О Достоевском. Ч1

Автор: Бем А.Л.

Достоевский Фёдор Михайлович Категория: Бем Альфред Людвигович

Страница 13 из 13

Р.В. Плетнев²⁰⁷ЗЕМЛЯ

(Из работы «Природа в творчестве Достоевского»)

«В земле, в почве есть нечто сакраментальное».

«Дневник писателя»²⁰*

Культ земли, своеобразное почитание ее отразилось с древних времен в народной поэзии и письменности* и проходит довольно яркою нитью и через новую литературу. На своеобразное поклонение земле у Достоевского уже было обращено внимание. Например, проф. С. Булгаков отметил эту черту в «Тихих думах» (1918). Коснулся культа земли у Достоевского и С. Аскольдов**. Нам думается, что вопрос этот требует всестороннего рассмотрения.

Мы замечаем «культ земли», религиозное отношение к ней в творениях Достоевского, относящихся к периоду после каторги²¹¹. Само «почвенничество»²¹², как «новое слово», родилось в основе там же, и стоит разобраться в том, как оно связано с учением о «земле» — овеществленной сущности. Психологическая близость обоих понятий известным образом это допускает.

В романе «Преступление и наказание» Соня говорит Раскольникову, исповедавшемуся ей в убийстве: «Пойди сейчас, сию минуту, стань на перекрестке, поклонись, поцелуй сначала землю, которую ты осквернил, а потом поклонись всему свету, на все четыре стороны, и скажи всем вслух: "Я убил"». Раскольников не исполнил сразу требования Сони, но слова ее глубоко запали в его душу и наконец принесли плод покаяния.

«Он вдруг вспомнил слова Сони: пойди на перекресток, поклонись народу, поцелуй землю, потому что ты и перед ней согрешил, и скажи всему миру вслух: "Я убийца" <...> Каким-то припадком оно к нему вдруг подступило: загорелось в душе одной искрой и вдруг, как огонь, охватило всего. Все разом в нем смягчилось, и хлынули слезы. Как стоял, так и упал он на землю. Он стал на колени среди площади, поклонился до земли и поцеловал эту грязную землю, с наслаждением и счастием».

Как видно, Раскольников вспоминает слова Сони с известным добавлением и развитием ее мысли. Он чувствует, что не только «осквернил» землю, но и согрешил перед ней, а это довольно существенное различие. Чрезвычайно интересны и те подробности о чувстве счастья и наслаждения, которые испытывает Раскольников.

Подробнее и полнее описаны переживания героини Марфы Тимофеевны Лебяд-киной в «Бесах». В ее уста вложены замечательные слова о единстве Бога и природы: «А по-моему, говорю, — Бог и природа есть все одно».

* Напр. в рукописи из собрания гр. Уварова²⁰⁹ (№ 681, лл. 404 и сл.) под 24 ноября в молитве-похвале «святому и добропобедному» Меркурию Смоленскому; его чудо соединено с чудесами Богоматери и сливается с похвалой матери — сырой земле. Подробно о культурных пережитках: Н. Сумцов. «Культурные переживания», стр. 281 сл.²¹⁰

