает состояние в военной науке четырехлетней давности, когда было тотальное увлечение термином «сетецентрическая война» и исследователи потратили массу усилий, чтобы рассказать всем, что надо понимать под этим термином. После длительных дискуссий в прессе на модную тему ни времени, ни энергии на разработку сути возможных военных действий, новых форм и способов их ведения не осталось. Такое же положение мы наблюдаем и в последний год применительно к термину «кибервойна».

Я согласен с высказанным сегодня мнением, что широкое распространение данного термина в публицистике имеет полное право на существование. Термин красочный, яркий, легко запоминается и идеально подходит для привлечения внимания читателей (слушателей). Поддерживаю и предложение в концептуальных документах применять термины «специальные действия в киберпространстве» и «специальные операции в киберпространстве».

Далее хотел бы остановиться на необходимости развивать не только новые специальные войска – кибервойска, но и обычные силы и средства ведения вооруженной борьбы. Признание важности противодействия противнику в новой сфере военных действий – киберпространстве никоим образом не отменяет важность сохранения традиционных на сегодня видов и родов вооруженных сил. Чтобы обосновать этот тезис, рассмотрим две граничные ситуации противодействия в киберпространстве: одна крайность – в ходе войны борьба в киберпространстве вообще не ведется, другая крайность – все цели войны достигают

Допустим, что какое-то правительство проигнорировало необходимость ведения «киберопераций» в ходе возможной войны и не предприняло никаких упреждающих мер. В этом случае, как показывает практика последних лет, оборонный потенциал такого государства может быть значительно снижен противником через киберпространство еще до начала боевых действий. Это необязательно может быть воздействие по боевым системам. У любого состоявшегося государства, даже если его граждане ходят за ишаками, есть банковские системы и структуры государственного управления, встроенные в глобальный мир. Нарушение устойчивого функционирования этих систем или киберсистем их контрагентов может значительно снизить обороноспособность и способствовать достижению агрессором политических целей войны. Вывод: любое государство в современном мире должно быть готово к обеспечению своей безопасности в киберпространстве. А для этого нужны соответствующие структуры.

Рассмотрим второй граничный случай: допустим, какое-либо государство надеется выиграть войну только в/через киберпространство и откажется от традиционных войск. Также допустим, что его противник имеет только обычные вооруженные силы с заявленной оборонительной стратегией. Вопрос: будет ли руководство такой страны спокойно ждать поражения, наблюдая, как через киберпространство наносится непоправимый ущерб его народу и экономике? Вряд ли. Скорее применит все доступные силы для прекращения агрессии. Например, США уже законодательно утвердили свое право применения вооруженной силы в ответ на кибервоздействие.

Таким образом, ставка только на кибервойска не разумна. Действиям противника в «привычных» сферах вооруженной борьбы надо будет что-нибудь противопоставить. Ведь сами по себе новые информационные технологии не защитят самого умного безоружного программиста или оператора от самого тупого солдата с автоматом. Следовательно, наряду с различными организационными структурами, предназначенными для действий в киберпространстве, государство должно иметь и традиционные виды и рода войск (сил).

Подтверждением данного вывода служит и тот факт, что государства – члены блока НАТО, активно развивая силы и средства для ведения операций в киберпространстве, не забывают и о традиционных вооруженных силах, затрачивая миллиарды долларов на закупку новейшего вооружения. Если бы цели войны можно было достигнуть только проведением кибервойны, стало бы их руководство расходовать эти огромные деньги?

Немаловажен и другой аспект подготовки обороны государства к защите своих интересов в киберпространстве. Традиционно тяжесть решения военных задач лежала на Вооруженных силах. Однако вряд ли своим современным составом они смогут самостоятельно противостоять агрессору в войне, ведущейся как в привычных сферах, так и в киберпространстве. Поэтому, сегодня основная задача заключается в том, чтобы четко понять общий характер возможной войны, роль и место в такой войне всех вероятных ее участников и на основе этого понимания обосновать необходимую организацию и потребную численность как кибервойск, так и «традиционных» видов Вооруженных сил, родов войск и специальных войск.

Следующим шагом придется решать достаточно острую проблему современности – откуда брать дополнительную численность и ресурсы для создания кибервойск? Ведь невозможно «раздувать» государственные структуры до бесконечности. Кибервойска придется создавать или за счет собственной численности Министерства обороны, или за счет численности других государственных структур. Второй путь будет очень тяжелым, так как наверняка все руководители станут активно доказывать обратное – необходимость увеличения в новых условиях именно их штатной численности. И в чем-то они будут правы. Ведь необязательно все структуры кибервойск должны быть военизированными и входить в состав силовых ведомств. Могут быть различные варианты.

Еще одна важная проблема – киберпространство не статично. Постоянно возникают новые локальные сети, а еще чаще меняется конфигурация действующих сетей: добавляются новые сегменты, совершенствуется или заменяется программное обеспечение, изменяется в ту или иную сторону количество оконечных устройств. Поэтому распространенное мнение о том, что достаточно один раз взломать сеть и она сразу станет подконтрольной на долгое время, представляется недостаточно обоснованным. Любую сеть необходимо систематически мониторить и вносить при необходимости поправки в свои закладки. Например, по данным СМИ, Агентство национальной безопасности США по всему миру взломало уже более 50 тыс. компьютерных сетей. Можно допустить, что работа по мониторингу данных сетей продолжается.

Некоторые эксперты высказывают в СМИ идею о необходимости мониторинга вооруженными силами и социальных сетей. Считаю такой подход на сегодняшний день нецелесообразным. Министерство обороны должно сосредоточить свои силы на создании карты компьютерных сетей потенциального противника, их иерархии, структуры, основных функций и особенностей функционирования. Эта работа сама по себе огромна и требует концентрации всех возможностей. Иначе будет распыление сил.

Немалую проблему могут вызвать и несогласованные попытки представителей различных ведомств внести свои изменения в одно и то же программное обеспечение противника или внедрение в такое ПО различными правительственными или частными организациями нескольких закладок-вирусов независимо друг от друга. Эффект может быть отрицательным. Должен быть мегарегулятор в данной области в масштабе всего государства не только на мирное время, но и на военное время.

Понимание данной проблемы у нашего военно-политического руководства есть. Указом президента России от 15 января 2013 года задача по созданию государственной системы обнаружения, предупреждения и ликвидации последствий компьютерных атак на информационные ресурсы Российской Федерации возложена на ФСБ России. Однако исходя из поставленной задачи видно, что речь идет о системе кибербезопасности, направленной на обеспечение внутренней стабильности государства. Координация действий государственных структур в киберпространстве при подготовке и в ходе ведения войны, вероятно, будет возложена на создаваемый Национальный центр управления обороной государства.

ВЗГЛЯД НА ДЕЙСТВИЯ В КИБЕРПРОСТРАНСТВЕ ПОД ВОЕННЫМ УГЛОМ ЗРЕНИЯ

Попов Игорь Михайлович, научный руководитель независимого экспертно-аналитического центра «Эпоха».

Неуклонно возрастающее использование программно-аппаратных комплексов и компьютерных сетей в военной сфере обусловило появление в военном лексиконе терминов «киберпространство», «кибервойна», «кибероперации».

Сразу оговоримся, употребление термина «кибервойна» вряд ли допустимо в официальной среде, научной литературе и военных документах, хотя в журналистике и публицистике он употребляется достаточно широко. На страницах популярных изданий можно встретить заявления о том, что спецслужбы разных стран в мирное время находятся в состоянии войны, полиция ведет непримиримую войну с преступностью, а бизнес постоянно сотрясают бизнес-войны с конкурентами, мафией и бюрократией. Но термин «война» во всех этих случаях очень далек от своего истинного содержания, и общественным сознанием это понимается правильно.

В связи с этим в военном лексиконе вместо публицистического термина «кибервойна» было бы более логичным употребление термина «действия в киберпространстве в военных целях» или более кратко – «действия в киберпространстве».

Широко употребляемый термин «кибероперация» в профессиональной военной среде (всегда отличающейся высокой степенью консерватизма) неизбежно вызывает ассоциации с понятием «военная операция», поэтому допустимость его употребления в военном лексиконе, очевидно, еще следует осмыслить.

В данном материале речь идет исключительно о военной сфере и вооруженных силах: хакерские атаки, подрывная и иная тайная деятельность спецслужб в киберпространстве, вирусы и DDOS-атаки нашего (мирного!) времени намеренно исключаются из сферы нашего внимания. Вооруженные силы будут вести реальные действия в киберпространстве в военных целях только с началом войны, а в мирное время они должны заниматься всесторонней подготовкой к их ведению, имея, кстати, в своем киберарсенале такие средства и способы действий, которые в мирное время могут даже квалифицироваться как негуманные, незаконные, катастрофические по последствиям.

Ключевой категорией понятия «действия в киберпространстве в военных целях» является само киберпространство. Однако у экспертов сегодня нет единого подхода к определению этого понятия. Авторская позиция заключается в том, что с военной точки зрения киберпространство представляет собой специфическую составную часть более широкого понятия – информационного или информационно-коммуникационного пространства, без которого сегодня уже немыслимы военные действия. В структурном отношении киберпространство включает в себя аппаратно-программные комплексы и объединяющие их компьютерные сети, в которых накапливается, хранится и циркулирует информация. Если прибегнуть к образному сравнению, то информационные потоки являют собой своеобразную «кровь» военного организма, а киберпространство в таком случае выступает в роли «кровеносной системы», которая наполнена той самой «кровью»-информацией.

Такой подход близок к взглядам, которых придерживаются в вооруженных силах развитых государств мира. Так, в официальных документах Пентагона дословно трактуется: «Киберпространство – глобальный домен внутри информационной среды, состоящий из взаимосвязанной сети информационно-технологических инфраструктур, включая Интернет, телекоммуникационные сети, компьютерные системы, встроенные процессоры и контроллеры».

Говорить о каком-либо самостоятельном значении киберпространства как обособленной сферы ведения войны или обособленного «театра военных действий» нельзя. Или по крайней мере еще преждевременно. В современной войне действия в киберпространстве будут иметь вспомогательный, подчиненный характер по отношению к военным (боевым) действиям.

В целом действия в киберпространстве в военных целях представляют собой целенаправленное деструктивное или иное воздействие программно-аппаратными средствами на компьютерные сети, хранящуюся и циркулирующую в них информацию и обслуживающий эти сети личный состав (операторов). Такой подход, кстати, отличается от позиций некоторых других экспертов, которые в это понятие вкладывают более узкий смысл: воздействие только на «железо» и программное обеспечение.

Однако с военной точки зрения вряд ли будет правильным рамки действий в киберпространстве ограничивать только воздействиями на программное обеспечение противника, его процессоры, каналы и линии передачи информации, но при этом не затрагивать саму циркулирующую в компьютерных сетях противника информацию, равно как и «забывать» об операторах компьютерных сетей противника. В конечном счете война есть война, и в ней главными целями и жертвами будут люди.

Отличительными признаками действий в киберпространстве в военных целях являются: наличие четко сформулированной цели кибервоздействий (согласованной с целями и задачами операции, боя, сражения); тщательное планирование действий по достижению поставленной цели и наличие соответствующего комплекта сил и специфических средств кибервоздействия.

Характерными чертами действий в киберпространстве в военных целях в самом первом приближении являются:

– высокий темп проведения кибервоздействий, граничащий иногда с молниеносностью;

– не всегда явный характер деструктивного воздействия;

– не всегда явный источник деструктивного воздействия;

– неограниченные масштабы воздействия;

– непредсказуемость места и времени кибервоздействий противника;

– угроза необратимых катастрофических последствий деструктивного воздействия.

Типология действий в киберпространстве в военных целях требует углубленной разработки. Если принять за основу предлагаемое более широкое по семантике толкование термина действия в киберпространстве, то логичным будет вычленение трех типов таких действий (воздействий):

1. Деструктивное воздействие на компьютерные сети может включать любые формы и методы программно-аппаратного воздействия на состояние и характеристики работы компьютерных сетей.

2. Деструктивное воздействие на информацию в компьютерных сетях может осуществляться в следующих формах:

– уничтожение информации;

– искажение информации;

– воспрещение доступа к информации;

– подмена информации;

– защита информации.

3. Воздействие на операторов компьютерных сетей может представлять собой комплекс информационно-психологических, ментальных, подсознательных и иных воздействий на физическое, морально-психологическое и ментальное состояние обслуживающего компьютерные сети личного состава противника.

Конечно, в «чистом» виде эти три типа кибервоздействий вряд ли будут иметь место. Действиям в киберпространстве в военных целях будет присущ комплексный характер, при котором в каждом конкретном случае могут превалировать те или иные специфические черты одного из трех типов действий.

С другой стороны, действия в киберпространстве в военных целях, проводимые в рамках военной операции (или даже боя), могут быть условно разделены на наступательные (оказание деструктивного кибервоздействия на противника) и оборонительные (защита и обеспечение безопасности собственного киберпространства). В силу единства киберпространства функции «наступления» и «обороны» разделить очень трудно, а иногда практически невозможно, поэтому действия в киберпространстве будут иметь чаще всего комбинированный (наступательно-оборонительный) характер.

Действия в киберпространстве в военных целях по своим масштабам, объему привлекаемых сил и средств и характеру решаемых задач могут быть также разделены на стратегические, оперативно-стратегические и оперативно-тактические, тактические действия.

В заключение – несколько слов о необходимости «взгляда за горизонт». По мере того как информационные технологии, продвигаясь по пути развития так называемого «Интернета вещей», доходят до конкретного солдата-пехотинца (личное оружие, индивидуальные системы связи, навигации, медицинского обеспечения, защиты, маскировки, обмундирования и т.д.), возможности воздействий в киберпространстве неизмеримо возрастают.

Солдата будущего в этом смысле можно рассматривать в качестве самостоятельной системы, состоящей из человека и многоуровневой (индивидуальной и коллективной) «кибернетической оболочки». Гипотетически возможно «высокоточное воздействие» на конкретного солдата противника – кибервоздействие на уязвимые точки в его индивидуальной «кибероболочке», причем необязательно с нанесением физического ущерба жизни и здоровью самого солдата. И хотя до практической реализации этого на сегодняшнем реальном поле боя еще далеко, вектор развития в этом направлении при разработке концепций ведения действий в киберпространстве в военных целях должен нами учитываться.

В НОВОЙ ВОЙНЕ НУЖНА НОВАЯ ТАКТИКА

Геранин Василий Николаевич, военный эксперт.

Стремительно развивающиеся информационные и коммуникационные технологии (ИКТ) не могут не влиять на ход подготовки и ведения военных действий. Давно известна аксиома – нет таких двух войн, которые протекали бы одинаково. Поэтому очень вероятно, что новая война с переносом части военных действий в киберпространство может оказаться совершенно непохожей ни на одну из войн, уже пережитых человечеством. Она, очевидно, потребует новых идей не только в области стратегии, но и в области тактики. В частности, возникает ряд новых задач не только для отдельных специалистов, но и для органов управления, воинских подразделений, частей, а в некоторых случаях – и соединений вооруженных сил.

Рассмотрим этот тезис на примере изменения задач сил специального назначения (сил специальных операций), воинские подразделения, части и соединения которых присутствуют в вооруженных силах практически всех экономически развитых государств.

До настоящего времени основными задачами таких формирований являлись: уничтожение или вывод из строя важнейших экономических и военных объектов противника; наведение хаоса в его военном и государственном управлении, создание помех работе связи, нарушение энергоснабжения, ликвидация транспортных узлов и др. Эти задачи, как правило, решались прямым силовым (огневым) воздействием на объекты. Сегодня важнейшей составной частью операций по решению данных задач становится участие спецназа в специальных действиях в киберпространстве. Ведь компьютерные сети вооруженных сил противника не всегда будут интегрированы в Интернет, что однозначно воспрепятствует дистанционному доступу к ним.

В ходе военных действий возможно наличие широкого круга локальных сетей, как специально созданных, так и сложившихся к определенному времени в силу тех или иных причин. Например, такая сеть может сформироваться в воинской части (соединении) или на особо важном объекте в результате потери каких-то ключевых объектов инфраструктуры. Или такая сеть может соответствовать замыслу командира – в целях снижения опасности кибервоздействий со стороны противника. Вывести из строя такую изолированную от Интернета локальную компьютерную сеть дистанционно вряд ли получится.

В некоторых случаях особо актуальным может оказаться и «корректировка» программного обеспечения даже отдельных особо важных объектов, систем (комплексов) и средств вооруженной борьбы. Необходимо будет подключать к решению такой задачи другие войска, в том числе и спецназ.

Это не означает, что все спецназовцы должны стать хакерами. Речь идет только о возложении на них задач по внедрению специального программного продукта или нужной информации в компьютерные сети противника в оперативной или оперативно-стратегической глубине обороны противника. В тактической глубине подобная задача скорее всего будет возлагаться на войсковую разведку.

Особый интерес в этой связи вызывает сообщение СМИ, что научно-исследовательское агентство Пентагона DARPA проводит испытания кибероружия, способного вводить специальные коды, даже когда аппаратура не подключена к Сети или вообще выключена. Такие возможности не только повышают роль сил специального назначения в кибероперациях, но и усугубляют проблему защиты своих киберсетей от подобных действий противника.

Эти схематично обозначенные мной новые особенности участия сил специального назначения в современных войнах требуют определенных изменений в их организационной структуре, тактике действий, программах специальной подготовки.

Подобные изменения ждут, вероятно, и другие рода войск и специальных войск.

