О Достоевском. Ч1

Автор: Бем А.Л.

Достоевский Фёдор Михайлович Категория: Бем Альфред Людвигович

Страница 4 из 13

ПРАЖСКИЕ СБОРНИКИ «О ДОСТОЕВСКОМ»

Перед нами собранные под одной обложкой три тома сборника «О Достоевском», вышедшие в Праге в 1929, 1933 и 1936 гг. под редакцией Альфреда Людвиговича Бема (1886-1945). Статьи, включенные в сборники, восходят к рефератам, прочитанным в Семинарии по изучению Достоевского при Русском народном университете в Праге, идея которого оказалась одной из наиболее плодотворных творческих идей эмиграции. Программа исследования Достоевского, намеченная в первых докладах Бема, которыми он предварял официальное открытие Семинария в 1925 г., нашла тогда отклик не столько в студенческом, сколько в ученом мире пражской эмиграции. В объявленный Бемом Семинарий вошли люди, с именами которых ассоциируется у нас эпоха расцвета университетского образования в России, ученые, разнообразно связанные между собой не только общей культурной традицией, но в значительной степени и общей школой, и более конкретной преемственностью отношений «учитель — ученик»: И.И. Лапшин, И.О. Лосский, В.В. Зеньковский, СВ. Завадский, Н.Е. Осипов, и ученые следующего поколения: сам А.Л. Бем, Д.И. Чижевский, СИ. Гессен и др. Семинарий по изучению Достоевского, каким его помнил РВ. Плетнев, самый молодой его участник, «более всего походил на научное общество, а не на обычный университетский семинарий»¹

Но не будем, однако, упускать из виду, что описываемые события из жизни российской науки происходят за пределами России. Они относятся к середине 1920-х гг., когда уже сказались результаты «русской акции» чешского правительства. Помимо сети высших школ и факультетов, обучавших российское студенчество силами российской профессуры, в Праге к тому времени образовалось уже немало эмигрантских научных обществ гуманитарного типа, в их числе — Философское² и Русское историческое общества.³

¹ Плетнев Р. Воспоминания о первом Международном обществе имени Ф. Достоевского // Записки Русской академической группы в США. Нью-Йорк, 1981. Т. 14. С. 12 (далее: Плетнев. Воспоминания).

² Философское общество в Праге (далее: ФО) возникло в 1924 г., первоначально — как филиал берлинского Общества русской философии, созданного по инициативе В.В. Зеньковского в 1922 г. Не прижившаяся в Берлине идея Общества получила свое развитие в Праге. В 1928 г. СИ. Гессен дал ему следующую характеристику: «В области наук философских и общественных русские ученые в Праге проявили особенно оживленную деятельность. Средоточием работы русских философов явилось Философское общество, которое со времени основания своего в 1924 г. имело свыше 50 заседаний, на которых было прочитано около 60 докладов и которые посетили свыше 1500 человек. <...> В Правление Об<щест>ва входили: в 1925—1926 гг. Н.О. Лосский. СИ. Гессен, в 1926—1927 гг. И.И.Лапшин, Г.В. Флоровский, в 1927-1928 гг. И.И.Лапшин. СИ. Гессен при несменяемом секретаре 0<бщест>ва Д.И. Чижевском» {Гессен СИ. Науки философские и общественные // Русские в Праге / Под ред. СП. Постникова. Прага, 1928. С. 269-270).

³ Русское историческое общество в Праге было основано в 1925 г. Объединяло специалистов различных отраслей исторической науки: российская история, всеобщая история, история права, философии, искусства, литературы, науки и т.д. Одним из основателей и первым председателем Общества был профессор Е.Ф. Шмурло (специалист по истории России XVII-XVIII вв., а также по истории отношений России с Западной Европой), высланный из России в 1922 г. На посту председателя его последовательно сменяли впоследствии: А.А. Кизеветтер, А.Н. Фатеев, А.В. Флоровский, Е.А. Ляцкий, П.А. Остроухое. В целях сохранения Общества в период оккупации оно было присоединено в 1940 г. к Русскому народному университету (далее: РНУ); ликвидировано в 1945 г.

Вместе с Семинарием по изучению Достоевского они представляли собой до некоторой степени общую среду, с определенным ядром участников, принадлежавших к каждому из этих обществ и ко всем им одновременно, менявших свой статус в иерархии обществ. Обмен ролями («ведущий» — «рядовой» член научного содружества) составляет, к примеру, один из сюжетов переписки А.Л. Бема и Д.И. Чижевского⁴. Лаконичный русский текст почтовых открыток с чешскими адресами зафиксировал процесс вхождения Дмитрия Ивановича Чижевского (1894-1977), философа, слависта, комениолога⁵, в современное достоевсковедение, ведущим представителем которого в Праге был А.Л. Бем, снабжавший Чижевского, как и других своих корреспондентов, библиографическими справками, согласовывавший тематику его работ с задачами Семинария и репертуаром сборников «О Достоевском». В аналогичной роли по отношению к Бему выступал и Чижевский, секретарь Философского общества⁶, наиболее молодой и динамичный его участник, взявший на себя покровительство над Бемом в его первых шагах на философском поприще: он согласовывает время и тематику доклада Бема⁷ с общим ходом работы Общества, готовит тезисы его выступления к публикации⁸ и т.д.

В результате подобной взаимной опеки людей, в большинстве случаев уже знакомых по совместной дореволюционной академической или общественной деятельности, происходила самодеятельная концентрация ученых вокруг возникавших научных инициатив, не зависящая ни от официального статуса ученого в новой среде, ни от его академического положения в прошлом. Тяга эмигрантской интеллигенции к интеллектуальному и человеческому общению, вызванная отсутствием привычной академической среды и потерей завоеванных позиций в структурах, обслуживавших российскую науку, вызвала к жизни новые формирования научного типа, нарушавшие не только сложившуюся иерархию, но и принятые отраслевые границы. Философскому обществу, например, удалось выстроить некий общий контекст философских чтений на основе участия в нем ученых разных поколений и направлений: неокантианца И.И.Лапшина (1870-1952), интуитивиста И.О. Лосского (1870-1965), гегельянца и последователя Риккерта СИ. Гессена (1887-1950), трансценденталис-тов Б.В. Яковенко (1884-1949) и Ф.А. Степуна (1884-1965) и др. Чижевский во втором отчете о деятельности Общества за 1927—1928 гг. обращал особое внимание на тот факт, что наряду с философами в работе Общества принимают участие и представители специальных наук⁹, имея в виду прежде всего литературоведа А.Л. Бема и психиатра Н.Е. Осипова.

⁴ Д.И. Чижевский. Письма А.Л. Бему (1925-1932). А.Л. Бем. Письмо Д.И. Чижевскому (1930) / Публ. М. Магидовой и В. Янцена // Rossica. Praha: Euroslavica, 2007. S. 67-96 (далее: Чижевский — Бем. Письма).

⁵ Комениолог — специалист по изучению творчества Яна Амоса Коменского (Komensk^; 1592— 1670), чешского просветителя, основоположника педагогики Нового времени, философа и языковеда.

⁶ Чижевский был секретарем Общества с момента его основания в Праге и вплоть до своего отъезда в Германию в 1931 г.

⁷ Первый доклад А.Л. Бема в ФО на тему «Об определении историко-литературных понятий» состоялся 4 апреля 1928 г. В прениях участвовали: А.Т. Павлов, Р.В. Плетнев, Д.И. Чижевский, Н.Е. Осипов, И.И. Лапшин (см.: Хроника культурной, научной и общественной жизни русской эмиграции в Чехословацкой республике / Под общ. ред. Л. Белошевской. Прага, 2000-2001. Т. 1. С. 306— 307; далее: Хроника).

⁸ Бем А.Л. Художественное произведение — суждение: (К определению историко-литературных понятий): Тез. докл. // Философское общество в Праге, 1927-1928. Прага, 1928. С. 17-20.

⁹ Философское общество в Праге, 1927-1928. Прага, 1928. СИ. Гессен также ставил в заслугу Обществу его междисциплинарный характер: «Обществу удалось привлечь к своей работе и представителей других отраслей знания, выступавших на собраниях Общества с докладами и принимавших оживленное участие в прениях» {Гессен СИ. Науки философские и общественные. С. 270).

Не только Чижевский, но и подавляющее большинство постоянных членов Философского общества занимались «по совместительству» также и Достоевским в Семинарии Бема; это — Лапшин, Зеньковский, Осипов, Гессен, Лосский, Гурвич. Не все они постоянно проживали в Праге. Например, В.В. Зеньковский и Г.В. Гурвич жили в Париже, Н.О. Лосский, СИ. Гессен и Д.И. Чижевский часто ездили читать лекции за границу. Поэтому дни занятий Семинария, как и Философского и прочих обществ, назначались после взаимного, зачастую неоднократного, обмена письмами и сложного комбинирования имен, дат и планов. Благодаря введению нансеновских паспортов¹⁰ эмигранты из среды ученых вели в 1920—30-е гг. необычайно подвижный образ жизни, чему способствовали всевозможные съезды (педагогические, академических организаций и пр.), созывавшиеся в разных центрах российской эмиграции в Европе, а также международный обмен лекторами для чтения докладов по специальным вопросам. Семинарий Бема время от времени посещали коллеги из-за границы. Сравнительно частым гостем был, к примеру, проживавший в Софии Петр Михайлович Бицилли (1879-1953), историк-медиевист, в эмиграции занимавшийся преимущественно литературной критикой и историко-литературной и культурологической эссеистикой, которую охотно печатали ведущие эмигрантские издания, в частности «Современные записки». Время от времени он приезжал в Прагу, где в 1926 г. в издательстве «Пламя» вышли его «Этюды о русской поэзии»¹¹, и постоянно переписывался с Бемом¹², следя за его работой, за кругом специального чтения по современному достоевсковедению. В результате постепенно возникло значительное сближение литературно-критической позиции Бицилли с идеями Семинария, хотя о полном взаимопонимании здесь говорить не приходится. В результате этого сотрудничества состоялась, в частности, публикация Бицилли «Почему Достоевский не написал "Жития великого грешника"» во втором сборнике «О Достоевском». Среди спорадических, но весьма желанных гостей Семинария были также слависты: чешские (Йиржи Горак, Анна Тескова), немецкие (Герхард Геземан, Артур Лютер), хорватский ученый Драгутин Прохаска, автор обширного исследования о Достоевском на хорватском языке¹³. На книгу Прохаски часто ссылались пражские достоевсковеды, особенно Плетнев и Бем (последний высоко ее оценил и в то же время серьезно с ней полемизировал)¹⁴.

¹⁰ Так называемые «нансеновские паспорта» — удостоверения личности беженцев, введенные в конце 1922 г. Ф. Нансеном, комиссаром по делам беженцев при Лиге Наций; были признаны правительствами основных европейских стран. Нансеновский паспорт давал право на трудоустройство, а также возможность передвижения беженца из страны в страну.

¹¹ В том же издательстве в 1925 г. вышла и книга П.М. Бицилли «Очерки теории исторической науки».

¹² Письма П.М. Бицилли к А.Л. Бему / Публ., подгот. текста и примеч. М. Бубениковой и Г. Пет-ковой // Новый журнал. Нью-Йорк, 2002. № 228. С. 122-150 (далее: Письма Бицилли к Бему).

¹³ Prohaska D. Fjodor MihajloviC Dostojevski: Studija о sveslavenskom Covjeku. Zagreb, 1921. 382 s.

¹⁴ Бем А.Л. [Рецензия] // Slavia. Praha, 1922. RoC. 1, seS. 2/3. S. 438-445. — Рец. на кн.: Prohaska D. Fjodor MihajloviC Dostojevski...

Анне Андреевне Тесковой¹⁵ принадлежит особое место в истории русской эмиграции в Праге, и связано оно не только с именем Марины Цветаевой, верным другом которой была эта чешская интеллектуалка. Будучи горячей русофилкой, Тескова в то же время была чужда тем промонархическим тенденциям в чешской политике, которые защищал первый премьер-министр республики Карел Кра-марж, сплотивший вокруг себя настроенные на реставрацию старого режима слои русской эмиграции. Ее ностальгическая любовь к России была окрашена масари-ковским демократизмом. Близость Тесковой профессорско-интеллигентской среде российских эмигрантов была, по их же неопочвеннической терминологии, «органической». Посредством Чешско-русского объединения она последовательно и энергично знакомила чешское общество с наиболее выдающимися представителями русской культурной элиты. Среди привлеченных ею к работе в Едноте русских специалистов можно назвать И.О. Лосского, И.И. Лапшина, СВ. Завадского, А.А. Кизеветтера, Н.Е. Осипова, А.Л. Бема, Е.А. Ляцкого и многих других, выступавших здесь неоднократно в качестве лекторов. Считая, что молодому чешскому обществу дан исключительный шанс преодоления культурного провинциализма, Тескова пропагандировала своими статьями, рецензиями, переводами труды российских ученых. Хотя ее знание русского языка, приобретенное в детстве, не было безукоризненным, что придавало своеобразный общеславянский колорит ее письмам на русском языке¹⁶, она была высокопрофессиональной переводчицей русских авторов на чешский язык. Представление об отношении Тесковой к русской литературе можно составить на основании небольшой цитаты из написанного ею некролога Н.А. Котляревского, где, упоминая его последнюю мемуарную книгу «Холмы родины» (Берлин, 1923), она пишет: «На границе двух эпох автор оглядывается назад — и ряд холмов на равнине его родины вбирает в себя все, что когда-то развлекало, просвещало, было святым: Некрасов, Тургенев, Короленко, Надсон, Ключевский, Салтыков, Толстой, Достоевский, Пушкин обозначили в пространстве прошлого русский идеал, который в наше время либо выброшен за борт, перекрашен, или же заменен фигурой умолчания»¹⁷ Тескова перевела все статьи Бема и его коллег о Достоевском (а также о Пушкине и на другие специальные темы), перевела она и дополнительный том изданного в Праге собрания сочинений Достоевского, составленного Бемом из опубликованных в России ранее неизвестных материалов Достоевского и снабженного его новейшей библиографией¹⁸. Тесковой принадлежит большая заслуга в том, что исследования российских эмигрантов в области достоевсковедения получили такую популярность и официальную поддержку в Праге.

По крайней мере в течение пяти лет, то есть до того времени, когда Семинарию пришел на смену его преемник — Общество Достоевского (SpoleCnost Dostojevsk£ho; 1930)¹⁹, получившее впоследствии признание как общество международного значения, — работа велась по линии изучения преимущественно раннего периода творчества Достоевского с проекцией на постепенно рисующийся в нем контекст будущих больших романов. Главный мотив, сопутствовавший исследовательской работе Бема и определявший деятельность Семинария, — поиск специфических литературных доказательств идеи единства творчества и личности писателя.

¹⁵ Тескова Анна Андреевна (Teskovd; 1872-1954) — чешская переводчица, журналист, общественный деятель, одна из основательниц Чешско-русского объединения (Cesko-ruskd jednota), сокращенно называвшегося Еднота (единство). Дочь инженера, директора пивоваренного завода, до 14 лет жила с родителями в Москве, где посещала русскую школу. Знание русского языка пригодилось ей в связи с эмиграцией русской интеллигенции в Чехословакию.

¹⁶ Письма А.А. Тесковой А.Л. Бему (270 писем за 1922-1940 гг.) хранятся в пражском Литературном архиве Музея национальной письменности (LA PNP. Fond A.L. Bern. С ph'r. 34/43. Kart. 8). Готовятся нами к публикации.

¹⁷ Teskovd A. Nestor AleksandroviC Kotljarevskij zemfel v Petrohradd 13. Kv6tna 1925 // Slovansk^ pfehled. Praha, 1925. RoC. 17, seS. 9/10. S. 669. (Здесь и далее перевод с чешского наш. — М.М.)

¹⁸ Dostojevskij F.M. Doplftky, Sv. 1: итё1ескё str^nky. Feuilletony. Programov6 б1йпку / Sest. А. Вёт; Pfel. A. Teskovd // Dostojevskij F.M. 8еЬгапё spisy. Praha: Kvasni6ka a Hampl, 1927. Sv. 37. 336 s.

¹⁹ В различных источниках Общество фигурирует под различными названиями. В уставе Общества, написанном по-чешски, дана следующая формулировка: «Название объединения — Общество Достоевского.

Место нахождения — Прага.

Рабочий язык — чехословацкий; при контактах с иноязычными членами возможно использование их языка.

Деятельность общества распространяется на территорию Чехословацкой республики» (Stanovy SpoleCnosti Ооз^еУБкёЬо v Praze [Устав Общества Достоевского в Праге]. Praha: N£kladem РНргаупёЬо vyboru Spole6nosti Ооз^еувкёЬо [На средства Подготовительного комитета Общества Достоевского], 1930. S. 3). Первым председателем Общества был профессор Ян Махал. В 1932 г. Общество под измененным названием «Содружество по изучению жизни и деятельности Достоевского» приняло покровительство Славянского института, а в 1933 и новый устав. Обществу неизменно покровительствовал и поддерживал его финансово Т.Г. Масарик, избранный в 1937 г., незадолго до своей кончины, его почетным членом. Бессменным секретарем Общества на продолжении восьми лет его существования был А.Л. Бем. Последний составленный Бемом отчет Общества охватывал его деятельность за 1938 г. С момента оккупации и закрытия чешских учебных и научных учреждений Общество прекратило свое существование.

О связи деятельности Семинария со сборником «О Достоевском» 1929 г. писал А.Л. Бем в редакторском предисловии к первому тому²⁰. Однако возникает вопрос — где, когда и как Бем стал специалистом по Достоевскому, каким образом он добился признания своей компетентности у того круга лиц, который составлял аудиторию его Семинария? Вопрос этот имеет тем большее основание, что никаких трудов о Достоевском в России Бем не опубликовал и чуть ли не единственный из списка членов Семинария не имел ни ученой степени, ни академического звания. И наоборот, «послужной» достоевсковедческий список некоторых из его коллег по Семинарию выглядел достаточно внушительно. Это касается, прежде всего, И.И. Лапшина, профессора философии Петроградского университета до момента своей высылки из России в 1922 г., последователя ведущего российского неокантианца А.И. Введенского. Материалом его философских и эстетических работ, который Лапшин черпал из глубин мировой культуры, чередуя с поразительной непринужденностью имена философов, музыкантов, поэтов, литературных и исторических героев всех времен и народов, в значительной мере было также и творчество Достоевского. Результаты изучения художественных средств Достоевского, обобщенные в книге о художественном творчестве, изданной еще в России, классифицированы у Лапшина в согласии с «рубриками» категорий эстетики и соответствующим образом описаны²¹. В работах пражского периода Лапшин стремился дополнить ранее сложившуюся картину, включив в нее новый материал по проблеме эстетической концепции Достоевского. Лапшинская интерпретация Достоевского должна была, казалось, вызвать принципиальный отпор Семинария, ставившего перед собой задачу преодолеть соблазн философского уклона в российской достоевсковедческой традиции, о чем, в частности, писал Бем в предисловии к сборникам «О Достоевском». В действительности же работы Лапшина бесконфликтно сосуществовали с новыми пражскими исследованиями.

²⁰ Бем А. От редактора // О Достоевском: Сборник статей / Под ред. А.Л. Бема. Прага, 1929. Т. 1. С. 5-8 (далее: ОД).

²¹ См.: Лапшин И.И. Художественное творчество. Пг: Мысль, 1922.

