О Достоевском. Ч1

Автор: Бем А.Л.

Достоевский Фёдор Михайлович Категория: Бем Альфред Людвигович

Страница 11 из 13

И.И. Лапшин

ОБРАЗОВАНИЕ ТИПА КРАФТА В «ПОДРОСТКЕ»

У Достоевского в «Подростке» одною из второстепенных, но чрезвычайно тонко обрисованных фигур является молодой человек, русский немец по фамилии Крафт. Как раз он передает Долгорукому роковой документ, около которого вертится вся фабула романа. Этот юноша совершает самоубийство, разочаровавшись в жизни. Будучи совершенно обрусевшим немцем («Я — русский», — говорит он), он любит Россию, но совершенно разочарован в ее будущем и потому полагает, что не стоит жить, и действительно кончает с собою. Крафт проявляет в своем «отрицании воли к жизни» поразительное самообладание. Это, однако, не исключает того, что для него печальные убеждения лишь с виду обставлены «математически» строгими аргументами, а на самом деле им руководила в самоубийстве не логика, а, как верно замечает Васин, идея-чувство, которая может быть уничтожена лишь равной ей по силе, но прямо противоположной идеей-чувством. Достоевского, вероятно, соблазнило в этом типе причудливое сочетание маниакального упорства с мнимой логической обоснованностью в его самоубийстве — логика разума здесь прикрывает таящуюся под ней логику чувств.

После сказанного обратимся к одному месту в воспоминаниях А.Ф. Кони¹⁶³. Кони рассказывает о некоем студенте Крамере, который постоянно выступал против Б.Н. Чичерина, лекции которого он слушал, с ехидными и недоброжелательными возражениями. Это было между 1862—1865 годами, когда сам А.Ф. Кони был студентом юридического факультета Московского университета. Много лет спустя, когда Кони уже был прокурором Казанского окружного суда, к нему поступило дело о самоубийстве этого самого Крамера. За неделю до смерти он стал вести дневник. «Он подробно развивал соображения, побудившие его отказаться от жизни, указывая, что мысль о бесполезности существования зародилась в нем давно, после того как путем наблюдения он пришел к убеждению, что русский народ уже свершил все, что ему назначено Провидением, и никакой исторической будущности не имеет, будучи предназначен лишь служить удобрением для более свежих народов, которые придут, вероятно, с Востока. «Но я люблю, — писал он, —этот народ, и его печальное будущее меня угнетает, рисуя мне всякую общественную работу бесполезной в своем конечном результате. Во мне живут два человека, и в то время, когда один колеблется в выводах и цепляется за жизнь, другой наблюдает его жалкие усилия и зло осмеивает их. Я принял место мирового судьи и на время забылся в этой работе. Но мой «второй "я"» в конце концов восторжествовал, доказав мне, что я смотрю на действительность с умышленной близорукостью. Тогда я бросил службу и вполне подчинился его голосу, придя в конце концов к решению, что жить не стоит». Перед самым самоубийством он записал в своем дневнике: «Скоро 12 часов! Все готово. У меня легкий озноб, и я немного зеваю, но совершенно спокоен. Хотел выпить коньяку, но вино, говорят, усиливает кровотечение, аяибез того здесь напачкаю. Какая плохая книга «Анатомия Дондерса»! ¹⁶⁴ Два больших тома убористой печати, а нельзя найти, как с точностью определить место сердца. Сейчас 12 часов. Мне некому послать последнее прости и не о ком вспомнить с благодарностью. Есть лишь один человек, к которому, умирая, я чувствую глубокое уважение. Память о нем для меня светла. Это бывший московский профессор Борис Николаевич Чичерин¹⁶⁵. Если тот, кому в руки попадет этот дневник, найдет возможным сообщить ему об этом, то я прошу его это сделать. Пора!» «Вдоль этой страницы дневника, — пишет далее Кони, — протянулась засохшая струйка брызнувшей крови. Несмотря на "плохую Анатомию Дондерса", Крамер умел найти, где помещается сердце. Я послал Б.Н. это признание со стороны его ожесточенного когда-то совопросника и противника»*

Для меня нет никаких сомнений в том, что образ Крафта сложился у Достоевского под влиянием разговора сА.Ф. Кони о Крамере. История с самоубийством Крамера относится, вероятно, к началу семидесятых годов, когда Кони уже был прокурором и когда прошло «много лет» со времени пребывания Кони и Крамера в Московском университете. «Подросток» же был напечатан в 1876-м году.

Крафт у Достоевского — «свободное создание» искусства, живущее своею собственною жизнью, отнюдь не натуралистическое воспроизведение какой бы то ни было живой модели, да и моделей для Крафта могло быть несколько, но вот перед нами несколько совпадающих признаков, которые в своей совокупности не оставляют сомнения, что Крамер был живой моделью Крафта.