СПЕЦИАЛЬНЫЕ ДЕЙСТВИЯ В КИБЕРПРОСТРАНСТВЕ И МЕЖДУНАРОДНОЕ ПРАВО

Демидов Олег Викторович, директор программы «Международная информационная безопасность и глобальное управление Интернетом», ПИР-Центр.

Формирование понятийной и доктринальной основы действий Вооруженных сил РФ и российских государственных органов в киберпространстве невозможно в отрыве от выработки российского подхода к применению международного права в киберпространстве. В первую очередь речь идет о применении международного гуманитарного права (jus in bello) и непосредственно права вооруженного конфликта (jus ad bellum).

На наш взгляд, жесткая связка и синхронность проработки этих двух проблематик определяются трансграничностью киберпространства. Практически любой конфликт в киберпространстве неизбежно приобретает трансграничное – то есть де-факто международное – измерение и с высокой вероятностью затрагивает гражданскую инфраструктуру и третьих лиц, включая незаконных комбатантов и нонкомбатантов в терминологии jus in bello.

В этой связи важно отметить, что российская концепция «Конвенции об обеспечении международной информационной безопасности» (МИБ) от 2011 года содержит прямую ссылку на необходимость регламентирования вопросов поведения государств в ситуации конфликта в киберпространстве с точки зрения международного гуманитарного права (МГП). Речь идет о Статье 7, пункте 2, согласно которому «в случае любого международного конфликта право государств-участников <…> выбирать методы или средства ведения «информационной войны» ограничено применимыми нормами МГП».

Идентичный по смыслу параграф содержится в «Концептуальных взглядах на деятельность Вооруженных сил Российской Федерации в информационном пространстве». В частности, документ предлагает ВС РФ руководствоваться такими нормами международного гуманитарного права, как «ограничение неизбирательного применения информационного оружия; установление особой защиты для информационных объектов, являющихся потенциально опасными источниками техногенных катастроф, а также запрещение вероломных методов ведения информационной войны».

Однако ни одному из названных пунктов не сопутствует интерпретация. К примеру, неясно, какие объекты входят в перечень «потенциально опасных источников техногенных катастроф», что такое меры их «особой защиты», какие методы ведения информационной войны причисляются к «вероломным».

С учетом остроты вызовов российской национальной безопасности и обороне, исходящих из киберпространства, России необходима скорейшая выработка собственного развернутого подхода к международно-правовым аспектам конфликтов в киберпространстве. Первым шагом на этом пути могло бы стать формулирование перечня базовых вопросов, таких как: несут ли государства ответственность за действия в киберпространстве, осуществляемые акторами-посредниками (proxy actors), действующими в интересах, по указанию и с ведома данных государств? Каков статус данных акторов в ситуации конфликта в киберпространстве – являются ли они комбатантами, незаконными комбатантами, нонкомбатантами либо ни одной из этих категорий?

Несут ли государства ответственность за действия в киберпространстве, осуществляемые с их ведома с их же территории? Важен не только общий ответ (который видится скорее положительным), но и возможные исключения. Гипотетический пример – невозможность оперативно пресечь действия негосударственных акторов в киберпространстве без нанесения существенного экономического ущерба собственному гражданскому населению (полного отключения телекоммуникационных сетей на значительной территории).

Могут ли специальные действия и операции в киберпространстве подпадать под понятие «применение силы» в рамках стать и 2 (4) Устава ООН и при каких критериях? Должна ли гибель людей как прямое следствие действий в киберпространстве являться единственным критерием, а если нет, то каков порог ущерба, позволяющего считать операции в киберпространстве «применением силы»?

Могут ли специальные действия, равно как и специальные операции, в киберпространстве подпадать под понятие «акт агрессии», согласно Резолюции ГА ООН «Об агрессии» от 14 декабря 1974 года и Устава ООН, а также «вооруженного нападения», согласно Статье 51 Устава ООН – и если да, то при каких условиях?

Могут ли специальные действия и операции в киберпространстве задействовать право государств на коллективную самооборону, согласно Статье 51 Устава ООН и если да, то при каких условиях? Допускает ли международное право ситуации, когда в ответ на воздействия в киберпространстве государством может быть легитимно использована вооруженная сила? Если да, то распространяются ли такие допущения на применение вооруженной силы против негосударственных акторов или же только на государства?

Необходимо ли выделять перечень объектов, специальные действия и операции в киберпространстве, против которых не могут быть признаны легитимными с точки зрения международного права? Речь идет о техногенно опасных объектах, повреждение и разрушение которых чревато большим количеством человеческих жертв либо чрезвычайным ущербом экономике и окружающей среде.

В экспертном документе 2013 года Центра совместной киберобороны НАТО в Таллинне (CCD COE) под названием «Таллиннское руководство по применению международного права к условиям киберконфликта» выделяется категория объектов, кибератаки в отношении которых следует планировать и осуществлять «с особой осторожностью». В число таких объектов включаются АЭС, плотины и дамбы гидроэлектростанций, а также объекты, расположенные в непосредственной близости от вышеупомянутых.

Однако такой подход не представляется релевантным российским интересам, ибо предлагает неоправданно широкий список объектов критической инфраструктуры, которые являются легитимными целями в случае специальных операций в киберпространстве.

Логика, допускающая действия, нацеленные на отключение систем энергоснабжения на АЭС и ГЭС, основана на несколько видоизмененном содержании пункта 2 Статьи 56 Дополнительного протокола к Женевским конвенциям от 12 августа 1949 года, касающегося защиты жертв международных вооруженных конфликтов. Однако в Статье Протокола, вступившего в силу в 1978 году, речь идет о нападении на «установки и сооружения, содержащие опасные силы» (те же самые АЭС, ГЭС и дамбы) с использованием разрешенных средств и методов ведения военных действий. Но применяемые в киберпространстве средства пока не получили определения в контексте Статьи 36 «Новые виды оружия» Дополнительного протокола. Вследствие этого неясно, относятся ли они к разрешенным средствам ведения войны. Выводы таллиннских экспертов не соответствуют также духу пункта 6 той же Статьи 56, который призывает к «заключению соглашений для обеспечения дополнительной защиты объектов, содержащих опасные силы».

Принимая во внимание эти факты, а также высокую потенциальную опасность некоторых специальных действий в киберпространстве, представляется целесообразным установить полный международно-правовой запрет на специальные действия и операции в киберпространстве против объектов, содержащих опасные силы в определении Статьи 56 Дополнительного протокола I.

Кроме того, предлагается оценить возможность введения аналогичного запрета на такие действия против ИКТ-инфраструктур любых объектов, в работе которых используется управляемая ядерная реакция – включая АЭС, АПЛ, суда и любые другие виды транспорта на атомной тяге.

Однако главным принципом изучения и адаптации существующего корпуса норм МГП к киберпространству должен стать приоритет предотвращения и запрета специальных действий и специальных операций в киберпространстве, которые преследуют политические цели военного конфликта.

Отдельно следует коснуться вопроса об анонимности авторов специальных действий в киберпространстве. Под анонимностью могут подразумеваться два различных аспекта. Первый из них – ситуация, когда специальные действия в киберпространстве осуществляются полностью бесследно. На данный момент подобное вмешательство в киберпространстве практически невозможно с технической точки зрения. Однако с практической точки зрения важно другое понимание анонимности – а именно состояние, когда невозможна достоверная идентификация автора/источника тех или иных действий в киберпространстве. В этом понимании анонимные действия вполне возможны и, более того, представляют собой правило, а не исключение в киберпространстве на сегодняшний день.

Возможно, одним из наиболее очевидных ограничений должен стать принцип отказа от использования вооруженной силы в качестве ответа на нападение в киберпространстве, если субъект/источник такой атаки не может быть надежно идентифицирован.

Как видно, нерешенная проблема анонимности субъектов специальных действий в киберпространстве делает необходимой жесткую увязку вопросов деятельности ВС и международно-правовых правил поведения в этой сфере, отражающих российские интересы.

Источник: Независимая газета 13.12.2013

05.09.2013 Революция в военном деле: возможные контуры конфликтов будущего

Первое десятилетие XXI в. ознаменовалось качественным скачком в развитии военно-технической сферы и способов ведения вооруженных конфликтов, что позволяет ряду аналитиков говорить о принципиально новых подходах к ведению войн в обозримом будущем. На фоне все большего распространения высокоточного оружия и средств доставки постепенно нивелируется роль ядерного оружия как основного средства сдерживания и поддержания стабильности.

Одной из наиболее активно обсуждаемых концепций является понятие «революции в военном деле» и возможных формах трансформации существующих вооруженных сил развитых государств[1]. Обратим внимание на то, что термины «революция в военном деле» и «трансформация вооруженных сил» в последние годы употребляются практически как синонимы. Главная причина тому – затянувшиеся процессы преобразования средств и способов ведения войны, их переход в новый формат. Энтузиазм, связанный с возможностями, предоставляемыми технологически продвинутыми видами вооружений, постепенно угас, уступив место пониманию необходимости планомерной и постепенной трансформации[2].

Подавляющее большинство исследователей данной проблематики считают, что понятие революции в военном деле впервые было обозначено в теоретических исследованиях, проводившихся в СССР в конце 1970-х – начале 1980-х гг. по инициативе маршала Н.В.Огаркова[3]. Следует уточнить: в «доктрине Огаркова» описываются принципы трансформации вооруженных сил с акцентом на радикальное повышение роли автоматизированных информационно-управляющих систем и использование неядерных сил сдерживания[4]. Такой вид трансформации, являясь, безусловно, революционным для своего времени, соответствует (с рядом существенных оговорок) новейшим доктринам сетецентрической войны[5], но не описывает понятие революции в военном деле в теоретическом ключе. Поэтому уместно пользоваться более общим определением Э.Маршалла[6]: «Революция в военном деле является значительным изменением в характере войны, вызванным инновационным применением новых технологий, которые в сочетании с резкими переменами в военной доктрине и в оперативной и организационной концепции в корне меняют характер и способ ведения военных операций»[7].

Обратим внимание на то, что в данном определении смешиваются понятия инновации[8] и новой технологии. В то же время явно очерчена значимость фактора резких перемен в военной доктрине, который будет рассмотрен ниже. Во главу же угла вынесен технологический аспект, часто связываемый с информатизацией поля боя.

В то же время определение Э.Маршалла представляет практический интерес для проведения анализа, поскольку в нем очень точно обозначены три основных направления развития военного дела: технологии, инновации и доктрины. Здесь же логично выделяются современные тренды, которые получают поддержку на институциональном уровне и, возможно, изменят формат ведения войн в среднесрочной перспективе. Эти тренды условно можно разделить на следующие группы:

технологические аспекты развития военно-технической сферы;
расширение пространства ведения боевых действий как основной инновационный тренд;
развитие доктрин ведения боевых действий, включая неконвенциональные.

1. РАЗВИТИЕ ВОЕННЫХ И КРИТИЧЕСКИХ ТЕХНОЛОГИЙ ПРИМЕНИТЕЛЬНО К КОНФЛИКТАМ БУДУЩЕГО

Технологический аспект эволюции способов ведения войны является самым очевидным, привлекает наибольшее внимание, но в то же время – отчасти из-за своей очевидности – часто рассматривается поверхностно. Не представляет сомнений, что технологическое развитие средств уничтожения в высокой степени определило развитие военной мысли. История вооруженных конфликтов дает множество примеров того, как новые технологии влияли на способы ведения войны, и упомянуть их все не представляется возможным[9]. Поэтому мы отметим только два знаковых прорыва второй половины XX в.: разработку ядерного оружия в середине-конце 1940-х гг. и распространение высокоточного оружия (далее в тексте ВТО), начиная с конца 1960-х. гг.

Появление ядерного оружия изменило способ ведения войны на много лет вперед. При этом вслед за первичным наращиванием стратегического ядерного потенциала вооруженные силы СССР и США в короткий срок обзавелись также и тактическим ядерным оружием (ТЯО), предполагая его широкое использование на поле боя. Появление ТЯО, в свою очередь, привело к развитию средств защиты личного состава и развитию специальных родов войск[10]. Роль ядерного оружия как средства сдерживания была в полной мере осознана далеко не сразу, в конце 1960-х гг[11]. И даже несмотря на развитие доктрин сдерживания[12] и понимание проблем возможной эскалации конфликта ТЯО до сих пор сохраняется в арсеналах армий государств «ядерного клуба». Основной причиной этому является непревзойденная разрушительная мощь ядерного оружия, которая может быть востребована для разрушения укрепленных объектов инфраструктуры противника или уничтожения крупных войсковых группировок. Таким образом, ТЯО остается важным компонентом в военном планировании, прежде всего, конфликтов с превосходящими силами противника[13].

Недостатком тактического ядерного оружия является в первую очередь его неизбирательность, наличие нежелательных побочных эффектов и, как следствие, ненужных людских жертв. Важным фактором, ограничивающим использование ядерного оружия, является его прочная ассоциация в массовом сознании с тотальной войной, образ «оружия судного дня». С военно-политической точки зрения, основным сдерживающим фактором является высокий риск эскалации при применении ядерного оружия даже в ограниченных масштабах. Этих недостатков лишены комплексы высокоточного оружия (ВТО). Действительно, использование ВТО позволяет обеспечить избирательное поражение объектов военной и индустриальной инфраструктуры с эффективностью, сравнимой с использованием ядерного оружия, без присущих последнему негативных эффектов. При этом ВТО не заменяет полностью ТЯО в задачах, связанных с уничтожением крупных войсковых группировок и не обладает сопоставимым потенциалом сдерживания. Но такие задачи в современных конфликтах уходят на второй план, поскольку эффективное избирательное поражение ключевых элементов систем связи, снабжения и управления часто позволяет дезорганизовать силы противника, добиваясь в итоге тактических преимуществ, нивелирующих превосходство в живой силе и технике.

Как ядерное оружие, так и ВТО являются яркими примерами технологических инноваций в военно-технической сфере. Однако при рассмотрении тенденций развития конфликтов будущего многим важнее прогнозирование изменений не в технологии, а в методах ведения боевых действий, структурах управления и доктринах[14]. Технологический аспект нельзя упускать из рассмотрения, но на современном уровне развития военной техники здесь вряд ли ожидаются революционные изменения[15]. Поэтому в дальнейшем изучении технологического аспекта ведения вооруженных конфликтов будущего целесообразно вместо спекуляций на тему возможностей появления «фантастических» видов вооружений[16] подробнее остановиться на прогнозировании уровня технической оснащенности армий, которые в этих конфликтах будут участвовать.

Согласно прогнозу отечественного исследователя В.И.Слипченко, к 2010 г. количество ВТО у ведущих стран достигнет 30-50 тыс. единиц, а к 2020 г. – 70-90 тыс[17]. Слипченко также утверждал, что создание такого арсенала обойдется во многие миллиарды долларов и выражал уверенность, что подобные запасы ВТО могут позволить себе лишь пять–шесть ведущих стран мира. Этот прогноз не оправдался. Количество производимого в 2011 г. ВТО превышает предсказанный Слипченко в 2002 г. рост как минимум в пять раз[18]. Такие масштабы производства стали возможны благодаря радикальному его удешевлению, произошедшему в первом десятилетии XXI в.

Подавляющее большинство технологий, составляющих основу современного информационного высокотехнологичного поля боя, было разработано в 1970-е гг. Из них в первую очередь следует отметить системы распределенного управления и связи, коммуникационные протоколы, средства спутниковой навигации и универсальные процессоры (разумеется, список может быть расширен). Обратим внимание на то, что все упомянутые технологии сегодня самым широким образом используются в гражданской сфере. Именно с их помощью стало возможным создание интернета, глобальных систем позиционирования и универсальных персональных компьютеров.

Коммерциализация любых военных технологий, как правило, оказывала самое благотворное влияние на их развитие. Наличие спроса на высокотехнологичные устройства, массовое их производство и следующее из него радикальное снижение стоимости конечной продукции к концу XX в. привели к тому, что специализированные военные разработки в ряде секторов (в первую очередь в сфере ИКТ) стали нерентабельны. Точную дату перелома назвать не представляется возможным по причине его постепенности, но можно уверенно сказать, что в XXI в. сменился «вектор заимствования». Сегодня скорее характерно заимствование военно-промышленным комплексом технологий гражданского сектора, чем наоборот[19].

Следует также отметить тенденцию положительного влияния инновационных разработок в военной сфере на экономику. Такая ситуация сложилась в середине 2000-х гг.: оборонные исследования стали не только потреблять ресурсы без реальной отдачи, но – в силу увеличения доли технологий двойного применения – все с большей эффективностью давать результаты, пригодные для использования в гражданском секторе. Это двунаправленный процесс: заимствование технологий гражданского сектора активно идет в военной сфере, что оптимизирует разработки.

Примеров может быть приведено множество. Так, операционная система реального времени «Integrity 178B»[20], под управлением которой работает новейший истребитель США «F-22», коммерчески доступна заинтересованным структурам без существенных ограничений. Эта же операционная система стала основой для построения систем управления гражданских самолетов «Boeing 787» и «Airbus A-380».

Очевидно, что коммерческие технологии охраняются в существенно худшей степени по сравнению с военными, а часто попросту доступны всем желающим. Любая технология двойного назначения не может быть четко обозначена как «критическая»[21], в связи с чем сильно затруднено введение в ее отношении каких-либо экспортных ограничений. Это делает такие технологии доступными не только государственным акторам мировой политики, но даже и частным лицам. Широчайшая доступность технологий двойного назначения создает предпосылки к появлению в руках нестабильных режимов и террористических организаций высокотехнологичного оружия (включая ВТО) уже в ближайшей перспективе.

