О Достоевском. Ч1

Автор: Бем А.Л.

Достоевский Фёдор Михайлович Категория: Бем Альфред Людвигович

Страница 7 из 13

Н.Е. Осипов⁵²

«ДВОЙНИК. ПЕТЕРБУРГСКАЯ ПОЭМА» Ф.М. ДОСТОЕВСКОГО

(Заметки психиатра)

Ф.М. Достоевский называет свое произведение «Двойник» — «совершенно правдивой историей». Как понимать правду этой петербургской поэмы Достоевского?

Прежде всего это правда психиатрическая. Титулярный советник Яков Петрович Голядкин — параноик. Он страдает бредом величия и преследования. «Он> как и все», «сколько ему кажется, не хуже других», но тотчас же говорит, что идет своей дорогой, особой дорогой. Но и слова «он, как и все» надо понимать «совершенно напротив». «Человек я маленький, но... не жалею о том, что я маленький человек. Даже напротив... я даже горжусь тем, что не большой человек, а маленький. Не интриган и т.д.». Временами Г. самодоволен, у него многозначащая речь, торжественный тон, вызывающий взгляд. Он нанимает себе удивительную карету с какими-то гербами; на запятках Петрушка, наряженный в поношенную, взятую напрокат ливрею. В Гостином дворе Г. приторговывается к полному обеденному и чайному сервизу и т.д. В то же время у Г-а бред преследования: его враги поклялись погубить его, нравственно убить. Его враг — «нещечко» Владимир Семенович, соперник по службе и по ухаживанью за Кларой Олсуфьевной, а также дядя Вл. С-а — общий начальник и Вл. С-а, и Г-а — Андрей Филиппович, и даже отец Клары — Олсуфий Иванович, благодетель Г-а «почти с детских лет»*

Однако из слов Г-а можно предполагать, что все эти лица втянуты во вражду против него какими-то его исконными врагами, распустившими на его счет слух, что «он уже дал подписку жениться... на кухмистерше, на одной неблагопристойной немке» Каролине Ивановне. Г. не только преследуемый, но и преследователь, pers£cut£-pers6cuteur. Г. говорит доктору: «Я действую, зато я действую, Крестьян Иванович». Г. подносит врагу своему Вл. С-чу «коку с соком», да кстати отделывает и А. Ф-ча и О. И-ча**

В связи с бредом преследования у Г-а наблюдается и бред значения или толкования, т.е. неправильное толкование всего окружающего как имеющего прямое отношение к нему, к Г-у. Есть у Г-а также иллюзии и слуховые галлюцинации. Так, при встрече с молодыми чиновниками Г-у «показалось», что один из них указал на него пальцем, а другой кликнул его громко по имени. Между тем вскоре после этой встречи Г. увиделся с молодыми людьми в ресторане, и никакого разговора о предыдущей встрече не было. Настроение Г-а то повышенное, то пониженное, боязливое. Г. мучится, страдает: у доктора он вдруг разрыдался. Он нередко сомневается, растерян, испуган...

* «Нещечко» от древнерусского и старославянского нетий = племянник, нетера = племянница. Этимологии, словарь русского яз. А. Преображенского.

** «Коко» на олонецком и других диалектах яйцо. «Кокать» первоначально: ударять яйцо об яйцо, потом вообще ударить, разбить, уронить со стуком. Преображенский.

Но это не «вечные сомнения» невротиков. Г. скоро останавливается на одном определенном решении согласно со своим бредом и сам успокаивает себя. «Ну что же такого тут странного? Человек в экипаже; человеку нужно быть в экипаже, вот он и взял экипаж». Сомнения проходят, и появляется упорная — паранойяльная — настойчивость в достижении своих целей и непоколебимая, фанатическая — паранойяльная — уверенность в своей правоте. Эта уверенность делает параноика недоступным никаким убеждениям. Лишь в редкие минуты — и то в начале заболевания — у больного может возникнуть вопрос: уж не схожу ли я с ума? И параноик может пойти к доктору. К сожалению, визит обычно кончается так, как у Г-а: «Он, может быть, и хорошо своих больных лечит, а все-таки глуп, как бревно». В действиях Г-а Достоевский определенно и много раз подчеркивает импульсивность.