** «Религиозно-этическое значение Достоевского». Сб. «Достоевский», под ред. Долинина. I, стр. 28-29.

Такие речи впору читателю и последователю философа вроде C.G. Carus'a²¹³. Но мало этого, в происшедшем разговоре между старицей и Лебядкиной открывается любопытная сторона мироощущения писателя, конечно, в преображенном виде: «А тем временем и шепни мне, из церкви выходя, одна наша сестрица, на покаянии у нас жила за пророчество: "Богородица что есть, как мнишь?" Великая мать, отвечаю, и упование рода человеческого. "Так, — говорит, — Богородица великая мать сыра земля есть, и великая в том для человека заключается радость. И всякая тоска земная и всякая слеза земная радость нам есть; а как напоишь слезами своими под собой землю на пол-аршина в глубину, то тотчас же о всем и возрадуешься. И никакой, никакой, говорит, горести твоей больше не будет, таково, — говорит, — есть пророчество". Запало мне тогда это слово; стала я с тех пор на молитве, творя земной поклон, каждый раз землю целовать, сама целую и плачу. И вот я тебе скажу, Шатушка, ничего-то нет в этих слезах дурного: и хотя бы и горя у тебя никакого не было, все равно слезы твои от одной радости побегут. Уйду я, бывало, на берег к озеру: с одной стороны наш монастырь, а с другой — наша острая гора, так и зовут ее горой Острою. Взойду я на эту гору, обращусь я лицом к востоку, припаду к земле, плачу, плачу <...> и не помню я тогда и не знаю я тогда ничего. Встану потом, обращусь назад, а солнце заходит, да такое большое, да пышное, да славное, — любишь ты на солнце смотреть, Шатушка? Хорошо, да грустно. Повернусь я опять назад к востоку, а тень-то, тень от нашей горы далеко по озеру, как стрела бежит, узкая, длинная-длинная и на версту дальше, до самого на озере острова, и тот каменный остров как есть пополам его перережет, и как перережет пополам, тут и солнце совсем зайдет и все вдруг погаснет». На тон и манеру этих слов Марфы Тимофеевны повлияла православная, или, шире, духовная литература. В библиотеке Достоевского находились книги: «Парфений. Сказание о странствии и путешествии... постриженника горы Афонския инока Парфения» (Москва. 1856)²¹⁴. Имя инока упоминается и в особой заметке в записной книжке Достоевского. В своем «Сказании» инок Парфений рассказывает о подобном закате солнца, о тени, пересекающей остров Кассандру, и т.д. На это место в «Сказании» обратил свое внимание и В.Л. Комарович*, но одного сходства мало, если бы не подтверждали его и мелочи. А именно: как раз перед этим рассказом Лебядкина вспоминает, например, монашка Афонского, поучавшего ее «так ласково и смиренно». Во многих местах чувствования героев, их мироощущение, кроме отражения взглядов и чувств писателя, окрашены той духовной литературой, что так манила к себе и чаровала Достоевского. Это особенно ясно видно в «Братьях Карамазовых», где сплелись в сложный клубок все проблемы, над которыми думал в своей жизни Достоевский. О земле и ее значении говорится в «Бр. Кар.» не раз. Так, в первом томе, среди исповеди Мити перед Алешей, Митя останавливается в раздумье над судьбой человека на земле и говорит: «Страшно много человеку на земле терпеть». Муки человека, оторванного от твердой почвы вихрем страстей и попавшего в трясину разврата, беспокоят Митю, и вспоминает он стихи о Церере — богине земли, стихи Шиллера:

«Чтоб из низости душою

Мог подняться человек,

С древней матерью-землею

Он вступил в союз навек»²¹⁵.

* Ср. Ztschr. f. slaw. Phil. 1926. Ill, 1-2, S. 222²¹⁶.

«Но только вот в чем дело, — спрашивает Митя, — как я вступлю в союз с землею навек? Яне целую землю, не взрезаю ей грудь; что же мне мужиком сделаться аль пастушком?» Вспоминал Митя цитированные стихи в минуты глубочайшего падения, и горела душа его по некоему союзу с землей, таинственному, прочному и вечному. Но как вступить в этот мистический союз? Как ощутить твердую почву под ногами, а не лететь «вверх пятами» в бездну Содомскую? Алеша не ответил на вопрос брата, но все учение Зосимы является ответом на эти вопросы о связи жизни человека с землей, о связи земного с небесным. Вдохновленный его учением и образом, ученик его, Алеша, тоже вступает в союз с землей, как мы это увидим ниже. Зосима учил о восторге слез, любви к земле, и слова его удивительно схожи со словами святителя Исаака Сирина²¹⁷: «Пока человек молится Богу со слезами и с умилением, в тот самый час вдруг внезапно воскипает в сердце его источник, изливающий услаждение, члены его расслабевают, очи закрываются, лицо поникает к земле... обрати внимание, человек, на то, что читаешь»²¹⁸. И действительно, Достоевский с пристальным вниманием изучает творения великого святителя. Мы не будем приводить всех мест, где Зосима говорит о земле, но мотив любовного, благоговейного почитания ее проходит красною нитью сквозь его поучения. И умирает он замечательно: «Склонился лицом ниц к земле, распростер свои руки и, как бы в радостном восторге, целуя землю и молясь (как сам учил), тихо и радостно отдал душу Богу».