Для государственных акторов доступность технологий двойного назначения открывает возможности по совершению в кратчайший срок качественного скачка в развитии собственных оборонных систем. Типичный цикл разработки новой военной технологии для высокоразвитых стран составляет 10-15 лет при том, что результаты разработок эксплуатируются 20 лет и более[22]. При наличии экспортных ограничений и контроля распространения оборонных и критических технологий развивающиеся государства были вынуждены повторять цикл разработки, который в отсутствие технологической базы и научных школ часто оказывался либо неприемлемо долгим, либо попросту невозможным. Это в существенной степени сдерживало появление в распоряжении нестабильных режимов высокотехнологичного оружия. Но с отмеченным изменением ситуации в части распространения технологий двойного назначения и коммерческой доступности сравнительно дешевых аналогов технологически слаборазвитые страны получили возможность в кратчайшие сроки адаптировать элементы оборонных разработок, что лишает их необходимости проводить масштабные НИОКР. Таким образом, технологическое отставание, определяемое раннее как 20 лет и более, может быть резко сокращено до 3-5 лет.

Для террористических организаций важным сдерживающим фактором является сравнительно низкий уровень образования большинства членов группировок, не позволяющий в полной мере использовать технологии двойного назначения в их деятельности. Но нет никаких причин рассчитывать на то, что такая ситуация будет сохраняться и в дальнейшем. Будучи по структуре многим более гибкими, чем государственные армейские подразделения, террористические ячейки уже сегодня используют коммерчески доступные системы связи (включая спутниковые) и шифрования, превосходящие по своим техническим возможностям таковые, находящиеся в распоряжении военных. Цикл внедрения новых технологий в государственных структурах неизбежно длиннее по причине сложных процедур стандартизации, утверждения, закупок, обучения и т.п.[23] Малые же мобильные группы и негосударственные акторы могут начать использование любых технологических инноваций двойного назначения с минимальной задержкой после их появления на рынке, что теоретически дает им преимущество в освоении технологических новшеств, и этот разрыв едва ли может быть сокращен в современном динамично развивающемся мире.

Распространение технологий двойного назначения происходит в настоящий момент, прежде всего в областях, связанных с информационно-коммуникационной индустрией. Оборонные технологии, опирающиеся на классическую индустриальную мощь государства, такие, например, как материаловедение и двигателестроение, воспроизводить в отсутствие развитого промышленного комплекса намного сложнее. Это подтверждается, например, современным состоянием оборонных разработок КНР. Обладая развитым потенциалом в области ИКТ, Китай все еще не может эффективно воспроизвести современные авиационные двигатели и вынужден закупать их за рубежом, в том числе в России[24]. Таким образом, в среднесрочной перспективе не следует ожидать существенных прорывов в оснащении армий развивающихся государств высокотехнологичными комплексными боевыми системами собственной разработки. Иными словами, управляемые бомбы высокой точности становятся доступными, но создание межконтинентальных и крылатых ракет стратегической досягаемости все еще остается прерогативой высокоразвитых государств.

В сфере «низких» технологий индустриального уровня контроль распространения возможен, хотя и сильно осложнен. Так, качественное снижение уровня шума советских/российских подводных лодок ряд западных аналитиков связывал с продажей компанией «Toshiba» коммерческого высокоточного металлообрабатывающего комплекса, для которого не были предусмотрены экспортные ограничения[25]. Известна ситуация с запретом поставки в Ирак труб, изготовленных с подозрительно высокой точностью и, предположительно, являвшихся элементами ствола артиллерийского орудия сверхбольшой дальности[26]. Можно только догадываться, сколько таких коммерческих поставок успешно преодолели барьеры экспортного контроля…

Ситуация с утечкой технологий двойного назначения едва ли имеет решение на уровне межгосударственных соглашений и введения мер контроля. Любые попытки ограничить поставки высокотехнологичных компонентов мгновенно упираются в невозможность определения тех из них, которые могут иметь «недокументированное» применение в военной сфере, тем более что спектр таких устройств расширяется буквально ежедневно. Сохранение технологического превосходства развитых государств возможно, но при этом не стоит рассчитывать на сохранение «безопасного» отрыва в 20 и более лет, характерного для эпохи холодной войны.

Тем не менее, попытки такого рода продолжают предприниматься в первую очередь в США. Их отличительной особенностью является радикальное удорожание НИОКР, которые при этом проводятся в различных областях. Из примеров можно привести программы создания истребителей пятого поколения[27], электромагнитных орудий, гиперзвукового транспорта и космических компонентов системы ПРО. Все перечисленные проекты объединены высокой наукоемкостью, что позволяет обозначить удержание технологического и экономического лидерства (с увеличением разрыва) как основную стратегию обеспечения военно-технологического превосходства. Фактически, многие из таких НИОКР являются «защитными», не обязательно предназначенными для внедрения, либо сколь-нибудь широкого использования. Их назначение состоит скорее в создании непреодолимого порога для конкурентов, который определяется прежде всего комплексностью НИОКР, не подлежащих воспроизводству в отсутствие технологических, индустриальных, экономических и научных предпосылок сопоставимой мощи. Такие «супер-инновации» едва ли могут иметь гражданское применение, но, даже не будучи внедрены, они создают задел для дальнейшего развития технологий. Их значение в научных и пропагандистских целях многим больше практического оборонного потенциала.

Подводя итоги рассмотрению технологического аспекта прогнозирования форм конфликтов будущего, можно сделать следующие выводы:

Широкое распространение технологий двойного назначения приводит к сглаживанию технологического отрыва в военной сфере развитых государств от государств «второго эшелона»;
Высокотехнологичные системы и компоненты непрерывно дешевеют и уже в среднесрочной перспективе будут доступны заинтересованным акторам как минимум в варианте кустарных аналогов продвинутых боевых систем со сравнимыми характеристиками;
Стоимость комплексных НИОКР в военной сфере непрерывно растет, что является элементом стратегии удержания военно-технического превосходства. В то же время ряд таких проектов оказывается чрезвычайно дорогостоящим для внедрения даже в развитых государствах.

Описанные тенденции позволяют однозначно отнести ситуацию в области военно-технологического развития к трендам хаотизации. Настороженность в первую очередь вызывает возможность появления высоких военных технологий в распоряжении террористических организаций. Одновременно с этим опасность широкого распространения ВТО можно рассматривать как преувеличиваемую. Дело в том, что наличие у любого военного формирования ВТО как такового ни в коем случае не обеспечивает ему серьезных преимуществ. Эффективное использование инноваций на поле боя невозможно без привнесения существенных изменений в существующие доктрины ведения боевых действий – вплоть до их полного пересмотра. Инновации в методах управления вооруженными силами, наличие интегрированных систем управления и обученного персонала позволяют многократно повысить эффективность применения даже «классических» систем вооружения и на порядок повышают потенциал высокотехнологичных систем. Таким образом, обозначенную революцию в военном деле следует реализовывать прежде на уровне разработки перспективных доктрин и развития пространства поля боя.

2. РАСШИРЕНИЕ ПРОСТРАНСТВА КОНФЛИКТА В ВОЙНАХ БУДУЩЕГО НА ПРИМЕРЕ КИБЕРПРОСТРАНСТВА

Расширение пространства конфликта, с точки зрения военной теории, можно охарактеризовать как «мета-инновацию» в тактике и оперативном искусстве. Фактически, расширение пространства боестолкновения в военном противостоянии повышает возможности для маневра, что потенциально обеспечивает преимущество той стороне, которая смогла быстрее и эффективнее воспользоваться новым измерением, захватить в нем инициативу. Классификация возможных пространств конфликта неоднозначна, однако типично выделяются наземные операции, воздушное пространство и космос. Морские операции нередко отделяют от наземных, выделяя в отдельное пространство ведения боевых действий по причине их специфики[28]. Существуют и альтернативные классификации, характерные для специфических парадигм[29]. Сегодня в качестве «пятого пространства» ведения войны предлагается информационное, или киберпространство[30].

Киберпространство как пространство для ведения боевых действий было многократно описано в различных антиутопических сценариях, но на официальном уровне на протяжении долгого времени не воспринималось всерьез, оставаясь, прежде всего, предметом дискуссий в части ведения разведывательной деятельности. Первые свидетельства использования киберпространства в целях поддержки агрессивных действий также связываются с информационной борьбой[31]. Обозначим некоторые знаковые события, которые предвосхитили войну в киберпространстве.

В 2006 г. израильские разведслужбы предположили возможность вовлечения иностранных специалистов в разведывательную и контрразведывательную деятельность в войне с группировкой «Хизболла»[32]. В 2007 г. Эстония заявила о масштабной кибератаке в связи с событиями по переносу «бронзового солдата» в Таллине[33]. В том же году произошел взлом сайта, отражавшего ход выборов в Киргизии[34]. В ходе войны в Южной Осетии в 2008 г. взлом сайтов информационных агентств проводился обеими сторонами конфликта[35]. 2009 г. отмечен масштабной кибератакой с целью хищения секретной информации на сети Министерства обороны США[36].

Описанные прецеденты, строго говоря, не могу быть рассмотрены как использование киберпространства в военных целях, поскольку были связаны с разведывательной деятельностью, которая традиционно широко использует технические средства сбора информации, либо преследовали достижение пропагандистских целей. Первым прецедентом использования киберпространства в военных целях следует, возможно, признать использование Армией обороны Израиля в 2007 г. специально разработанного компьютерного червя (аналогичного секретной американской разработке «Suter»[37]) для прорыва системы ПВО Сирии в ходе операции «Фруктовый сад»[38]. Использование специализированного программного обеспечения позволило израильским ВВС незамеченными преодолеть сравнительно современную и развитую систему ПВО Сирии и уничтожить объект, который эксперты связали с тайной ядерной программой[39]. Многим более известно использование в 2010 г. червя «Stuxnet»[40] для нарушения функционирования иранских ядерных исследовательских центров.

Первое десятилетие XXI в., таким образом, отмечено постоянно растущей интенсивностью кибератак и планомерным повышением уровня исходящей от них угрозы со смещением фокуса от информационных воздействий и хищения секретной информации в направлении прямого нарушения функционирования инфраструктуры противника. В США ответом на растущую степень угрозы стало создание в 2009 г. на базе АНБ и подразделений ВВС специализированного киберкомандования (USCyberCommand)[41]. Практически сразу аналогичные структуры стали появляться и в других государствах[42][43].

Формальной миссией киберкомандования США является планирование и координация действий по защите информационных сетей Министерства обороны, а также, в особых случаях, проведение полномасштабных военных операций в киберпространстве[44]. Отметим, что обязанности по защите гражданской инфраструктуры в США возложены на Министерство внутренней безопасности и Агентство национальной безопасности, что создает некоторую путаницу[45]. Киберкомандование США не выполняет задачи по обороне сравнительно уязвимой информационной инфраструктуры страны (ее компоненты – системы управления сетями энергоснабжения, транспортом, информационные сети финансовых организаций и т.п.), концентрируясь на обороне только и исключительно элементов военной инфраструктуры[46]. Частично раскрытая в июле 2011 г. стратегия операций в киберпространстве, кроме подтверждения заявлений о намерении охранять информационные сети Министерства обороны, содержит также программное заявление о признании киберпространства доступным для ведения боевых действий наравне с землей, морем, воздухом и космосом[47]. Но наряду с этим в описываемом программном документе содержится тревожащее заявление о допустимости ответа на кибератаки всеми необходимыми средствами, включая прямые силовые воздействия вплоть до проведения военных операций[48][49].

Высокая степень риска подобных заявлений обусловлена не столько допущением и поверхностным рассмотрением апокалиптических сценариев полномасштабной агрессии в ответ на сравнительно безобидную разведывательную операцию в интернете[50].Такой вариант событий практически неосуществим, и декларированный принцип соразмерности ответных действий наверняка будет США неукоснительно соблюдаться[51]. Более опасным аспектом такого положения национальной стратегии является возможность провокаций третьих сторон, которые при ничтожных затрачиваемых ресурсах могут инициировать мощные процессы эскалации напряженности.

Киберпространство в силу специфики своего построения является распределенной децентрализованной средой, в которой анонимизация любых действий достижима сравнительно простыми средствами. Особенностью агрессии в киберпространстве является то, что она не требует использования существенных материальных и людских ресурсов. В предельном рассмотрении ситуации, атака в киберпространстве, мощь которой сопоставима с целенаправленным воздействием технологически развитого государства, может быть проведена относительно небольшой группой лиц или даже одним человеком. В большей части современных кибератак используются распределенные сети подконтрольных компьютеров, пользователи которых часто даже не подозревают о своем участии в атаке. Сравнительно несложно ограничить круг занятых в атаке конечных компьютеров используемой «зомби-сети» определенной территорией, выдав это за целенаправленное воздействие со стороны какого-то государства.

Важнейшим фактором ведения агрессии в киберпространстве становится анонимизация. Знаковой является возможность отдельной группы лиц, негосударственных акторов, например, террористических группировок, проводить атаки масштаба, характерного для ведущих государств. Таким образом, расширение пространства конфликта в область киберпространства оказывается обоюдоострым: одновременно с осознанием необходимости вести оборонительные действия на виртуальном поле боя, государства создают это поле боя. И в этом пространстве национальные государства уже не могут создать непреодолимое превосходство над негосударственными акторами, которые даже получают преимущество в силу присущей им распределенной наднациональной схемы действий и повышенной мобильности в принятии решений.

Конечно, эксперты в области обеспечения информационной безопасности полностью осознают проблему анонимизации воздействия и высочайшей сложности поиска инициаторов атак. Так, глава Объединенного комитета начальников штабов США адмирал Майкл Маллен назвал определение источника кибератак сложнейшим из тех вопросов, которые стоят сегодня перед разработчиками киберстратегии Пентагона[52]. Именно поэтому не следует ожидать рефлекторного силового возмездия. Более того, уже в первый год после создания киберкомандования Министерство обороны США выступило с инициативой по законодательному ограничению масштабов кибератак на межгосударственном уровне в формате двухстороннего соглашения с Россией[53]. И все же нельзя не отметить потенциал хаотизации международных отношений и мировой политики, который вытекает из подобных заявлений – по крайней мере, в переходный период, предшествующий установлению эффективных межгосударственных соглашений.

Попытки противостоять возможным агрессиям в интернете на государственном уровне чаще всего отличаются крайней неуклюжестью. Основным способом нейтрализации подобных атак несколько непоследовательно предлагается ликвидация или нейтрализация информационного пространства или его крупных сегментов. Показательным примером инициативы в этой области является законопроект, получивший в прессе известность как «KillSwitchBill»[54], внесенный в июне 2010 г. сенатором США Дж.Либерманом[55]. Реализация этого законопроекта предполагает предоставление президенту США права физически отключать избранные сегменты интернета в случае угрозы национальной безопасности. Критику вызывает вопиющее противоречие такого закона (к счастью, он не был принят) нормам регулирования интернет-пространства, не говоря уже о фактической бесполезности подобных действий в современной телекоммуникационной инфраструктуре. Дополнительно, данный законопроект вступает в противоречие с Резолюцией 7/39 Совета по правам человека ООН от 3 июня 2011 г., в которой право на доступ в интернет признается в качестве одного из неотъемлемых[56], а также последними заявлениями Госдепартамента США[57].

Не представляет сомнений, что США обладают физической возможностью по нарушению функционирования глобальных информационных сетей, даже если эта возможность и не обозначена законодательно. Можно предположить, что крайней мерой в кибервойне, сравнимой с использованием тактики выжженной земли в реальном мире, может стать физическое уничтожение информационно-коммуникационной инфраструктуры, если это будет отвечать принципам обеспечения безопасности государства.

3. ДОКТРИНЫ, ПРЕТЕНДУЮЩИЕ НА РЕВОЛЮЦИОННОСТЬ: НОВЫЕ ПОДХОДЫ К КОНФЛИКТУ

В рассмотрении аспектов «революции в военном деле» выше показано, что качественные изменения в способах ведения войны следует связывать в первую очередь с разработкой новых методов управления войсками и, в итоге, с отработкой перспективных военных доктрин. При рассмотрении военных доктрин важно разделять понятие оборонной доктрины государства (как концепции национальной безопасности) и военных доктрин как принципов и правил, используемых для достижения поставленных задач[58]. В то же время положения военных доктрин напрямую вытекают из принципов, отмеченных в доктрине национальной обороны. Рассмотрим в качестве примера ключевые моменты эволюции оборонной доктрины США на протяжении второй половины XX в.

В годы президентства Л.Джонсона основная военная доктрина предусматривала возможность ведения США «двух с половиной войн» одновременно, что понималось как два полномасштабных военных конфликта в Европе и Азии (против СССР и КНР, соответственно) и одного локального конфликта невысокой интенсивности в третьем мире. При Р.Никсоне эта доктрина была изменена в пользу «полутора войн»[59], а при Б.Клинтоне выродилась в парадигму «win-hold-win», которая предусматривала активное участие только в одном конфликте и пассивное сдерживание другого конфликта. Последняя стратегическая доктрина США, сформулированная Д.Рамсфельдом, базируется на принципе «1-4-2-1», что подразумевает следующее:

способность в любых условиях эффективно оборонять территорию континентальных США (1);
способность осуществлять сдерживание в четырех ключевых регионах мира без непосредственного участия в конфликтах (4);
способность к одновременному участию в двух локальных конфликтах низкой интенсивности (2);
…при способности одержать решающую победу в одном из этих конфликтов (1)[60].