Характер Г-а паранойяльный: он подозрителен, недоверчив, скрытен, говорит с недомолвками, намеками, часто повторяет одни и те же слова — застывание на словах, персеверация.

Не забывает Достоевский и юмора, присущего некоторым параноикам. Доктор: «Где Вы живете теперь?.. Вы прежде, кажется, жили... — Жил, Кр. Ив., жил, жил и прежде. Как же не жить! — отвечал г. Г., сопровождая слова свои маленьким смехом и немного смутив ответом своим Кр. Ив-ча». Своим комическим ответом Г. смещает вопрос Кр. Ив-ча в другую сферу, потому что с прежним его местожительством — у Каролины Ивановны — связано самое ядро его бредовой системы.

В «Двойнике» Достоевского мы имеем исключительное по своей верности действительности и яркости описание душевного состояния человека, больного так называемым первичным, или бредовым, помешательством, paranoia*. Конечно, это уже не такая большая похвала великому писателю. К этому вопросу мы еще вернемся.

Развитие болезни Г-а центрировалось на новом симптоме: на появлении двойника.

Когда Г. ехал в своей удивительной карете, после встречи молодых чиновников, он совершенно обмер, увидев, что его экипаж обгоняют щегольские дрожки А. Ф-ча.

«Г. Г-н, видя, что А. Ф. узнал его совершенно, что глядит во все глаза и что спрятаться совершенно невозможно, покраснел до ушей. Поклониться или нет? — думал в неописанной тоске наш герой, — или прикинуться, что не я, а что кто-то другой, разительно схожий со мной, и смотреть, как ни в чем не бывало? Именно не я, не я — да и только, — говорил г. Г-н, снимая шляпу перед А. Ф. и не сводя с него глаз. — Я, я ничего, — шептал он через силу, — я совсем ничего, это вовсе не я, не я — да и только».

Г. едет на званый обед к Олсуфию Ивановичу. И вдруг лакей заявляет: «Принимать вас не велено. — Ты, ты, братец... ты верно ошибаешься, братец. Это я. Я, братец, приглашен: я на обед».

При встрече с А. Ф-м Г. хотел, чтобы вместо него был другой, разительно схожий с ним, а в пререканиях с лакеем он, наоборот, отстаивает свое «я».

После торжественного обеда у О. И-ча состоялись танцы. Оказывается, что и г. Г-н находится здесь.

Otto Rank™ в своей основательной и очень богатой материалом работе «Der Doppelganger. Psychoanalytische Studie» говорит о «uniibertreffliche klinische Exaktheit»⁵⁴ поэмы Достоевского. Imago, Bd. III. 1914. Отдельной книгой в Psychoan. Verlag. 1925.

«Он, господа, тоже здесь, т.е. не на бале, но почти что на бале, он, господа, ничего, он хотя и сам по себе, но в эту минуту стоит на дороге не совсем-то прямой; стоит он теперь — даже странно сказать — стоит он теперь в сенях, на черной лестнице О. И-ча».

Простоял там г. Г-н два с половиною часа в мыслях и сомнениях, да вдруг и явился в танцевальную залу. Г-а аккуратно, но выбросили на улицу. Пробило ровно полночь, «когда г. Г-н, вне себя, выбежал на набережную Фонтанки, спасаясь от врагов... Г. Г-н был убит, убит вполне...» Вьюга и хмара «сбивали Г-на с пути и с последнего толка...

Про потрясающее описание возникновения галлюцинации, следующее далее у Достоевского, нельзя с такой спокойной уверенностью, как выше, про паранойяльное состояние, сказать, что описание вполне соответствует действительности. Паранойяльное состояние наблюдается каждым психиатром в сотнях случаях, так же часто наблюдаются галлюцинации, особенно слуховые, но проникновение в психогенез галлюцинаций требует кое-чего большего, чем простое наблюдение. Во всяком случае, в описании Достоевского нет ничего, что могло бы показаться психиатру неправдоподобным⁵⁵.