В заключительной главе (т. I) «Кана Галилейская» Алеша, томимый тоской по умершем и мучимый не свершившимся чудом, исполняет завет Зосимы. В момент экстаза и видения, когда «тишина земная как бы сливалась с небесною, тайна земная соприкасалась со звездною», Алеша «вдруг, как подкошенный, повергся на землю».

«Он не знал, для чего обнимал ее, он не давал себе отчета, почему ему так неудержимо хотелось целовать ее, целовать всю, но он целовал ее плача, рыдая и обливая своими слезами, и исступленно клялся любить ее, любить вовеки веков. "Облей землю слезами радости твоея и люби сии слезы твои..." — прозвенело в душе его. О чем плакал он? О, он плакал в восторге своем даже и об этих звездах, которые сияли ему из бездны, и "не стыдился исступления сего" Пал он на землю слабым юношей, а встал твердым на всю жизнь бойцом, и сознал и почувствовал это вдруг, в ту же минуту своего восторга. И никогда, никогда не мог забыть Алеша во всю жизнь свою потом этой минуты. "Кто-то посетил мою душу в тот час!" — говорил он потом с твердою верой в слова свои...

Так слова Зосимы принесли адамантовый, несокрушимый плод веры. Умер учитель, целуя землю и молясь, и, целуя землю, воскрес из уныния и поднялся верующим Алеша, возлюбленный ученик его. Кто же «посетил душу» Алеши, чей покров благоуханный пал на его измученное сердце? Возможно, что Достоевский подразумевал царицу земную и небесную — Приснодеву Марию. Ведь слезы радости и возможность не стыдиться их звучат и в словах юродивой из «Бесов». Связь общего построения и чувства несомненная. Поищем корни этой идеи. Достоевский на каторге в Сибири соприкасался с «ошельмованными», с убийцами, но были среди них дорогие ему люди: дагестанец Алей, старовер, пострадавший за веру «седой старообрядец». Мы знаем, что в библиотеке Достоевского были книги, касающиеся раскола. Анна Григорьевна сообщает нам об особом интересе своего мужа к русскому расколу²¹⁹ Ересь, уклонение от православия не могли не занимать Достоевского как психолога, народника — «полуславянофила». «Кто почвы под собой не имеет, тот и Бога не имеет. Это не мое выражение, — добавляет князь Мышкин, — это выражение одного купца из старообрядцев, с которым я встретился, когда ездил».

Действительно, в русской народной поэзии и литературе встречаем культ земли; называют ее обычно: «мать — сыра земля». Характерна в высокой степени исповедь земле еретиков-«стригольников»²²⁰. «Вместо исповеди священнику можно, говорили они, каяться, припадая к земле»*. «Еще же сия ересь прилагаеть, стригольници. Велите к земли каятися человеку, а не к попу». Так говорили о них православные противники ереси. Почему возникло такое убеждение, не будем этого разбирать здесь, но оно прочно слилось с древними верованиями олицетворения земли. Слово «припадать», между прочим, встречается и в учении старицы из «Бесов». Аскольдов совершенно справедливо отмечает у Достоевского землю, как существо живое и притом мира горнего, отожествляемое старицей с Богородицей²²¹. Не сливались ли оба эти понятия и в мироощущении Достоевского?