Очевидно, что военные амбиции США постепенно и планомерно сокращались. Возможность ведения полномасштабной войны с примерно равным по силе противником перестала рассматриваться уже в 1970-е гг., а в настоящее время способности по военному вмешательству рассматриваются лишь на уровне локального конфликта с заведомо более слабым противником. При этом планомерно увеличивалась роль «мягкого сдерживания» взамен прямого военного вмешательства. Военная машина США в ее современном состоянии, таким образом, является способной к эффективному и решительному проведению не более чем одной военной кампании. В данной связи демонстрируемая эффективность проведения такой операции становится очень важной для сохранения потенциала силового влияния – вооруженные силы США не могут позволить себе «потерять лицо» без существенного ущерба проводимым «мягким» операциям сдерживания. Одновременно возрастает роль прямого или опосредованного использования сил третьих сторон в собственных интересах. Эти факторы не могли не найти свое отражение в разработке новых военных доктрин.

Одной из таких доктрин, разработанной в конце 1990-х гг., стала широко известная доктрина сетецентричной войны (network-centric warfare)[61]. Эта доктрина основана в первую очередь на максимально возможной эксплуатации созданного технологического превосходства. Доктрина построена на следующих допущениях:

Наличие эффективных систем связи позволяет организовать надежную и постоянно действующую информационную сеть, которая существенно улучшает возможности по взаимному обмену тактической информацией;
Обмен тактической информацией в реальном времени качественно повышает уровень владения ситуацией и уровень принятия решений;
Владение единой информационной картиной поля боя делает возможным самоорганизацию и синхронизацию действий отдельных боевых единиц в отсутствие классических иерархических цепочек командования;
Самоорганизация отдельных боевых единиц по сетевому принципу повышает боевую эффективность всех без исключения сил, занятых в операции[62].

Из перечисленных допущений наибольшую критику вызывает третье допущение и следующее из него четвертое. Убежденность в повышенной эффективности боевых единиц, возможности их самоорганизации и повышения эффективности не имеет под собой серьезных оснований. Критиками доктрины[63] сетецентричной войны часто упоминается «проблема византийских генералов[64]», то есть срыв управления, следующий из получения взаимно противоречивых указаний из разных источников. Часто отмечаются также повышенные требования к компетентности и уровню подготовки командиров низшего тактического звена, которые едва ли могут быть удовлетворены в существующей схеме их подготовки. Отмечается необходимость сложной стандартизации средств связи, тактики и управления для войск государств-членов НАТО. Этот процесс далек от завершения. Особые опасения вызывает высочайший уровень зависимости от систем связи, которые могут быть выведены из строя с последующей дезорганизацией боевых единиц[65].

Показательным примером краха предложенной доктрины является результат учений «Millennium Challenge», состоявшихся в 2002 г.[66] Эти учения были одними из серии испытаний в рамках программы возможной трансформации ВС США и, в частности, призваны были доказать эффективность доктрины сетецентричной войны. По условиям учений силы «синих», обладая подавляющим превосходством в средствах связи и технической разведки, выдвигали ультиматум технологически отсталым, хотя и хорошо вооруженным силам «красных» с призывом к капитуляции в течение 24 часов. График учений был рассчитан на 19 суток, в течение которых в ходе учебных боестолкновений должны были быть продемонстрированы преимущества информационно-технологического превосходства на поле боя.

Однако на практике сценарий был грубейшим образом сорван. Генерал корпуса морской пехоты США Пол Ван Райпер, командовавший условными силами «красных», эффективно изменил стиль ведения боевых действий в направлении их архаизации. Полностью отказавшись от использования радиосвязи, используя курьеров и световые сигналы для передачи указаний, а также гражданские маломерные суда для ведения разведки, Ван Райпер уже на вторые сутки смог провести атаку, результатом которой стало условное уничтожение 16 боевых кораблей сил «синих», включая авианосец и все без исключения десантные силы. Последующее добивание дезорганизованных сил «синих» происходило с использованием большого количества маломерных судов, активно использовавших тактику камикадзе[67]. Примечательно, что этот разгром не был признан координаторами, и учения были «перезапущены» с целью доказать эффективность существующей доктрины со второй попытки[68].

Важнейшим выводом из прецедента «Millenium Challenge» является не столько спорная эффективность доктрины сетецентричной войны, сколько показанная способность относительно технологически отсталых вооруженных сил, использующих заведомо архаичные методы управления, эффективно противостоять подразделениям с передовым оснащением. Будучи де-факто первым практическим доказательством уязвимости перспективных военных доктрин США, этот прецедент уже был предвосхищен рядом теоретических исследований[69]. Рассмотрим наиболее, на наш взгляд, знаковые такие исследования.

Термин «война четвертого поколения» был впервые введен в 1989 г. американским аналитиком У.Линдом[70]. Изначально определенный сравнительно размыто, в ходе дальнейших работ он приобрел четкость и получил поддержку среди военных[71]. Характерными особенностями «войны четвертого поколения» являются:

противостояние негосударственных акторов государственным;
использование наднациональной структуры базирования;
активное использование террористической и партизанской тактики;
прямая агрессия против культуры противника;
широкое использование психологической борьбы, возможностей по оказанию экономического и политического давления на всех уровнях;
использование нонкомбатантов в тактических ситуациях (заложники, рабочая сила, живой щит);
отсутствие наблюдаемой иерархии командования и финансирования боевых действий;
опосредованное использование (в том числе «слепое») третьих сторон, негосударственных акторов, частных лиц и коммерческих организаций в своих интересах.

В приведенных выше определениях «войны четвертого поколения», характерных для американских исследователей, отчетливо наблюдается образ противника – негосударственного актора[72], террористической или подпольной группировки. В работах, издаваемых в США, «война четвертого поколения» рассматривается чаще как данность, характерная черта современных и будущих конфликтов в «войне с террором» и асимметричных противостояний[73]. Однако не следует однозначно ассоциировать использование методов «войн четвертого поколения» только и исключительно с негосударственными акторами – при наличии определенной политической воли эти же методы вполне применимы и для государственных акторов. Такой подход ярко продемонстрирован в работе китайских военных «Неограниченная война[74]».

Основной проблемой, которая поднята авторами этого труда, было умозрительное рассмотрение возможностей противостояния Китая технологически превосходящему противнику (им недвусмысленно выступают США). При этом основной стратегией обозначались невоенные методы воздействия на противника, из которых особо отмечены возможности террористических атак, экономическое давление, политические воздействия с использованием существующих неоднозначностей в международном праве (lawfare) и расширение пространства конфликта в область киберпространства (кибервойна, или iWar). Авторами отмечается, что представители европейской цивилизации в силу их менталитета, могут оказаться не способны вовремя и адекватно распознать угрозы, характерные для комплексного использования всех сил и средств агрессии, поскольку ассоциируют агрессию преимущественно с прямым использованием силы[75].

Отметим характерную черту этих исследований и разработок в области форм ведения войны в будущем: качественное расширение пространства конфликта. В противовес классическим представлениям о ведении войны формат столкновения смещается от вооруженного противостояния на поле боя в поле информационной борьбы, политических и экономических агрессий, а также в киберпространство. При этом роль непосредственного использования силы постепенно вырождается в служебную, ориентированную в первую очередь на поддержку масштабных операций «несиловой агрессии».

Переходя к выводам из вышеизложенных фактов, мы можем в первую очередь констатировать, что конфликты будущего выходят за рамки привычных военных столкновений. Парадигма «войн четвертого поколения», которая становится определяющей в среднесрочной (а возможно и в долгосрочной) перспективе, предусматривает расширение конфликта за счет проведения операций в самых различных сферах: политической, экономической, информационной и военной. При этом уже сегодня осознано и частично включено в доктрины использование неклассических методов воздействия и неконвенциональных методов ведения войны, часто опосредованной. Выбирая термин для обозначения такого конфликта, предпочтительно пользоваться не определением «войны четвертого поколения», поскольку формальное разделение поколений ведения боевых действий всегда было спорным[76], а понятием «комплексного конфликта», проводимого с использованием самого широкого спектра сил и средств.

Реалистичен ли такой комплексный конфликт сегодня? С высокой степенью уверенности можно утверждать, что нет. Подготовленная доктринальная основа все еще слабо проработана, схемы управления комплексными воздействиями не апробированы, а специалистов, которые могли бы претворять в жизнь комплексные стратегии, едва начали готовить. Дополнительным сдерживающим фактором на сегодняшний день является высочайший уровень сложности планирования комплексных воздействий. В работах, спекулирующих на тему управляемости крупными, разнородными и децентрализованными группировками в условиях современной быстротекущей войны, отмечается, что современное пространство боя во всем его многообразии слишком сложно для восприятия одним человеком или даже профессионально подготовленной штабной структурой.[77] Эти утверждения относятся к классическим конфликтам последних десятилетий XX в. и, отчасти, именно они послужили основанием для разработки концепций децентрализованного управления, в частности, сетецентричной войны. Легко представить, что сложность управления комплексным конфликтом возрастает на порядки, и эффективное управление им находятся за рамками человеческих возможностей по восприятию и анализу информации в реальном времени.

Тем не менее данная точка зрения разделяется далеко не всеми, и это само по себе увеличивает риски в обеспечении международной стабильности. Ряд безответственных политических режимов, приняв на вооружение теоретические положения доктрин, могут предпринять попытки ведения комплексного конфликта, которым в дальнейшем не смогут управлять. Более того, сомнения вызывают способности управления комплексными конфликтами даже со стороны наиболее развитых государств, что ни в коем случае не отменяет их способность инициировать агрессивные действия в различных сферах. Такая инициация комплексного конфликта сравнима с распечатыванием «ящика Пандоры»: само инициирующее действие может казаться управляемым и логичным, но лавинообразный рост взаимозависимых последствий в короткий срок становится неуправляемым.

Таким образом, проработка элементов, ассоциирующих комплексный конфликт с войнами будущего, является признаком растущей хаотизации международных отношений. В этом ряду находятся и другие попытки «ограниченного» расширения пространства конфликта, а именно попытки узаконить агрессии в киберпространстве. Ограничение расширения пространства конфликта очень похоже на умозрительную доктрину ограниченной ядерной войны и вызывает точно такие же возражения. Очевидно, что «ограниченно комплексный конфликт» упирается в неразрешимость той же самой проблемы допустимых пределов эскалации.

Теоретические основы понимания комплексного конфликта не могут не оказать влияния на будущие разработки в военных доктринах. Нельзя исключить, что развитие вычислительной техники, в частности, систем искусственного интеллекта, сделают комплексные конфликты управляемыми и реальными в среднесрочной или долгосрочной перспективе.

4. РОССИЯ В КОНФЛИКТАХ БУДУЩЕГО: ВОЗМОЖНОСТИ ТРАНСФОРМАЦИИ

Рассмотрение современных тенденций в области видения войн будущего нельзя считать полным без особого анализа места и оснований конкурентоспособности России в складывающихся реалиях. Здесь ситуация крайне неоднозначна.

При рассмотрении проблем распространения технологий двойного назначения и критических технологий Россия сегодня однозначно выигрывает от сложившейся ситуации. Отмена экспортных барьеров и приток новых образцов высокотехнологичной продукции, а также доступ к современным технологиям обработки материалов позволяет России сравнительно быстро сократить многолетнее отставание в ряде военных технологий. Особенно это касается современных средств связи и управления, производства интегральных схем, универсальных процессоров и др. При этом сравнительно высокий уровень индустриального развития страны и солидная научно-техническая база могут ликвидировать ограничения для быстрого, скачкообразного развития – в отличие от стран третьего мира, где выигрыш от распространения технологий двойного назначения может быть реализован лишь частично.

Однако такая благоприятная ситуация имеет временный характер, и уже сегодня виден ряд факторов, на которые следует обратить внимание для сохранения темпов модернизации. Это не столько развитие высокотехнологичных производств, сколько стимулирование развития классической индустриальной и научно-технической базы. Именно созданный в этой сфере в годы холодной войны отрыв, наряду с доступом к современной элементной базе, позволяет России удерживать превосходство в области оборонных разработок. Но этот отрыв не может сохраняться вечно без дополнительных инвестиций и/или смены стратегии военно-технического развития. Сравнивая ситуацию с производством современной военной техники в России с быстро развивающимся Китаем, можно отметить отставание России в освоении новой элементной базы одновременно с отрывом от Китая в области точного машиностроения, материаловедения, технологий производства двигателей и т.п. При этом «ИТ-разрыв» не показывает тенденций к сокращению или увеличению, а вот превосходство в индустриальных технологиях неуклонно сокращается.

Стратегия сохранения (или восстановления) превосходства в области оборонных производств, таким образом, должна в первую очередь строиться на стимулировании наукоемких разработок в областях классических технологий с акцентом на комплексность НИОКР. При этом также важно повышение унификации производств для оптимизации имеющихся технологических цепочек. Развитие же собственных производств, дублирующих коммерческие разработки других стран, применяемые в оборонном строительстве, целесообразно только в самом минимальном объеме и не является приоритетной задачей в ближайшей перспективе. Распыление ресурсов, которое происходит при воссоздании полного технологического цикла на территории страны, не позволяет сконцентрироваться на развитии других перспективных разработок. В условиях глобализирующегося мира, в ситуации, характеризующейся невысокими рисками втягивания в полномасштабный конфликт с равным по силе противником, диверсификация оборонных и двойных производств является рациональной стратегией обеспечения (восстановления) лидерства в военных технологиях.

К сожалению, сохраняется высокий уровень консерватизма, в основе которого лежит копирование стратегии выживания СССР за «железным занавесом»: утверждается необходимость сохранения всех стадий производства оборонительных систем только и исключительно на территории страны. Такой подход, препятствующий быстрой адаптации зарубежных коммерчески доступных компонентов, подкреплен двумя аргументами: возможным риском отказа импортируемых элементов по команде от их разработчиков (проблема «закладок») и неспособностью производить импортируемые компоненты на национальных производственных мощностях в случае масштабной войны. Признавая обоснованность этих аргументов для оборонных систем стратегического звена и других компонентов военной машины с высокой ответственностью, следует отметить, что эти опасения не выдерживают критики, будучи распространены на все области военного строительства, включая экспортируемые системы вооружений. Здесь требуется рациональный пересмотр подхода, допускающий выборочное заимствование технологий в зависимости от уровня создаваемой боевой системы. В противном случае с каждым годом будет возрастать риск того, что в реальный конфликт вооруженные силы будут вынуждены вступать с устаревшими на поколение и более, чрезмерно дорогостоящими и ненадежными средствами связи, управления и вычислительными комплексами, которые проигрывают коммерчески доступным образцам по всем параметрам.

Если судить по публичным выступлениям и отдельным действиям властей, научные разработки в области перспективных доктрин ведения боевых действий и возможного видения войны будущего в России находятся на опасно низком уровне. Несмотря на высокий уровень работ в области военной теории, большая их часть характеризуется отсутствием системного рассмотрения угроз и способов противодействия им, которые могут встать перед российскими вооруженными силами в будущем. Выработка единой доктрины модернизации вооруженных сил фактически сорвана. Существующая же оборонительная доктрина не рассматривает возможности комплексных агрессий, оперируя устаревающим понятием военно-политических угроз[78]. Отдельные разработки не объединены в общую картину, часто идеологизированы, во многом противоречат друг другу. При этом господствующим остается принцип догоняющего развития, пытающийся обосновать содержание вооруженных сил, оснащенных подобно предполагаемому противнику. Здесь же часто наблюдается фактическое копирование и широкое заимствование различных элементов доктрин США и других стран Запада с минимальной или отсутствующей их адаптацией к российским реалиям и полю угроз.

Отдельно следует подчеркнуть отсутствие комплексного рассмотрения будущих конфликтов. Схема противостояния возможным угрозам не подразумевает взаимодействия силовых структур на различных уровнях. Задача обороны страны возлагается на армейские формирования, которые, очевидно, не могут в современном своем состоянии противостоять неклассическим методам агрессии. Серьезно отставая от конкурентов на международной арене в области концептуализации своей политики и тем более в ее воплощении, Россия оказывается вынуждена реагировать на чужие инициативы и проекты, затрагивающие ее интересы, в то время как российским органам власти следовало бы проявлять большую гибкость и скорость в реагировании на перспективные изменения в структуре вызовов безопасности.

Единая доктрина обороны для любого развитого государства, включая, разумеется, Россию, в современных реалиях должна строиться в комплексном пространстве противодействия возможным агрессиям. Классическое силовое сдерживание недостаточно в условиях перспективных комплексных конфликтов. Доктрина, таким образом, должна включать в себя возможные меры по отражению угроз в киберпространстве, обеспечению экономической безопасности, спектр политических ходов и развитые концепции борьбы на информационном поле (где неуклюжие шаги часто могут нивелировать безоговорочные военные победы). Нельзя не считаться с тем, что возможная комплексная агрессия может оказаться неуправляемой, а противником в ней скорее окажутся негосударственные акторы, не имеющие четкого территориального базирования.

Как отмечено в других главах настоящей монографии, основным вызовом, стоящим перед Россией в современных реалиях, является разработка комплексных стратегий на среднесрочную перспективу взамен ситуативного реагирования на каждодневные факторы. Не представляет сомнений, что единая доктрина реакции на угрозы – существенно расширительная по сравнению с классическими доктринами военного строительства и национальной обороны – должна стать неотъемлемой частью разрабатываемых системных стратегий безопасности уже в ближайшем будущем.