Г. сначала хочет, чтобы наряду с ним был другой, разительно схожий с ним, потом, предполагая, что лакей принимает его за другого, он отстаивает свое реальное «я»; после двух испытанных им оскорблений в доме О. И-ча Г. желает, чтобы его реальное я исчезло, в прах обратилось. Но при всех этих переживаниях остается еще какое-то «я», которое именно и хочет, желает... Результатом всех этих раздвоений «я» является не уничтожение его, но, напротив, удвоение.

На другой день Г., проснувшись, припомнил все вчерашние события и, как подобает параноику, объяснил себе появление двойника кознями своих врагов. «До чего иногда злоба может довести человека, — до чего может иногда дойти ожесточенность врага, мстящего за честь и амбицию». Здесь Г-н проговаривается: он оскорбил чью-то честь и амбицию, — фактически или мысленно намеревался это сделать. Для душевнобольного психическая реальность иногда важнее и действеннее вещественной.

Переводя художественное изложение душевной драмы Г-а на язык психиатрии, мы получим следующее описание процесса душевного заболевания. Г-н жил у Каролины Ивановны и совершил там какой-то неблаговидный поступок сексуального в широком смысле слова характера (Фоблаз)⁵⁶. Ему пришлось оставить дом Каролины Ивановны. Однако и после этого инцидент, случившийся у Кар. Ив., продолжал мучить Г-а, у него было чувство собственной вины, что отмечено А.Л. Бемом*

Г-а терзают «ни с того ни с сего угрызения совести». Во сне ему снится о щелчках и подлостях.

«Мысль о щелчке незаметно переливалась... в форму какой-нибудь известной маленькой или довольно значительной подлости, виденной, слышанной или самим недавно исполненной... потому, одним словом, г. Г-н знал хорошо: почему. Тут г. Г-н краснел сквозь сон...

Г-у хотелось избавиться от этого чувства вины. Его больная натура указала ему выход — нередкий, впрочем, и у здоровых — свалить вину с больной головы на здоровую, или, говоря научным термином, проецировать собственное душевное состояние в других. Виноват не он, а окружающие его.

А.Л. Бем. К вопросу о влиянии Гоголя на Достоевского. Прага. 1928. (Ср. Slavia, т. VII, кн.

Не он, а они поступают с ним дурно, они — его враги, они интригуют против него, подстраивают ему всякие штучки. У Г-а развивается бред преследования. Г. честолюбив, повышенного о себе мнения; он стремится выбиться из своего незначительного положения. Г-у представляется заманчивым жениться на единственной дочери своего богатого покровителя, Ол. Ив-ча. У Кар. Ив. Г-н имел сексуальное переживание, с Кларой у него предстоял брак по расчету. Но тут у него появляется соперник, его сослуживец — до известной степени его двойник — Вл. Сем. С появлением двойника Вл. С. исчезает. Г-н жалуется двойнику на О. И., А. Ф. и Клару. О Вл. С. ни слова. Вл. С. появляется еще только на момент в последней сцене, именно тогда, когда двойник исчезает и заменяется обыкновенным чиновником. Соперник встречает поддержку со стороны своего дяди А. Ф-ча и благосклонное отношение родителей Клары. Г. вследствие своей душевной болезни не мирится с этим, не хочет признать наличия неприятного ему факта, вытесняет его из своего сознания, не верит, чтобы могли предпочесть ему, прямому, честному, серьезному, как он о себе думал, карьериста, пустого шаркуна Вл. С-ча. Он старается вывести на чистую воду своего соперника, но это ему не удается. Г. не видит, что он добивается совершенно того же, чего и Вл. Сем. Все свои неудачи он объясняет происками своих врагов и связывает свой неуспех с кознями, исходящими от знакомых Каролины Ивановны. Г. начинает жить все более и более в бредовом миру, хотя, как параноик, и не теряет окончательно связи с окружающим его реальным миром. Ему страстно хочется, чтобы все уладилось, устроилось по-хорошему, конечно, при одном непременном условии: чтобы осуществились все его мечты о собственном подобающем ему благополучии. Психика Г-а раздвоена: то он чувствует себя в своем реальном положении маленького застенчивого чиновника без особых возможностей выдвинуться, то уверен в своем превосходстве. Внутренняя раздвоенность сказывается и во внешнем поведении. После двух психических ранений в доме О. И-ча все желания и опасения Г-а выливаются в галлюцинацию «двойника». Сначала двойник представляет собою точное подобие Г-а, может быть, возврат его прошлого, и Г. дружит с ним. Потом в двойнике возвращается в сознание вытесненный Вл. Сем. — это отчасти; с другой стороны, двойник включает в себя те черты Г-а, которые составляют его идеал, и, с третьей стороны, те черты Г-а, от которых он хотел бы отделаться. Отсюда понятно, что отношение Г-а к своему двойнику крайне сложное.