Подобная широта во взглядах на принцип подхода к материалу была связана с общим интересом пражан к результатам применения методов разных наук к литературному тексту, прежде всего методов философии и психологии, понимаемой здесь как философия. Но главная причина подобной толерантности — научная корректность работ Лапшина, не дописывавшего Достоевского и не навязывавшего его художественным построениям своей логики. Обозначенный Лапшиным принцип подхода к текстам Достоевского послужил стимулом для нового витка философских работ о Достоевском. В частности, работ В.В. Зеньковского, высказавшего мысль о сфере правомочий исследователя литературных текстов, за пределами которой начинается переход «за грани того, что успел сказать Достоевский. Нам важно не досказать за него то, что не успел он выразить, а понять диалектику в его мысли и философски осмыслить тот перелом, который в нем произошел»²². Эта линия нашла свое выражение также в статьях Д.И. Чижевского и СИ. Гессена, которые пользовались постоянным спросом эмигрантских периодических изданий, выделяясь в довольно широком потоке черпавшей в Достоевском эссеистики.

Хотя Бем и не входил в число российских достоевсковедов и сравнительно молодым покинул петербургскую академическую сцену, его имя, тем не менее, было достаточно широко известно в литературоведческой среде. Бем вступил в литературу как пушкинист. Его первая исследовательская работа «К вопросу о влиянии Шатобриана на Пушкина» была опубликована в академическом журнале «Пушкин и его современники» в 1911 г.²³ Хотя в предисловии к сборнику «Пушкинист», которым в 1914 г. С.А. Венгеров начинал серию публикаций работ своего Семинария, он и утверждал: «Есть у нас серьезный "пушкинизм", есть настоящее "пушкиноведение", есть и заслуживающие этого звания "пушкинисты"»²⁴, однако именно в этот момент «пушкиноведение» вступало в фазу пересмотра научных основ и выстраивало заново свой «пушкинизм». Этот пересмотр назревал с легкой руки того же Венгерова, в его Семинарии при Петербургском университете «Пушкин: История его жизни, творчества и текста», ставшем общепризнанной высшей ступенью литературоведческого образования в дореволюционной России. Собравшейся в нем литературной студенческой и внеуниверситетской элите предстояло пережить, наряду с общей культурной катастрофой России, и наивысший взлет российского литературоведения, впервые в своем значении переступившего границы отечества.

Эпохальный момент начала перелома внутри российской литературоведческой традиции запечатлел один из участников Семинария Венгерова А.Г. Фомин: «Когда среди участников Семинария в университете обнаружилось увлечение изучением литературной формы, Семен Афанасьевич, для которого всегда на первом плане стояло идейное содержание литературного произведения, его общественное значение, не отнесся к этому увлечению враждебно, а, наоборот, постарался пристально взглянуть на него, вдуматься и дал полный простор его выявлению»²⁵. «Архаист» Венгеров, подготовивший таких выдающихся профессионалов и новаторов, как Ю.Н. Тынянов, Б.М. Эйхенбаум, В.Л. Комарович, А.С. Искоз (Долинин), СМ. Бонди, А.Г. Фомин, А.Л. Бем и многие другие, входил в историю литературы как покровитель научного обновления «пушкинизма», а вместе с ним — и всей литературоведческой науки в целом.

²² Зеньковский В. Проблема красоты в миросозерцании Достоевского // Путь. Париж, 1932. № 36. С. 59.

²³ Бем А.Л. К вопросу о влиянии Шатобриана на Пушкина // Пушкин и его современники. СПб., 1911. Вып. 15. С. 146—163. А тремя годами позже она была перепечатана в первом выпуске историко-литературного сборника «Пушкинист» (СПб., 1914), издаваемом под редакцией С.А. Венгерова.

²⁴ Пушкинист. СПб. 1914. Вып. 1. С. VII.

²⁵ Фомин А.Г. С.А. Венгеров как профессор и руководитель Пушкинского семинария // Пушкинский сборник памяти проф. Семена Афанасьевича Венгерова. М.; Пг.: Госиздат, 1923. С. XIX.

Психологическая подоснова успеха школы Венгерова очевидна, ясна она была и его ученикам и высоко ими ценилась. В статье «С.А. Венгеров как профессор и руководитель Пушкинского семинария» Александр Григорьевич Фомин, личный секретарь Венгерова, а позже — ученый секретарь созданного по инициативе Венгерова Института книги, писал: «Несомненно, что если Семен Афанасьевич имел большое влияние ща своих учеников, то и, наоборот, они возбудили в нем интерес к форме, который ранее в нем был развит мало. Таким образом, произошло взаимное воздействие, что так ценно в научной университетской работе, что органически спаивает одно поколение с другим, учителей с учениками»²⁶.

«Взаимное воздействие» как поведенческий принцип, свободный от привилегий и рамок авторитаризма, стал укореняться в университетской среде начала века, его примеры не были единичными. Утверждением университетской независимости и демократизации академической среды был и бойкот мер министра просвещения А. Кассо, посягнувшего в 1911 г. на свободы высших школ. Этот политический акт, в результате которого из Московского университета вышел в знак протеста целый ряд профессоров и доцентов (среди них и психиатр Н.Е. Осипов), пополнивших собой состав Московского городского народного университета им. А.Л. Шанявского, был в то же время шагом к диалогу со студенчеством. Открыт диалогу был и крупнейший лингвист в российской славистике академик А.А. Шахматов, профессор Петербургского университета, оказавший глубокое влияние на А.Л. Бема.

С.А. Венгерову, несмотря на его пробудившийся интерес к форме и симпатии к студентам, обнаружившим в себе вкус к исследованию поэтики, был ближе первый набор Пушкинского семинария (1908), куда входил и Бем²⁷, чем позднейшие потоки. Его членов Венгеров называл «пушкинистами первого призыва»²⁸. Подлинные реформаторы пришли вместе с последующими «призывами». Но именно к первому составу Венгеров, по свидетельству Фомина, «относился почему-то с пристрастием, любил больше, чем позднейших своих учеников»²⁹, что сам Венгеров объяснял исключительной — «органической» — спаенностью «призыва» 1908 г. К тому же историзм «пушкинистов первого призыва» был безусловно ближе Венгерову, чем «формализм» последующих его учеников. Во всяком случае, Венгеров приложил старание к тому, чтобы наиболее интересные работы Семинария сразу же стали достоянием пушкиноведения. «Историко-литературный интерес некоторых рефератов побудил меня хлопотать о том, чтобы они увидели свет в академическом журнале "Пушкин и его современники" Я хлопотал только о тех рефератах, которые подходили к общему характеру академического журнала, внося что-нибудь фактически новое в изучение Пушкина»³⁰. Этой чести удостоились два автора — А.Л. Бем³¹ и А.С. Поляков.

²⁶ Там же.

²⁷ В первый набор входили также: А.С. Искоз (Долинин), В.А. Краснов, А.С. Поляков, Н.А. Розов, В.А. Сидоров, А.Г. Фомин, К.И. Халабаев и др.

²⁸ Фомин А.Г. С.А. Венгеров как профессор и руководитель Пушкинского семинария. С. XVII.

²⁹ Там же.

³⁰ Пушкинист. Вып. 1. С. IX.

³¹ Бем А.Л. К вопросу о влиянии Шатобриана на Пушкина. С. 146-163.

Назвать Бема, вносящего поправки в существующую методологию³², — Бема петербургского периода — «новатором» в том революционном смысле, какой подготавливался работами формалистов, было бы большой натяжкой. Политический радикализм Бема (о котором речь еще впереди) не распространялся на литературную сферу, как это было, скажем, у В.Б. Шкловского. Был ему чужд и оптимистический фатализм Б.М. Эйхенбаума и Ю.Н. Тынянова, так продуктивно и смело работавших в самые, казалось бы, не подходящие для творчества годы. Поэтому, когда в 1916 г. возник ОПОЯЗ, Бем не вошел в число тех филологов-пушкинистов, которые стали его членами. ОПОЯЗ становился все более заметным «литературным фактом», пока наконец не превратился в «школу Шкловского и Эйхенбаума», о чем писал Долинин в первом и последнем известном нам письме Бему в Прагу в 1922 г.: «Одно время они были здесь в положении победы то есть, и единственные задавали тон»³³, оттесняя на периферию «академизм» и те ранние проявления постмодернистской культуры у «пушкинистов первого призыва» («изучают не Пушкина, а пушкиноведение»)³⁴, которые не казались им тогда новизной, а скорее архаизмом. Срединная позиция Бема в противостоянии «архаистов» и «новаторов» от литературоведения выразилась в образовании собственного кружка, в который входили также А.С. Искоз (Долинин), В.А. Краснов, В.А. Сидоров, А.Г. Фомин, Л.В. Бианки и другие, то есть тот самый «первый призыв». Наиболее раннее из известных нам сообщений о «дружеской беседе» «небольшой группы университетских товарищей» было отправлено Бемом Фомину в октябре 1915 г. Следующее приглашение — «на наш очередной понедельник 11 янв<аря 1916> у Вен.А. Краснова» — Бем посылает Фомину вместе с поздравлением с Новым, «хотелось бы лучшим, годом... Читает <реферат> Аркадий Семенович <Искоз (Долинин)>»³⁵.

Среди приглашенных была и Е.П. Казанович, сотрудница архива Академии наук, которой Бем писал 8 января 1916 г.: «Многоуважаемая Евлалия Павловна! Помните, я Вам говорил о кружке по литературным вопросам? На последнем собрании было решено приглашать гостей на отдельные собрания. Вот мне бы хотелось видеть Вас нашим гостем в этот понедельник, 11 января. Собираемся мы у Вениамина Аполло-новича Краснова... Тема: "Свидание" Тургенева и "Егерь" Чехова. Если Вам неловко просто туда приходить, заходите ко мне предварительно. Уважающий Вас А. Бем»³⁶.

Из записок и открыток, полученных теми же адресатами, узнаём о тематике отдельных собраний: «Беседа о литературных сближениях» (А.С. Искоз), «Самоповторения Лермонтова» (А.Л. Бем) и др.

³² Бем А.Л. К вопросу о влиянии Шатобриана на Пушкина // Пушкинист. СПб. 1914. Вып. 1. С. 117; Он же. К уяснению историко-литературных понятий // Известия Отделения русского языка и словесности Российской академии наук, 1918. Пг., 1919. Т. 23, кн. 1. С. 225-245.

³³ Цит. по: Магидова М. Материалы к истории литературных контактов А.Л. Бема 1920-х гг.: (Письма А.С. Долинина и Т.А. Крюковой) // Достоевский и мировая культура. СПб.: Серебряный век, 2003. № 19. С. 234.

³⁴ «Старый литератор, а не казенный профессор <...>, — писал о С.А. Венгерове Ю.Н. Тынянов. — Любил вспоминать свои встречи с Тургеневым. Его Пушкинский семинарий был скорее литературным обществом, чем студенческими занятиями. Там спорили обо всем; спорили о сюжете, о стихе. Казенного порядка не было. Руководитель с седой бородой вмешивался в споры, как юноша, и всем интересовался... Он научил нас работать над документами, рукописями». Но «первый призыв» у Тынянова не в чести: «Пушкинисты были такие же, как теперь, — малые дела, смешки, большое высокомерие. Они изучали не Пушкина, а пушкиноведение» (Юрий Тынянов: Писатель и ученый: Воспоминания. Размышления. Встречи. М., 1966. С. 19).

³⁵ Архив А.Г. Фомина // ИРЛИ. Ф. 568. Оп. 2.

³⁶ Архив Е.П. Казанович // ОР РНБ. Ф. 326. Ед. хр. 168.

Свою позицию между «архаистами» и «новаторами» Бем подтвердил и в одной из первых эмигрантских публикаций «Работы по теории литературы», в которой он, в частности, конкретизирует свою приверженность традиции: «У нас есть в области теории литературы два имени, которыми мы вправе гордиться: это — ак<адемик> А.Н. Веселовский и проф<ессор> А.А. Потебня. Можно было ожидать, что ценные идеи и выводы, разбросанные в их трудах, найдут у нас дальнейшую разработку и углубление. К сожалению, этого не случилось»³⁷ Тем более достойно сожаления, считает Бем, что этим наследием пренебрегли «в среде молодых петербургских ученых»³⁸. Такой методологической декларацией Бем обозначил момент своего возвращения к прерванной революцией и последовавшей за ней эмиграцией профессиональной работе, стержнем которой являлось отношение к традиции и связанная с ним полемика с формальной школой.

Нам не известно, что писал Бем Долинину в ответном письме о школе Шкловского и Эйхенбаума, но его пражские работы дают достаточно материала для характеристики отношения Бема к формальному методу, причем не только в литературоведении. В 1925 г., помещая в новом пражском международном славистическом журнале «Славия» («Slavia») отчет «Русская литература и язык на съезде русских ученых в Праге»³⁹, Бем излагал свое вполне определенное суждение о границах применения формального метода в языкознании, которое подтвердил затем и в отношении к литературе статьей «Лирическая дерзость»: «Свести искусство поэта к приему — значит не заметить самого существенного — обусловленность поэзии личностью, вне связи с которой всякая поэзия мертва, ибо бездушна»⁴⁰.

Постоянная претензия Бема к формальной школе — ее внеличностный подход к литературному тексту: «Одним формальным анализом никогда нельзя раскрыть "лиричности", то есть индивидуальной обусловленности произведения», — пишет он в той же статье на тему «мелких наблюдений» над творчеством Л.Н. Толстого⁴¹.

Наиболее развернутую характеристику формального метода Бем дает в рецензии на книгу В.В. Виноградова «Эволюция русского натурализма: Гоголь и Достоевский», выделив эту работу в ряду современных историко-литературоведческих исследований как одну «из самых интересных и по постановке задач, и по методу их разработки <...> появившихся за последние годы в России»⁴². Присутствие Бема на периферии новаторства и его упрямое неприсутствие в авангарде отразилось также на его отношениях с Пражским лингвистическим кружком, и в частности с P.O. Якобсоном. Несмотря на их сотрудничество⁴³ и вступление Бема в Пражский лингвистический кружок в 1933 г., полного методологического взаимопонимания между ними никогда не возникало. Такое событие в жизни русско-чешского научного авангарда, как приезд Ю.Н. Тынянова в Прагу в 1929 г. и его выступление в Пражском лингвистическом кружке, никак не отразилось в работах и дневнике Бема, хотя за трудами Тынянова Бем заинтересованно следил, отмечая в своих статьях моменты сближения и расхождения с ним.

³⁷ Бем А. Работы по теории литературы в России // Новости литературы: Крит.-библиогр. журн. / Под ред. М. Слонима. Берлин, 1922. № 1. С. 12.

³⁸ Там же.

³⁹ Бем А. Русская литература и язык на съезде русских ученых в Праге // Slavia. Praha, 1925. Ro6. 4, se§. 1. S. 198 (подпись А.Б.).

⁴⁰ Бем А. «Лирическая дерзость»: (Опыт комментария к одной эстетической формуле Л.Н. Толстого // Slavia. Praha, 1926. SeS. 4. S. 762.

⁴¹ Там же. С. 767.

⁴² Бем А.Л. [Рецензия] // Slavia. Praha, 1930. Ro6. 9, seS. 1. S. 197. — Рец. на кн.: Виноградов В.В. Эволюция русского натурализма: Гоголь и Достоевский. Л.: Academia, 1929.

⁴³ А.Л. Бем и P.O. Якобсон сотрудничали при подготовке чешского издания текстов А.С. Пушкина {Puskin A.S. УуЬгапё spisy. Sv. 1-4 / Red. А. Вёт a R. Jakobson. Praha: Melantrich, 1936-1938), а также в вопросах изучения чешской поэзии.

В свою очередь, для Пражского лингвистического кружка и для Якобсона, именно Тынянов был той наиболее приемлемой фигурой исследователя литературы, с которой предполагалось прямое научное сотрудничество двух родственных школ — пражской (включавшей в себя бывшую московскую) и петербургской. Потому краткий визит Тынянова был воспринят Якобсоном как шанс возрождения ОПОЯЗа. Бем, разумеется, не был кандидатом на членство в Обществе, как, впрочем, не был им уже и Б.М. Эйхенбаум. Тем не менее интерес Пражского лингвистического кружка к работам Бема был стабильный, о чем свидетельствуют и темы докладов, посвященные преимущественно методологическим вопросам, которые были прочитаны Бемом в кружке⁴⁴, руководимом ведущим чешским структуралистом Яном Мукаржовским⁴⁵.

Кроме «пушкинизма» и вытекающих из него методологических установок большую роль в научной судьбе Бема сыграла толстовская линия, необычайно ярко прочерченная сквозь весь петербургский период его жизни. Она была связана с именем Всеволода Из-майловича Срезневского⁴⁶ и работой помощником библиотекаря в рукописном отделении Библиотеки Академии наук⁴⁷. Срезневского, многолетнего руководителя рукописного отделения, Бем считал «одним из лучших знатоков» литературного наследия Толстого⁴⁸. Подготовка в соавторстве со Срезневским выпусков библиографий Толстого⁴⁹ проходила в период широко развернувшейся деятельности московского и петербургского Толстовских обществ.

⁴⁴ «Личные имена у Достоевского» (6 дек. 1932); «К вопросу литературных влияний» (29 янв. 1934); «Метод мелких наблюдений в литературоведении» (3 февр. 1936). См.: Zpr£va о 6innosti Pra2sk6ho lingvistick6ho krouZku za prvni desetiletl jeho trvdnl, 1926-1936. Praha, 1936.

⁴⁵ Мукаржовский Ян (Mukafovsky; 1891 — 1975) — литературовед, эстетик, один из основоположников структурализма в поэтике, искусствознании и эстетике. От аппликации лингвистических данных на область поэтического языка эволюционировал в сторону комплексных вопросов семантики и общей философии искусства.

⁴⁶ Срезневский Всеволод Измайлович (1867-1936) — младший из трех сыновей академика И.И. Срезневского и единственный из них, ставший преемником отца на филологическом поприще; занимал пост старшего ученого хранителя рукописного отделения Библиотеки Академии наук в Санкт-Петербурге; член-корреспондент РАН. Главное связующее звено между Бемом и книжной жизнью Петербурга на всех этапах его биографии. Будучи научным сотрудником отделения еще со студенческих времен, Бем работал под руководством Срезневского над рядом библиографий: периодическим изданием библиографии трудов по славяноведению, библиографией Л.Н. Толстого и др. — и вспоминал впоследствии этот период в своей жизни как наиболее счастливый. Помимо профессиональных интересов Срезневского и Бема связывали глубокое взаимопонимание и симпатия. В свой петроградский период Бем принял непосредственное участие в составлении книги, вышедшей уже в период его эмиграции: Историко-литературный сборник: Посвящается В.И.Срезневскому (1891-1916). Пг.: Рос. акад. наук, 1924. Рецензию на эту книгу он опубликовал в журнале «Славия» (Slavia. Praha, 1926. RoC. 5, seS. 1. S. 194—196). Срезневский, отстаивавший традиции рукописного отделения БАН в сложные 1930-е гг., ощущал отсутствие Бема как потерю сильного сторонника. После смерти Срезневского Бем написал энциклопедическую заметку о нем и научном клане Срезневских в изд.: Ottflv slovnfk паибпу. Nov6 doby. Praha: Otto, 1940. О неизменном характере отношений Срезневского и Бема свидетельствует их сохранившаяся переписка, продолжавшаяся с 1911 г. вплоть до смерти Срезневского в 1936 г.