* * *

Состоялась ли «революция в военном деле», о которой так много говорилось на протяжении десятилетия? Скорее нет, чем да, если трезво оценивать реалии десятилетия с позиций 2011 г. Требуемые изменения в структурах управления вооруженными силами оказались слишком глубокими, отчасти вступающими в противоречие с наработанными организационными схемами.[79] Одной из важнейших ошибок энтузиастов концепции революционных изменений стала ставка на «бога из машины», т.е. технологическое решение проблемы качественного повышения эффективности войсковых формирований. Сегодня вновь становится очевидным известный факт: технологические новшества сами по себе не могут обеспечить радикальных преимуществ на поле боя.

«Технологическая гонка» в производстве новых видов вооружений, в свою очередь, дала несколько неожиданный результат: радикальное удешевление элементной базы для производства высокотехнологичных образцов оружия. Это удешевление наряду с широким распространением технологий двойного назначения в перспективе приводит к тому, что высокие военные технологии распространятся намного шире, чем это предполагалось в исследованиях начала XXI в. Такая тенденция сглаживает технологический разрыв между развитыми и развивающимися государствами. Однако степень эффективности использования высокотехнологичных систем вооружений связывается в первую очередь с разработкой принципиально новых военных доктрин.

В свою очередь, разработка новых доктрин, подразумевающих максимальную эксплуатацию технологического превосходства, столкнулась с рядом сложностей. Фактически, обозначенная трансформация как первый шаг в «революции в военном деле», находится сегодня на начальном этапе. В то же время, исследования форм конфликтов будущего привели к осознанию принципиальных изменений в части расширения пространства конфликта, необходимости расширения операций в новые сферы. В этом свете отмечается необходимость «трансформации второго порядка» – внесение изменений в доктрины, учитывающих возможности противостояния агрессии в комплексном измерении.

Таким образом, декларированная «революция в военном деле», едва начавшись, выявила новый спектр проблем, которые, в свою очередь, также требуют революционных изменений в рассмотрении возможных конфликтов будущего и способов противостояния комплексным агрессиям (в том числе неуправляемым). Этой «второй революции» только еще предстоит состояться.

____________________

[1] Rumsfeld D.H. Transforming the Military // Foreign Affairs. - Vol. 81, No. 3. – May/June, 2002. – Pp. 20-32.

[2] Feickert A. U.S. Army’s Modular Redesign: Issues for Congress // Congressional Research Service. – May 5, 2006.

[3] Н.В.Огарков с 1977 по 1984 гг. начальник Генерального штаба, первый заместитель министра обороны СССР.

[4] Основные тезисы «доктрины Огаркова» выглядят следующим образом:

переход от оборонительных к наступательным превентивным действиям;
примат неприменения ядерного оружия первыми во избежание эскалации конфликта;
упор на важность развития мобильности, интегрированных информационно-разведывательных систем и высокоточного оружия;
упор на стратегические неядерные силы сдерживания.

Популярное изложение доктрин Н.В.Огаркова можно найти в книге «Если завтра война.», Гареев М. М., 1994

[5] The Implementation of Network-Centric Warfare / US Department of Defense. – Washington, D.C.: 2005.

[6] Эндрю Маршалл (Andrew W. Marshall), американский военный аналитик и прогнозист. С 1973 и по н.в. возглавляет «Службу сетевых оценок» (Office of Net Assessment), подразделение Министерства обороны США, являющееся «фабрикой мысли» министерства. Должность руководителя службы подразумевает статус советника Министра обороны США.

[7] В англоязычных источниках: "a Revolution in Military Affairs (RMA) is a major change in the nature of warfare brought about by the innovative application of new technologies which, combined with dramatic changes in military doctrine and operational and organizational concepts, fundamentally alters the character and conduct of military operations." Перевод определения авторский.

В статье Д.Балуева «Политика в войне постиндустриальной эпохи» (Международные процессы, №3(9), 2005) без указания источника дается несколько иной перевод: «значительное изменение в природе боевых действий, вызванное применением новых технологий, которое в свою очередь привело к пересмотру военной доктрины и операционных концепций и тем самым фундаментально изменило характер военных операций».

Несмотря на частое цитирование определения в англоязычной литературе, источники ссылаются друг на друга. Так, реферат “Naval special warfare’s contribution to global joint operations in support of sea power 21”, (Gary j. Richard, 2004) ссылается на статью “Toward a revolution in military affairs?”, Thierry Gongora, Harald Von Riekhoff, 1998. Этот источник, в свою очередь, ссылается на сборник “Battlefield of the Future: 21st Century Warfare Issues”, McKitrick et al., 1995, p.65., где цитата приведена без указания источника. Впервые определение, вероятно, дано в закрытом меморандуме Some Thoughts on Military Revolutions, Memorandum for the Record, Office of the Secretary of Defense (OSD), Office of Net Assessment, July 27, 1993.

[8] К определению инновации см. главу 2.5 настоящей монографии.

[9]Подробнее см., например: Кокошин А.А. О революции в военном деле в прошлом и настоящем. – М.: ЛЕНАНД, 2006.

[10] Заметим, что для других видов ОМУ – химического и биологического – влияние на тактику и развитие технических средств неизмеримо меньше.

[11] Schelling T. C. The Diplomacy of Violence. – New Haven: Yale University Press, 1966.

[12] Анализ современного состояния систем сдерживания приведен, например, в работе: Dunn L.A. Deterrence Today – Roles, Challenges, and Responses. – Paris: IFRI Proliferation Papers. – № 19. – 2007.

[13] Это подтверждается, например, ходом учений «Восток-2010», на завершающей стадии которых для отражения массированной агрессии условного противника был условно использован тактический ядерный заряд. Подробнее см.: Неадекватный «Восток // НВО. 23.07.2010.

[14] Эффективность использования ВТО увеличивается во много раз при поддержке его использования интегрированными системами разведки и управления. Единичные внесистемные случаи применения ВТО не дают обладателю весомых преимуществ.

[15] «Технологический детерминизм» критикуется А.А.Кокошиным в ряде публикаций. См., например: Кокошин А.А.. Инновационные вооруженные силы и революция в военном деле. – М.: ЛЕНАНД, 2009.

[16] Возможные перспективные виды оружия обсуждались в ходе круглого стола «Военные концепции и оружие будущего», проходившего в МГИМО(У) МИД России 27.04.2011. Базовая классификация оружия на новых физических принципах дана, например, В.И. Слипченко в работе: Слипченко В.И. Войны шестого поколения. Оружие и военное искусство будущего. – М.: Вече, 2002.

[17] Слипченко В.И. Войны шестого поколения. Оружие и военное искусство будущего. – М.: Вече, 2002.

[18] Например, в мае 2011 г. только компания «Boeing Defence» отчиталась о производстве 225 тыс. комплектов модернизации ВТО JDAM. При этом цена за комплект снизилась с 62 846 долларов США в 1999 г. до 18 000 долларов США в 2011 г. Подробнее см.: http://www.fas.org/man/dod-101/sys/smart/jdam.htm.

[19] С октября 1995 г. регламенты оборонных закупок в США дополнены разделом, который рекомендует блокировать специализированные военные разработки при наличии на рынке коммерчески доступных аналогов. Подробнее см.: Public Law 103-355 FEDERAL ACQUISITION STREAMLINING ACT of 1994

[20] SAFETY CRITICAL PRODUCTS: INTEGRITY®-178B RTOS / GREEN HILLS SOFTWARE. –HTTP://WWW.GHS.COM/PRODUCTS/SAFETY_CRITICAL/INTEGRITY-DO-178B.HTML.

[21]Список критических технологий в США регламентируется документом The Militarily Critical Technologies List (MCTL) // Security Awareness Bulletin. – Number 2-95. – Richmond, VA: Department of Defense Security Institute.

[22] Подробнее см.: Journal of Strategic Studies. – Volume 27, Issue 3. – 2004. – P.404.

[23] См., например: Integrated Defense Acquisition, Technology and Logistics Life Cycle Management System Chart / Defense Acquisition University. – 28.01.2009.

[24] См., например: Военно-промышленный курьер. – №21. – 2010.

[25] Quieter Soviet subs cost U.S. at least $30 billion // Navy News & Undersea Technology. – 14.03.1988.

[26] Lowther W. Arms and the Man: Dr. Gerald Bull, Iraq, and the Supergun. – Presidio, Novato: 1991.

[27] FY 2011 Budget Estimates // U.S. Air Force. – February 2010. – Pp. 1–47.

[28] Dr. Paul W. Phister, Jr., Dr. Timothy Busch and Igor G. Plonisch. Joint Synthetic Battlespace: Cornerstone for Predictive Battlespace Awareness / Air Force Research Laboratory/Information Directorate, 26 Electronic Parkway, Rome NY 13441-4514.

[29] The Implementation of Network-Centric Warfare / US Department of Defense. – Washington, D.C.: 2005.

[30] Lynn W.J.-III. Defending a New Domain: The Pentagon's Cyberstrategy // Foreign Affairs. – Sept/Oct. 2010. – Pp. 97-108.

[31] Ряд аспектов этой проблемы, связанных с функционированием социальных сервисов Интернета, более подробно освещен в главе 3.5 настоящей монографии.

[32] Israel Adds Cyber-Attack to IDF // Military.com. – 10.02.2010.

[33] Estonia accuses Russia of 'cyberattack' // Christian Science Monitor. – 17/05/2007

[34] Website of Kyrgyz Central Election Commission hacked by Estonian hackers // Regnum. – 14.12. 2007.

[35] См., например: Russian intelligence services undertook large scale attack against Day.Az server // Today.az. – 11.08. 2008; Before the Gunfire, Cyberattacks // The New York Times. – 13.08.2008; You’ve Got Malice: Russian nationalists waged a cyber war against Georgia. Fighting back is virtually impossible // Newsweek. – 12.08.2008.

[36] UK, Not North Korea, Source of DDOS Attacks, Researcher Says // PC World, 14.06.2009

[37] David A. Fulghum, Michael A. Dornheim, and William B. Scott. Black Surprises // Aviation Week and Space Technology – 16.08.2004

[38] Stephens B. Osirak II? // The Wall Street Journal. – 18.09.2007.

[39]Fulghum D.A. Israel used electronic attack in air strike against Syrian mystery target // Aviation Week and Space Technology. – 08.10.2007.

[40] Stuxnet worm hits Iran nuclear plant staff computers // BBC News. – 26.09.2010.

[41], Cyber Command Fact Sheet / U.S. Department of Defense. – 21.05.2010.

[42] Branigan T. Chinese army to target cyber war threat // The Guardian. – 22.07.2010.

[43] Cyber Warfare Command to Be Launched in January // Koreatimes.co.kr. – 01.12.2009

[44] Cyber Command Fact Sheet / U.S. Department of Defense. – 21.05.2010.

[45] Military's Cyber Commander Swears: "No Role" in Civilian Networks" / The Brookings Institution. – 23.09.2010.

[46] Cyberwar Commander Survives Senate Hearing , Threat Level // Wired. – 15.04.2010.

[47] Department of Defense Strategy for Operating in Cyberspace. July 2011 / US Department of Defense. – http://www.defense.gov/news/d20110714cyber.pdf.

[48] David E. Sanger and Elisabeth Bumiller. Pentagon to Consider Cyberattacks Acts of War // The New York Times. –31.05.2011. – http://www.nytimes.com/2011/06/01/us/politics/01cyber.html?_r=1

[49] White House Cyber Czar: ‘There Is No Cyberwar’ // Wired magazine. – 4.03.2010.

[50] Озабоченность возможными негативными сценариями развития конфликта в киберпространстве нашла отражение в предложении «Конвенции о запрещении использования кибервойны в глобальной информационной сети информационных и вычислительных ресурсов», проект которой предложен д.ю.н. А.А. Мережко (Подробнее см.: http://www.politik.org.ua/vid/publcontent.php3?y=7&p=57).

[51] Представители Министерства обороны США также готовы к обсуждению межгосударственных соглашений об ограничении агрессивных действий в киберпространстве.

[52] Пентагон укрепит свои виртуальные границы от новых кибератак // ИноТВ. – 18.07.2011. – http://inotv.rt.com/2011-07-18/Pentagon-ukrepit-svoi-virtualnie-granici.

[53] U.S. Backs Talks on Cyber Warfare // The Wall Street Journal. – 4.06.2010.

[54] "Protecting Cyberspace as a National Asset Act of 2010"

[55] Senators Say Cybersecurity Bill Has No 'Kill Switch' // Informationweek.com. – 24.06.2010.

[56] The Role of Information Communication Technologies in the “Arab Spring” - IMPLICATIONS BEYOND THE REGION.PONARS - Ekaterina Stepanova. Eurasia Policy Memo No. 159, May 2011.

[57] Официальный сайт Посольства США в Москве. Выступление Государственного секретаря США Хиллари Клинтон по вопросу свободы интернета. 21 января 2010 года. – http://russian.moscow.usembassy.gov/tr_hrc012110.html.

[58] В русскоязычных источниках понятия государственной оборонной доктрины и частных военных доктрин часто смешиваются.

[59] Одной полномасштабной войны – предположительно, в Европе, и одной малой войны или локального конфликта в другом регионе.

[60] Нормативные документы доступны в электронном виде в Joint Electronic Library. – (http://www.dtic.mil/doctrine/doctrine/doctrine.htm.

[61]Раннее определение термина дано в работе David S. Alberts, John J. Garstka, and Frederick P. Stein, Network Centric Warfare: Developing and Leveraging Information Superiority, 2nd ed., revised,

(Washington, DC: C4ISR Cooperative Research Program, 1999). Современный пересмотр доктрины представлен в документе The Implementation of Network-Centric Warfare / Department of Defense. – Washington, D.C., 2005.

[62] Alberts D.S. Information Age Transformation: Getting to a 21st Century Military / CCRP Publications. – Washington, DC: 2002. – Pp. 7-8.

[63] См., например: Perrow Ch. Information Assurance / National Defense University, May 2003; Col. Alan D. Campen. Look Closely At Network-Centric Warfare // Signal Online. – Jan., 2004 и др.

[64] Pease M., Shostak R., Lamport L. Reaching agreement in the presence of faults // J. ACM 27 (2): 228–234.

[65] Подробнее проблемы масштабируемости и уязвимости систем связи обозначены, например: 2009 Review of Future Combat System Is Critical to Program's Direction. – http://www.gao.gov/new.items/d08638t.pdf.

[66] The New Rules of War // Foreign Policy. – March/April 2010.

[67] Использованная П. Ван Райпером стратегия является ни чем иным, как расширением пространства конфликта в выгодном направлении с последующей эксплуатацией преимуществ, полученных от такой трансформации. Этот шаг является однозначно инновационным, несмотря на то, что расширение пространства конфликта проведено в направлении архаизации.

[68] Borger J. War game was fixed to ensure American victory, claims general // GuardianOnline. – 21.08.2002.

[69] К ним, несомненно, относятся многим более ранние эксперименты маршала Н.В. Огаркова и работы Н.И. Слипченко, который, правда, использует другую классификацию поколений войны.

[70] The Changing Face of War: Into the Fourth Generation // Marine Corps Gazette. – October 1989.

[71] Наиболее подробно принципы «войны четвертого поколения» описаны в работе:. Hammes Th.X. The Sling and The Stone (Four Generations of Warfare) / On War in the 21st Century. – St. Paul, MN, 2006. – P. 293.

[72] Подробнее см.: http://www.sipri.org/contents/conflict/nonstateactors.html.

[73] Такое рассмотрение конфликта позволяет критикам доктрины утверждать, что концепция войны четвертого поколения всего лишь описывает мятежи или партизанские действия: Echevarria J.A. Fourth Generation War and Other Myths / Strategies Studies Institute. – November 2005.

[74] Qiao Liang and Wang Xiangsui. Unrestricted Warfare. – Beijing: PLA Literature and Arts Publishing House: 1999.

[75] Перевод фрагментов книги на английский язык доступен в интернете по адресу: http://cryptome.org/cuw.htm.

[76] В частности, конфликтует с широко используемой в России классификацией Н.И.Слипченко, где война будущего обозначается как «война шестого поколения».

[77] Dr. David S. Alberts, Richard E. Hayes "Power to the Edge: Command...Control...in the Information Age.", Alberts and Hayes, 2003

[78] Указ Президента РФ от 5 февраля 2010 года № 146 «О Военной доктрине Российской Федерации».

[79] Barnett C. Home front, front line // The Spectator. – 4.06.1998.

В.В. Каберник

http://eurasian-defence.ru/?q=node/119

____________________________________

утверждается необходимость сохранения всех стадий производства оборонительных систем только и исключительно на территории страны. Такой подход, препятствующий быстрой адаптации зарубежных коммерчески доступных компонентов, подкреплен двумя аргументами: возможным риском отказа импортируемых элементов по команде от их разработчиков (проблема «закладок») и неспособностью производить импортируемые компоненты на национальных производственных мощностях в случае масштабной войны. Признавая обоснованность этих аргументов для оборонных систем стратегического звена и других компонентов военной машины с высокой ответственностью, следует отметить, что эти опасения не выдерживают критики, будучи распространены на все области военного строительства, включая экспортируемые системы вооружений.

Автор ошибся. Политика нарастающих санкций США и ЕС в отношении РФ в 2014 - 2017 г.г. обнулил тезис автора опасения не выдерживают критики. Опасения оправдались и продолжают оправдываться.

23.08.2013 Киберстратегия США: переход к активным действиям приводит к созданию черного рынка кибервооружений.