Первое появление двойника есть чистая галлюцинация. Дальнейшие события можно рассматривать двояко: или двойник остается все время галлюцинацией, или дело обстоит сложнее. На другой день Г. узнает во вновь принятом на службу чиновнике своего вчерашнего двойника. То обстоятельство, что новый чиновник — однофамилец Г-а, мне не представляется особою поэтическою вольностью. Разве это не может быть? Разве это уж такой редкий случай? Что же касается сходства, то мы знаем по опыту, что параноики в высшей степени нетребовательны в нахождениях сходства новых лиц со своими врагами. Каждый из нас может убедиться, рассматривая, напр., пассажиров в трамвае, что у того или другого есть поразительная черточка сходства с кем-либо из наших знакомых. Вот такой отдельной черточки для параноика уже довольно, чтобы идентифицировать двух различных лиц. Если внимательно следить за появлениями двойника, можно убедиться, что иногда двойник — чистая галлюцинация, иногда — бредовая идентификация действительного чиновника. Этот последний появляется на время, так сказать, в своем виде, в последней сцене, когда Г. находился в умиленном состоянии и любил «даже и зловредного близнеца своего, который теперь, невидимый, вовсе был не зловредным и даже не близнецом г. Г-у, но совершенно посторонним и крайне любезным самим по себе человеком».

Что касается переписки г. Г-а, А.Л. Бем считает ее бредом больного воображения. Мне думается, что в этом предположении нет необходимости. Самое подозрительное — это письмо Клары. Конечно, письмо это — подложное, но оно могло быть грубой шуткой молодых чиновников. Несомненно, все чиновники были осведомлены о странном поведении Г-а в доме О. И-ча, считали Г-а душевнобольным, а поведение окружающих по отношению к помешанному нередко бывает насмешливым. Г. получает письмо Клары после сцены, в которой двойник рекомендует молодым чиновникам Г-а как русского Фоблаза. «Поцелуемся, душка... Шуточка бесполезного г. Г-а-младшего, кажется, нашла отголосок где следовало, тем более что в ней заключался коварный намек на одно обстоятельство, по-видимому, уже гласное и известное всем». Письмо получено из квартиры Вахрамеева — одного из молодых чиновников. Кроме того, письмо читалось Г-м в сильно аффективном состоянии, а потому он мог читать с пропусками, с искажающими смысл очитками и т.п. Исчезновение писем и т.п. легко объясняется беспорядочностью и растерянностью поведения душевнобольного человека.

Кстати, следует отметить, что Достоевский с удивительным мастерством изображает паническое состояние лиц, окружающих помешанного.

Система бреда Г-а недостаточно ясна, но, может быть, она недостаточно ясна и для самого больного, так как включает в себя много неосознанных элементов. Во всяком случае, такая недостаточная отчетливость бредовой системы — самое обычное наблюдение психиатрической практики.

Психиатрическая правда поэмы Достоевского вызывает удивление: как мог Достоевский изобразить переживания параноика-галлюцинанта без малейшего уклонения от действительности? При внимательном чтении можно убедиться,.что Достоевский почти не пользуется licentia poetica⁵⁷

Но прежде зададим себе другой вопрос: кому нужна психиатрическая правда литературного произведения?

Профессор психиатрии в Базеле Gustav WolfF⁵⁸ рассказывает об анкете среди психиатров в 1890 г. по поводу изображения беллетристами душевнобольных. Известный Forel⁵⁹ высказал то мнение, что душевнобольные изображаются так (он имел в виду «Привидения» Ибсена)⁶⁰, что любая нянька или жена чиновника, служащего при больнице, скажет, что таких душевнобольных не бывает. На это Wolff возражает, что беллетрист и не должен изображать душевнобольных согласно с действительностью. Если психиатр, разбирая художественное произведение, восхваляет автора за верность действительности, на самом деле он высказывает уничтожающее суждение. «Драма, для понимания которой необходима психиатрия, не может быть произведением искусства». Интересная и талантливая книжка Wolffa не исчерпывает, однако, вопроса во всем его объеме.