⁴⁷ А.Л. Бем, В.И. Срезневский. Переписка. 1911-1936 / Сост., подгот. текста, введ., коммент., имен, указ.: М. Бубеникова и А.Н. Горяинов. Брно: Славистическое о-во Франка Вольмана, 2005. 173 с.

⁴⁸ Бем А. [Рецензия] // Slavia. Praha, 1925. Ro6. 3, seS. 4. S. 774-775. — Рец. на кн.: Толстой: Памятники творчества и жизни. Л., 1926. [Кн.] 4 / Ред. В.И. Срезневский.

⁴⁹ Толстовская библиография за 1912 г.: (Обзор русских книг и повременных изданий) / Сост. под ред. А.Л. Бема // Толстовский ежегодник 1913 года. СПб.: О-во Толстовского музея в Санкт-Петербурге и Толстовское о-во в Москве, 1914. С. 41-105; Толстовская библиография за 1913 г.: (Обзор русских книг и повременных изданий) / Сост. под ред. А.Л. Бема // Толстовский ежегодник 1914 года. СПб., 1915. 54 с; Толстой: Памятники творчества и жизни. Пг., 1917. [Кн.] 1 / Ред. В.И. Срезневский и А.Л. Бем.

Опыт изучения Толстого определил позицию Бема в решении вопросов персональной библиографии, а также его отношение к планам издания собрания сочинений Толстого⁵⁰. Стоя в стороне от развернувшейся в то время борьбы петербургской и московской группировок, Бем однозначно руководствовался принципом научности и текстологической компетентности в вопросе права на издание. Помимо профессионального интереса к наследию писателя в толстовском сюжете Бема присутствует еще и тот особый культ Толстого, который Бем разделил с граждански мыслящей молодежью начала века. История его исключения из университета и запрет на проживание в Петербурге, пришедшийся на преддипломный период и нанесший ущерб его серьезным филологическим занятиям, были связаны с именем Толстого, с противоправительственными толстовскими настроениями студенчества, которые в полной мере разделял и Бем. Уже будучи в эмиграции, Бем посвятил своим толстовским воспоминаниям один из очерков цикла «Письма о литературе», напечатанный в варшавской газете «Меч». В нем читаем следующее характерное признание о пережитом им нравственном влиянии Толстого: «Появилось чувство ответственности, не перед другими (это дается легко сравнительно), а перед самим собой. Обострилось то, что я называю "нравственным усилием", стремлением сознательно выпрямить и направить свою жизнь»⁵¹.

Судя по работам, написанным Бемом в эмиграции, он не испытывал впоследствии мучительного искушения разоблачать гуманизм Толстого, которому подверглось, по наблюдению В.В. Зеньковского⁵², большинство эмигрантской интеллигенции, воспитанной на Толстом и переживавшей глубокий кризис революционности. Толстой стал для Бема периода эмиграции той отправной точкой, от которой развивался на опытах сравнительного анализа его интерес к Достоевскому, возникший как антитеза к итогам изучения Толстого. Одна из первых написанных в эмиграции статей Бема о литературе — «Жизнь и творчество» — была посвящена именно Толстому (в том же номере варшавской газеты «Свобода», где было опубликовано и юбилейное эссе Зеньковского о Толстом)⁵³. В ней Бем связывает творческую эволюцию Толстого с этапами его жизненного поиска, видя в этом дуализме значительный перевес в пользу жизненных мотивов. Сравнение с Толстым давало особую выпуклость наблюдениям Бема над творческой биографией Достоевского, в которой творческая линия, наоборот, доминировала над жизненной и где богатство первой создавалось за счет бедности другой. Статья называлась «Жизнь в творчестве»⁵⁴, что указывало на параллелизм обоих дискурсов и на единство принятой Бемом позиции сравнительного генерализирования. Газетная упрощенность стиля второй по счету статьи Бема о Достоевском заставила его публицистически заострить проблемы достоевсковедения, какими они рисовались ему на начальном этапе работы в этой области, — неадекватное отражение личности Достоевского в исследованиях о нем, в результате чего Достоевский пришел к своему столетнему юбилею без фундаментальной биографии.

⁵⁰ См.: К истории изучения Толстого: Толстовские общества и их издательская деятельность. Обзор библиографических работ о Толстом. Пг.: Рус. библиологическое о-во, 1916. 63 с.

⁵¹ Бем А. После Толстого: Из моих воспоминаний // Меч. Варшава, 1935. 8 дек. № 48. С. 6. Цит. по: Бем А.Л. Письма о литературе. Прага, 1996. С. 237.

⁵² См.: Зеньковский В.В. Л.Н. Толстой: (К 10-летию со дня его смерти) // Свобода. Варшава, 1920. 20 нояб. № 107.

⁵³ Бем А. Жизнь и творчество // Там же.

⁵⁴ Бем А. Жизнь в творчестве: (К столетию со дня рождения Достоевского) // За свободу! Варшава, 1921. 11 нояб.

Несмотря на преобладающее толстовское направление работы Бема в рукописном отделении Библиотеки АН, она имела и сугубо достоевсковедческий результат архивного свойства, необычайно богатый перспективами выхода как в биографию, так и в творчество Достоевского. Речь идет о дневнике Аполлинарии Сусловой, который Бем обнаружил среди многочисленных рукописных поступлений АН, атрибутировал и сделал его первое научное описание. В адресованном А.Г. Фомину приглашении на свое выступление в Пушкинском обществе (21 марта 1919) Бем убеждал его во что бы то ни стало прийти на заседание: «Материал у меня очень ценный в руках, не пожалеете...»⁵⁵ Сообщения о находке Бема, проливающей свет на «темную» середину 60-х гг. в жизни Достоевского, вскоре появились и в специальных российских изданиях⁵⁶. Однако «в руках» Бема этот ценный материал был очень недолго. Не собираясь на длительное время покидать Петроград, Бем не снял копии с дневника перед своим спешным отъездом в Киев, который спустя год неожиданно вылился в эмиграцию. Поэтому свое первое сообщение в эмигрантской печати на тему «Достоевский» Бем писал по памяти, допустив досадную ошибку, вынесенную в заглавие его статьи в варшавской газете «Свобода»: «Ф.М. Достоевский и Анна Суслова»⁵⁷

Толстовская деятельность Бема имела еще один необычайно важный «прикладной» результат. Среди ближайших сотрудников Срезневского по Толстовскому обществу был Владимир Николаевич Тукалевский (1881-1936), журналист, библиофил, специалист по литературе XVIII в., получивший известность в столичных научных кругах как щедрый на библиографические справки знаток масонской литературы. Как и Бем, он был родом с Украины, однако их сближение произошло уже в Петрограде, на почве Библиотеки АН и общей толстовской деятельности. Позже, когда Бем уже находился в Праге, а Тукалевский — в Финляндии, возникшая между ними переписка повлияла на решение Тукалевского перевезти свою богатейшую библиотеку отечественной литературы в Прагу. Культуртрегерская и политическая перспективы начала 1920-х гг., связанные с участием Бема в издании сборников «Крестьянская Россия»⁵⁸ и с его педагогическими инициативами⁵⁹, привлекли Тукалевского в Прагу, где на уровне Министерства иностранных дел Чехословакии был решен вопрос перевоза, размещения и статуса его книжного собрания и условий эмиграции самого Тукалевского. В 1925 г. Тукалевский был назначен первым директором пражской Русской библиотеки (первоначально созданной при «Земгоре»), затем, в 1927 г., преобразованной в Славянскую библиотеку⁶⁰. Русский отдел Славянской библиотеки, включавший в себя также собрание ее первого директора, в короткие сроки был дополнен книгами, необходимыми для профессиональной литературной работы. Библиотека сделала Прагу привлекательной для европейских ученых-гуманитариев, ликвидировав главную брешь в основании всей славистической работы в Европе⁶¹.

⁵⁵ Архив А.Г. Фомина // ИРЛИ. Ф. 568. Оп. 2.

⁵⁶ См.: [Б/п.] Эпизод из жизни Ф.М.Достоевского // Вестник литературы. Пг., 1919. № 5. С. 8; Творчество Достоевского: Сб. ст. и материалов / Под ред. Л.П. Гроссмана. Одесса, 1921. С. 124.

⁵⁷ Бем А. Ф.М.Достоевский и Анна Суслова: (По неизданным материалам) // Свобода. Варшава, 1921. 9 февр. № 30. С. 2; 10 февр. № 31. С. 2.

⁵⁸ Крестьянская Россия: Сб. ст. по вопросам общественно-политическим и экономическим / Под ред. А.А.Аргунова, А.Л. Бема, С.С. Маслова. Прага, 1924.

⁵⁹ Первым успехом пражан в объединении педагогов эмиграции и задач русских школ за рубежом был Съезд деятелей средней и низшей русской школы за границей, проходивший в Праге 2-7 апреля 1923 г. В первый день работы съезда было создано Педагогическое бюро, в котором А.Л. Бем исполнял обязанности секретаря (председатель — В.В. Зеньковский). Целью Бюро было способствовать объединению зарубежных русских школ; этому служила, в частности, и довольно широкая издательская деятельность Бюро.

⁶⁰ Славянская библиотека (далее: СБ) была образована под эгидой МИД ЧСР путем слияния фондов Русской библиотеки и личных библиотек славянских коллекционеров.

⁶¹ См.: Магидова М. Библиотека А.Л. Бема в Славянской библиотеке в Праге // Зарубежная Россия, 1917-1939. СПб.: Лики России, 2003. Кн. 2. С. 355-360.

Но, кроме сюжета с библиотекой Тукалевского и связанной с ней историей создания Славянской библиотеки, в биографии Бема есть еще ряд линий, напрямую связывающих его с судьбою книг. Они затрагивают прежде всего сферу библиографии. К библиографической работе Бем был привлечен уже в студенческие годы его университетскими профессорами — А.А. Шахматовым и С.А. Венгеровым. Роль академика А.А. Шахматова в научной биографии Бема была примечательной⁶². Шахматов, прививший Бему навыки языковой работы с древними текстами, которые тот сумел реализовать в период своей работы в рукописном отделении БАН⁶³, высоко ценил филологическую одаренность Бема и был к нему лично привязан⁶⁴. В годы своей петербургской юности Бем получил от Шахматова серьезную личную поддержку, в которой он особенно нуждался в периоды своих тюремных отсидок⁶⁵. Шахматов неизменно помогал своему строптивому ученику и морально, и практически — вплоть до ходатайства перед властями о его освобождении⁶⁶. Именно Шахматов способствовал приобщению Бема к славистической и книговедческой среде. Еще будучи студентом, Бем был привлечен к работе по составлению славистической библиографии, объединившей видных российских славистов, в основном лингвистов. Среди них были такие крупные ученые, как А.А. Шахматов, В.Н. Бенешевич, М. Фасмер и др.

⁶² Шахматов Алексей Александрович (1864—1920) — лингвист, текстолог, историк древних славянских литератур. Самый молодой российский академик в истории русской науки (с 1899). С того же времени — директор Первого отделения АН (Отделения русского языка и словесности). Под его начальством находилось и рукописное отделение Библиотеки АН, сотрудником которого с 1910 г. был Бем. Своей научной деятельностью Шахматов способствовал внедрению научных методов в славистику — в фонологию, которую разрабатывал как историческую науку, морфологию и синтаксис, в изучении которых он устанавливал взаимообусловленность. Применял сравнительно-исторический метод при изучении летописных сводов, установив лингвистические закономерности их датировки. Автор фундаментальных трудов и инициатор изданий научных исследований во всех областях славистики, в том числе целого ряда словарей, среди них — академического словаря русского языка. Реформа русского языка 1917-1918 гг., научную подготовку которой Шахматов возглавил, была воспринята частью эмиграции враждебно. В связи со смертью Шахматова Бем писал Срезневскому: «Много я пережил за эти годы, но самое тяжелое для меня была смерть Алексея Александровичах У меня было такое чувство, что с его смертью оборвалось навсегда все прошлое, все связанное с Академией. Да и вправду, с ним многое ушло безвозвратно» (А.Л. Бем, В.И. Срезневский. Переписка. 1911-1936. С. 78). Посвящением «Светлой памяти Алексея Александровича Шахматова» открывается статья Бема «Грибоедов и Достоевский» (ОД. Т. 3. С. [И]).

⁶³ См.: Издания церковной печати времени императрицы Елисаветы Петровны, 1741-1761 / Описали В.И. Срезневский и А.Л. Бем. Пг: Тип. Имп. Акад. наук, 1914. Т. 4: Выставка «Ломоносов и Елисаветинское время». 552 с.

⁶⁴ В письме академику Е.Ф. Форшу А.А. Шахматов дал следующую характеристику Бему: «Бем — мой ученик прямо выдающийся (сужу по его синтаксическим наблюдениям над Новгородской 1-й летописью» (цит. по: Горяинов А.Н., Робинсон М.А. Шесть писем А.Л. Бема и о А.Л. Беме // Славяноведение. М. 1998. № 4. С. 100.

⁶⁵ Несколько зимних месяцев 1911 г. Бем провел в петербургской временной тюрьме как активный участник студенческих антиправительственных выступлений, в результате которых он, как и многие другие активисты движения протеста (в частности, его ближайший друг А.С. Искоз (Долинин)), был исключен из университета. Высылка в Киев обернулась новым заключением в Лукьяновскую тюрьму, из которой Бем был освобожден благодаря вмешательству академика А.А. Шахматова.

⁶⁶ См.: Робинсон М.А. А.А. Шахматов и студенческие волнения в Петербургском университете в 1911 году // Известия АН СССР. Серия литературы и языка. М., 1971. Т. 30, вып. 2.

В их числе чешский филолог и общественный деятель Йиржи Клецанда (в русской версии — Юрий Иванович), соратник Т. Г. Масарика, разделявший его взгляды на будущее чешского народа и на судьбы славянского мира. Свое знакомство с Клецандой, романтиком-фанатиком книжного дела и славянских парадигм культуры своего народа, Бем описал в пражских воспоминаниях о Клецанде, в которых ностальгически воспроизведена атмосфера работы в стенах петербургской Библиотеки АН в 1910-е гг.⁶⁷

Участие Бема в составлении библиографических обзоров не было формально-техническим, его теоретическим результатом стала концепция построения славянской библиографии, изложенная Бемом дважды: сначала в России⁶⁸, а затем — в эмиграции, на съезде славянских филологов в Праге в 1928 г.⁶⁹ Российская библиографическая традиция, воспринятая от Венгерова и его последователей, привела Бема к идее библиографии как индивидуальной структуры. Эта мысль была популярна в Праге и получила философское осмысление в одном из трудов Д.И. Чижевского⁷⁰.

Последний важный эпизод из области книжной истории в доэмигрантской биографии Бема относится к 1917-1919 гг. Апрель 1917 г. был примечателен для русской культуры фактом создания Книжной палаты. Ее возглавлял с момента основания и до своей смерти С.А. Венгеров. Бем был причастен к этому начинанию еще в стадии его оформления — он входил в состав кандидатов в члены совета Литературно-библиографического института, предтечи Книжной палаты. Но особое значение участие Бема в делах Книжной палаты приобрело в период угрозы их развала: «Долгое время в силу Гражданской войны и отрезанности линией фронта Российской книжной палате не удавалось выяснить состояние регистрации на Украине... Ситуация прояснилась лишь после командировки А.Л. Бема (со 2 апреля по 13 мая 1919 г.), когда удалось установить существование Главной книжной палаты в Киеве»⁷¹. В критический для русско-украинской культуры момент обособленность Украины в вопросах книжного учета была преодолена и завершилась «переходом к сотрудничеству после командировки А.Л. Бема»⁷².

В связи с катастрофическим ходом русской революции отечественная славистика стала постепенно вытесняться — сначала из своего центра, Петербурга, на Украину, а затем и за пределы государства. Ее миграция по Европе превратилась в гуманитарную экспансию на Запад, в силу которой русистика все более осознавала себя как область славистики, становилась все более успешной именно как славистика и популярной научной дисциплиной, обогатившей свой потенциал за счет развития компаративного метода исследования. Развал империи принес многие существенные изменения в жизнь российской науки, одно из них — вхождение российских славистов в славянский мир. Славистика, которая изначально была ориентирована на стиль и метод своей частной дисциплины — диалектологии с ее экспедициями на территории обитания живых носителей «иных» славянских языковых норм, с начала 1920-х гг. «получила возможность» концентрировать свои научные силы не на основе главенства того или иного языка как объекта исследования, а на основе метода, угла зрения исследователей на свой предмет. Пражский лингвистический кружок и Семинарий по изучению Достоевского — тому примеры.

⁶⁷ См.: Bern A. Vzpomfnky па J. Klecandu // ZahraniCnf rusovd Ceskoslovensku. Praha: Svaz rusk^ch vdle&tfch invalidfi v £SR, 1928. S. 159-163.

⁶⁸ См.: Бем А. Библиография славяноведения // Библиологический сборник. СПб., 1915. Т. 1, вып. 1.

⁶⁹ См.: Бем А. Задачи славянской библиографии // Congas international des bibliotl^caires et des amis du livre tenu к Prague du 28 juin au 3 juillet 1926. Prague, 1928. P. 20-25.

⁷⁰ См.: Чижевский Д.И. Об индивидуальности в библиографии // Философское общество в Праге, 1927-1928. Прага, 1928.

⁷¹ Михеева Г.В. История русской библиографии, 1917-1921. СПб.: Гос. публ. б-ка им. М.Е. Салтыкова-Щедрина, 1992. С. 37.

⁷² Там же. С. 97.

Для киевлянина Бема, молодого петербургского слависта, так и не успевшего совершить до революции традиционное для слависта-профессионала путешествие по славянским странам, о котором он мечтал вместе с В.И. Срезневским, его послереволюционная «экспедиция» в Белград, Варшаву и Прагу обернулась укоренением в «периферийном» этносе и языке. Освоение чужого языка, вживание в новую культуру и в связи с этим — процесс переоценки собственной, то есть отечественной, культуры как универсальной системы ценностей — таковы контуры жизни многих российских ученых-гуманитариев. Сопутствовала этой мировоззренческой ревизии и ревизия профессии, испытание ее жизнеспособности в новых условиях. Российская юридическая наука, к примеру, не прошла подобного испытания, и диплом Русского юридического факультета, созданного при Карловом университете, где преподавали ведущие специалисты России в этой области, никакой юридической силы не имел и служил как документ лишь косвенно; значение имело само приобретенное образование, но отнюдь не профессия. Бывшие российские историки, философы, правоведы все чаще стали вступать в области смежных дисциплин, все чаще и охотнее входили в «чужие» сферы со своим багажом. Н.Е. Осипов иронизировал над жанром своих статей на литературные темы, называя их «экскурсом в смежные области». Такова судьба почти всех авторов сборников «О Достоевском». В частности, СВ. Завадского — юриста, видного общественного деятеля дореволюционной России, одного из главных действующих лиц следствия по делу об убийстве Распутина. В эмиграции это специалист по культуре русской речи и эстетик, сосредоточившийся на проблеме литературных жанров. Его привлекала, к примеру, работа по составлению «Словаря личных имен у Достоевского», идея которого возникла в пражском Семинарии Бема. Кардинально изменилась, как уже было сказано, научная ориентация П.М. Бицилли, ученика И.М. Гревса, ставшего ведущим литературным критиком эмиграции и исследователем русской классики, одним из авторов второго тома сборников «О Достоевском». Для А.Л. Бема, как и для целого ряда российских славистов — P.O. Якобсона, П.Г. Богатырева, Д.И. Чижевского, А.В. Флоровского, Е.А. Ляцкого, Н.Ф. Мель-никовой-Папоушковой и других, — славистика стала надежной базой дальнейшей исследовательской работы. На ее основе возникали впоследствии живые и продуктивные научные контакты с чешскими, польскими, болгарскими и югославянскими филологами, а также с немецкими славистами, среди которых оказались и бывшие деятели российской науки, в частности, выдающийся лингвист М. Фасмер⁷³, пушкинист А. Лютер⁷⁴.