В январе 2013-го года журнал World Affairs опубликовал статью “First Strike: US Cyber Warriors Seize the Offensive” за авторством Тома Гьелтена. Эта статья, очевидно, призвана продолжить серию публикаций по острой тематике кибервойн, которая освещалась этим же автором, начиная с 2010-го года. Большинство фактов, изложенных в опубликованной статье, не являются каким-то откровением для экспертов, работающих по данной теме. В то же время, данная публикация представляет интерес, поскольку в ней обозначается своего рода перелом, предопределенный рядом событий 2012-го года.

Напомним, в июле 2011-го года Киберкомандование США (US Cyber Command) опубликовало программный документ, стратегию операций в киберпространстве.

Этот документ немедленно привлек пристальное внимание специалистов всего мира. Особо примечательны были высказанные в нем тезисы о возможности ответных действий с использованием всей доступной Вооруженным силам США мощи в ответ на агрессию в киберпространстве. В то же время в упомянутом документе были сделаны и успокаивающие заявления о том, что основной задачей Киберкомандования США является защита критической инфраструктуры Министерства обороны США. Таким образом, вновь созданное командование в опубликованной стратегии позиционировало себя как еще одно оборонительное агентство, действующее в информационном поле. Формы агрессивных действий в киберпространстве и исследования в этой области умалчивались, хотя не представляло сомнений, что после объявления киберпространства новым измерением конфликта наряду с землей, морем, небом и космосом, наработки в сфере наступательных действий в этом пространстве должны были появиться в ближайшее время. Тем более, что прецеденты агрессий в информационном пространстве уже были созданы, и мы были свидетелями использования специально разработанного кибероружия в недавнем прошлом.

Автор публикации, выдержанной в популярном ключе, не мог не сослаться на уже, пожалуй, ставший притчей во языцех прецедент Stuxnet. В первой части статьи также цитируются фрагменты интервью с генералом Нортоном Шварцем, где туманно упоминается возможность разработки кибероружия, предназначенного для выведения из строя инфраструктуры ПВО противника. Специалисты хорошо осведомлены о существовании этого оружия: системы Suter, штатно состоящей на вооружении ВВС США и Израиля. В этой же части даются ссылки на высказывания американских военных, признающих использование средств ведения кибервойны в операциях в Афганистане (вполне возможно, что здесь мы наблюдаем путаницу, и речь идет об использовании информационного оружия, поскольку существование ИТ-инфраструктуры у сил моджахедов в Афганистане вызывает серьезные сомнения). Далее автор высказывает уверенность в необходимости завоевания «киберпревосходства» в пространстве боя 21-го века, ссылаясь на существование «плана Х» DARPA, который и призван обеспечить это превосходство в будущем.

Здесь следует дать комментарий, подробнее осветив события, которых автор публикации лишь вскользь касается. Первые сообщения о том, что Министерство обороны США, а особенно командование ВВС США приступили к активному поиску путей разработки наступательных кибервооружений появились в открытых источниках летом 2012-го года. Перелом в стратегическом планировании, очевидно, произошел раньше, и должен быть связан с проходившей в конце марта 2012-го года конференцией CyberFutures, где, в частности, генералом Уильямом Шелтоном, представляющим командование ВКО США (Air Force Space Command) было сделано заявление о том, что «наши противники прощупывают все возможные способы входа в информационные сети, пытаясь обнаружить слабые места. Если мы не предпримем ответных действий, вновь создаваемые средства связи неизбежно станут таким слабым местом».

Казалось бы, это заявление всего лишь подчеркивает необходимость уделять пристальное внимание вопросам обеспечения безопасности информационных сетей. Но в итоговых материалах упомянутой конференции утверждается, что необходимость завоевания превосходства в киберпространстве аналогична необходимости завоевания превосходства в воздухе перед проведением наступательной операции. Как и в случае с завоеванием превосходства в воздухе, выполнение этой задачи требует глубокого подавления компьютерной инфраструктуры противника для того, чтобы обезопасить информационно-коммуникационные сети Вооруженных сил США от возможных атак. Иными словами, декларируется, что лучший способ обеспечить безопасность ИТ-инфраструктуры заключается в превентивной атаке инфраструктуры противника. Мы снова наблюдаем переход к концепции «мира за счет тотального превосходства в огневой мощи».

Летом 2012-го года представители ВВС США начали поиск специалистов по взлому ИТ-инфраструктуры вполне открыто. На конференции DEFCON, объединяющей неформальные сообщества хакеров и проходившей в августе 2012-го года, участники сообщали, что получили анонимные предложения о хорошо финансируемом сотрудничестве в решении задач активного поиска уязвимостей в современных ИТ-системах и способах их взлома. Некоторые из них напрямую связали эти предложения с ВВС США. Почти наверняка кто-то принял эти предложения.

Здесь следует дать короткое пояснение. Практически все известные случаи успешных кибератак проходили с использованием уязвимостей «нулевого дня». Этим термином именуются такие уязвимости, о которых неизвестно разработчикам атакуемой системы и компаниям, профессионально занимающихся информационной безопасностью. Использование подобных уязвимостей, как правило, является однократным. После зарегистрированной атаки специалисты прилагают все усилия к тому, чтобы ликвидировать выявленную уязвимость, и повторная успешная атака по той же схеме становится маловероятной.

Однако, в силу сложности эксплуатируемых ИТ-систем, невозможно точно оценить число таких уязвимостей. В ходе активных операций в киберпространстве накопленные знания по уязвимостям «нулевого дня» противника становятся прямым эквивалентом арсенала средств поражения. Принимая как данность то, что каждая из обнаруженных уязвимостей эксплуатируется в течение крайне ограниченных сроков, мы приходим к выводу о том, что количество обнаруженных уязвимостей хорошо соотносится с общим наступательным потенциалом в киберпространстве. Разнообразие используемых способов атаки и информация о возможных схемах атаки конкретных киберсистем предопределяют успех планируемой кибератаки.

Не секрет, что ведущие ИТ-компании содержат некоторый штат специалистов по поиску таких уязвимостей с тем, чтобы обнаруживать их быстрее, чем это сделают хакеры. В то же время целый ряд обнаруженных уязвимостей не устраняется (в силу, например, кажущейся их незначительности или трудоемкости устранения), а попросту замалчивается. Утечка информации об уже известных разработчикам уязвимостях становится причиной масштабных диверсий в киберпространстве многим чаще, чем это обычно афишируется. Но использование таких уязвимостей обычно кратковременное, поскольку даже если разработчики не могут устранить их полностью без нарушения или ограничения функциональности систем в целом, известны методы противостояния им путем ограничения в функциональности или эффективности работы. Соответствующие бюллетени регулярно рассылаются стратегическим клиентам и партнерам, в связи с чем их инфраструктура оказывается менее уязвимой. Обычные же пользователи чаще всего не только не интересуются этой информацией, но и не могут ей воспользоваться в силу недостаточной квалификации. Поэтому персональные компьютеры многим чаще становятся объектом атак с использованием хорошо известных уловок, представляя собой эффективную среду для первичного распространения вредоносного программного обеспечения.

Но ситуация резко изменяется к худшему, когда мы начинаем рассматривать сообщества хакеров. Многие из них используют информацию, содержащуюся в утечках от компаний разработчиков, но существуют довольно крупные группы, которые действительно ведут активный поиск уязвимостей «дня ноль». Эти сообщества характеризуются высокой информационной связностью, в результате чего информация об обнаруженных уязвимостях распространяется в сообществе довольно быстро. Нередко сам факт появления такой информации в открытых обсуждениях является поводом для компаний, специализирующихся в ИТ-безопасности начать разработку методов противодействия. Нередко такая информация вообще не всплывает, оставаясь «секретным оружием» одной из хакерских групп.

В статье «Возможные контуры конфликтов будущего» был сделан важный вывод о том, что «одновременно с осознанием необходимости вести боевые действия на виртуальном поле боя, государства создают это поле боя». Причем, на этом поле однозначное превосходство государств становится уже совсем неочевидным. В попытках вербовки специалистов для ведения таких виртуальных боевых действий на «открытом рынке» мы наблюдаем еще более опасную тенденцию: предпосылку к созданию черного рынка кибервооружений.

Следует отдавать себе отчет в том, что хакеры не отличаются высокой дисциплиной, часто преследуют цели удовлетворения собственного самолюбия и создали значимую субкультуру, обменивающуюся информацией о возможных способов атаки информационных систем сравнительно свободно. Таким образом, нельзя гарантировать, что кто-либо из них, некоторое время проработавший по заказу оборонного агентства, не решит поделиться полученной информацией об уязвимостях систем с «коллегами», либо выставить ее на продажу. Несомненно, найдутся и покупатели, и это не всегда будут представители стабильных режимов. Отсюда следует, что проявленная оборонными ведомствами США неразборчивость в поиске новых средств ведения кибервойны автоматически приближает эту кибервойну и делает ее потенциально более опасной.

Это уже не первый шаг в начинающейся гонке кибервооружений, и другие государства (в первую очередь Россия и Китай), очевидно, предпримут попытки наращивания собственного наступательного «киберпотенциала». Вполне вероятна ситуация, в которой США в недалеком будущем начнут преднамеренно скупать утекшую у них же информацию с тем, чтобы не допустить ее неконтролируемого распространения. Ресурсы для этого есть – запрошенный ВВС США бюджет для обеспечения превосходства в киберпространстве на 2013-й год составляет 4 миллиарда долларов. А первыми жертвами этой начинающейся гонки кибервооружений с создаваемым «черным рынком» станут простые пользователи, компьютеры которых окажутся не защищенными адекватно от изощренных и непрерывно совершенствующихся средств агрессии в киберпространстве. Впрочем, их традиционно будут использовать скорее как среду для распространения и обитания вредоносного программного обеспечения, создавая в киберпространстве виртуальные «арсеналы», чтобы проводить атаки с неожиданных направлений.

На этом фоне все большую обеспокоенность вызывает тот факт, что в отсутствие международно-правовой базы кибервооружения могут распространяться совершенно неконтролируемо. В течение 2011-2012 гг. правительство США намеренно избегало любых переговоров на эту тему, пытаясь создать непреодолимое превосходство в сфере разработок кибероружия и доктрин его применения над остальным миром. Формально, законодательство США запрещает экспорт «средств шифрования и программного обеспечения, которое предоставляет возможности проникновения в, атаки, отказа, нарушения функционирования или иным образом влияющего на нормальную работу ИТ-инфраструктуры и сетей связи». Очевидно, что в современном мире такое ограничение является абсолютно недостаточным для контроля распространения кибервооружений и совершенно никак не ограничивает их разработку. Более того, нет ответа на вопрос, какие практические способы контроля распространения кибервооружений (включая нелегальное распространение) могут быть использованы для выполнения положений упомянутого законодательства. В отличие от, скажем, ядерного оружия, для кибероружия (программного кода, информации) не существует таможенных ограничений, нет способов контроля экспорта с использованием глобальных сетей и нет эффективных средств даже распознавания вредоносного кода, в особенности тех самых уязвимостей «дня ноль». Поэтому даже в случае совершенствования законодательства мы окажемся в ситуации, когда оно окажется лишь благопожеланием на бумаге – средств претворения его в жизнь не существует, и едва ли формальные экспортные барьеры смогут ограничить распространение вредоносного кода.

В отсутствие технических средств контроля распространения кибероружия на фоне уже начавшейся гонки кибервооружений единственным способом хотя бы ограничить ее интенсивность становятся межгосударственные соглашения. Очевидно, что в современном мире такое соглашение не может быть двухсторонним, и к нему должны присоединиться хотя бы наиболее технологически развитые страны. Уже обмен информацией о разработанных образцах и взаимный контроль разработок группами экспертов позволит снизить напряженность, хотя и не сведет опасность распространения кибероружия к нулю. Это задача следующего этапа, которая потребует привлечения значительных средств и проведения НИОКР по способам выявления вредоносного кода и, не исключено, создания глобальной системы мониторинга (не глобальная не будет иметь смысла).

***

В октябре 2012-го года появились первые сведения о работах DARPA по «Плану Х». Объявленной целью этих работ является «создание революционных технологий для понимания, планирования и управления боевыми действиями в киберпространстве». Среди доступной информации о деталях реализуемого проекта содержатся упоминания о возможном картировании (включая тактические паттерны использования информационных систем армейскими подразделениями) доступного и ситуативного киберпространства, разработке способов контроля поражения информационной инфраструктуры, оценке перспектив разработки языка сценариев для кибератак и т.п. Эти заявления следует связывать с разработкой слабо избирательного кибероружия, практически применимого на поле боя в решении оперативно-тактических задач. Гонка кибервооружений, таким образом, за считанные годы перешагнула порог, отделяющий стратегическое использование (что подразумевает большую ответственность в принятии решений) от превращение в оружие поля боя. Проводя аналогию с эволюцией ядерного оружия, мы можем предсказать, что появление тактического кибероружия изменит способы ведения войны на много лет вперед. Как и в случае с ядерным оружием, где эффективные меры контроля и ограничений тактических вооружений так и не были разработаны, «обуздать» тактическое кибероружие будет многим сложнее, чем отдельные стратегические образцы. Гонка кибервооружений выходит на новый виток.

Никаких инициатив по ограничению и контролю распространения кибероружия в 2012-м году не было выдвинуто.

В.В. Каберник

ИСПОЛЬЗОВАННЫЕ МАТЕРИАЛЫ

First Strike: US Cyber Warriors Seize the Offensive – World Affairs January/February 2013 ( http://www.worldaffairsjournal.org/article/first-strike-us-cyber-warrior... )

В.В. Каберник , Революция в военном деле и возможные контуры конфликтов будущего – Метаморфозы мировой политики, коллективная монография под ред. М.М. Лебедевой, стр. 148-179 – М.: МГИМО-Университет, 2012

http://eurasian-defence.ru/

12.12.2012 Кибервойна и кибероружие.

Публикации последнего времени пестрят использованием терминов «кибервойна», «боевые действия в киберпространстве», «киберугрозы» и им подобными. Это происходит в основном из-за того, что журналисты быстро подхватили не самый удачный термин, используя его в отрыве от контекста. В результате «кибервойной» с равной вероятностью могут называться пропагандистские операции в информационном пространстве интернета, попытки взлома банковских систем, операции по выведению из строя критической информационной инфраструктуры, а также любые действия, которые прямо или косвенно связываются с интернетом, компьютерами и т.п. Точно так же размыто и понятие «киберугрозы»: под него зачастую бездумно подводятся опасности, связанные с распространением определенных видов информации в сети, вопросы обеспечения безопасности информационных систем, противостояния вредоносному программному обеспечению (далее в тексте ПО) и многое другое.

Разберемся в возникновении терминологии. Термин «кибернетика» появился еще в 1830-м году в философских трудах Андре-Мари Ампера, который более известен как один из пионеров электродинамики. Кибернетика определялась Ампером как наука о рациональном управлении государством. В 1948-м году понятие «кибернетика» было использовано Норбертом Винером как наименование науки о закономерностях процессов управления и передачи информации в машинах, живых организмах и в обществе. Объектом исследования кибернетики являются все без исключения управляемые системы, которым присуща обратная связь. Иными словами, кибернетика вовсе не ограничена исследованиями современных информационных систем, алгоритмов и протоколов. Будучи междисциплинарной наукой, она охватывает системы электрических цепей, технологические процессы, логистику, эволюционную биологию, психологию личности, социологию, синергетику и т.п. Особо отметим то, что кибернетика, как наука об управлении, уделяет самое пристальное внимание методам управления государством и обществом.

Именно эта область внимания кибернетики и стала причиной ее критики в СССР с последующим объявлением «реакционной лженаукой» в 1950-х гг. Кибернетика, как тогда казалось, претендовала на разработку научно обоснованного аппарата управления государством, стремилась «отбросить современную научную мысль, основанную на материалистической диалектике». Между тем, наиболее интересные исследования кибернетиков относились именно к исследованиям политики, общества и способов административного управления. В области исследований информационных систем на смену «общей» кибернетике был создан специализированный высокоэффективный математический аппарат, опирающийся на хорошо разработанные теории систем, управления, автоматов, алгоритмов и т.п. В практическом решении прикладных задач, связанных с информационными технологиями, как правило используется именно этот аппарат, а не «общая» кибернетика.

К ОПРЕДЕЛЕНИЮ КИБЕРОРУЖИЯ

Под «кибероружием» в настоящее время понимаются самые разнообразные технические и программные средства, чаще всего направленные на эксплуатацию уязвимостей в системах передачи и обработки информации или программотехнических системах. Так под определения «кибероружия» подводят общедоступные утилиты работы с сетевой инфраструктурой и нагрузочного тестирования сетей на основании того, что их используют хакеры. Опираясь на масштабность воздействия, к кибероружию причисляют вирусы типа Flame, или зомби-сети, используемые для рассылки спама и организации распределенных атак, направленных на перегрузку информационных систем и следующий из нее отказ в обслуживании (DOS и dDOS-атаки). Эта ошибка стала столь расхожей, что назрела необходимость хотя бы минимально формализовать набор признаков, который делает отрывок программного кода оружием. И почему, собственно, именно программного кода?

Ошибка, которая ведет к путанице в определениях, заключается в том, что авторы публикаций на тему кибервойн и других агрессий в киберпространстве постоянно смешивают понятия оружия и орудия. Орудием является, например, мотыга. Можно ли ее использовать в качестве оружия? Несомненно – целый спектр видов холодного оружия древности ведет свое происхождение именно от сельскохозяйственных инструментов. Так «милитаризованная» мотыга превращается в клевец или чекан. Это уже оружие: устройство, которое изначально конструктивно предназначено для убийства, либо поражения объектов инфраструктуры противника.