Думается, что несомненно на каторге, наряду с мыслию о чистой духовной красоте, зародилась любопытная идея «почвенности»** Достоевского, в тесной связи с народными верованиями и преданиями о Богородице. Достоевский неоднократно излагал свои взгляды «почвенника» в журнале «Время» и позднее в «Дневнике писателя»*** Там мелькают не раз мысли о том, что Россия, русская земля, если ее любить, объединит всех людей, ибо «в земле, в почве есть нечто сакраментальное». И сам Пушкин, при всей его гениальности, заключающейся в «самостоятельности страдания»²²² и перевоплощаемости в дух всех времен и народов, именно потому и русский гений, что опирался он на «идеалы родной земли». Алеко, Онегин — типы скитальцев по лицу родной земли. Тип Татьяны противоположен им: «это тип твердый, стоящий твердо на своей почве», у скитальцев же «никакой почвы, это былинка, носимая ветром». «Пусть наша земля нищая, — восклицает в финале речи о Пушкине Достоевский, — но эту нищую землю в рабском виде исходил, благословляя, Христос»**** Итак, «почвенничество» — связь с родной землей, со своим народом, вера в его качество любовного смирения и вера в сакральную силу земли.

Почвенничество Достоевского родилось в страдании, на каторге, среди широких, бесконечных пространств под звездным небом высоких небес. Там слушал он народные мистическо-философские предания и поверья, там занимался тяжелым физическим трудом, о котором пишет он в «Записках из мертвого дома». Все это привело его к «почвенничеству», слило мистическую приподнятость с жаждой конкретного дела, и представление земли вспыхнуло в нем как понятие о матери-земле. Ведь и Дмитрий Карамазов задает вопрос, как ему слиться с землей-матерью, раз он ее не обрабатывает. Достоевский и Толстой как-то сближаются здесь, но только на первый взгляд. Не косить свою десятину с мужиками звал Достоевский, а слиться в мистически-действенном союзе труда и любви «на ниве народной». Он учил всеслужению земле, а всеслужение есть отдача себя, своего труда на всеобщее благо.

* Н. Костомаров. Собр. соч. изд. 1904 г., т. VIII, гл. 9.

** Ср. «Дн. пис». Июль — август 1876 г., июль — август 1877 г. и т.д.

*** Вопрос о влиянии А. Григорьева²²³, от которого заимствован, вероятно, и самый термин «почвенничество», оставляю здесь в стороне.

**** Перефразировка известных стихов Ф. Тютчева²²⁴.

Идея почвы открывалась Достоевскому, как мы видели, в связи с культом Богородицы. Поэтому чрезвычайно ценна та деталь из жизни писателя, которую сообщает в своих «Воспоминаниях» Анна Григорьевна. Она рассказывает, как молился Достоевский и учил молиться детей: «Читал с детьми "Отче наш", "Богородицу" и свою любимую молитву: "Все упование мое на Тя возлагаю, Мати Божия, сохрани мя под кровом Своим"». Этот сам по себе незначительный факт любимой молитвы играет, тем не менее, свою роль для понимания миросозерцания Достоевского. В экстазе Алеша познает Бога, или, как говорит один русский богослов: «Познание человеком Бога неминуемо открывает и выявляет себя деятельною любовью к твари, как уже данной мне в непосредственном опыте». А земля не только тварь, и по учению многих православных богословов она связуется с Богородицей, т.к. Приснодева Мария «центр тварной жизни, точка соприкосновения земли с небом». Вспомним только, как в экстазе Алеши перед таинственным посещением его души небо соприкасалось с землею. Богородица и земля имеют много общих точек соприкосновения* в православном богословии и символике, и это знал и чувствовал Достоевский.