⁷³ Фасмер Максимилиан Романович (Vasmer; 1886-1962) родился в Петербурге в семье российских немцев. На историко-филологическом факультете Петербургского университета изучал славистику и сравнительное языкознание у профессора И.А. Бодуэна де Куртэне, основателя казанской лингвистической школы; ученик А.А. Шахматова. После публикации «Греко-славянских этюдов» (три выпуска: 1906, 1907, 1909), поездок в Грецию, Финляндию, Польшу и Австрию с учебными целями Фасмер в 24 года становится приват-доцентом Петербургского университета. Послереволюционные странствия по университетам обогатили Фасмера знанием не только славянских, но и калмыкского, финского, эстонского языков (в Дерпте Фасмер читал лекции по-эстонски) и значительно расширили его возможности как исследователя в области сравнительного языкознания и этимологии, давшие возможность Фасмеру создать «Этимологический словарь русского языка» (первое немецкое издание вышло в Гейдельберге в 1958 г.). С 1921 г. — ординарный профессор славянской филологии в Лейпциге. В 1924 г. основал «Журнал славянской филологии» («Zeitschrift fur slavische Philologie»; далее: ZfsPh), ставший ведущим славистическим журналом в Европе, который он редактировал до конца жизни и постоянным сотрудником которого был Д.И. Чижевский с 1927 г. до начала 1960-х гг. Фасмер оказал влияние на академическую карьеру Чижевского — по его инициативе и рекомендации Чижевский получил в 1932 г. русский лекторат в Галле. Фасмер глубоко чувствовал несоответствие научного уровня Бема и его социального положения в Чехословакии, безуспешно пытался помочь Бему с его устройством в Германии в начале 1930-х гг. Написанные по-русски письма Фасмера Бему (21 письмо за 1924-1944 гг.) хранятся в фонде Бема в LA PNP (F. 34/43. Kart. 9; готовятся нами к публикации).

⁷⁴ Лютер Артур (Luther; 1876—1955) — немецкий славист, в совершенстве владевший русским языком. Родился в Орле, окончил Московский университет, где преподавал в довоенные годы (19121914). С 1927 г. — сотрудник Немецкой национальной библиотеки в Лейпциге. Выступал как историк — автор «Истории русской литературы» (Geschichte der russischen Literatur. Leipzig: Bibliographisches Institut, 1924), а также как переводчик русской классики и современных писателей-эмигрантов (Бунина, Ремизова, Шмелева и др.). Лютер принадлежал также к европейскому пушкиноведческому академическому ядру. В личной библиотеке Бема сохранились три книги Лютера. В одной из них — «Александр Пушкин в своих письмах» (Alexander Puschkin in seinen Briefen. Berlin, 1928) — следующая запись: «А.Л. Бему в знак уважения и благодарности. 21.III.28» (СБ, Rd. 15941). Лютер находился в интенсивной переписке со многими русскими писателями и учеными, в том числе с Бемом — 16 писем (LA PNP. F. 34/43. Kart. 5)

В связи с общим расцветом славистики, особенно в Чехословакии и Германии, появлением специальных международных изданий⁷⁵ (пражский журнал «Славия», печатавший материалы на основных славянских языках, издаваемый М. Фасмером «Журнал славянской филологии», куда Бем вошел в качестве регулярно и охотно публикуемого автора, чешско-немецкий ежемесячник «Славянское обозрение» («Slavische Rundschau»), в состав редколлегии которого входил R Якобсон, и другие издания) возникала возможность публикации результатов исследований и появления откликов на них в усиленно поощряемом в ту пору жанре рецензии.

Но наряду с этими сдвигами и вопреки им, мы без труда можем опознать, знакомясь с эмигрантским периодом жизни Бема и с деятельностью пражского Семинария по изучению Достоевского, традиционные черты петербургского «образца» и признаки нормальной академической жизни недавнего прошлого: регулярная работа Семинария монографического типа; научный уровень привлеченного в него круга лиц; сосредоточенность работы вокруг методологически очерченной области проблем; обилие рецензий на специальную литературу (отечественную и зарубежную) по теме Семинария, а также множество справочно-библиографических вспомогательных работ, опубликованных А.Л. Бемом⁷⁶ и другими участниками Семинария в различных изданиях, не только эмигрантских, но и в специальных зарубежных. Сюда надо добавить и неслучайность параллели — сборники С.А. Венгерова «Пушкинист» и А.Л. Бема «О Достоевском». Появление первых означало освобождение от обязательной регулярности периодических выпусков и переход к изданиям, подчиненным естественному ритму накопления научного материала. Бем продолжил в Праге эту традицию. Следует вспомнить также и о сборниках монографического типа, выпускавшихся в дореволюционной России в честь юбилеев выдающихся ученых, а также in memoriam⁷⁷ Одной из пражских версий этого типа изданий был двухтомник памяти Н.Е. Осипова⁷⁸.

⁷⁵ Их свертывание наступило уже в 1930-е гг. в связи с началом реализации германских реваншистских планов.

⁷⁶ См.: Alfrdd Ljudvigovid Вёт (1886-1945?): Bibliografie / Uspofddali a uvodni studii napsaly M. Bubenfkovd a L. Vachalovsk£. Praha: N£rodni knihovna Cesk6 republiky, 1995. [124 s.]

⁷⁷ В качестве примера приведу те вышедшие в Петербурге сборники, в которых принимал участие А.Л. Бем: Историко-литературный сборник: Посвящается В.И. Срезневскому (1891 — 1916). С. 269290; Пушкинский сборник памяти проф. Семена Афанасьевича Венгерова. М.; Пг: Госиздат, 1923. С. 198-209.

⁷⁸ Жизнь и смерть: Сборник памяти д-ра Николая Евграфовича Осипова / Под ред. А.Л. Бема, Ф.Н. Досужкова, Н.О. Лосского. Прага, 1935-1936. Т. 1-2 (далее: ЖиС).

Очарование узнавания «нормы» в ее живучести, которое излучает история пражского Семинария и сборников «О Достоевском», первый том которых был издан 80 лет назад в количестве 500 экземпляров, столь велико, что заставляет забывать о специфичности условий их создания. Впечатление комфортной научной среды, воспроизводящей на чужбине дореволюционную модель российской академической жизни, заставляет забыть и об исключительности самого этого явления для эмиграции, которая была очевидна узкому кругу современников, с интересом следивших за его развитием, — В.Ф. Ходасевичу, Л.А. Зандеру, Ф.А. Степуну, А.А. Тесковой и другим, для кого Бем — в контексте зарубежного достоевсковедения — вырастал в фигуру, исключительную по силе своей конструктивной воли. Однако следует добавить, что все формальные параллели к академической модели гуманитарного ренессанса в России «работали» в Праге не в силу консервации здесь идей прошлого, но благодаря развитию их общей позитивной ориентации — в сторону диалога ученых, как в рамках их гуманитарной дисциплины, которая предъявляла все ббльшие требования к своей спецификации, так и вне пределов этих рамок — в сфере вечных философских вопросов.

Официальный статус Бема, предложенный ему чешской стороной, — преподаватель русского языка в Карловом университете. Выше Бему так и не удалось подняться: «Против меня несомненно ведется работа "друзьями" русскими в чешской среде, и меня пытаются, наверное, представить как человека, никакого отношения к науке не имеющего... Но лучший способ, я его всегда с успехом проводил, бороться работой, к<о>т<орая> сама за себя говорит. То, что я знаю и могу сделать, этого у меня эти господа отнять не могут...»⁷⁹ В таком же положении находились также — из ближайшего окружения Бема — профессора В.В. Зеньковский и Н.О. Лосский, лишенные возможности читать свои философские курсы в Чехословакии, высшие школы которой наводнялись профессорами-позитивистами. Для Лосского такая возможность появилась только в конце жизни, когда он, переехав в начале войны в Братиславу, возглавил там университетскую кафедру философии, выучив на старости лет словацкий язык. В результате он все же успел воспитать здесь своих учеников и преемников.

Дефицит научной среды и академических атрибутов остро сказывался с самого начала прихода эмиграции в Чехословакию, провозгласившую свою образовательную программу для бывших российских граждан. Поток молодежи, вступившей на территорию этой страны, со сказочной быстротой превращался здесь из солдат и беженцев, измученных, больных, подавленных, в умытых, одетых, накормленных и организованных студентов⁸⁰. Это потребовало от Чехословакии дальнейших срочных мер по созданию условий для качественного обучения. Обеспечить приток научных сил и профессорско-преподавательских слоев удалось уже в начале 1920-х гг. в результате вложения значительных финансовых средств. О «качестве» позаботилась советская сторона, выслав за рубеж в конце 1922 г. пароходы со своими лучшими научным кадрами. Все это происходило спустя всего три года после провозглашения Чехословакии самостоятельным государством, когда впервые в истории нации была выдвинута программа создания славянского эквивалента германской культуре как основы идентичности «чехословацкого» народа. Обязательства по спасению русской культуры (культуры уже не существующего государства, стоявшего в плане своего славянского самосознания на несравненно более высоком уровне, чем Чехословакия), взятые правительством в такой критический и противоречивый момент, воспринимались эмиграцией по-разному. Одной частью — потребительски. Другой — как высокая жертва. Но если почва, на которой должна была прижиться русская интеллигенция, уже в 20-е гг. была столь зыбкой, то что говорить о второй половине 1930-х гг., времени экономического кризиса и наступления германского нацизма, положивших конец эпохе романтического реализма Масарика.

⁷⁹ Бем А.Л. Мои записи. Тетрадь 1. 14.111.1921 // LA PNP. F. 34/43. Kart. 16 (далее: Бем. Дневник).

⁸⁰ Это превращение описано в готовящихся к изданию мемуарах пражского евразийца, романиста и публициста К.А. Чхеидзе «События, встречи, размышления» (Глава VIII: Прага, Париж, Прага).

Контраст историко-бытовой и идеальной сфер в жизни эмиграции, в таком характерном для нее «эпизоде», как занятия Семинария по изучению Достоевского при Русском народном университете, запечатлела А.А. Тескова в своей рецензии на первый том сборника «О Достоевском»: «В 1925 году в подвале Палац-Отеля на Панской улице, в длинном, узком, неуютном помещении, начал свою деятельность под руководством А.Л. Бема, историка литературы и знатока Достоевского, Семинарий Русского народного университета, посвященный изучению творчества Ф.М.Достоевского.

Позже Русский университет переселился на Краковскую улицу, где на четвертом этаже была снята квартира из двух комнат и кухни.

Подвал и чердак. Своего рода символ...

Здесь происходят собрания семинара и по сей день. Во время чтения докладов здесь уже не слышно ни звона бокалов, ни голосов поваров и поварят из примыкающей к помещению кухни отеля... Комната, в глубине переходящая в небольшой альков, голубой узор на ее стенах, убогая мебель и вид из окна в зияющий провал улицы создают ту атмосферу, которая не вносит диссонанса в разговоры о творце "Бедных людей" и "Униженных и оскорбленных"

Если бы передачу и усвоение мысли можно было бы воспринимать зрительно, то небольшое пространство аудитории должно было бы светиться как энергетический узел. Блеск ума, вдохновения, любви — в соединении с научной точностью! Жаль, что чешская сторона пассивна не только в том, что касается самой работы, но и во внимании к ней. Это исключительный момент, когда Прага удостоилась чести быть центром изучения творчества Ф.М. Достоевского вне России. Сколько ошибочных суждений о великом знатоке человеческой души и о его творчестве здесь было опровергнуто, сколько недоступного пониманию здесь стало понятным. Чем глубже погружается слушатель в работу, которая происходит в семинаре, тем яснее ему становится, что Достоевского необходимо не читать, а изучать, что Достоевский-классик принадлежит не прошлому, а настоящему, как стоящая перед нами трудная загадка, разрешение которой является задачей и потребностью нашего времени»**.

В условиях, когда приходилось, по определению Бема, «искать новые формы существования», он, как правило, опирался на «старые формы», структуры и контакты. Думаю, что не ошибусь, если среди личных «живых контактов» Бема выделю в качестве ядра «киевское землячество». Тема «Бем и киевское землячество» уже прозвучала в мемуарной литературе по отношению к петербургскому периоду его жизни. Я имею в виду воспоминания историка Н.П. Анциферова, киевлянина и друга Бема, описавшего эпизоды их общей университетской жизни в Петербурге, в которой Бему принадлежала роль постоянного председателя земляческих собраний. «Он пользовался большим авторитетом и не принадлежал ни к одной из земляческих группировок. Маленького роста, хромой, с высоким лбом, умными, голубыми, ясными глазами — Альфред Людвигович был типичный русский интеллигент типа "вечного студента"

⁸¹Teskovd A. Kolem Dostojevskdho // Lumir: Tydenfk zabavn^ a pouCny Praha, 1929. RoC. 56, 6. 3. S. 156.

Однако он, в отличие от чеховского героя, очень много и организованно работал. Все мы были уверены, что из него выйдет крупный ученый»⁸².

Вариант феномена «киевское землячество» образовался и в Праге — А.Л. Бем, Д.И. Чижевский, В.В. Зеньковский, А.В. Жекулина⁸³, Д.И.Дорошенко⁸⁴, В.Н. Тукалевский и др. Это эмигрантское «землячество», в отличие от студенческих, преодолевающих коллективизмом свой провинциализм, восходило не столько к единству места, сколько к общему прошлому, с перекрещивающимися в нем линиями дел, школ, лиц и прочих биографических сюжетов, включая и идейную самоидентификацию героев общего сюжета как людей, принимающих в себя токи обеих культур, русской и украинской, и не замыкающихся ни в одной из них⁸⁵. Поэтому если говорить о какой-то общности и ей свойственных закономерностях, то следовало бы данное явление назвать «русско-украинским землячеством», оговорив предварительно, что как организация оно никогда не было оформлено⁸⁶. Доминирующей фигурой в пражском русско-украинском землячестве следовало бы признать профессора В.В. Зеньковского, который сам выстроил контуры пересекающихся сюжетов в двух своих мемуарных книгах: «Мои встречи с выдающимися людьми»⁸⁷ и «Пять месяцев у власти», где он также обосновывает и свой взгляд на проблему национальной, а вернее — полинациональной русско-украинской идентичности. Среди «выдающихся людей», связанных с жизнью Зеньковского общим прошлым, изобилуют «пражане».

⁸² Анциферов И.П. Из дум о былом. М.: Феникс; Культурная инициатива, 1992. С. 192.

⁸³ Жекулина Аделаида Владимировна (1866-1950) — педагог, общественный деятель, член партии кадетов, организатор русских школ всех ступеней в эмиграции, заместитель председателя Педагогического бюро. Ее педагогическая деятельность широко развернулась в дореволюционном Киеве, где она возглавляла Высшие женские курсы. В период Первой мировой войны руководила больницей для раненых, а также организовывала школы для детей беженцев. В 1920 г. бежала из Крыма в Стамбул, где, опираясь на свой опыт, организовывала школы для беженцев. Благодаря ее усилиям удалось вывести русскую гимназию из Стамбула в Моравскую Тршебову в Чехословакии. Знакомилась с опытом западных школ, достижения которых пропагандировала в русских педагогических изданиях, преподавала в Русском педагогическом институте им. Я.А. Коменского в Праге, занимала видные посты в различных эмигрантских организациях гуманитарного типа.

⁸⁴ Дорошенко Дмитро (Дорошенко Дмитрий Иванович; 1882-1951) — историк, публицист, министр иностранных дел в украинском правительстве Ф.А. Лизогуба, созданном после гетманского переворота в 1918 г.

⁸⁵ Эта отдельная тема, наиболее выпукло отразившаяся в судьбе Д.И. Чижевского, в поле зрения исследователей, украинских, американских и немецких, попала сравнительно недавно. Представление о направлении ведущихся исследований дает сборник материалов пражской конференции, посвященной Д.И. Чижевскому: Dmytro CyievSkyj, osobnost a dflo: Sbornfk pfisp6vku z mezindrodnf konference k 25. v^roCl umrtl / Red. Z. Rachfinkov£, F. Sokolov£, R. SiSkovd. Praha: Slovanskd knihovna, 2004. 485 s. См. также: Магид С. Д.И. Чижевский в «украинской Праге» 1924-1932 гг.: (Историко-публицистическое исследование) // Rossica. Praha: Euroslavica, 2007. S. 1—48.

⁸⁶ О неудавшейся попытке Зеньковского и Дорошенко создания некоего центра по разработке принципов русско-украинских отношений и выяснения позиций заинтересованных сторон, с привлечением представителей «землячеств» (с русской стороны — В.В. Зеньковский, А.Л. Бем, А.В. Жекулина, А.В. Маклецов, П.П. Юренев и с украинской — Д.И.Дорошенко, А.И. Лотоцкий. С.Н. Тимошенко, А.Я. Шульгин), рассказывает В.В. Зеньковский (см.: Зеньковский В.В. Пять месяцев у власти: Воспоминания. М.: Крутицкое патриаршее подворье, 1995. С. 12-13). Зеньковский выделяет национальный вопрос как краеугольную проблему России и Украины в будущем, которую будет возможно положительно решить только на принципах свободного и мирного волеизъявления сторон и только на основе признания взаимообусловленности и самостоятельности обеих культур. Его позицию в этом вопросе разделял и Бем.

⁸⁷ Зеньковский В.В. Мои встречи с выдающимися людьми // Записки Русской академической группы в США. Нью-Йорк, 1994. Т. 26, 27 (далее: Встречи).

С Бемом Зеньковский познакомился еще будучи студентом-кЛассиком⁸⁸. С Чижевским он встретился позднее, уже став доцентом университета Св. Владимира в Киеве, на занятиях своего философского Семинария. В этом Семинарии, из которого впоследствии вышел ряд известных ученых, Чижевский, по свидетельству Зеньковского, выделялся как исключительно способный и широко образованный студент⁸⁹. Знакомство Чижевского и Бема в студенческие и последующие пред- и пореволюционные годы также достаточно вероятно⁹⁰. Зеньковскому, который знал Бема и Чижевского как своих учеников в самом начале их пути, а впоследствии был свидетелем практически всей их научной карьеры в эмиграции, принадлежала в «неформальной» системе «русско-украинского землячества» роль педагога, идеолога, духовника, отчасти покровителя и неизменно — заинтересованного свидетеля и историографа. Зеньковский не без оснований считал себя до некоторой степени ответственным за философское будущее Чижевского. Так, еще в конце 1910-х гг. Зеньковский не «принял» политическую активность Чижевского, считая, что ему «не идет» заниматься политикой⁹¹. Эмиграция принесла ему новое огорчение в виде увлечения Чижевского славистикой, которая, как считал Зеньковский, наносила ущерб его философским занятиям, постепенно вытесняя их на периферию. Однако дружеский контакт с Чижевским — славистом с европейским именем — он продолжал поддерживать на протяжении всей своей жизни. В адрес Бема Зеньковский, наоборот, неизменно высказывает свое одобрение, считая, видимо, что ему, в отличие от Чижевского, «идет» заниматься политикой. Более того, влиянием Бема в их общий киевский период Зеньковский объясняет свое участие в деятельности антибольшевистского демократического «Союза возрождения России»⁹², хотя о самой этой деятельности он отзывался впоследствии с неизменной иронией.