1) Крамер и Крафт — созвучное начало обеих фамилий не случайно, как не случайно совпадение окончаний фамилий Сшсович*⁶⁶ и Фетюкович*⁶⁷

2) На собрании молодежи, куда попал Долгорукий, Дергачев так излагает «идею» Крафта: «он вывел, что русский народ есть народ второстепенный... которому предназначено послужить лишь материалом для более благородного племени, а не иметь своей самостоятельной роли в судьбах человечества. Ввиду этого, может быть, и справедливого своего вывода г-н Крафт пришел к заключению, что всякая дальнейшая деятельность всякого русского человека должна быть этой идеей парализована, так сказать, у всех должны опуститься руки»**, причем Крафт пришел к подобному выводу, изучив вопрос с краниологической¹⁶⁸ и физиологической точек зрения и обосновал свою теорию «математически».

3) Русские, думал Крамер, должны уступить место, по-видимому, народам востока — у Достоевского такая роль высшего по сравнении с русскими племени принадлежит калмыкам, правда, при передаче слов Крафта другим лицом, может быть, это надо понимать иронически.

4) Крамер и Крафт писали перед смертью дневники. Крафт по мере приближения развязки все укорачивал промежутки между отдельными, отрывочными заметками.

5) Заметка о том, что Анатомия Дондерса — плохая книга, поражает у Крамера своею незначительностью в такую роковую минуту перед лицом смерти. По поводу дневника Крафта есть замечание, что перед самоубийством «последние мысли иногда бывают чрезвычайно ничтожны»***

6) И Крамер, и Крафт, стреляя в себя из револьвера, заботятся, чтобы не произошло слишком большого кровоизлияния. Васин, читавший предсмертный дневник Крафта, сообщает, «что он, чтобы согреться, думал было выпить рюмку, но мысль, что от этого, пожалуй, сильнее кровоизлияние, остановила его»* И здесь же ниже отмечается тот факт, что люди, которых ожидает невольная или добровольная смерть, заботятся «о благообразии вида, в каком останется их труп».

* См. «На жизненном пути», т. Ill, ч. 1, стр. 180-181, изд. «Библиофил» и «Воспоминания Б.Н. Чичерина. Московский университет», М. 1929, изд. Сабашниковых, стр. 245.

** «Подросток», глава III, Поли. собр. худ. произв., Госизд., т. VIII, стр. 44.

*** Т.ж., стр. 139.

В образе Крафта Достоевский дает живое воплощение как бы антимессианизма, причем Крафт так же конвульсивно упорен в своем неверии в высокое предназначение русского народа, как Шатов конвульсивен в своем надуманном националистическом мессианизме. Шатов скорее «будет верить», по его словам, в своего «русского бога», чем действительно верит. У Крафта его убеждение в невысоких качествах русского народа представляет устойчивость маниакальной «идеи-чувства». Общий духовный облик (да и внешний) Крафта и Шатова глубоко различны. У одного Достоевский подчеркивает благообразие, мягкость, деликатность, воспитанность, терпимость к чужим взглядам, сильно развитое резонерство и значительную умственную культуру. У Шатова, наоборот, отмечается грубоватость внешности и манеры обращения, нетерпимость и в то же время способность к глубокой привязанности и деятельной любви, на которую едва ли способен Крафт. Однако Крафт и Шатов являются родственными натурами по крайней мере в одном отношении: неверие в русский народ у одного и вера в высшее призвание русского народа у другого имеют эмоциональный, импульсивный, не просветленный светом разумного сознания характер — некоторую навязчивую идею, причем одна из них может легко переходить в другую при известных условиях. Нечто подобное мы, например, наблюдаем в национальной ненависти еврея Отто Вейнингера¹⁶⁹ к еврейскому народу. На этой почве возможно возникновение искреннего религиозного, национального или политического ренегатства. На подобной почве сложилась и ненависть самого Достоевского к атеистам и социалистам. В этой ненависти был известный элемент непреодоленного Достоевским в самом себе неверия. Толстой однажды заметил о Достоевском, как говорит М. Горький в своей книге «О писателях» (стр. 20), следующее: «Достоевский написал об одном из своих сумасшедших персонажей, что он живет, мстя себе и другим за то, что послужил тому, во что не верил, — это он про себя писал, т.е. это же он мог бы сказать про самого себя». В этом замечании есть доля правды.

Сопоставление Крафта с Шатовым сделано мною с целью показать, что Достоевского поразила история мирового судьи Крамера именно тем, что его «идеология» представляла замечательный дополнительный контраст воззрениям Шатова и именно этим Крамер заинтересовал Достоевского.

* «Подросток», упом. изд., стр. 139.

Фотография Ф. М. Достоевского, 1863 г. Обложка первого отдельного издания романа