* Psychiatrie und Dichtkunst. Grenzfragen des Nerven- und Seelenlebens. H. XXII. Wiesbaden. 1903.

Необходимо различать практическую и теоретическую психиатрию. Для практика важно: поставить индивидуально значимый диагноз, позволяющий дать предсказание (прогноз) и определяющий терапевтические возможности. Задача беллетриста настолько отлична, что не может быть никакой речи о пользе беллетристики для психиатра-практика и практической психиатрии для литератора.

Отношение междутеоретическою психиатриею и литературою другое⁶¹. Психиатр, психолог и поэт, изображающий душевные переживания своих героев, имеют один и тот же предмет своего интереса: душевная жизнь человека. Психиатр обособляет себе в душевной жизни человека отдельную область — патопсихологию. Но между психическими и патопсихическими переживаниями никаких качественных различий нет, критерий патологического только количественный и относительный (реляционный)*

Методы работы психиатра⁶², психолога и поэта различны, но есть один основной метод, общий всем трем работникам: самонаблюдение и наблюдение других людей. Конечные цели всех трех различны, но есть одна общая цель: постижение душевных процессов человека в их закономерной взаимозависимости, разыскивание движущих сил в душе человеческой; коротко говоря, попытка найти ключ к пониманию личности. Пользуясь одним и тем же методом и идя к одной и той же предварительной цели, все три работника могут сделать одни и те же психологические открытия, психологические усмотрения, имеющие общее и общеобязательное значение**

В этих пределах взаимоосведомленность всех трех работников может быть только желательна. В частности, что может быть естественнее желания психиатра познакомиться с тем, что усмотрел поэт? В некоторых произведениях психиатр должен сделать предварительное обособление того, что психиатрически ложно, оттого, что правдиво. Напр., в «Записках сумасшедшего» Гоголя психиатрической правды мало. В «Записках сумасшедшего» Льва Толстого все правдиво, кроме нарочитой тенденции⁶³, которая искусственно пристегнута к этому произведению***. Литературная ценность указанных произведений Гоголя и Толстого не умаляется этим замечанием. «Двойник» Достоевского — сплошь психиатрически правдивое произведение. Итак, психиатрическая правда литературного произведения может быть нужна психиатру. У таких авторов, как Достоевский, психиатр может и должен учиться.

На интересных для психиатра усмотрениях Достоевского я останавливаться не буду. Симптом двойничества, так мастерски описанный Достоевским, вовсе не представляет собою в психиатрической практике такого часто наблюдаемого явления, как, напр., паранойя и другие галлюцинации. «Двойник» Достоевского представляет собою также и казуистический интерес****

N. Osipov. Kriterium duSevni choroby. Casopis 16kafd Ceskych. C. 32. 1925.

О понятии психологического открытия см. Ив.Ив. Лапшин. «Философия изобретения и изобретение в философии». Т. II. Глава первая, стр. 22. Прага, «Пламя». 1925. — Усмотрение есть особый вид знания, это не чувственное восприятие, не рассудочное знание, а также не вера, но умозрение, интуиция. См. Н.О. Лосский. Логика. Т. II. Глава первая. Берлин. Обелиск. 1923. В немецкой научной литературе усмотрение передается термином Einsicht. См. интересную книгу: Th. Erismann. Die Eigenart des Geistigen. Leipzig. 1924.

*** См. Н.Е. Осипов. «Записки сумасшедшего» незаконченное произведение Л.Н. Толстого. «Психотерапия». Москва. № 3. 1913 г.

****Позволю себе привести записку моего друга-врача, д-ра Кнаппа⁶⁴, человека исключительно одаренного и пользующегося здоровьем, перенесшего двойничество после сыпного тифа. Это сообщение может иметь значение и для понимания творчества Достоевского: оно указывает на возможность переживания в горячечном бреду двойничества и на то, что такое переживание может пройти без всякого следа, без всяких длительных нарушений психики.