⁸⁸ В 1911 г. Зеньковский готовил Бема, выпускника коммерческого училища, к экзамену по греческому языку, необходимому для поступления на филологический факультет Киевского университета. Вместе они читали древних авторов, что увлекало студента классического отделения Зеньковского не меньше, чем его ученика.

⁸⁹ В 1911-1913 гг. Чижевский учился на физико-математическом факультете Санкт-Петербургского университета, но, увлекшись филологией, не окончил его, уйдя со второго курса. Полный университетский курс Чижевский прошел в Киевском университете Св. Владимира, где в 1918 г. окончил историко-филологический факультет и был оставлен профессором В.В. Зеньковским на кафедре философии. С Зеньковским он познакомился в 1915 г. «Когда у нас появился Чижевский, — вспоминал впоследствии Зеньковский, — в семинаре уже существовала довольно яркая группа (В.Н. Ильин; Асмус — ныне проф. университета в Москве; В.Н. Раевский — ныне профессор в Киевском университете и др.). Чижевский сразу выделился среди своих коллег разнообразием и основательностью своих знаний. Он был оставлен мной при университете для подготовки к профессорскому званию... (Встречи. Т. 26. С. 37).

Помимо доцентуры в Киевском университете Чижевский читал курс «Введение в языкознание» на Высших женских курсах А.В. Жекулиной.

⁹⁰ Общую среду создавали и их филологические занятия. О петербургском периоде своей жизни Чижевский, например, вспоминал следующее: «Так как в Петербурге я изучал астрономию, но для моих тогдашних 16-17 лет был довольно-таки любознательным, то ходил на лекции или публичные экзамены тех людей, чьи имена мне уже были известны ранее либо стали только что известными». В числе имен, на которые тогда обратил внимание студент Чижевский, был, в частности, академик А.А. Шахматов. «От Шахматова (он был карликом), — писал Чижевский, — у меня остались сильные впечатления после случайно прослушанных мной нескольких его лекций» {ЧижевскийД.И. Пражские воспоминания (1976) / Пер., коммент. и примеч. В. Янцена // Русское зарубежье: Приглашение к диалогу. Калининград: КГУ, 2004. С. 236). В Праге Шахматов станет «общим мотивом» бесед Чижевского и Якобсона, особенно в начальный период их сближения в связи с Пражским лингвистическим кружком.

⁹¹ Чижевский был членом ЦК российской социал-демократической рабочей партии на Украине.

⁹² Современный историк дает следующую характеристику «Союзу возрождения России»: одна из крупнейших «внепартийных» общественных организаций, в которой группировались левые кадеты, энесы, правые эсеры. Союз стремился к объединению либерально-демократических антибольшевистских сил, ставил себе целью добиться созыва Учредительного собрания и восстановления России в границах до 1914 г. (без Польши и Финляндии). В своей внешней политике «Союз возрождения России» ориентировался на Антанту (см.: Можаева Л.А. Партии и организации антибольшевистского лагеря // Новый исторический вестник. М., 2000. № 1).

С деятельностью «Союза возрождения России» была связана и общая эмиграция Зеньковского и Бема — бегство в Одессу, затем в Белград и переезд в Варшаву. В Варшаве работа Союза развивалась в сфере влияния идей и личности Б. В. Савинкова, вылившись в столь противоречивую эпопею последних попыток вооруженной борьбы, не исключавшей и террор⁹³, за восстановление демократических принципов русской революции. Формирование принципов национальной политики России здесь стояло не менее остро, чем на Украине.

Общей сферой интересов русских интеллектуалов в Праге была педагогика. Уже в начале 1920-х гг. возникло два центра, отражающих педагогическую работу эмиграции: пражское Педагогическое бюро, председателем которого, помимо своей ведущей роли в YMCA, был Зеньковский, а секретарем — Бем (они же представляли и редакционный коллектив пражского периодического издания «Вестник Педагогического бюро»)⁹⁴, и редколлегия журнала «Русская школа за рубежом»⁹⁵, издаваемого СИ. Гессеном, ведущими сотрудниками которых были все те же Бем и Зеньковский, а также Чижевский. Перекличка идей то и дело возникает в их работе, в частности, в их выступлениях на Русском зарубежном съезде по вопросам школьного воспитания⁹⁶. В диапазоне идей о борьбе с денационализацией средствами культуры берет свое начало и традиция ежегодного празднования Дня русской культуры, а также связь даты (начало июня) и общей тональности этого праздника с именем А.С. Пушкина⁹⁷

⁹³ После большевистского переворота и разгрома созданного в 1918 г. «Союза защиты Родины и свободы» Борис Викторович Савинков (1879—1925) переносит свою деятельность за границу. Вначале он по поручению адмирала А.В. Колчака руководит в Париже заграничным бюро печати «УНИОН», установив при этом контакты с главами правительств союзных стран Антанты, а также с видными деятелями эмиграции. От предложенной должности посланника в Праге Савинков отказался в связи с приглашением Ю. Пилсудского, школьная дружба которого с Савинковым была упрочена братством вольных каменщиков. В Польше Савинковым был создан Русский политический комитет, в который вошли его соратники по возрожденному «Союзу защиты Родины и свободы»: Д.В. Философов, ставший одним из редакторов газеты «Свобода», А.А. Дикгоф-Деренталь, ведущий журналист этой газеты и др. (сам Б.В. Савинков был начальником информационного отдела). После подписания Польшей Рижского мирного договора с Советской Россией вынужден был в конце 1921 г. покинуть Польшу в связи с несовместимостью его подрывной деятельности с новой политикой Польши. В результате удачного проведения провокационной операции «Синдикат-2» Савинков и его ближайшие сподвижники становятся узниками Лубянки, где в 1925 г. Савинков кончает жизнь самоубийством.

⁹⁴ «Бюллетень Педагогического бюро по делам средней и низшей русской школы за границей» (Прага, 1923-1927. № 1-11); его сменили выходивший под редакцией А.Л. Бема «Вестник Педагогического бюро» (Прага, 1927—1929. № 1—20), а затем «Вестник Педагогического бюро и Объединения русских учительских организаций за границей» (1930. № 1-20; 1931. № 1-2) под его же редакцией.

⁹⁵ Русская школа за рубежом / Под ред. СИ. Гессена [и др.]. Прага, 1923-1931. № 1-34.

^% Главная идея Русского зарубежного педагогического съезда по вопросам школьного воспитания (Прага, 6-9 июля 1929) — воспитывающее значение школы. Председатель съезда — В.В. Зеньковский. А.Л. Бем выступил на тему эстетического воспитания (см.: Русская школа за рубежом. Прага, 1929. № 32. С. 240-244).

⁹⁷ См.: Магидова М. Традиция Дня русской культуры // Зарубежная Россия, 1917-1939. СПб.: Лики России, 2000. Кн. 1. С. 289-295.

Эта идея, предложенная Бемом, который сохранил в себе своеобразный культ Пушкина еще со времен Венгеровского Семинария, успешно прижилась в эмиграции и была подхвачена всей диаспорой, что особенно ярко проявилось в 1937 г. во время празднования столетней годовщины со дня смерти Пушкина.

Тот комплекс идей, который волновал «землячество», и в частности Бема, получил свое отражение в эстетике пражского «Скита поэтов». Имея жесткий опыт политической работы в Варшаве, скрашенный дружеской, как бы «лицейской», атмосферой «Таверны поэтов», где Бему принадлежала роль председателя поэтического «застолья», Бем и в Праге вступил в многолетний творческий диспут с молодыми поэтами о путях развития русской поэзии и о ее духовном потенциале⁹⁸. Этот «диспут» вскоре вышел за границы руководимого Бемом «Скита» и превратился в диалог-противостояние двух поэтических тенденций, парижской и пражской, самоидентификация которых носила в себе черты студенческих «землячеств» с претензией на «столичность» — у одних и комплексом провинциальности — у других.

Общие контуры концепции культуры русской эмиграции, на которые ориентировалось русско-украинское землячество и в которых преломился как исторический опыт распада империи, так и новый опыт соприкосновения с Западом, были лишены славянофильского (и обновленного — евразийского) миссионерства. Не зараженное страхом чужой культуры, землячество в то же время было проникнуто чувством опасности растворения в ней эмиграции, ее полной ассимиляции, забвения корней и потери связи с национальной культурой и языком. Осмысление этих проблем не проникало в достоевс-коведение, несмотря на то что к идейно-художественным параллелям и к иллюстрации пророчеств Достоевского более всего были склонны ведущие издательства эмиграции, а находило самостоятельный выход прежде всего в педагогике, а также в специальной работе на эту тему — книге Зеньковского «Русские мыслители и Европа»⁹⁹.

Будучи сугубо политической эмиграцией интеллектуалов, пражское русско-украинское землячество постепенно возвращалось к своим научным занятиям, разнообразно влияя на профессиональные судьбы своих членов. Влияли друг на друга Бем и Чижевский, о чем вскользь упоминалось в связи с историей Философского общества и Семинария по изучению Достоевского, положивших начало их сложному и разветвленному профессиональному достоевсковедческому диалогу. Взаимное влияние Бема и Зеньковского распространялось не только на сферу политической, педагогической и общественной деятельности. Их общение — это пожизненный университет с «взаимным воздействием» друг на друга учителя и ученика. Оно проникало во все уровни отношений между ними — от теории психоанализа до вопросов духовной жизни, составлявших стержень личной биографии Бема, — и нашло отражение в его эмигрантском дневнике¹⁰⁰. Вехой этой биографии, отмеченной Зеньковским в его воспоминаниях, стал переход Бема из католичества в православие¹⁰¹

⁹⁸ См.: «Скит». Прага 1922-1940: Антология, биографии, документы / Сост., вступ. ст., общ. ред. Л.Н. Белошевской. М.: Русский путь, 2006; Белошевская Л. Молодая эмигрантская литература в Праге: (Объединение «Скит»: творческое лицо) // Духовные течения русской и украинской эмиграции в Чехословацкой республике. Прага, 1999. С. 164-204; Поэты пражского «Скита» / Сост., вступ. ст., коммент. О.М. Малевич. СПб.: Росток, 2005.

⁹⁹ Зеньковский В. Русские мыслители и Европа: Критика европейской культуры у русских мыслителей. Paris: YMCA-Press, 1955. 291 с.

¹⁰⁰ Дневник А.Л. Бема представляет собой две тетради убористого текста, озаглавленные «Мои записи». Первая тетрадь охватывает 1920-1934 гг., вторая — 1934-1945 гг. (Бем. Дневник).

¹⁰¹ «12.Х1.<1937> пятница. Сегодня принял православие и причастился Св<ятых> Тайн. От<ец> Михаил Васнецов с большим тактом и внутр<енней> ответственностью совершал чин. Для меня это ново. Обдуманный и внутри пережитый шаг. Надо привести было душевное хозяйство в порядок. <...> Принял имя Алексея Бож<ьего> человека» (Там же).

Бем, вместе с которым Зеньковский прошел самые черные периоды своей жизни, запечатлелся в его памяти как удивительно светлый человек¹⁰². Этот свет неизменно присутствовал и в увлеченности Бема своим профессиональным делом, которое дало толчок достоевсковедческим штудиям целого ряда эмигрантских ученых, в том числе и Зеньковского.

Тематика пражского Семинария, направленная на изучение индивидуальных «творческих возбудителей» Достоевского, оказалась не только интересной, но и творчески закономерной для Зеньковского. Тем более что с основными идеями Бема в связи с Достоевским он был знаком еще в стадии их зарождения, начало которого мы относим к их общему варшавскому периоду эмиграции. К деятельности Семинария Бема Зеньковский примкнул как исследователь творчества и личности Гоголя. Концепция Зеньковского, которой он следовал во всех своих работах о Гоголе, состояла в установлении обратной связи «Достоевский — Гоголь», мотивация которой вытекала из органичности прямой связи «Гоголь — Достоевский». Ее смысл Зеньковский анализирует на уровне таких идейно-эстетических категорий, как «красота» и «спасение»¹⁰³. Этюды Зеньковского, опубликованные в сборниках «О Достоевском»¹⁰⁴, отражают ход его исследований в области истории русской культуры. В них, как позднее в «Истории русской философии», он особо выделяет тенденцию в сторону преодоления секулярности, начало которой было положено, согласно Зеньковскому, B.C. Соловьевым и Ф.М. Достоевским. Как эстетик и этик, Зеньковский дополнял и Лапшина, и Чижевского, особенно последнего, анализировавшего природу нравственного в антропологии Достоевского. Впоследствии, как биограф русских философов, он использовал тот опыт реконструкции личности, который сложился в работе пражского Семинария по изучению Достоевского с его главным мотивом: «Достоевский — гениальный читатель», особенно детально разрабатывавшимся Бемом¹⁰⁵.

Все отмеченные пересечения в истории формирования в Праге особой достоев-сковедческой среды проявлялись с особой напряженностью и динамикой в силу утверждения персонажами сюжета своей профессиональной линии как главного экзистенциального звена их жизни, утверждаемого ими в постоянном соприсутствии смерти и осмысливаемого в ее контексте — «Жизнь и смерть»¹⁰⁶.

Свое возвращение к профессиональной работе историка литературы Бем описал в начале Второй мировой войны в письме к другу-филологу, украинисту В.В. Мияков-скому: «Ты пишешь, что собираешься начать новую жизнь.

¹⁰² «Как личность А.Л. отличался исключительной сердечностью, любовью ко всем обиженным и забитым, редкостной доброжелательностью. Знакомство и дружба с А.Л. — одно из самых светлых воспоминаний в моей жизни» (Встречи. С. 11).

¹⁰³ См.: Зеньковский В. Проблема красоты в миросозерцании Достоевского. С. 36—62.

¹⁰⁴ Зеньковский В.В. Гоголь и Достоевский // ОД. Т. 1. С. 65-77; Он же. Федор Павлович Карамазов // ОД. Т. 2. С. 93-114.

¹⁰⁵ В статье о B.C. Соловьеве в «Истории русской философии» (Л.: Эго, 1991. Т. 2, ч. 1. С. 22) Зеньковский писал: «Прежде чем перейти к изложению учения Соловьева, мы должны остановиться на вопросе о влияниях, которые испытывал Соловьев». Подчеркивая в дальнейшем изложении его «гениальную способность впитывать в себя построения самых различных мыслителей», Зеньковский особенно взвешенно подходит к вопросу установления подлинного влияния.

¹⁰⁶ В связи с апокалиптическими настроениями эмиграции в ней получили широкое распространение идеи философа «бессмертия» и «общего дела» Н.Ф. Федорова, особенно популярного в среде евразийцев. Психологическую концепцию отношения к смерти развивал в Праге Н.Е. Осипов (см.: Осипов Н.Е. Страх смерти // Русский врач в ЧСР. Прага, 1935. № 1).

За мною уже долгие годы изгнания, и я знаю, как это трудно. Желаю тебе только одного, чтобы у тебя этот срок был возможно короче и чтобы ты мог вернуться к привычной, а не случайной работе. Я действительно все начал сызнова и пробивался с необычайной трудностью. Я нарочно и сосредоточился на новой для меня теме, которой в России никогда не занимался. Достоевский давал возможность начинать без материалов, без литературы, опираясь на один текст его произведений. До Праги у меня и не было возможности иначе работать»¹⁰⁷

Однако Бем все-таки сделал в самом начале эмиграции попытку использовать петербургский материал — свою единственную и «очень ценную» архивную находку. О дневнике А.П. Сусловой 1863-1864 гг. он пишет для варшавской газеты «Свобода» статью, опубликованную под названием «Ф.М.Достоевский и Анна Суслова»¹⁰⁸. Научной ценности эта статья не имела, чего Бем не мог не понимать, поскольку у него не было перед глазами ни текста дневника, ни даже выписок, хотя, как выяснилось впоследствии, он надеялся, что в дальнейшем, при будущей научной публикации материалов А.С. Долининым, будет учтен и его вклад в изучение сюжета Достоевский — Суслова. Когда в 1925 г. Бем узнает о покупке прав на печатание текстов Достоевского и новых материалов мюнхенским издательством Р. Пипера («Piper Verlag»), он воспринимает это известие чрезвычайно остро, как ученый, принадлежащий к общему цеху российской науки, только более свободный в сравнении со своими российскими коллегами, А.С. Долининым, В.Л. Комаровичем, Л.П. Гроссманом и другими исследователями, труд которых подвергался на родине беззастенчивой узурпации. В этот момент Бем еще не знал, что его отлучение от источника и от юридических прав на него означает и окончательное научное отстранение его от темы «Дневник А. Сусловой»¹⁰⁹. Появившаяся в 1928 г. публикация дневника с комментариями А.С.Долинина не содержала упоминаний о роли Бема в истории его находки и научного описания¹¹⁰. Свидетельством потрясения от этого двойного отлучения — от отечественной науки и от дружеско-коллегиальных обязательств, связывавших Бема с Долининым со студенческих лет, — которое пережил Бем, может быть письмо, присланное ему Ю.И. Айхенвальдом из Берлина: «Книги Долинина я еще не видел. Вполне понимаю Ваше чувство, законную горечь Вашу»¹¹¹.

Таким образом, попытка использования хранящихся в российских архивах материалов показала Бему, что он раз и навсегда лишен прав на их научную презентацию, что эти права принадлежат теперь его российским коллегам и согласованы с немецким издательством «Piper Verlag».

И все же варшавская статья Бема, посвященная дневнику А. Сусловой, сыграла свою роль в утверждении его научного имени, в то время еще мало значимого в эмиграции. Не потеряла своей ценности в научной биографии Бема и методологическая услуга находки, подтолкнувшая его к исследованию личности писателя. Уже цитировавшееся письмо В.В. Мияковскому подтверждает, что варшавские статьи Бема были публицистической версией начатой им серьезной работы по исследованию творчества Достоевского.

¹⁰⁷ Письма А.Л. Бема и СП. Мельгунова В.В. Мияковскому / Публ. и примеч. Г. Кураса // Новый журнал. Нью-Йорк, 2003. № 231. С. 132.

¹⁰⁸ Бем А.Л. Ф.М. Достоевский и Анна Суслова.

¹⁰⁹ Об этом подробнее: Магидова М. Материалы к истории литературных контактов А.Л. Бема 1920-х гг. С. 231-260; Она же. Петербургские корреспонденты А.Л. Бема в контексте пражских исследований творчества Достоевского // Зарубежная Россия, 1917-1945. СПб.: Лики России, 2004. Кн. 3. С. 288-294.

¹¹⁰ См.: Суслова А.П. Годы близости с Достоевским: Дневник. Повесть. Письма / Вступ. ст. и примеч. А.С. Долинина. М.: Изд-во Сабашниковых, 1928.

¹¹¹ Письмо Ю.И. Айхенвальда А.Л. Бему от 25 июня 1928 // LA PNP. F. 34/43. Kart.