Глубоко понимая всю мучительность существования на земле, все скорби и страдания людей, творец «Братьев Карамазовых» был твердо убежден в святости и необходимости страдания на земле. В «Сне смешного человека» отчетливо звучит этот мотив. Можно любить только нашу землю с чувством «великой, святой ревности». «На нашей земле мы истинно можем любить лишь с мучением и только через мучение! Я хочу мучения, чтобы любить. Я хочу, я жажду сию минуту целовать, обливаясь слезами, лишь одну ту землю, которую я оставил, и не хочу, не принимаю жизни ни на какой иной!» И коли возгоримся мы святой, ревнивой любовью к земле и ко всему, что на ней живет и дышит, то «склонимся мы перед безмерно великим» и сделаемся счастливы. «Каждая минута, каждое мгновение жизни должны быть блаженством человеку». Так перед смертью говорит и Степан Трофимович. «Жизнь есть рай, ибо стоит только нам захотеть и тотчас же он настанет во всей красоте своей, обнимемся мы и заплачем...» — говорит старец Зосима. Кто понял это и прочувствовал, для того «все хорошо и великолепно, потому что все истина». И повествует старец в восторге и умилении далее: «Посмотри на коня... животное великое, близ человека стоящее, али на вола, его понимающего и работающего ему, понурого и задумчивого, посмотри на лики их: какая кротость, какая привязанность к человеку, часто бьющему его безжалостно, какая доверчивость и какая красота в его лике. Трогательно даже это и знать, что на нем нет никакого греха, ибо все совершенно, все, кроме человека, безгрешно, и с ними Христос раньше нашего...» «Да неужто, — спрашивает юноша, — у них Христос?..» «Как же может быть иначе, — говорю ему, — ибо для всех Слово, все создание и вся тварь, каждый листик устремляется к Слову, Богу, славу поет, Христу плачет, себе неведомо, тайной жития своего безгрешного совершает сие».

Такие речи мы слышим не раз в романах Достоевского, вспомним хотя бы Макара Ивановича в «Подростке». Хотя К. Леонтьев, например, резко нападает на «розовое христианство» Достоевского²²⁵, считая его дух не «истинно православным», и такого мнения были и многие другие критики, однако это совсем неверно.

Ср. П. Флоренский. Столп и утверждение истины. М. 1914, стр. 375, сл., 393.

Достоевский, совпадая со светло-настроенными мистиками, «создает» земной рай. Именно в книге, приписываемой как раз Амвросию (прототип старца Зосимы из Оптиной пустыни), мы прочтем во многом сходное описание молитвенного созерцания всего земного и преображение земли в некий рай*

«Вот так хожу, да беспрестанно творю Иисусову молитву, которая мне драгоценней и слаще всего на свете...» — говорит автор «Откровенных рассказов»²²⁶. А когда при чтении Библии странник начинал молиться сердцем, то «все окружающее меня представлялось мне в восхитительном виде: деревья, травы, птицы, земля, воздух, свет, все как будто говорило мне, что существует для человека, свидетельствует любовь Божию к человеку, и все молится, все воспевает славу Богу. И я понял из сего, что называется в Добротолюбии²²⁷ "видением словес твари", и увидел способ, по которому можно разговаривать с творениями Божьими. Я также опытно узнал, что значит рай и каким образом разверзается Царство Божие внутри сердец наших». И после этих слов вполне понятно восторженное восклицание: «Есть ли кто счастливее меня на земле, — говорит странник и замечает далее: не токмо чувствовал сие внутри души моей, но и все наружное представлялось мне в восхитительном виде, и все влекло к любви и благодарению Бога. Все было мне как родное, во всем я находил изображение имени Иисуса Христа».

Не то же ли это ощущение, как и у Достоевского, когда «все тихо, благолепно, все Богу молится»?

Земля играет еще одну особую роль в творческом мировоззрении писателя. Она — единственное место осуществления деятельной любви христианина. Отсюда и целование земного лона героями, согрешившими против веры и любви. Старец Зосима с особенной силой говорит об этом. В уста его вложена мысль Исаака Сирина, и все рассуждение Зосимы-Достоевского совпадает по тону с мироощущением автора «подвижнических слов»** Зосима так рассуждает об аде: «Отцы и учители, мыслю: "что есть ад?" Рассуждаю так: "страдание о том, что нельзя уже более любить". Раз, в бесконечном бытии, не измеримом ни временем, ни пространством, дана была некоему духовному существу, появлением его на земле, способность сказать себе: "я есмь и я люблю" Раз, только раз, дано было ему мгновение любви деятельной, живой, а для того дана была земная жизнь, а с нею времена и сроки, и что же: отвергло сие счастливое существо дар бесценный, не оценило его, не возлюбило, взглянуло насмешливо и осталось бесчувственным. Таковой, уже отошедший с земли, видит и лоно Авраамово, и беседует с Авраамом, как в притче о богатом и Лазаре²²⁸ нам указано, и рай созерцает и ко Господу входить может, но именно тем-то и мучается, что ко Господу взойдет он, не любивший, соприкоснется с любившими, любовью их пренебрегший. Ибо зрит ясно и говорит себе уже сам: ныне <...> уже подвига не будет в любви моей, не будет и жертвы, ибо кончена жизнь земная». Зосима, таким образом, полагает весь ад в муке неудовлетворенной жажды деятельной любви. Само прощение грешника не поможет ему... «Ибо хоть и простили бы их праведные из рая, созерцая муки их, и призвали бы их к себе, любя бесконечно, но тем самым им еще более бы приумножили мук».