Использование не предназначенных для нанесения ущерба орудий с разрушительными целями, в агрессивных действиях (войнах) настолько же древнее, насколько и само человечество. Крестьянские армии и ополчение с успехом использовали привычные им серпы, мотыги, лопаты и вилы. Современные «кибервоины», не обладающие высокой квалификацией и доступом к специализированным разработкам, точно так же используют доступное им несложное программное обеспечение, созданное вовсе не с какими-то разрушительными целями – начиная с имеющейся в каждой современной операционной системе утилиты ping. Принцип остается тем же самым: слабо подготовленное воинство, вооруженное подручными средствами, вполне способно одержать победу за счет своей массовости. Является ли утилита ping кибероружием? Сама по себе, безусловно, нет. Что не мешает ей оставаться примитивным средством (орудием) ведения кибервойны.

В этой части статьи мы попробуем формализовать признаки кибероружия, в то время как в дальнейшем рассмотрении вернемся также и к методам ведения кибервойны, включая использование неспециализированных средств с этой целью. Начнем со второй типичной ошибки при использовании термина: прочной ассоциации кибероружия с программным кодом. Это в корне неверно: кибероружие воздействует на систему, которая совершенно не обязательно является компьютером. Распространение цифровых устройств, микропроцессоров и программных комплексов, к сожалению, сузило спектр рассмотрения свойств кибероружия до программируемых систем. Однако объектом воздействия кибероружия может являться любая система с обратной связью, любой автомат. Необходимым условием при этом является управляемость объекта воздействия, предсказуемость его реакций. Компьютеры отвечают этому требованию. Но не только они.

КИБЕРОРУЖИЕ ПЕРВОГО ТИПА: ИЗБИРАТЕЛЬНАЯ СИСТЕМА

Рассмотрим пример воздействия на систему с обратной связью. На протяжении многих лет существуют самонаводящиеся ракеты с инфракрасным наведением. Не вдаваясь в тонкости конструкции собственно системы наведения, такую ракету можно считать автоматом, функцией которого является наведение на источник ИК-излучения и его последующее поражение. Одним из способов противодействия ракетам с определенным типом системы самонаведения является использование устройства, генерирующего периодические или стохастические сигналы в ИК-спектре. В предельном упрощении это устройство является мигающей лампочкой. Создавая ложные сигналы для системы сопровождения цели, устройство вмешивается в систему обратной связи автомата. Нарушение нормального функционирования петли обратной связи (вызванное сбоем ожидаемой периодичности повторения импульсов) приводит к срыву наведения.

Обратим внимание на то, что и рассмотренная (ныне устаревшая) схема самонаведения, и устройство для создания помех являются аналоговыми. В них не использовалось цифровых систем, компьютеров, или программного обеспечения; они являются электронно-механическими приборами. В то же время воздействие помехи является однозначно информационным, происходит внутри некоторой замкнутой управляемой системы, функционирующей по предопределенным законам. Таким образом, задача срыва наведения автомата-ракеты является задачей кибернетики (с натяжкой ее можно считать нештатным способом программирования этого автомата). Можно ли считать ситуацию, описанную в данном примере, применением кибероружия (мигающей лампочки)?

Как ни парадоксально это звучит, да. Несмотря на простоту помехопостановщика, мы имеем дело с устройством, специально предназначенным для нейтрализации технического средства противника. Это оборонительная система, действующая в пространстве решения кибернетической задачи нарушения функционирования некоторого конкретного автомата. И уже на этом примере мы можем выделить некоторые характерные черты первого типа кибероружия:

1. Воздействие на систему является информационным, отсутствует физическое вмешательство;
2. Воздействие происходит на строго определенную систему, или тип систем с эксплуатацией их уязвимостей;
3. Результатом воздействия является предсказанный и повторяемый результат;
4. Воздействие не обязательно разрушительно, целью является прежде всего нарушение нормального функционирования.

Рассмотрим другой пример: использование широкополосной помехи для нарушения функционирования радиосвязи в некотором пространстве. Такое воздействие тоже является информационным, и не нацелено на производство каких-либо разрушений. Возможно, нарушение радиосвязи приведет к нарушению управления войсками противника – тогда такое воздействие можно считать воздействием на кибернетическую систему в ее высокоуровневом рассмотрении. Но и в этом случае оно будет (а) – нецелевым; (б) – опосредованным и (в) – непредсказуемым по конкретно достигаемым результатам. Не выполняется признак №3: точное предсказание результата воздействия невозможно. При детальном рассмотрении можно констатировать, что нарушается также и признак №2: воздействие не имеет конкретной цели. Предпринимается попытка нарушить функционирование всех радиосистем (включая собственные) вне зависимости от их конкретного типа. В зависимости от используемых способов передачи информации, некоторые конкретные образцы могут оказаться слабо уязвимы для такого ненаправленного воздействия.

В этом примере мы имеем дело с оружием информационным, но не кибернетическим[1]. Оно применяется как бы наобум, в расчете на какое-то заранее неизвестное негативное воздействие с заранее неизвестными последствиями. Именно к информационному оружию следует относить вредоносное программное обеспечение (в том числе известные вирусы). Хотя и в этом случае причисление их к классу оружия является чаще всего спорным.

Предлагаемый комплекс признаков является на первый взгляд достаточным для определения кибероружия, но в то же время противоречит уже (к несчастью) сложившейся терминологии. Действительно, отделение информационного воздействия в пространстве решений кибернетической задачи от абстрактного информационного воздействия для неспециалиста является очень сложным. Кроме того, в зависимости от уровня рассмотрения системы, может меняться и классификация воздействия. Например, точно рассчитанное информационное воздействие, может перейти в сферу кибернетики при рассмотрении последствий его влияния на более высокоуровневые схемы управления. Это относится к упомянутому выше срыву управления войсковыми структурами, нарушениям принятия стратегических решений, вопросам реакции масс и т.п. На достаточно высоком уровне рассмотрения любое информационное воздействие можно считать задачей общей кибернетики, но такое рассмотрение не имеет практической ценности. В примере со срывом наведения автомата-ракеты уже обозначено поле взаимодействия: замкнутая управляемая система, функционирующая по предопределенным законам. Ограниченность этого поля порождает следующие уточняющие признаки кибероружия первого типа:

5. Воздействие кибероружия происходит внутри ограниченных систем;
6. Целью кибероружия являются системы и комплексы, действующие по однозначно установленным законам и алгоритмам.

С этими уточнениями комплекс признаков кибероружия приобретает необходимую сфокусированность. Обратим внимание на то, что под описанные признаки попадают не только программотехнические системы (которые принято выделять в современной практике), но и любые автоматы, функционирующие по известным законам. Казалось бы, этим мы избыточно расширяем спектр рассматриваемых систем. Тем не менее, такое расширение является преднамеренным и обоснованным.

Сравним два примера. В одном целью воздействия абстрактного кибероружия является программный комплекс управления атомным реактором, не подключенный к исполнительным устройствам, тестовый стенд. В другом целью воздействия является такой же комплекс, управляющий действующим реактором. Результатом нарушения функционирования этого комплекса в первом случае будут сравнительно безобидные программные сбои. Во втором же случае результаты будут сильно варьировать в зависимости от спектра, схемы управления и способов функционирования подключенных к системе исполнительных устройств.

В хорошо спроектированной отказоустойчивой системе программные сбои могут эффективно парироваться на уровне оконечных управляемых автоматов, которые имеют дополнительные (например, чисто механические) подсистемы обеспечения безопасности. Поэтому для целенаправленного воздействия при его планировании необходимо также учитывать особенности работы этих конечных автоматов, возможные способы отключения предохранительных систем, изъяны конструкции, проектирования и т.п.

Из приведенного выше сравнения следует вывод о том, что для создания кибероружия первого типа необходимо глубокое знание и понимание способов функционирования объекта воздействия (системы). Исследование уязвимостей только программного кода может оказаться недостаточным: нарушение функционирования управляющей программы не обязательно приведет к фатальным сбоям. Восстановление системы при отсутствии фатальных повреждений в этом случае может быть достигнуто простой переустановкой программного обеспечения. Еще более устойчивы распределенные системы, где необходимый уровень нарушения функционирования может быть достигнут только согласованным воздействием на несколько подсистем одновременно.

Немного забегая вперед (известные способы противодействия кибероружию рассматриваются в другом разделе), отметим еще одну особенность. Кибероружие первого типа эксплуатирует известные уязвимости системы, которые могут быть устранены ее разработчиками при наличии информации о самом факте существования такого оружия. Не представляет сомнений, что эти уязвимости будут устранены в обязательном порядке при зарегистрированном факте применения оружия. Таким образом, кибероружие первого типа имеет практическую ценность только в том случае, если: (а) обеспечена секретность его разработки, (б) сокрытие факта его наличия, и (б) обеспечена внезапность его применения. Иными словами, кибероружие первого типа является едва ли не одноразовым. Если факт его использования, или сам факт наличия известен противнику, он приложит все усилия для ликвидации уязвимостей систем, которые являются целью этого оружия. Такая характеристика позволяет говорить о том, что кибероружие первого типа чаще всего является наступательным, ориентированным на нанесение эффективного первого удара.

Примером кибероружия первого типа является ныне широко известный компьютерный червь Stuxnet. Обратим внимание на то, что его целью являлась совершенно конкретная система с известными уязвимостями, в том числе и на уровне конечных исполнительных устройств. Воздействие крайне избирательно: червь практически безвреден для других систем, используя их только как медиатор для распространения, а точнее, как способ доставки к заданной цели.

Но попробуем рассмотреть и некоторые следствия прецедента Stuxnet. Исследование уязвимостей цели воздействия не могло не требовать глубокого знания принципов ее функционирования. Из этого следует, что создание данного конкретного образца вредоносного ПО стало возможным только благодаря масштабной (и дорогостоящей) разведывательной операции. Сам же образец Stuxnet является в этом контексте лишь вершиной айсберга: специальным средством, разработанным в единичном экземпляре и использованным однократно для осуществления конкретной диверсии. Иными словами, Stuxnet следует сравнивать с заказными разработками разведывательного сообщества; это оружие никогда не предназначалось для массового использования.

Такие черты не могут быть признаны характерными для всех возможных образцов кибероружия первого типа, но их следует признать довольно типичными. Высокая стоимость разработки и предварительных НИОКР, однократность применения, беспрецедентная избирательность поражения и необходимость обеспечения секретности разработки и доставки, делают подобные образцы кибероружия непрактичными для реального войскового применения. Они переходят в разряд специальных средств, арсенала спецслужб.

Кроме того, отдельные образцы (существование которых с высокой долей вероятности можно предположить, хотя оно никак не разглашается в открытых источниках) кибероружия первого типа могут быть использованы для нейтрализации критической инфраструктуры противника в целях повышения эффективности первого удара либо ослабления способностей противника противостоять ему. Фактически, это те же диверсионные операции, предшествующие началу полномасштабных боевых действий. Интересно отметить, что способы массированного применения таких образцов сходны со структурой первого обезоруживающего ядерного удара, что в некоторых вариантах рассмотрения позволяет причислить такие (описанные абстрактно) разработки к стратегическим наступательным вооружениям. Однако, в отличие от СНВ, кибероружие первого типа не имеет никакого потенциала сдерживания. Практически мгновенное воздействие, отсутствие предупреждения при применении и необходимость обеспечения секретности разработки (и самого факта наличия) выводит такое оружие за рамки действующих соглашений.

Завершая рассмотрение первого типа кибероружия, следует признать, что оно едва ли окажет влияние на способы ведения боевых действий. Ниша такого оружия – диверсии, включая диверсии стратегического уровня. Для армейских формирований использование такого кибероружия непрактично: оно требует высокой квалификации персонала, излишне избирательно, не может применяться на тактическом уровне, крайне дорого во владении и в разработке. Кибероружие первого типа, вероятно, войдет в арсенал спецподразделений, причем нередко это будут единичные образцы, создаваемые специально для выполнения конкретных задач. Для задач, решаемых классическими вооруженными силами, более приспособлены другие виды кибероружия. Их рассмотрение будет представлено в следующей части статьи.

[1] В задачах практического радиоэлектронного подавления применяются, конечно, и более продвинутые системы. Без пристального рассмотрения принципов действия каждой из них, нельзя однозначно причислить их к кибероружию. Некоторые из них могут считаться кибероружием (их будет характеризовать в первую очередь как раз высокая избирательность), в то время как многие другие средства радиоэлектронной борьбы под эту классификацию не подпадут.

В.В. Каберник

Начальник отдела перспективных научно-образовательных разработок Управления инновационного развития МГИМО (У) МИД России с 2008-го года, член рабочих групп по проблемам кибербезопасности и развития интернета при ПИР-центре.

Области научных интересов: кибербезопасность, кибервооружения, международная безопасность, моделирование систем, геоинформатика, противоракетная оборона, стратегическое сдерживание. Автор спецкурсов уровня аспирантуры и магистратуры по проблемам обеспечения международной безопасности и информационной безопасности, соавтор работ по международно-политической тематике: монографий и энциклопедий, автор более чем 10 статей.

Центр военно-политических исследований

30.08.2012 Мировые кибервойны.

Научно-технический прогресс позволил человечеству перейти на новый качественный уровень своего развития. В мире все уравновешено: жизнь и смерть, инь и янь, холодное и горячее, мир и война. Так вот технический прогресс способствовал созданию киберпространства, в котором могут совершаться бескровные, но смертельные военные действия. Компьютерное противостояние в пространстве всемирной паутины – Интернета, получило название кибервойны. Действия, участвующих в этой войне, направлены на дестабилизацию в работе компьютерных систем и доступа к ресурсам интернета государственных и негосударственных учреждений, финансовых и политических центров, субъектов бизнеса и др. Подобные действия вполне могут послужить причиной возникновения хаоса, беспорядков, актов вандализма. Сейчас группа специалистов (или даже одиночка) способны с помощью технических и информационных средств нанести непоправимый вред военной, экономической, технологической, политической и информационной безопасности любого государства. Поэтому большинство действий, осуществляемых сторонами в кибервойне, влияет на межгосударственные отношения и может привести к политическому противостоянию. В одном из американских экономических журналов говориться, что кибервойна является такой же областью войны, как и космос, воздух, море или земля. То, что Вашингтон серьезно относится к компьютерному противостоянию, свидетельствует тот факт, что создано военное подразделение киберкомандования США.

Специалисты определили виды интернетовских кибератак:

Вандализм – изменение содержания интернет-страниц с заменой исходного материала на оскорбительный или пропагандистского характера;
Пропаганда – используя интернет ресурсы, рассылаются материалы пропагандистского характера;
Сбор информации – взлом частных страниц с целью похищения информации (большей частью закрытого характера) или замены ее на фальшивую;
Отказ сервиса – одновременные действия с разных компьютеров против сайта или конкретной компьютерной системы с целью нарушения ее функционирования;
Вмешательство в работу компьютерного оборудования – воздействие через сеть интернет на оборудование гражданского и военного назначения, приводящее к его поломке;
Атаки на компьютерные ресурсы инфраструктуры приводит к нарушению в работе оборудования, обеспечивающего жизнедеятельность городов, к сбою связи, к отказу в работе систем ЖКХ, транспортной структуры и т.д.;
Кибертерроризм – это когда с помощью сетевых атак выходит из строя ядерный объект или происходит массовый неконтролируемый сброс огромной массы воды, сдерживаемый плотиной, или нарушается работа аэропорта, в результате чего сталкиваются самолеты.

Все объекты кибератак имеют одно общее свойство – они функционируют при помощи программного обеспечения, которое подвержено воздействию вредоносных программ (вирусов). Результатом могут быть последствия сопоставимые с воздействием вооружения.

И хотя кибервойна не приобрела масштабного характера, потери от ее ведения уже очевидны.

Одним из объектов этой войны стала атомная электростанция в Бушере. В результате кибератаки был поврежден реактор АЭС. Мировая общественность, обеспокоенная угрозой возможной атомной катастрофы, принимает максимум усилий, чтобы узнать о реальном состоянии атомного объекта Тегерана. В компьютерную систему АЭС был намеренно занесен вирус, в результате иранская ядерная программа была приостановлена. Не исключается, что вредоносная программа была разработана и введена в сеть АЭС с помощью соответствующих подразделений США или Израиля, которые обеспокоены реализацией Ираном ядерной программы.

Еще одним результатом кибервойны является публичное обнародование секретной информации на странице Wikileaks. Сначала мировая общественность узнала секретную информацию о военных действиях США против Ирака и Афганистана, а затем на сайте была выложена переписка дипломатов. Эти публикации нанесли значительный ущерб репутации США.

Неожиданность появление в открытом доступе столь закрытой информации побудило США провести учебную кибервойну, которую в 2010 году осуществила компания Bipartisan Policy Center. Искусственно создав массированную хакерскую атаку с помощью 230 компьютеров, экспериментаторы поняли, что ядерный арсенал и обычное вооружение Америки беззащитны перед кибератакой. Участникам учебной атаки легко удалось нарушить энергообеспечение страны и связь, включая мобильную. Стало понятно, что кибервойна является эффективным и дешевым способом вывода из строя любого объекта на территории страны. И чем более передовые технические средства находятся в распоряжении государства, тем более оно уязвимо для кибервторжения извне.

Военные эксперты США считают, что только в военном киберпространстве есть равные ему по силе противники. Первым среди противников назван Китай, который постоянно осуществляет кибератаки на ресурсы американского Министерства обороны. Второй названа Россия, которая подозревается американскими специалистами в кибернападении на компьютеризированную Эстонию в 2007 году (в результате на несколько дней была парализована работа эстонских правительственных и коммерческих структур).