Зная широту общения Бема в кругах политически ангажированной научной интеллигенции, можно было предположить, что двери изданий эмиграции будут для него в дальнейшем широко открыты. К такому выводу подталкивает и появление статьи Бема «Тайна личности Достоевского» в берлинском сборнике «Православие и культура», вышедшем в 1923 г. Однако эта публикация оказалась скорее исключением из правила, которым стало отсутствие интереса к исследовательским работам Бема со стороны ведущих изданий эмиграции.

Статья обобщала предшествующий методологический поиск Бема. Под словом «тайна», вынесенным в заглавие, подразумевалась профессиональная тайна Достоевского — тот источник, из которого он черпал художественные средства к обновлению прозы. Шкала переживаний героев Достоевского отражала, по Бему, не столько реальный личный опыт Достоевского, сколько опыт снотворчества, компенсировавший видимую неподвижность его жизни. Обращаясь ко сну как источнику материала, служащему Достоевскому средством обновления авторского стиля и жанров прозы, Бем формулирует общий принцип концепции жанрообразования у Достоевского и подготавливает читателей к дальнейшему использованию слова «сон» при анализе творчества писателя. «Сон» для исследователя Достоевского — одна из таинственно-законченных версий личной жизни писателя, возможная ее модель, предоставляющая в распоряжение писателя-сновидца богатый арсенал художественных средств всех уровней.

Публикация статьи «Тайна личности Достоевского» была инициирована редактором и составителем сборника В.В. Зеньковским, в отношении которого вполне вероятно предположить, что именно он был главным консультантом Бема по вопросам современной психологии в период его первых подступов к теме «Достоевский». Использование психических законов, установленных 3. Фрейдом, и очевидная коррекция диапазона этого использования озвучивают выводы их варшавских бесед на «специальные темы». Стремление не допустить применением психоанализа вульгаризации литературоведения, а также и самого психоанализа — исходная методологическая установка Бема, сложившаяся еще в варшавский, по преимуществу политико-публицистический период его жизни. Об их вечерних разговорах в варшавской гостинице, где Бем и Зеньковский проживали по соседству во время «всей этой савинковской эпопеи», напряженно ожидая известий из Киева, упоминает Зеньковский в книге воспоминаний «Мои встречи с выдающимися людьми».

Примером неудавшегося сотрудничества с ведущими изданиями эмиграции может быть история с планами публикаций статей Бема в историко-литературных сборниках «Голос минувшего», выходивших в 1923-1924 гг. в Берлине, а также в парижском толстом литературном журнале «Современные записки».

Чтение писем СП. Мельгунова Бему поначалу создает впечатление стремления редактора «Голоса минувшего» к сотрудничеству: «Статья о Достоевском, как я Вам писал, нам очень интересна <...>. Но очень хотел бы познакомиться со статьей»¹¹². Какую статью Бем предлагал Мельгунову, можем сказать пока только предположительно. Вероятнее всего, это была работа о повести Достоевского «Хозяйка», анализ которой дал принципиально важные результаты для методологической концепции Бема. В его переписке этого времени тема «Хозяйки» звучит особенно часто. Однако в русскоязычной печати эта статья не появлялась еще в течение трех лет.

^1,2 Письмо СП. Мельгунова А.Л. Бему от 29 августа 1926 // LA PNP. F. 34/43. Kart. 5.

2 Вокруг Достоевского. Том 1

Годы 1925—1927-й отмечены в основном педагогическими публикациями Бема и небольшими анонимными заметками в «Последних новостях» П.Н. Милюкова (в рубрике «В Чехословакии»). Главная же его работа, которую он развернул на основе своих новых методологических посылок в Семинарии по изучению Достоевского, не получила отражения в эмигрантской периодической печати.

В январе 1927 г. Мельгунов, представлявший теперь журнал «Голос минувшего на чужой стороне», снова пишет Бему: «...Прочел, что Вы ведете Семинарий по Достоевскому. Ну что стоит Вам сделать нам историко-литературное обозрение новых книг и материалов о Достоевском, в столь большом изобилии выходящих в России в последние годы? Это было бы очень хорошо для нас и для читателей. Я думаю, что я мог бы Вам устроить одновременное печатание такой статьи и во французском журнале. Здесь очень интересуются сейчас Достоевским <...>»^из Предложение, на первый взгляд, заманчивое, однако вопроса печатания аналитической статьи о творчестве Достоевского оно не решало. Кроме того, выборочную аннотированную библиографию специальной литературы Бем регулярно печатал в международном славистическом журнале «Славия».

Летом 1927 г. Мельгунов наконец познакомился с предложенной ему статьей о Достоевском, реакция на которую была следующей: «Многоуважаемый Альфред Людвигович, статья Ваша, пожалуй, действительно уж слишком специальная для наших сборников. Посему я ее возвращаю. Лучше что-нибудь по истории литературы»¹¹⁴.

Подобную эволюцию проходит отношение к работам Бема и в «Современных записках», которые охотно опубликовали одну из первых статей Бема об «Игроке» Достоевского¹¹⁵, написанную в популярном историко-биографическом духе. Вскоре, однако, дело с печатанием работ Бема застопорилось, и уже в 1926 г. редакцией было поручено вести переговоры с автором Ф.А. Степуну — философу, искусствоведу и публицисту, популярность которому как писателю эмиграции принесла книга «Из писем прапорщика-артиллериста», выпущенная в том же 1926 г. пражским издательством «Пламя». Степун вступил в переписку с Бемом как член редакции литературного отдела «Современных записок», пытаясь согласовать свой взгляд на его работу с мнением журнала. Как следует из его писем, сделать это было не просто: «Многоуважаемый Альфред Людвигович, недели две тому назад редакция "Совр<еменных> зап<исок>" переслала мне из Парижа Вашу статью с припиской, что ее вряд ли можно будет напечатать, так как, очень интересная по теме, она очень велика по размеру и по своему исследовательскому характеру не совсем в духе нашего журнала. Я лишь на днях прочел статью и нашел ее весьма интересной. <...> [Далее Степун предлагает Бему свой вариант упрощения и сокращения текста. — МЛ/.] ...Если бы Вы согласились на такую "хирургию" (всю неприятность ее я отлично понимаю), то, я думаю, мне удалось бы побудить редакцию пересмотреть вопрос и провести статью. С искренним приветом — Ваш Ф. Степун»*¹⁶.

Судя по дневниковой записи, Бем воспринял этот ответ реалистически: «Ю.И. <1926> — Неудача с С<овременными> з<аписками>, письмо Ф.А. Степуна с отказом напечатать статью о "Хозяйке" Мой ответ Ст<епу>ну»¹¹⁷

¹¹³ Письмо СП. Мельгунова А.Л. Бему от 12 января 1927 // Там же.

¹¹⁴ Письмо СП. Мельгунова А.Л. Бему от 16 июля 1927 // Там же.

¹¹⁵ Бем А.Л. «Игрок» Достоевского: (В свете новых биографических данных) // Современные записки. Париж, 1925. Т. 24. С. 379-392.

¹¹⁶ Письмо Ф.А. Степуна А.Л. Бему от 6 февраля 1926 // LA PNP. F. 34/43. Kart. 7.

¹¹⁷ Бем. Дневник. (Тетрадь 1. 14.111.1921.)

Аналогичный сюжет разыгрался и со следующей статьей Бема, предложенной редакции «Современных записок». В его дневнике об этом две записи: «Письмо Степуна (одобр<ительный> отзыв о ст<атье> "Бедн<ые> л<юди>")»¹¹⁸. Спустя две недели вторая запись: «Опять выбился из колеи. За это время самое неприятное — отказ Совр<еменных> зап<исок> напечатать статью о "Б<едных> л<юдях>" Предлог все тот же — статья исследовательская, а не журнальная. Должен признаться — остро почувствовал себя задетым. Неужели авторское самолюбие? Я внутренне убежден, что отказ связан не только с оценкой статьи. Очень мне трудно со своими работами в эмиграции. В России бы, наверно, и печатал бы больше, и работал бы больше»¹¹⁹.

Переписка Бема и Степуна возобновилась во время войны, уже независимо от «Современных записок». Ее тема — интерес, возникший у Степуна, не удовлетворенного тематикой изданий эмиграции, к исследованиям Бема о Достоевском: «...Сегодня получил письмо от Чижевского, в котором он пишет, что Вы продолжаете работать над Достоевским. Если Вам удастся что-нибудь напечатать или если у Вас будет копия машинного манускрипта, пришлите, пожалуйста»¹²⁰.

Таким образом, предполагая появление целого ряда публикаций Бема с результатами его исследований творчества Достоевского, мы с удивлением обнаруживаем, что они почти полностью, за небольшим исключением¹²¹, отсутствовали в главных эмигрантских изданиях Берлина и Парижа. Возможности публикаций, которыми Бем воспользовался дважды, возникали в Праге в период с 1924 по 1927 г. Это были научные сборники, составленные Русской учебной коллегией и Русским историческим обществом и финансировавшиеся чехословацким правительством. Они до некоторой степени компенсировали отсутствие регулярных научных изданий эмиграции и комплектовались из работ пишущих ученых¹²². Пропагандировали работу ученых эмиграции и сборники съездов деятелей академических организаций, белградский и софийский¹²³ сборники, в которых Бем неизменно участвовал.

Бескомпромиссность Бема в отношениях с издательствами была, безусловно, относительной. Ни о нем, ни об остальных ученых эмиграции нельзя сказать, что они игнорировали реальность и не учитывали специфичность условий бытования науки в эмиграции. СИ. Гессен в сборнике СП. Постникова «Русские в Праге» писал: «Философское общество стремилось к популяризации философских знаний. Исходя из этого стремления, правление Общества почти все без исключения доклады сделало открытыми для публики. И надо сказать, посещаемость заседаний Общества лицами, интересующимися философией, все время росла. Но так как не всегда является возможным соединить в докладе на специальную философскую тему строгую научность и популярность изложения, то Философскому обществу был придан более популярный характер докладами на собраниях, посвященных памяти отдельных мыслителей, устраиваемых периодически Обществом»¹²⁴. Читая сегодня статьи, опубликованные в сборниках «О Достоевском», мы видим, что их стиль — это компромисс между популярностью, не позволяющей положиться на подготовленность читателя (часто — слушателя) и поэтому требующей пересказа содержания произведений, постепенности в изложении и предельной доказательности, вплоть до словесной избыточности, выводов, и попыткой сохранить методологическую принципиальность.

¹¹⁸ Там же.

¹¹⁹ Там же.

¹²⁰ Письмо Ф.А. Степуна А.Л. Бему от 6 сентября 1942 // LA PNP. F. 34/43. Kart. 7.

¹²¹ Исключение составляет ранняя статья Бема: «"Игрок" Достоевского: (В свете новых биографических данных)».

¹²² См.: Бем А. Развертывание сна: («Вечный муж» Достоевского) // Ученые записки, основанные Русской учебной коллегией в Праге. Прага: Русская учебная коллегия, 1924. Т. 1, вып. 2. С. 45—59; Он же. «Шинель» Гоголя и «Бедные люди» Достоевского // Записки Русского исторического общества в Праге. Прага, 1927. Кн. 1. С. 47-56.

¹²³ Труды IV съезда русских академических организаций за границей. Белград: Русский научный институт, 1929; Труды V съезда русских академических организаций за границей. София: Русские академические организации, 1932.

¹²⁴ Гессен СИ. Философское общество в Праге // Русские в Праге / Под ред. СП. Постникова. Прага, 1928. С. 62.

В связи со специфической ориентацией своих историко-литературных работ на использование метода Фрейда у Бема возникла идея опубликовать наиболее характерный из своих этюдов в этой области в психоаналитическом издании. Хотя к фрейдистскому литературоведению Бем относился весьма критически, но, опередив эмиграцию в своем знакомстве с методом Фрейда, он явно нуждался в реакции на предложенный им способ использования психоанализа со стороны патентованной школы. Надо сказать, что осведомленность эмиграции в области психоанализа и, как правило, критическое к нему отношение сложились в 1930-е гг. Пражские работы о Достоевском активизировали интерес эмиграции к вопросу об использовании метода Фрейда, дали ей повод высказаться на эту тему — и в рецензиях на сборники «О Достоевском», и в позднейших статьях с откликами на работы Бема, как, например, остроумная статья В.Ф. Ходасевича «Курьезы психоанализа», напечатанная в его литературно-критической рубрике «Книги и люди»¹²⁵. Никому из критиков и рецензентов Бема не приходило в голову ставить его публикации в один ряд с книгами И.Д. Ермакова или А.А. Кашиной-Евреиновой, использовавших азы психоанализа — сексуальную транскрипцию либидо и «эдипов комплекс» как неопровержимый принцип раскодирования писателей-классиков и сведения их творчества к примитивной и всем понятной схеме. Однако общий фрейдистский фон с его самопрофанацией в трудах по литературе постоянно присутствовал в суждениях о достоевсковедческих работах Бема, исходивших от людей, далеких от хода работы Семинария. Но кроме отталкивания от фрейдизма, были и серьезные попытки философского осмысления этого явления, как, например, статья СЛ. Франка «Психоанализ как мировоззрение»¹²⁶, а также работы Б.П. Вышеславцева¹²⁷

Путь Бема к психоанализу был изначально исследовательский. К необходимости использовать метод Фрейда привело Бема гершензоновское «медленное чтение», обращенное им на тексты Достоевского. Роль консультанта Бема в вопросах психоанализа взял на себя в Праге врач-психиатр Николай Евграфович Осипов¹²⁸. Осипов был представителем московской психиатрической школы; в то же время он был и одним из первых русских психоаналитиков. Вся предшествующая, сопутствующая «фрейдизму» биография Осипова делала его свободным художником метода. Кроме всесторонней медицинской подготовки на уровне новейших европейских научных достижений (Осипов учился в целом ряде университетов — в Фрейбурге, Цюрихе, Бонне, Берне и Базеле, где в 1903 г. он получил степень доктора медицины) в 1907 г. Осипов прошел также и специальный психоаналитический курс, приняв новый метод непосредственно от Фрейда.

¹²⁵ См.: Ходасевич В.Ф. Книги и люди // Возрождение. Париж, 1938. 15 июля.

¹²⁶ Франк СЛ. Психоанализ как мировоззрение // Путь. Париж, 1930. № 25. С. 22-50.

¹²⁷ Например, одно из первых его выступлений на эту тему: «Этика сублимации как преодоление морализма» (Путь. Париж, 1930. № 23. С. 3-25).

¹²⁸ Подробнее об этом см.: Магидова М. Русские эмигрантские «Афины» и место Н.Е. Осипова в них // Духовные течения русской и украинской эмиграции в Чехословацкой Республике. Прага, 1999. С. 204-259; Она же. Николай Евграфович Осипов в Праге: (К вопросу саморефлексии и самоидентификации первого популяризатора Фрейда в России) // Культура русской диаспоры. Тарту, 1997. С. 151-168.

«Никакой известностью в России Фрейд не пользовался, — отмечал Осипов в записках в 1931 г., — хотя его небольшая работа о сновидениях была переведена на русский язык. Смело могу утверждать, что я первый популяризировал Фрейда в России»¹²⁹. Популяризаторской ролью Осипов не ограничился, его привлекла задача привести психоанализ в согласие с научными и практическими достижениями отечественной школы. Русская психиатрическая школа была Осипову чрезвычайно близка, несмотря на его фрейдизм, и предполагалось, что после защиты диссертации Осипов станет преемником профессора В.П. Сербского по кафедре психиатрии Московского университета. В мемуарных записках, опубликованных лишь частично, Осипов писал о себе: «Моими учителями-друзьями были профессора: Владимир Порфирьевич Карпов, Ник<олай> Ник<олаевич> Баженов, Владимир Петрович Сербский, с которыми меня связывала неизменная и постоянная любовь, несмотря на то, что эти три высокоталантливые человека значительно расходились между собою. "Ласковое теля двух маток сосет", а я трех... Гипноз я изучал под руководством Петра Павловича Подъяпольского. Книжными моими учителями могу считать С.С. -Корсакова, И.О. Лосского (с которым я тогда лично знаком еще не был), Джемса, Риккерта, Петражицкого и других, равным образом, очень многих психотерапевтов, особенно Фрейда»¹³⁰. Результаты собственной клинической практики (в эмиграции она была огромной и приводила Осипова к самостоятельным, отнюдь не ортодоксально-фрейдистским выводам) он обобщил в незаконченной научной работе «Поликлиника неврозов»¹³¹. Однако главные общегуманитарные принципы терапевтической установки Осипова очевидны — права личности больного, над которым не должна довлеть фаталистическая логика метода, — в противовес экспериментально-зависимому положению пациента в традиционной психоаналитической практике, а также стремление извлечь из болезненного конфликта творческий потенциал человека. Личность Осипова и его неортодоксальная позиция в психоанализе получили высокую оценку близко знавших его друзей и коллег. «Примыкая к Фрейду, — писал Н.О. Лосский, — Осипов стремится, однако, глубоко преобразовать его понятие libido и поставить в основу своих учений любовь как фактор мировой жизни, вовсе не сводимый только к физиологическому влечению <...>. К сожалению, болезнь помешала Николаю Евграфовичу развить во всех подробностях это учение о любви как основном космическом факторе»¹³². Его ученик, впоследствии основатель чехословацкой психоаналитической школы доктор Ф.Н. Досужков отметил, что доктор Осипов «умел делать из своих пациентов своих друзей»¹³³.

Бем пациентом Осипова не был. Предпринимая после смерти Осипова шаги к изданию двухтомного сборника «Жизнь и смерть», Бем писал одному из возможных его издателей: «Простите за хлопоты, связанные с наведением справок, очень уж мне хочется осуществить сборник памяти Осипова, который был мне очень близок и дорог»¹³⁴

Психиатрия в понимании Осипова, независимо от Лосского, а затем и вслед за его кооперативно-сложной концепцией психической жизни личности, была наукой философской.

¹²⁹ Цит. по: Досужков Ф.Н. Николай Евграфович Осипов как психиатр // ЖиС. Т. 2. С. 32-33.

¹³⁰ Там же. С. 34.

¹³¹ Судьба рукописи, в которой проделан анализ 1030 случаев заболеваний из практики Осипова в эмиграции, нам не известна.

¹³² Лосский Н.О. Доктор Н.Е. Осипов как философ // ЖиС. Т. 1. С. 51.

¹³³ Досужков Ф.Н. Николай Евграфович Осипов как психиатр // ЖиС. Т. 2. С. 43.

¹³⁴ ГАРФ. Ф. 5881. On. 1. Ед. хр. 659. Л. 21.