* «Откровенные рассказы странника духовному своему отцу», см. изд. 3-е, Казань 1884 г. и «Из рассказов странника о благодатном действии молитвы Иисусовой» — продолжение первых. Не без основания приписывалось авторство Оптинскому старцу Амвросию.

** Мы не отрицаем возможного влияния шведского мыслителя Сведенборга. (См. Н.О. Лосский в сборн. «Достоевский» под ред. Долинина, т. I, стр. 191, сл.)²²⁹ Книга Сведенборга Arcana Coelestia находилась в библиотеке Достоевского в переводе Аксакова. Однако по духу и по форме сопоставленный Н.О. Лосским отрывок из Сведенборга значительно менее подходит, чем отрывок из Исаака Сирина.

Исаак Сирин об этом вопросе говорит следующее*: «Мучимые в геенне поражаются бичом любви. И как горько и жестоко это мучение! Ибо ощутившие, что погрешили они против любви, терпят мучение, вящее всякого приводящего в страх мучения; печаль, поражающая сердце за грех против любви, страшнее всякого возможного наказания. Неуместна никому такая мысль, что грешники в геенне лишаются любви Божией. Любовь есть порождение видения, которое, с чем всякий согласен, дается всем вообще. Но любовь силою своей действует двояко: она мучит грешников, как и здесь случается другу терпеть от друга, и веселит собою соблюдших долг свой. И вот, по моему рассуждению, таково геенское мучение — оно есть раскаяние».

Припомним, что и Зосима в своем поучении в одном месте замечает: «Говорят о пламени адском материальном, не исследую тайну сию и страшусь, но мыслю, что если б был пламень материальный, то воистину обрадовались бы ему, ибо, мечтаю так, в мучении материальном хоть на миг позабылась бы ими страшнейшая сего мука духовная».

Итак, земля — место осуществления живой любви христианина и любви жертвенной. Мысль о необходимости принести себя в жертву любви для счастия и спокойствия совести, для наследования царства вечной жизни, наконец, для «равновесия земного» — идея, близкая Достоевскому. Вера в необходимость страдания и жертвы для установления «рая» на земле, эта мечта, романтическая и христианская, жила и бытовала в душе писателя. Этим можно объяснить и влияния отцов церкви и народных преданий на Достоевского. А в основе всего лежит страстная и, как все у Достоевского, исступленная и, тем не менее, прекрасная любовь к земле.

В чрезвычайно интересной работе «Mutter Erde» (Lpz. 1905) немецкий ученый A. Dieterich высказывает в заключение одну любопытную мысль: «Бессознательно до наших дней черпает писатель из родника народных верований, из глубочайшего и древнейшего религиозного источника, как только заговорит он о вечной матери-природе». Опыт такого исследования мироощущения писателя, его скрытой и явной религии в их взаимном воздействии мы и попытались дать. В своей основе то новое, что внес писатель своей манерой изображать природу и ее восприятие, может быть названо экстатическим мироощущением.

* Исаак Сирин. Изд. 1858. Слово 18-ое.

Виктор Пивоваров. Записки из мертвого дома

Продолжение см. О Достоевском. Часть 2

<< Назад
Вперёд