«По окончании высокой температуры я был невероятно слаб. Пока была высокая температура, я пробуждался только два раза в день во время холодных ванн и, очевидно, уже тогда жил в спутанном состоянии, как раздвоенная личность, потому что помню, что в ванне постоянно спрашивал сиделку: «Как моя фамилия?» Когда она мне говорила, я ей отвечал: «Это хорошо» или «Я хороший больной». Когда после высокой температуры я понемногу приходил в сознание, я жил двойною жизнью; то я был самим собою, то каким-то Штерном. (Никогда никакого Штерна я не знал.) В качестве себя самого я знал, что инфекционное отделение, в котором я находился, одноэтажное здание, но как Штерн я жил в том же помещении во втором этаже. Я никогда не был обоими одновременно, но всегда знал о существовании двойника. Как Кнапп я ненавидел Штерна, а как Штерн ненавидел Кнаппа. Бывали ужасные минуты, целые ночи я проводил в размышлениях (днем я большею частью спал), что будет по возвращении домой, кто из нас будет жить с моей женой, кого родители признают за настоящего, кто будет владеть моею библиотекою. Я это чувствовал, когда был Кнаппом. Когда же был Штерном, то чувствовал исключительно только ненависть к Кнаппу. Часто, как Кнапп, я чувствовал (не видел, но чувствовал душевно, что было больше, чем видение) Штерна, как он сидит на постели надо мною в первом этаже и ест; другой раз я чувствовал (не слышал), что он разговаривает с моими знакомыми. Я никогда не думал, что это невозможно, пауз критического отношения к этим переживаниям вообще не было. Так продолжалось около 8 дней, потом прошло, но память обо всем сохранилась точная и ясная. Вместе со мною в отделении сыпнотифозных был другой врач, М. У него было несколько двойников: один в ночном столике, другой под постелью, третий в головах, четвертый в ногах. Целый день он их допрашивал, каждого отдельно: Кто ты? Крестное имя? Откуда? Чем занимаешься? Где живешь? и т.д., и потом восклицал: Господи Боже мой! Совсем как я! Это ужасно! — Д-р М. переживал также состояния, когда ему не хватало ноги, руки или головы, и он искал их под постелью. Всегда ему чего-нибудь не хватало». Этот последний симптом интересен для сравнения «Носа» Гоголя с «Двойником»⁶⁵.

Психиатрическая правда нужна также читателю, т.к. освобождает его от многих предрассудков в суждениях о душевнобольных. Конечно, помешанный может причинить много зла и в надлежащем случае должен быть изолирован. Тем не менее он остается нашим «меньшим братом», по выражению проф. Сербского**. И Достоевский, бесспорно, вызывает у читателя сочувствие к страданиям Голядкина. Особенно трогательны те места, где герой возвращается к реальной действительности: «Дома теперь чаю бы выпить чашечку и т.д.». Эти возвраты к действительности трогают нас не в силу слезливой сентиментальности, но потому что особенно резко оттеняют весь ужас бредового существования. Трогает тоже полная беспомощность, растерянность, оставленность Г-а. Щемящее душу чувство вызывает постоянная надежда Г-а на то, что все уладится к лучшему...

Вопрос о том, читал ли Достоевский психиатрические книги или нет, для нас в данный момент не представляет интереса: ничего подобного, особенно в смысле тонкого анализа, в тогдашней психиатрии он не мог вычитать.

Излагая с изумительною правдивостьюпсихозные переживания, Достоевский с тою же правдою передает сновидения — ближайший к психозам аналог у здорового человека. Каждый человек живет двойною жизнью: бодрственною и сонною. Сновидение — реальный факт душевной жизни, игнорировать этот факт может только человек, ослепленный какой-либо догмой или сознательно не желающий знать того, что человек видит сны. Психологию сновидений с замечательным проникновением разработал Freud⁶⁷. А.Л. Бем в своей статье «Тайна личности Достоевского» указывает на то, что произведения Д-го следует анализировать и понимать как сновидения*

* Сборник «Православие и культура». Берлин, 1923. По-чешски: А. Вёт. Tajemstvl osobnosti ОозЮ^еУзкёИо. Pfel. A. Teskovd. Praha. Otto. 1928. Методически единый ряд статей представляет собою удачный подход к изучению процесса творчества и дает начало тонкого анализа произведений Достоевского.