Осипов развивал эту мысль и в специальных работах, и в работах по психологии литературного творчества, а также в своих выступлениях в пражском Философском обществе. Его лекции и беседы, которые он проводил не только в Обществе русских врачей, пользовались большой популярностью в эмиграции. Осипова неоднократно приглашал П.Б. Струве выступить в его Экономическом семинаре на Русском юридическом факультете¹³⁵, СВ. Завадский — в Кружке русского языка, Е.А. Ляцкий — на семинарских занятиях курса русской литературы в Карловом университете, А.Л. Бем — в «Ските»¹³⁶; часто приглашали его также на Збрасловские пятницы и в читальню Земгора, где, как правило, Осипов избирал литературные темы. В дополнение к этим публичным выступлениям Осипов практиковал также встречи у себя дома, особенно часто — с Бемом, полугастрономические, полутеоретические. Время этих встреч они предварительно оговаривали в письмах — по мере того как назревали вопросы, требующие серьезного обсуждения. Бем был знаком с книгой Осипова «Детские воспоминания Толстого»¹³⁷ (о знакомстве Бема с текстами неопубликованных работ Осипова о баснях Крылова, комедии «Горе от ума», о Гончарове, романе «Обломов» и другими с уверенностью сказать нельзя)¹³⁸. «Очень я жалел, что не было Вас на окончании моего доклада о "Пиковой даме", — пишет Бем Осипову 8 января 1927 г., — мне хотелось узнать Ваше мнение по совокупности всего доклада. Если бы Вы захотели познакомиться со второй частью доклада — об "Игроке" и "Пиковой даме", я был бы рад прочитать у Вас в домашней обстановке. Признаюсь, что пишу об этом так просто, но думаю, Вы, Николай Евграфович, поймете, что позволяю себе такое предложение только пот<ому>, что избалован Вашим и Валентины Александровны¹³⁹ вниманием к моим работам. По разным причинам на моем докладе не были и Ив.Ив. Лапшин, и Чижевский, м.б., и они захотели бы послушать. Хорош, не правда ли? Не только сам напросился, но еще и других приглашает?»¹⁴⁰

Важным моментом в их общении был также обмен специальной литературой, в частности, публикациями по психоанализу. «Собирался и собираюсь читать у Вас в Семинарии о "Двойнике" Только вчера достал "Doppelganger" Rank'a. (Так<им> об-р<азом>, имейте в виду, что эта книга у меня есть, приобрел я ее антикварным путем, а то нем<ецкие> книги покупать невозможно...

RS. Прилагаю Вашу записку, бывшую в "Psychopathologie des Alltags"» (20 июня 1928).

Обсуждался между ними также и больной вопрос о возможностях публикации работ Бема в специальных психоаналитических изданиях. Осипов писал Бему по этому поводу в письме от 20 июня 1928 г.: ...Еще два года назад я набросал заметку о Вашем подходе к Д<остоевскому> для помещения в "Imago", но не успел обработать ее, как у меня вышло расхождение не с Freud'oM, а некоторыми фрейдистами, и я перестал посылать свои работы. М.б. мне следовало бы наплевать на фрейдистов, твердо зная прекрасное отношение ко мне самого FreucTa... Как раз теперь я думаю написать Freud'y и изменить свою позицию. Вопрос этот для меня крайне сложный. Если я буду посылать свои работы в "Psychoanalytischer Verlag", то в первую голову напишу о Вашей книге. Вопрос этот решится в ближайшее время...

¹³⁵ Темы «Табу в свете психоанализа» и «Тотем в свете психоанализа», в обсуждении которых принимал участие о. Сергий Булгаков.

¹³⁶ Н.Е. Осипов прочел в «Ските» доклады на следующие темы: «Психологический анализ острот», «"Первая любовь" И.С. Тургенева».

¹³⁷ «Детские воспоминания Толстого. К теории либидо Фрейда» (Ossipow N. Tolstois Kindheitserinnemngen: Ein Beitragzur Freuds Libidotheorie. Leipzig; Wien; Zurich: Intern. Psychoanalytischer Verl., 1923. (Imago-Bucher; II).

¹³⁸ Большинство работ Н.Е. Осипова, написанных на материале русской классики с применением психоанализа, до сих пор не опубликованы. Хранятся в РГАЛИ (Фонд Н.Е. Осипова (№ 2299)).

¹³⁹ С супругами Рябовыми, Валентиной Александровной и текстильным фабрикантом Владимиром Семеновичем, Осипов эмигрировал из России и жил в Праге общим домом.

¹⁴⁰ Письмо А.Л. Бема Н.Е. Осипову от 8 января 1927 // РГАЛИ. Ф. 2299. Оп. . Ед. хр. 42. LA PNP. F. 34/43. Kart. 6.

Относительно возможности поместить Ваши прекрасные статьи в фрейдовских изданиях, кроме вышеупомянутого моего личного отношения к издательству, препятствием является то, что Psych<oanalytischer> Verlag печатает чисто фрейдовские работы. Это издательство, в силу исторически вполне понятных обстоятельств, носит цеховой характер — одно из условий, которое помешало мне вступить в союз фрейдистов»¹⁴¹.

В результате обдумывания «крайне сложного вопроса» ни Бем, ни Осипов не вступили в лоно фрейдистского цеха¹⁴². Подведением итогов их сотрудничества стала немецкоязычная статья Осипова об исследованиях Бема «Новый подход к Достоевскому»¹⁴³, напечатанная в журнале «Славянское обозрение» при посредничестве Р. Якобсона, а также изданные самим Бемом сборники «О Достоевском»¹⁴⁴.

Переломным в жизни Бема можно назвать 1927 г. — к этому времени его исследовательская работа начала обретать форму готового к публикации материала. Тема влияния Гоголя на Достоевского — краеугольный камень науки о Достоевском, начиная с Белинского и кончая Тыняновым, — находит в Беме еще одного своего интерпретатора. Сначала появляется статья Бема на эту тему¹⁴⁵, а затем и книга, выпущенная пражским издательством «Уния» в 1928 г.¹⁴⁶ Публикациям предшествовала серия докладов и лекций Бема на ту же тему, обсужденных в пражских научных обществах, прежде всего в Семинарии по изучению Достоевского, а также в Русском историческом обществе¹⁴⁷ Сравнительный аспект и дальше преобладает в названии тем, предлагаемых Бемом к обсуждению в его Семинарии при Русском народном университете: отражения «Пиковой дамы» в творчестве Достоевского¹⁴⁸, позднее — восприятие Достоевским Толстого¹⁴⁹. Но принципиально новый акцент дало Бему изучение повести Достоевского «Хозяйка», результаты которого он представил в первом томе «О Достоевском», реализовав идею научного сборника как итога работы специального Семинария.

¹⁴² Во фрейдовских изданиях Осипов опубликовал четыре свои работы: «К психоаналитическому движению в Москве» («Zur psychoanalytischen Bewegung in Moskau», 1921), «Психоанализ и суеверие» («Psychoanalyse und Aberglaube», 1922), «Детские воспоминания Толстого» (см. примеч. 137), «О душевном недуге Льва Толстого» («Uber Leo Tolstois Seelenleiden», 1923). Как видно из составленного под редакцией Бема «Списка печатных работ д-ра Н.Е. Осипова» (ЖиС. Т. 1. С. 59), Осипов отказался от идеи дальнейшего контакта с венским «Международным психоаналитическим издательством» («Internationaler Psychoanalytischer Verlag»).

¹⁴³ Osipov N. Neue Wege in der Dostojevskijforschung: Die Arbeiten von A.L. Bohm // Slavische Rundschau. 1930. № 2, 4.

¹⁴⁴ Бем писал Осипову в сентябре 1929: «Вчера получил первый экземпляр сборника о Достоевском из литографии. На этой неделе, вероятно, получу уже все экземпляры и оттиски, тогда немедленно пришлю Вам один экземпляр сборника и 10 оттисков. Хочу очень "похвастаться" сборником Валентине Александровне, которую считаю своим "духовным меценатом" Она так щедра во внимании ко мне и моим работам, что я не сомневаюсь в том, что II сборник будет осуществлен. Меня в моей работе очень поддерживает дружеское участие некоторого числа лиц, без чего я никогда не осуществил бы своих планов. Осень у меня урожайная...» (РГАЛИ. Ф. 2299. On. 1. Ед. хр. 42. Готовится к публикации).

¹⁴⁵ Бем А. «Шинель» Гоголя и «Бедные люди» Достоевского.

¹⁴⁶ Бем А. К вопросу о влиянии Гоголя на Достоевского. Прага: Уния, 1928. 32 с.

¹⁴⁷ 14 ноября 1926 г. — лекция А.Л. Бема «"Нос" Гоголя и «"Двойник" Достоевского»; 20 декабря 1926 — «К вопросу о влиянии Гоголя на Достоевского» (Хроника. Т. 1. С. 249, 254).

¹⁴⁸ Лекции А.Л. Бема в Семинарии по изучению Достоевского: 1 декабря 1927 г. — «"Пиковая дама" в творчестве Достоевского»; 15 декабря 1927 — «"Пиковая дама" и "Игрок"» (см.: Хроника. Т. 1. С. 281, 284).

¹⁴⁹ 21 февраля 1929 г. — «Толстой в оценке Достоевского»; 7 марта 1929 — «Достоевский в полемике с Толстым» (см.: Хроника. Т. 1. С. 335, 339).

Первый сборник «О Достоевском», составленный из трудов участников Семинария по изучению Достоевского, был издан Бемом в 1929 г., возможно, на средства, полученные им при издании исследований о Достоевском на чешском языке¹⁵⁰, возможно, на спонсорский дар, происхождение которого нам пока неизвестно. Следующие два — на средства Общества Достоевского. В сборниках 1929-1933 гг. метод Бема, своеобразно использующий психоанализ, представлен лишь фрагментарно. Наиболее полно он развернут в третьем томе¹⁵¹, статьи которого тематически объединены формулой «У истоков творчества Достоевского» и отражают бемовскую версию картины испытываемых Достоевским «влияний». Итог своим работам о Достоевском и обобщение опыта применения психоанализа к его творчеству Бем подвел в книге «Достоевский: Психоаналитические этюды», изданной берлинским издательством «Петрополис» в 1938 г. Эта книга завершила период плодотворного сотрудничества Бема с фирмой «Петрополис» А.С. Кагана¹⁵², издательская деятельность которого — отдельная глава из истории культуры эмиграции. Годом позже такая публикация уже не могла бы состояться ни в Германии, ни в Праге, где была заморожена вся славянская культурная работа¹⁵³. Сборники «О Достоевском», на которые широко отреагировала эмигрантская пресса¹⁵⁴, закрепили за Бемом позицию представителя сугубо научной линии в литературоведении эмиграции, защитившего свое право на приверженность исследовательской работе, невзирая на условия эмиграции и давление эмигрантской прессы.

В отличие от Осипова, который в своих историко-литературных работах использовал приемы психиатрического исследования личности, для Бема важен не диагноз — «зрелость или инфантильность», а материал, которым личность снабжает себя в своем творчестве. В первую очередь, материал, почерпнутый из чтения. Вывод Бема в отношении Достоевского — «гениальный читатель», как и утверждение сновидче-ства Достоевского в качестве продуктивной творческой силы, имел основополагающее методологическое значение для всего комплекса его работ. Достоевский, по Бему, исключительный случай читателя не только в смысле количества прочитанного, но и его усвоения под определенным, авторско-интерпретаторским углом зрения. Так на новом витке своей исследовательской биографии Бем вернулся к проблеме влияний. Сначала, традиционно, это Достоевский и Гоголь, затем Пушкин, Грибоедов и Толстой расширили зону влияний, очерченную вокруг Достоевского в согласии с идеей Вяч. Иванова об органичности и глубине воздействия на писателей творчества их соотечественников. Достоевский, по мнению Бема, весь пропитан цитатами, чужими словами, выражениями, именами, сюжетными положениями, жанровыми структурами, границы которых отчетливо проступают на фоне языковой стихии его авторского слова. Выявить цитату, сопоставить контекст источника и текста Достоевского — этот путь исследования Бем принял в работе над Достоевским, дав ему название метода «мелких наблюдений».

¹⁵⁰ См.: Dostojevskij F.M. Doplftky. Sv. 2: КгШскё a publicist^ Clanky / Sest. А. Вёт; Pfel. A. Teskov£ // Dostojevskij F.M. 5еЬгапё spisy. Praha: KvasniCka a Hampl, 1928. Sv. 38; Вёт A. Tajemstvf osobnosti Dostojevskёho: N6kolik kritickych kapitol / Pfel. A. Teskov£; Uvod. E. Svoboda. Praha: Otto, 1928. 140 s.

¹⁵¹ БемА.Л. У истоков творчества Достоевского: Грибоедов, Пушкин, Гоголь, Толстой и Достоевский // ОД. Прага; Берлин: Петрополис, 1936. Т. 3. 214 с.

¹⁵² Письма А.С. Кагана А.Л. Бему // LA PNP. F. 34/43. Kart. 4.

¹⁵³ В частности, не было рассмотрено прошение Бема о присвоении ему звания доцента, поданное в середине 1939 г. на философский факультет Брненского университета, поскольку осенью того же года в оккупированной Чехословакии были закрыты по приказу немецких властей все, кроме немецких, высшие учебные заведения.

¹⁵⁴ См., напр., отзывы СИ. Гессена (Современные записки. Париж, 1930. Т. 43); В. Розова (Slavia. Praha, 1930. SeS. 2. S. 430-433); СЛ. Франка (Руль. Берлин, 1929. 22 окт. № 2709); Л.А. Зандера (Путь. Париж, 1930. Декабрь. № 25); П.М. Бицилли (Современные записки. Париж, 1936. Т. 61. С. 462).

Пражские сборники «О Достоевском)

Бема интересует «влияние Гоголя» на Достоевского не как продолжение гоголевской линии, а как использование гоголевских впечатлений в его творчестве. Он включился в спор с идеей В.Г. Белинского о преемственности в литературной эволюции. Начатый Н.Н. Страховым¹⁵⁵, обогативший литературоведческий дискурс мыслью о преодолении Достоевским Гоголя, он продолжен был затем В.В. Розановым, а впоследствии Ю.Н. Тыняновым. В статье «Драматизация бреда: ("Хозяйка" Достоевского)» Бем специально оговаривает близость своей позиции к точке зрения Тынянова, сформулированной последним в статье «Достоевский и Гоголь: К теории пародии»¹⁵⁶. Если Тынянова интересовала техника использования гоголевских элементов в создании нового — пародийного — жанрового контекста, то Бема — характер использования Достоевским всего комплекса литературных впечатлений. Средства и уровни их использования у Достоевского разнообразны и находятся в подчинении у сложного конгломерата взаимосвязанных идей, у идеи жанрового творчества в том числе. Мимоходом брошенная Тыняновым характеристика отношения Достоевского к Пушкину: «обход при явном преклонении перед ним» — также подвергается пересмотру. Бем детально сопоставляет тексты Достоевского с «Пиковой дамой» и со «Скупым рыцарем». В результате он указывает на прозу Пушкина как на источник, в котором берет начало «фантастический герой» Достоевского. «Его психологию ведут обычно от странных героев петербургских повестей Гоголя и романтических чудаков Гофмана. И то и другое мне представляется спорным, несмотря на несомненность литературного влияния обоих писателей на манеру Достоевского. Родоначальником фантастических героев Достоевского является, скорее, пушкинский Герман...»¹⁵⁷ Бем приурочил «момент рождения героя» Достоевского к «видению на Неве» героя повести «Слабое сердце». «Для меня было важно показать, — писал Бем, — что уже в этот момент образ пушкинского Германна владел сознанием Достоевского»¹⁵⁸. В представлении Бема «"колоссальная" фигура Германна отбросила свою тень на все творчество Достоевского, начиная от его ранних произведений и кончая романом "Бесы"»¹⁵⁹. Воплощенная в Гер-манне разрушительная сила, названная Пушкиным «неподвижной идеей», — это тоже «цитата», развернутая творчеством Достоевского в целый ряд воплощений. Мысль о единой родословной главных героев романов Достоевского Бем разделяет с отечественными коллегами, в первую очередь с А.С. Долининым и В.Л. Комаровичем.

¹⁵⁵ Страхов Николай Николаевич (1828—1896) — литературный критик, публицист, философ. Ф.М. Достоевский познакомился со Страховым в 1860-х гг. В журналах братьев Достоевских «Время» и «Эпоха» Страхов становится ведущим автором-идеологом. Автор книг «Мир как целое» (1872), «О вечных истинах» (1887), «Философские очерки» (1895), статей о творчестве Ф.М. Достоевского, Л.Н. Толстого, И.С. Тургенева и др. Член-корреспондент Императорской академии наук (1889).

¹⁵⁶ Тынянов Ю.Н. Достоевский и Гоголь: К теории пародии // Поэтика. История литературы. Кино. М. 1977

¹⁵⁷ Бем А.Л. «Пиковая дама» в творчестве Достоевского // ОД. Т. 3. С. 76-77.

¹⁵⁸ Там же. С. 77.

¹⁵⁹ Там же.

Хотя Бем и не считал себя специалистом в области психоанализа, он, тем не менее, классифицировал повесть «Хозяйка» как именно то произведение Достоевского, «к которому можно так легко применить учение Фрейда об "эдиповом комплексе"»¹⁶⁰. Выбор «Хозяйки» в качестве первого методологического эксперимента потребовал от Бема особой тщательности в определении жанрового своеобразия повести, полемичного по отношению к традиции. Стилистическую неоднородность повести, не воспринятую критикой как новаторство (по мнению Белинского — недопустимая с художественной точки зрения попытка «примирить Марлинского с Гофманом, добавивши немного Гоголя»), Бем объясняет наслоением пластов — яви и сказки, реальности и бреда Ордынова. Вобрав Катерину, странную героиню повести, в мир своих фантастических переживаний, Ордынов у Достоевского, согласно трактовке Бема, вытесняет ее тем самым с позиций центрального персонажа, предполагаемых заглавием повести, и делает истинным героем повести собственное «снотворчество», в данном случае — «бред». Отсюда и определение жанра, вынесенное Бемом в заглавие статьи, — «Драматизация бреда».

Не объявляя здесь полемики с формальной школой, Бем безусловно полемичен с ней в логике своих построений. Обнаружив «прием» и его жанровую функцию, он связывает его с этапами формирования личности писателя. «Мечтательство главного героя», одержимого «неподвижной идеей», является исходной точкой исследования эволюции писателя. Не перегружая свой текст психоаналитическими подробностями, Бем ограничивается общей характеристикой «мечтательства» Достоевского в 1840-е гг., отрицая его сугубо социальную или романтическую природу, на чем настаивала обычно критика (в частности, В.Л. Комарович). Бем убежден в психической природе этой «мечтательности» и обозначает вехи и мотивы душевного кризиса молодого Достоевского. «Достоевский в своем творчестве пользовался материалами своих душевных переживаний и окрашивал самое творчество в тона этих переживаний. Даже больше — Достоевский переносил в свои произведения самый механизм своих душевных видений, придавая своим сновидениям и галлюцинациям черты реально протекающих событий. Он как бы эксплуатировал свою душевную болезнь в целях художественного творчества»¹⁶¹. Биография — это, по Бему, «душевный фон» или «душевная атмосфера», в которой зарождались образы Достоевского. Настроенность на эту атмосферу позволяла исследователю быть более расположенным к интуитивному восприятию художественного целого.

Интуитивное восприятие целого — существенный момент в методе Бема, который отсылает нас к системе взглядов Н.О. Лосского. Разворачивая детальный анализ, Бем всегда «помнит» об этом интуитивном знании целого, стремится удержать его и запечатлеть ему присущую прозорливость. Созвучие деталей интуитивно познанному целому является для Бема гарантом верности толкования «частных наблюдений» над текстом.

Не только статьи Бема о Достоевском, но и подготовка «Словаря личных имен у Достоевского», а также работы Чижевского о писателе пронизаны поиском критерия вычленения «идеи автора». Бем писал по этому поводу: «Там, где удается установить чисто формальные моменты сходства, они (цитаты. — М.М.) важны как показатели этой более глубокой идейно-художественной подпочвы, на которой выросло произведение»¹⁶² — то есть и как показатели полемики с предшественниками, влиявшей на формирование художественной идеи.

¹⁶⁰ Бем А. Драматизация бреда: («Хозяйка» Достоевского) // ОД. Т. 1. С. 95.