Особенно американцев беспокоит активность, с которой Китай вот уже десять лет осуществляет постоянное давление на интернетовские сети США. Целью является получение доступа к документам, подмена или похищение их.

Компьютерные системы США подвергаются также атакам во время военно-политических кризисов. Например, кибератака на американские сети произошла в 1999 году после бомбежки американцами посольства Китая, находившегося в Белграде. Следующее кибернападение было организовано в 2001 году после посадки американского разведывательного самолета на китайской территории после столкновения с истребителем. Через месяц хакеры Поднебесной, своими действиями отключили сайт Белого дома на три часа.

Не осталась без внимания китайских кибервоинов и система Пентагона. Массированная атака на ресурсы Министерства обороны США в 2003 году даже получила свое кодовое название - Titan Rain. Вашингтон реально осознает стратегическую угрозу для страны от действий противников в киберпространстве.

Китай, как всегда, основательно подошел к вопросу создания воинов для кибервойн. По всей стране проходит поиск талантливых программистов и хакеров. В Китае, в рамках подбора нужных кадров, проводятся учения по атакам и защитам компьютерных сетей среди молодежи страны. Не удивительно, что в Китае появляются сильные хакерские группы, которые финансируются военными. Например, китайская группа NCPH создала более 30 программ, использующих пробелы в комплекте Microsoft Office – это позволяет внедрить в систему вирусные подпрограммы, которые позволяют дистанционно управлять зараженными компьютерами, копировать нужные документы и передавать их по нужному адресу. Именно на счету этой группы перекачка из государственных сетей США несколько тысяч важных документов. И, скорее всего, Китай обладает сотнями подобных отрядов, действующих в интересах спецслужб своей страны.

Ни для кого не секрет, что многие военные подразделения разных стран планируют ведение не только обычной, но и кибервойны. Причем в обязательном порядке предусматриваются действия как наступательного, так и оборонительного плана. Эти интернет-атаки могут быть вида «отказ в обслуживании» или секретного проникновения в военные сети управления, также могут использоваться программы-троянцы для перехвата нужной информации и создания хаоса в неприятельских сетях.

Кибервойна может принимать партизанскую форму – атака проводится небольшой хорошо обученной группой специалистов. Значительная эффективность кибератаки связана с тем, что удары осуществляются неожиданно и неизвестно откуда.

Власти США приступили к реализации нового проекта (Plan X), позволяющего создать инструменты, которые обеспечат «доминирование» страны в киберпространстве и осуществлять кибератаки на ресурсы других государств.

В свою очередь российская компания обнаружила на ресурсах Ближнего Востока новую вредоносную программу, которую можно отнести к кибеоружию, поскольку она имела шпионский функционал и была нацелена на похищение финансовой информации. Нового троянца назвали Gauss.

А США под предлогом борьбы с кибертерроризмом предлагает объединить усилия лучших хакеров планеты. Советник президента Д. Аркилла отметил, что в первую очередь будут приглашены русские специалисты.

Успехи в создании и использовании новейших кибертехнологий приносят огромную пользу всему человечеству. Хотелось бы верить, что человеческий разум не позволит вовлечь народы мира в кибервойну.

Использованы материалы:

http://voennovosti.ru/2012/08/osnovnye-epizody-amerikanskix-kibervojn/

http://life-prog.ru/view_zam2.php?id=117&cat=4&page=2

В. Бовал

https://topwar.ru/18265-mirovye-kibervoyny.html

10.08.2011 Кибервойны – миф или реальность?

Эксперты считают, что хакерские атаки на крупные ведомства и компании всего мира – это лишь репетиция будущих киберсражений. Всем мировым странам следует готовиться к новым сражениям с любителями секретной информации.

Специалисты из области информационной безопасности утверждают, что увеличивающееся количество сообщений об атаках хакеров на крупнейшие корпорации и компании всего мира, банки и правительственные органы, а также обнаружение новых целенаправленных вирусов для промышленного шпионажа – это только репетиция грядущих полномасштабных кибервойн.

Из объявления компании McAfee на этой неделе стало известно о серии хакерских атак, которые затронули 72 организации по всему миру. На сегодняшний день эта кибератака является самой крупнейшей из раскрытых хакерских атак.

Специалисты по IT-безопасности организации McAfee объявили о раскрытии целенаправленной серии атак, связанных между собой. Жертвами этих атак стали многие крупные компании по всему миру: Международный олимпийский комитет, ООН, правительственные организации многих стран: Тайваня, Индии, Южной Кореи, США, Вьетнама и Канады.

Засекреченная информация стала целью хакеров. Хакеры атаковали систему секретариата международной организации в Женеве в 2008 году, в следствие чего они имели полный доступ ко всем секретным сведениям ООН в течение нескольких лет.

Вице-президент McAfee Дмитрий Альперович (Dmitri Alperovitch) в своем докладе сообщил: «Даже мы были удивлены огромным списком организаций, ставших жертвами, и дерзостью преступников».

Эксперты считают, что всем этим руководит сильная страна-заказчик. Джим Льюис (Jim Lewis), киберэксперт Центра стратегических и международных исследований, после ознакомления с докладом McAfee сказал, что, возможно, за всем этим стоит Китай. Несколько компаний и организаций, подвергшихся атаке, владеют ценной информацией, которая имеет большую важность для столицы Китая Пекина, пишет Guardian.

Недетская забава

Александр Писемский, заместитель генерального директора Group-IB, объяснил BFM.ru, что кибератака, о которой говорят в этот раз, относится к целенаправленным угрозам (Advanced Persistent Threat, APT). Такие атаки требуют больших финансовых затрат со стороны атакующих. Поэтому эксперты думают, что такие атаки выполняются под заказ. Это объясняется тем, что независимые хакеры никогда не станут браться за дело, если стоимость информации, полученной в процессе атаки, не окупит средства, затраченные на хищение этой информации. Поэтому должен существовать заказчик, которому эти данные являются в какой-то степени необходимыми.

Если речь заходит об атаках в масштабах государства, очень нелегко предположить, что какая-либо хакерская группировка на протяжении нескольких лет сможет красть информацию из правительственных органов и остаться незамеченной и непойманной, полагают эксперты.

Сергей Голованов, ведущий антивирусный эксперт «Лаборатории Касперского», объяснил, что очень нелегко узнать о взломе при таких кибератаках. Хакеры не оставят ни одного следа после себя. Если преступники похитят конфиденциальную информацию, то будут пользоваться ей очень осторожно, ведь они не хотят вызвать хоть малейшие подозрения по поводу происхождения информационных данных.

«На данный момент обнаружить проникновение в сеть ботнетов крайне сложно. Это возможно, если они начнут реагировать на команды из центра управления. Есть вероятность, что последние пять лет атаки имели не массовый, а точечный характер. Именно это было главным препятствием к нахождению сети зараженных компьютеров», — такое мнение высказал руководитель направления информационной безопасности компании «Крок» Михаил Башлыков.

В компании G Data Software считают, что любая разведка мира грезит о том, чтобы создать канал для получения сведений из правительственных органов вражеский стран и незаметно использовать их в своих целях на протяжении нескольких лет. Но это не является доказательством того, что такие атаки заказывает какая-либо страна. Такие сведения вполне благополучно могут использовать во многих больших корпорациях мира.

Неподъемный бюджет

Уровень защиты и ценность данных определяет количество затраченных средств на целенаправленную масштабную кибератаку.

«Для такой операции потребуются настоящие профессионалы, хорошее техническое оборудование, необходимость предотвратить какую-либо утечку информации, достаточный уровень конспирации, а также и многое другое. Чтобы защититься от хакеров-новичков, вам будет достаточно установить на свой компьютер неплохой антивирус с брандмауэром, но если за это дело взялись профессионалы, то это может стать похожим на операцию специальных служб с огромным финансированием», — об этом рассуждал менеджер по продажам в корпоративном сегменте G Data Software в России и СНГ Алексей Демин.

«Стоимость операции складывается из оплаты работы специалистов-хакеров и покупки необходимого оборудования. Предположим, что группа состояла из пяти человек. Каждый из хакеров мог оценить стоимость своей работы в 1 миллион долларов в год за пробную операцию. Покупка оборудования обойдется примерно в такие же деньги (1 миллион долларов в год). Следовательно, потенциальный заказчик отдаст около 30 миллионов долларов за пять лет», — такие подсчеты сделал Сергей Голованов.

Александр Писемский подтвердил слова Сергея Голованова: «Дать точную оценку в данном случае нелегко, потому что все зависит от задач, поставленных перед хакерами. Опираться лишь можно на опыт в расследованиях компьютерных преступлений, который подсказывает мне, что здесь можно оперировать десятками миллионов долларов».

Огромные затраты на такие атаки под силу не каждой коммерческой организации. Поэтому эксперты делают вывод, что именно специальные службы определенных стран заказывают такие крупномасштабные кибератаки. «Одним из подтверждений этой гипотезы является то, что в основном объектами атак являются IT-инфраструктуры государственных организаций. Но все это косвенные улики, поймать преступника по горячим следам еще не удавалось», — отметил представитель Group IB.

Кто заказчик?

Один из экспертов «Лаборатории Касперского» считает, что установить, кто организовал подобную кибератаку, невозможно. Однако государства, которые могут являться заказчиками, могут испытать осложнения в отношении с соседями. А компании, которые допустили кражу коммерческих сведений, на грани финансовых потерь и репутационных рисков.

С этим мнением согласился представитель G Data Алексей Демин. Он прогнозирует: «Если заказчиком является какое-то государство, то дальше его границ никого не пустят. Локальные провайдеры будут проинструктированы, следы заметены. Вероятно, все «повесят» на горстку начинающих, но очень перспективных хакеров. И после все станет спокойно, до следующей масштабной киберсхватки».

Михаил Башлыков согласен с такой позицией: «К сожалению, точно узнать, кто организовал такую кибератаку, нельзя. Часто транснациональные группировки совершают подобный действия. Доказательств, что заказчик – это конкретное государство, нет. Преступники могут действовать через центры управления, находящиеся совершенно в разных странах».

Александр Писемский считает, что примеры вышеописанной кибератаки и похожих случаев показывают, что нынешнему государству нужна определенная стратегия в течение возможных киберконфликтов. Также правительству необходимы спецподразделения, которые будут противодействовать кибератакам на инфраструктуру важных объектов национальной экономики.

«Слава богу, пока еще не было крупномасштабных кибервойн. Все известные на сегодняшний день случаи можно охарактеризовать как репетицию. Но уже на данный момент можно говорить, что разработка США и Великобританией официальных концепций по защите от кибератак и создание в Индии «информационных войск» является прямым отражением угроз», — замечает зам. директора Group-IB.

В связи с этим можно сделать вывод, что мировые державы готовятся к киберсражениям. В Соединённых штатах атаки на компьютерные системы государственного уровня приравнивают к вооруженному нападению, так как они так же влекут за собой разрушительные последствия.

Всем давно известно, что специальные подразделения по проведениям кибератак создаются с США, Китае, Иране, Франции и в ряде других стран. В этом списке, по официальным данным, России нет, но в нашей стране существуют специально обученные люди, заявляют эксперты.

Национальный антитеррористический комитет России занимается разработкой комплекса мер по безопасности очень важных объектов, в том числе и объектов государственной власти, от угроз кибертерроризма.

Ред.

https://topwar.ru/6091-kibervoyny-mif-ili-realnost.html

03.02.2011 Кибервойны – войны будущего.

Пока такие войны не носят масштабного характера, но уже сейчас можно заметить локальные очаги их проявления. Одним из самых значимых эпизодов последнего времени многие эксперты признали операцию против строящейся АЭС в Бушере. По мнению специалистов, реактор мог быть поврежден в результате атаки компьютерного вируса Stuxnet, который нанес серьезный ущерб системе управления АЭС и компьютерной сети станции. Россия и ряд стран Персидского залива, опасаясь повторения Чернобыльской катастрофы, давят на Тегеран с целью добиться разрешения на проведение инспекции реактора атомной электростанции. В частности на этом настаивает представитель России при НАТО Дмитрий Рогозин, который выступает за проведение совместной инспекции Россия-НАТО с целью определения реального состояния атомного объекта.

Вирус, поразивший строящийся ядерный объект несколько месяцев назад попал на станцию извне. Компьютерная система управления на АЭС в Бушере не была подключена к интернету, но это не помогло. Вирус принес на станцию кто-то из сотрудников или иностранных рабочих и запустил в сеть, в результате ядерная программа Ирана оказалась парализована. Многие склоняются к версии о том, что вирус Stuxnet мог быть написан секретными кибернетическими подразделениями Израиля или США, которых очень беспокоит реализация ядерной программы в этой ближневосточной стране.

Вторым наиболее значимым актом кибервойны ближайшего времени стала публикация огромного количества секретных материалов на сайте Wikileaks. В данном случае жертвой хакеров стали сами Соединенные Штаты. Достоянием миллионов людей по всему миру стали сначала секретные документы, касающиеся войн, которые ведут США в Афганистане и Ираке, а затем и публикация переписки американских дипломатов. Публикация данных материалов не только поставила под угрозу жизнь многих людей, сотрудничающих со спецслужбами и правительством США, но и нанесла существенный ущерб американской дипломатии и имиджу страны в целом.

То, как легко множество секретных документов оказались в руках заинтересованных в этом лиц, позволяет сделать выводы о том, что США уязвимы для атак подобного рода, и не в состоянии обеспечить должный уровень защиты для передачи подобного рода данных.

Подтверждением этого стала и учебная симуляция кибервойны, которую в начале 2010 года провела некоммерческая организация Bipartisan Policy Center. Целью операции было выявление того, что стало бы с США, если бы против страны была применена массированная хакерская атака. Эксперимент под названием «Шоковая киберволна» наглядно показал, что страна имеющего огромный арсенал ядерных и обычных вооружений оказалась абсолютно не готова к кибервойне. В случае массированной хакерской атаки инфраструктура беспроводной мобильной и проводной телефонной связи, а также система электроснабжения оказываются крайне уязвимы и могут в одночасье выйти из строя, что приведет к нарушению нормальной работы экономики всей страны.

Симуляция кибервойны проводилась с использованием 230 компьютеров участников эксперимента. Все участники были работниками оборонных ведомства, частных компаний, работающих в области обеспечения безопасности, агентств по безопасности и общественных объединений.Участникам эксперимента с легкостью удалось нарушить работу энергосистемы и телефонной сети страны. В ходе атаки вредоносное мобильное ПО начинало рассылать вирусные программы на другие телефоны, которые также активно заражали друг друга. В результате стали выпадать целые кластеры, которые не выдерживали нагрузки на сеть. Моделирование кибервойны показало, что грамотная атака способна оставить 40 млн. жителей США, проживающих на востоке страны без электричества всего через полчаса после ее начала. Еще через час 60 млн. абонентов сотовой связи с удивлением обнаружат, что их мобильные телефоны превратились в обычные пластмассовые брелки. А еще через пару часов паралич доберется и до центра финансового мира – Wall Street.

Схема проводимых кибератак, по мнению Bipartisan Policy Center, заключается в том, что нападение происходит не напрямую из-за рубежа, а опосредственно. Сначала в стране, подвергнувшейся нападению, инфицируются компьютеры обычных пользователей – законопослушных граждан, а уже после этого с этих компьютеров атакуются нужные сервера, к примеру, того же Пентагона.

Выступая после проведенного эксперимента, секретарь США по вопросам национальной безопасности Майкл Чертофф признал, что страна совершенно не защищена от подобных угроз современного мира и, что государство предпримет в ближайшее время все меры, для укрепления собственной безопасности. Чиновник подчеркнул, что за последнее время число атак из-за рубежа постоянно растет, во многом за счет Китая и стран мусульманского мира, которые обижены внешней политикой Штатов.

В реальности кибератака может представлять существенную угрозу только при массированном коллективном воздействии на отдельные критические точки системы, которая была заранее выбрана в качестве жертвы. Подобные угрозы крайне редко могут исходить лишь от одной антиобщественной личности. Наибольшую опасность и масштаб настоящей кибервойны они примут лишь в том случае, если будут осуществляться отдельными корпорациями или правительствами стран, которые способны привлечь значительные технические и людские ресурсы для нанесения направленных киберударов. Но даже при этом, значительным фактором в данной ситуации остается – человеческий, что и подтвердил случай в Иране. В конечном счете, как бы уникальна и прогрессивна не была написанная вредоносная программа открыть или закрыть ей доступ в систему способен зачастую только человек.

Кибервойны постепенно занимают все больше военных умов по всему миру. Глава австралийского оборонного ведомства – адмирал Крис Барри призвал политиков и солдат относится к кибервойне так же серьезно, как и к ракетной угрозе. Кибервойна – это достаточно дешевый и эффективный способ выведения из строя гражданских и оборонных объектов. Ирония в данном случае состоит в том, что наиболее передовые в техническом плане страны являются наиболее уязвимыми для кибервторжения. В настоящее время Правительства, коммунальные службы, частные компании и многие другие организации переносят свою управленческую деятельность в интернет или публичные сети передачи данных. А там, где есть возможность выхода в интернет, всегда существует и возможность нежелательного проникновения извне.

Использованы источники:

www.rususa.com/news/news.asp-nid-53466

www.abirus.ru/content/564/581/582/594.html

www.inopressa.ru/article/28Jan2011/lastampa/iran.html

Юферев С.

https://topwar.ru/3261-kibervojny-vojny-budushhego.html