Вполне присоединяюсь к этому мнению, но положение А.Л. Бема о «произведениях-снах» Достоевского не устраняет того, что на общем фоне «произведения-сна» Достоевский обособляет сновидения своих героев. И вот эта-то передача сновидений своих героев отличается у Достоевского замечательною верностью действительности, правдою сновидений.

Раз автор соблюл психиатрическую правду и правду сновидений, тем самым его произведение правдиво и психологически. Можно оставить все психиатрическое в стороне и считать, что паранойяльное заболевание героя, как заболевание, интереса не представляет и нужно автору и читателю просто как предельное выражение переживаний, присущих и здоровому человеку в общении с другими людьми. Недоверчивое, нелюбовное, враждебное отношение человека к человеку и в то же время стремление к любви; эгоизм, жажда власти, господства и в то же время прямое стремление к подчинению — такова природа человека.

Но вот мы наконец приходим к тому моменту, когда пути ученого и поэта расходятся. У поэта появляется свой художественный императив, свое художественное задание: выдумка поэта должна захватить читателя, изолировать его вместе с переживаниями героя от всего остального мира. Захват, конечно, сообусловливается индивидуальностью читателя. Всегда возможен случай, что истинно художественное произведение останется без эффекта для той или другой группы читателей в силу их личных особенностей.

Мне думается, что в «Двойнике» есть одно несколько скучное место, а именно переживания Г-а с писарями. К большим художественным достоинствам «Двойника» относится захват страшным, точнее жутким*, несколько истинно юмористических мест и, особенно, уменье Достоевского высловить самые сложные, запутанные переживания героя**

Таким образом, вся поэма Достоевского представляет собою один порыв творческой фантазии. Порыв этот глубоко органический в своей целостности, т.е. каждая часть существует только ради целого, а целое понятно только на основании частей***

Один пример. В рассказе двойника о его прошлом встречается непонятное упоминание «о престарелой тетушке его, Пелагее Семеновне». Больше про нее не сказано ни единого слова. Но это упоминание становится понятным, если мы вспомним сказанное раньше Антоном Антоновичем о двойнике. «Это бывает... то же самое случилось с моей тетушкой с матерней стороны; она тоже перед смертью себя вдвойне видела». Таким образом, тетушка Пелагея Семеновна, среди рассказа о невзгодах заурядного чиновника, напоминает о том, что Г-н младший не обычный чиновник.

Органический характер произведения позволяет нам использовать «Двойник» для более детального и углубленного анализа, для Freud'овского психоанализа.

* Подробнее я останавливался на понятии жуткого в докладе: «Страшное у Гоголя и Достоевского». Семинарий А.Л. Бема. 26 февр. 1927 г.⁶⁸

Интересно отметить, что Достоевский употребляет некоторые прилагательные в пассивном смысле, которыми мы в настоящее время пользуемся в активном смысле. Так — отчаянный в смысле отчаявшийся, неинтересный — в смысле неинтересующийся, победный — в смысле побежденный, досадный — в смысле раздосадованный.