¹⁶¹ Там же.

¹⁶² Бем А.Л. Предисловие // ОД. Т. 3. С. [7-8].

Как и М.М. Бахтин, книга которого «Проблемы творчества Достоевского» была известной Семинарию и высоко здесь ценимой¹⁶³, Бем широко пользуется понятием «идея Достоевского». Идея автора для Бема — это тот центр, который соединяет конкретный, часто подсознательный материал с абстрактной идеей. Идея автора — динамичная структура, неустанно формирующаяся в сознании автора, что позволяет Бему рассматривать ранний и зрелый этап творчества Достоевского как органическое, восходящее к автору единство.

Среди членов Семинария особенно большое значение проблеме авторской идеи придавал Д.И. Чижевский. Имя Чижевского, известное в среде российских философов-эмигрантов, а также в славистическом мире, обрело авторитет и в русской интеллектуальной среде после выхода в 1929 г. первого сборника «О Достоевском», который открывала статья Чижевского «К проблеме двойника: (Из книги о формализме в этике»). Двойственность самооценки Достоевского: «Форма этой повести мне не удалась совершенно», но в то же время: ...Идея ее была довольно светлая, и серьезнее этой идеи я никогда ничего в литературе не проводил» — явилась импульсом обращения Чижевского к проблеме конфликта идеи с формой у Достоевского, решение которого критиком оценивалось как предопределяющее в творческой эволюции писателя.

В философском дискурсе Чижевского, так же как и в работах Бема, посвященных Достоевскому, происходит сближение анализируемого произведения с его автором на основе данных, почерпнутых из биографии, писем, черновиков, вариантов произведений, публицистики, воспоминаний и т.д. В отличие от большинства современных ему исследователей, Чижевский рассматривал в своей статье не эволюцию типа, а эволюцию идеи, носителем которой становился тот или иной герой Достоевского. Чижевский всячески подчеркивал мысль Достоевского о том, что ему важна была «идея» «Двойника». Не тип Голядкина сам по себе, но через него впервые воплощенная оригинальная идея. Это утверждение Достоевского является для Чижевского максимально авторитетным свидетельством, которое и должно быть положено в основу философско-литературоведческого исследования.

Статья Чижевского давала свое решение проблемы равновесия между изучением подсознательной стихии творчества и использованием данных саморефлексии автора. Способ, каким рассматривает Чижевский материал Достоевского, говорит о том, что на раннем этапе его изучения Чижевский стремился максимально сократить путь проникновения в авторскую идею. Решающую роль в обретении Чижевским своего подхода к новому для него материалу сыграл, как кажется, его опыт исследования литературы украинского барокко. Чижевский, в отличие от Бема, группировал преимущественно крупные стилистические пласты анализируемого текста по принципу их полярной несхожести. Методологической школой, на которую опирался Чижевский в своем анализе Достоевского, стали парадоксы украинского барокко, потребовавшие от Чижевского обобщающего, типизирующего подхода. В представлении Чижевского все художественные элементы повести «Двойник» группируются по двум полюсам: элементы «натуралистические» — с одной стороны и «иррациональные» — с другой. Широта амплитуды их расхождения ставит вопрос о связующей их силе: «И сила Достоевского — в том, что эти полярно противоположные, "противоречивые" элементы у него не просто смешаны, но сплетены и сращены в органическое единство. Нет сомнения, что этот стиль связан и с литературными традициями (Гофман, Гоголь, Диккенс, Бальзак), и с глубинами личных переживаний Достоевского.

¹⁶³ «Сборник Бема следует прочесть с одновременно вышедшей книгой М.М. Бахтина "Проблемы творчества Достоевского" (М., 1929). Обе книги взаимно дополняют одна другую», — писал П.М. Бицилли в рецензии на сборник (Числа. Париж, 1930. № 2/3. С. 241).

Здесь для нас существенно, что реально-психологический анализ Достоевского в то же время может быть назван "трансцендентально-психологическим", "смысловым" и что все реальные события, весь сюжетный рисунок в целом и в деталях является одновременно и развертыванием идеологической конструкции, иногда чрезвычайно сложной и стройной. Для наших дальнейших анализов особо существенен именно этот дуализм смысловых плоскостей развертывания сюжета»¹⁶⁴. Таким образом, художественный дуализм, согласно Чижевскому, является одновременно проявлением диалектики развития идеи. Объединившая авторов пражского сборника проблема единства творческой воли у Достоевского нашла мгновенный отклик П.М. Бицилли, который писал Бему (София, 15 апреля 1930): «Многоуважаемый Альфред Людвигович <...> Сейчас посылаю в "Числа" рецензию на Ваш сборник¹⁶⁵. Очень рад был узнать, что Вы имеете надежду выпустить еще один том, и очень Вам благодарен за желание получить от меня статью. Должен сказать, что я стал в последнее время как-то совсем по-иному, чем прежде, воспринимать Достоевского, в чем немалую роль сыграли как Ваш сборник (я имею в виду статью Чижевского и Ваши мысли о значении сна в творчестве Д<остоевского>) и замечательная книга Бахтина. Но только — Бахтин не показал, как из полифонии выходит все-таки гармония <...> — и вот я над ней и ломаю голову»¹⁶⁶.

Подобно многим русским исследователям-современникам (Гроссман, Долинин, Комарович и др.) Чижевский прослеживает дальнейшее воплощение идеи двойника в романах Достоевского: Ставрогин в «Бесах», Версилов в «Подростке», Иван Карамазов в «Братьях Карамазовых». Общим, типизирующим моментом для этой группы героев является, согласно Чижевскому, тот устрашающий нравственный итог, который вполне обнаруживает себя в финалах у Достоевского, обусловленный властью над его героями абстрактной, «чугунной» идеи. Подводя итог смены образов носителей «абстрактной идеи» на протяжении всего творчества Достоевского, то есть от Голядкина к Ивану Карамазову, Чижевский приходит к заключению, что Достоевскому необходим был сильный герой для доказательства онтологического бессилия человека, отказавшегося от живой идеи. Онтологическая слабость слабого героя является естественной. Слабость сильного героя является парадоксом, диалектика анализа которого образует идейные построения, возникающие в связи с раскрытием то одного, то другого героя в романах Достоевского. Путь прозы Достоевского от Голядкина к Ивану Карамазову Чижевский видит в укрупнении героя за счет интеллектуальных, социальных и психологических характеристик, усложняющих и логику философской мотивации его поступков. В сути своей он остается у Достоевского все тем же человеком без «своего места» в мире, воплотившимся только в своих двойниках, что в итоге является результатом произведенной Достоевским замены гоголевского «человека-ветошки» культовым героем. Этот выход Достоевского на сильного героя (лишенного в то же самое время онтологической силы, беспочвенного героя), выделенный Чижевским, позволяет исследователю определить общую направленность полемики Достоевского. Таким конкретным адресатом полемики Достоевского Чижевский считает русское «просвещенство», отягощенное «чугунными понятиями», упрощающими и искажающими истинный смысл бытия.

¹⁶⁴ Чижевский Д.И. К проблеме двойника: (Из книги о формализме в этике) // ОД. Т. 1. С. 11-12.

¹⁶⁵ См.: Бицилли Л. [Рецензия] // Числа. Париж, 1930. № 2/3. С. 240-242. - Рец. на кн.: О Достоевском: Сб. ст. / Под ред. А.Л. Бема. Прага, 1929. Т. 1.

¹⁶⁶ Письма Бицилли к Бему. С. 129-130.

Мысль Достоевского о том, что только конкретное воплощение идеи в человеке может дать представление о ее ценности, была прочитана как актуальная не только Чижевским. Так, например, Гессен в статье «Трагедия добра в "Братьях Карамазовых" Достоевского» сближал подход Достоевского с современностью, интерпретируя фиаско этического рационализма Ивана Карамазова сквозь призму полемики Достоевского с рационализмом Канта¹⁶⁷

В суждении Чижевского сыграла свою роль свойственная ему в этот период тяга к обобщенному восприятию текста и философствованию по его поводу (возможно, именно поэтому работа Чижевского была встречена авторитетами эмиграции особенно благожелательно — как более традиционная методологически). К проблеме влияний Чижевский также относился тогда достаточно сдержанно. Это прозвучало в его рецензии на чешскую книгу Бема «Тайна личности Достоевского», вышедшую в Праге в 1928 г. в переводе А. Тесковой. «А.Л. Бем пытается осветить проблему влияний по-новому, понимая под этим именем не заимствование, а припоминание, то есть привлечение в самом процессе работы над художественным произведением элементов из прочитанного и продуманного, причем надлежит принимать во внимание и роль подсознательного <...>. Но надо сказать, что мы вообще не придаем значения влияниям, ведь самое сходство сюжетов может объясняться и другими причинами, прежде всего самостоятельным зарождением того же сюжета из сходных элементов мировоззрения обоих авторов»¹⁶⁸. В дальнейшем Чижевский изменил своему первоначальному скептицизму в этом вопросе. Эту перемену можно заметить уже в процессе составления группой участников Семинария «Словаря личных имен у Достоевского»¹⁶⁹.

Судя по письмам Бему начала 30-х, Чижевский связывал с публикацией статьи «К проблеме двойника» в пражском сборнике «О Достоевском» большие надежды в плане научной репутации и карьеры. Его ожидания оправдались вполне — все рецензенты отзывались о работе с особой похвалой.

Среди них — СИ. Гессен: ...Сборник представляет выдающийся интерес для всякого занимающегося Достоевским. В особенности удачна первая статья "К проблеме двойника", написанная Д.И. Чижевским»¹⁷⁰; СЛ. Франк: «Наиболее примечательной и глубокой представляется нам первая статья, Д.И. Чижевского, — "К проблеме двойника"»¹⁷¹; Л.А. Зандер: «Статья Д. Чижевского представляет собой чрезвычайный интерес, ибо читает в творениях Д<остоевского> те "идеи", которыми он сознательно и бессознательно жил и относительно которых всю жизнь боялся, что "их не поймут"»¹⁷².

К темам, идеям и методологии этой первой публикации восходят и последующие статьи Чижевского о Достоевском, и, шире, вся его дальнейшая работа над проблемами творчества Достоевского, плодотворно развивавшаяся в Галльском университете. Насколько удачным было самоопределение Чижевского в сфере изучения Достоевского, свидетельствуют его последующие работы: философская статья об антропологии Достоевского, напечатанная под названием «Достоевский-психолог» во втором сборнике «О Достоевском» (1933), и статья «К проблеме бессмертия у Достоевского: (Страхов — Достоевский — Ницше)» в сборнике «Жизнь и смерть», посвященном памяти скончавшегося в 1934 г. Н.Е. Осипова.

¹⁶⁷ См.: Гессен СИ. Трагедия добра в «Братьях Карамазовых» Достоевского // Современные записки. Париж, 1928. № 35.

¹⁶⁸ Чижевский Д. [Рецензия] // Современные записки. Париж, 1930. Т. 41. С. 527. — Рец. на кн.: Бем А. Тайна личности Достоевского {Вёт A. Tajemstvf osobnosti Dostojevskdho).

¹⁶⁹ Словарь личных имен у Достоевского / Сост. А.Л. Бемом, СВ. Завадским, Р.В. Плетневым и Д.И. Чижевским; Под общ. ред. А.Л. Бема. Ч. 1: Произведения художественные // ОД. Прага, 1933. Т. 2. С. 1-89.

¹⁷⁰ Современные записки. Париж, 1930. Т. 43. С. 503. Руль. Берлин, 1929. 22 окт. № 2709.

¹⁷² Путь. Париж, 1930. Декабрь. № 25. С. 128.

В библиографии трудов Чижевского, изданной в Германии в связи с его 60-летием¹⁷³, а также в переписке Чижевского с Бемом отражены вехи его дальнейшей работы над Достоевским. В письме от 27 декабря 1944 г. Чижевский пишет Бему из Галле: «Лекции о Достоевском показывают, что у меня есть достаточно материала и для книги о Достоевском, — пока, быть может, скорее для большой работы о ранних произведениях Достоевского. На лекциях, конечно, приходилось все время говорить о Ваших работах — надеюсь, что кое-кто из слушателей их хотя бы отчасти прочтет (слушателей не так много — всего 7 человек, притом никогда не бывающих все сразу, вместе на лекциях). Главная тема моей работы о ранних произведениях Дост<оевского> была бы подготовка позднего стиля Дост<оевского> в ранних новеллах...»¹⁷⁴ Книга о Достоевском, насколько мне известно, Чижевским так и не была написана. Но статьи о Достоевском, принадлежащие как самому Чижевскому, так и подготовленные под его руководством, нуждаются в подробном изучении в контексте предшествующих, пражских работ авторов круга пражского Семинария по изучению Достоевского.

Почти не известным исследователям и не оцененным по достоинству остается и «Словарь личных имен у Достоевского»¹⁷⁵, подготовленный на основе разработанной Бемом методики коллективом составителей (А.Л. Бем, Д.И. Чижевский, СВ. Завадский, Р.В. Плетнев) и опубликованный во втором томе сборника «О Достоевском». Новая, современная попытка словарной обработки сочинений Достоевского — «Словарь языка Достоевского»¹⁷⁶ — не содержит упоминания об этом первом опыте словарной работы над текстами Достоевского.

В год выхода второго тома сборника «О Достоевском» Бем записывает в дневнике:

«[1933] 1 янв<аря>. Нов<ый> г<од> в нашем доме, тоже кладбище. Я понимаю, что дети тоскуют¹⁷⁷ Заходил к Лосским, там Л<юдмила> В<ладимировна Лосская> больна¹⁷⁸. Был вчера у Е<вгения> Фр<анцевича> Шмурло¹⁷⁹ Старик тоже одинок и заброшен. Еле передвигается, ходит, держась за стенку. С ним хоть поговорить о своих научных планах и заботах...

2.II. Диспут о Достоевском¹⁸⁰. Председательствовал Горак. Мое первое обширное выступление на чешск<ом> языке <...>.

¹⁷³ Festschrift fur Dmitro CyZevSkyj zum 60. Geburstag am 23. Marz 1954 / Hrsg. v. M. Vasmer. Berlin; Wiesbaden: Harrassowitz, 1954.

¹⁷⁴ LA PNP. F. 34/43. Kart. 1.

¹⁷⁵ О его истории см. примеч. 267 к т. 2.

¹⁷⁶ Словарь языка Достоевского: Лексический строй идиолекта / Гл. ред. Ю.Н. Караулов. М.: Азбуковник, 2001.

¹⁷⁷ Дочери Бема — Ирина Бем-Голик (1918-1981) и Татьяна Бем-Рейсер (1919-1985).

¹⁷⁸ Лосская Людмила Владимировна — жена Н.О. Лосского (1875—1943), дочь М.Н. Стоюниной.

¹⁷⁹ Шмурло Евгений Францевич (1854-1934) — русский историк, профессор. Сферу его научных интересов составляла история России XVII в., эпоха Петра, а также отношения России с Западной Европой. Научный представитель Императорской АН в Риме. В 1924 г. эмигрировал в Чехословакию. Один из основателей и председатель Русского исторического общества, член научного совета РЗИА, Комитета Дня русской культуры.

¹⁸⁰ Дискуссионный вечер, посвященный Ф.М.Достоевскому, организованный Обществом Достоевского и Славянским институтом. Речь произнес Э. Радл, в прениях приняли участие: А. Бем, О. Фишер, Й. Горак, Е. Ляцкий, Н. Лосский, 3. Неедлы, Э. Свобода, Г. Геземан (Хроника. Т. 2. С. 172).

16.III. <...> Подготовляю к выставке в Мл<адо>-Болеславе от Общества Дост<оев-ского> отдел "<...> Юбилей Д<остоевско>го в слав<янских> странах'⁴⁸¹. Набирается сборник Д<остоевско>го <...>.

23.IX. < ...> Вечером у Лосских. М.Н. Стоюнина¹⁸² о Достоевском: Внешний вид — волосы пепельные, рост маленький, походка нервная. Большая возбудимость. В споре стучал по столу (дочка прибегала на шум: это он тебя убить собирается? Беседа о плане открыть гимназию. Благословение Д<остоевско>го <...>»¹⁸³

Впереди оставалось еще двенадцать лет жизни в эмиграции — среди вымирающей российской интеллигенции, на фоне наступающего фашизма. За это время вышел третий сборник «О Достоевском» и книга «Достоевский: Психоаналитические этюды», целиком составленные из работ Бема. Были завершены «Письма о литературе», отразившие концепцию Бема о роли критики в развитии литературы эмиграции¹⁸⁴. Победный май 1945 г. подвел черту жизни Бема: как и в 1919-м, он исчез из дома, на этот раз в сопровождении агентов СМЕРШ, чистивших Прагу от последних остатков «белоэмиграции».

За пределами нашего повествования остался ряд имен и событий, связанных со сборниками «О Достоевском» и популярностью имени Достоевского в Чехословакии в 1920-30-е гг. Личный вклад Бема в процесс адаптации русской литературы, и особенно — творчества Достоевского, за рубежом был значительный. Однако отклик современников, даже если исключить табуизированную отечественную критику и остаться в пределах зарубежья, не был в полной мере соразмерным ему. И если на первый том сборника «О Достоевском» откликнулось большинство изданий эмиграции, то на последний практически не было отзывов. Телеологический потенциал жизни творческой интеллигенции иссякал. Эмиграция уезжала из Европы, ее культурная работа затихала, поколение «профессорского парохода» уходило из жизни.

Предлагаемая статья намечает только один из ряда сюжетов зарубежной истории изучения творчества Достоевского — сюжет, выстраивающийся вокруг фигуры Альфреда Людвиговича Бема — историка литературы, критика, библиографа, издателя и редактора, политика, педагога, общественного деятеля. В его основе — «консервативное новаторство» русского ученого-культуртрегера, которому удалось в условиях эмиграции создать некий прообраз отечественной академической среды, где в течение нескольких лет передышки между двумя мировыми войнами протекала сосредоточенная и плодотворная исследовательская работа.

М. Магидова

Выставка славистики и славянского сотрудничества, проходила в г. Младо-Болеславе с 9 по 23 марта 1933 г. На выставке были представлены экспонаты, отражающие деятельность Общества Достоевского при Славянском институте: материалы, иллюстрирующие празднование юбилея Достоевского в славянских странах, а также деятельность Общества в целом: комплектование достоевс-коведческой библиотеки, архива Достоевского и архива вырезок в Славянской библиотеке в Праге (из отчета о деятельности Общества Достоевского в ежегоднике Славянского института: Rodenka Slovansk£ho ustavu. Praha, 1935. Sv. 5-7. S. 404). Был выпущен каталог выставки: Katalog V^stavy slavistiky a slovansk£ spolupr£ce. Mladd Boleslav, duben 1933. 32 s.

¹⁸² Стоюнина (Тихменева) Мария Николаевна (1846—1940) — жена известного русского педагога В.Я. Стоюнина, основавшего в 1881 г. гимназию в Санкт-Петербурге. После смерти мужа в 1888 г. Мария Николаевна продолжала вести дело — гимназия носила теперь ее имя.

¹⁸³ Бем. Дневник // LA PNP. F. 34/43. Kart. 16.

¹⁸⁴ Начатый в берлинской газете «Руль» в 1931 г. цикл статей Бема о современной литературе был продолжен в 1933 г. в варшавской газете «Молва».

М. Чуракова. «Братья Карамазовы»