** О понятии органического см. Н.О. Лосский: Мир, как органическое целое. Москва 1917 г.

III

Почему Достоевский дал своему герою фамилию Голядкин? Что значит Голядкин? Это не праздный вопрос. Сам Д-ий несколько раз подчеркивает значение фамилии. «Дурашка ты этакой, Голядкин ты этакой — фамилия твоя такова!» «Голядкин ты этакой, недостойный ты этакой» и другие места. Отметим, что Голядкин пользуется своею фамилией как в ласкательном, так и в хулительном смысле — этим выражается амбивалентное отношение героя к самому себе. АЛ/. Бем сообщил мне, что в новгородском и рязанском говорах есть слово «голядка» и значит «голытьба». Областное слово «го-лятка» значит пьяница, оборванный, срамной, — выражение укорительное. Следовательно, прежде всего фамилия героя указывает на несчастного, жалкого человека, голь. Но все эти понятия амбивалентны. «Несчастненький» употребляется как в хулительном, так и в ласкательном смысле, подобно тому как «блаженный» означает святого и юродивого. Кроме того, со словом «Голядкин» ассоциируются слова лядвея, ляшка, лягаться. Д-ий много раз повторяет про своего героя: «лягнул своей коротенькой ножкой...», «как будто бы собирался кого-то лягнуть». Голядкин действительно собирался лягаться, в нем есть начатки бунта, как это отметил А.Л. Бем⁶⁹. Два приведенных цикла идей: голь и лягаться сочетаются в пословице: «Нужда скачет, нужда пляшет, нужда песенки поет». Двойник — «прыгун». С «Голядкин» ассоциируется также «Гладкий», гладкий в смысле откормленный. У Г-а крутое брюшко, пухлая щека. Таким образом, фамилия героя передает до известной степени и внешний облик героя. Можно добавить, что с понятием «голый» ассоциируется голая голова героя. «Довольно оплешивевшая фигура...»*

Во время визита к Его Превосходительству Г. был чрезвычайно растерян, вдруг появился двойник, потом лакей «проревел во все горло»: «Господа Бассаврюковы». — «Хорошая дворянская фамилия, выходцы из Малороссии», — подумал Г. и тут же почувствовал, что двойник и лакей вытесняют его в переднюю. Двойник «защебетал»: «Шинель, шинель, шинель, шинель друга моего. Шинель моего лучшего друга». Обаяние Гоголя сказывается здесь целым клубком ассоциаций. Пять раз повторенное слово «шинель» понятно, т.к. положение Г-а напоминает визит Акакия Акакиевича к Его Превосходительству. Бассаврюковы взяты от Бассаврюка в повести «Ночь накануне Ивана Купалы». Бассаврюк — двойник героя этой повести, Петра. Такие, казалось бы, мелочи, при углубленном анализе получают глубокий смысл. Это место поэмы дает намек на дьявольское происхождение двойника, будущего черта Ивана Карамазова.

Мы и мыслим, и говорим в значительной степени сравнениями. Сравнениями часто пользуются поэты, и если сравнение малоупотребительно в обиходной речи, то сразу может быть не понято. Так, под переулочком следует разуметь кривую дорогу, интриги. Г. повторяет подряд 10 раз слово «ветошка».

* При всех таких анализах всегда следует — memento mori для психоаналитиков: 1) различать свои ассоциации от ассоциаций анализируемого автора; 2) избегать грубых обобщений; 3) раскрывать в том или другом случае сексуальный смысл предмета resp. символа, а не просто сексуализировать все, что наблюдается. Из того, что мы встречаем легкомысленное и недобросовестное злоупотребление фрейдовским психоанализом, еще не следует, что мы должны отказываться от метода Фрейда.

Это можно объяснить тем, что Г. переживает в данном случае аффект ужаса того, что он — ветхий — должен исчезнуть и дать место новому, т.е. своему двойнику. Раньше говорилось о том, что теперь было двое Голядкиных: один — старенький, а другой — новенький.

После скачки с двойником на дрожках Г. забежал в трактир, прочел письмо Клары и пришел в состояние полной растерянности.

Он полез «в карман за платком своим... и вынул вместо платка склянку с каким-то лекарством, дня четыре тому назад прописанным Кр. Ив-ем. Медикаменты в той же аптеке, — пронеслось в голове г. Г-на... Вдруг он вздрогнул и чуть не вскрикнул от ужаса. Новый свет проливался... Темная красновато-отвратительная жидкость зловещим отсветом блеснула в глаза г. Г-на... Пузырек выпал у него из рук и тут же разбился. Герой наш вскрикнул и отскочил шага два назад от пролившейся жидкости... — Стало быть, жизнь в опасности».

Произошло как бы пролитие крови, указание на то, что враги Г-а желают его убить, отравить, у Г-а бред отравления. Теперь становится понятным, почему Г. так страшно перепугался, когда доктор хотел прописать ему лекарство. «Медикаменты в той же аптеке». Аптека, где приготовляется вся интрига против Г-а, где приготовляется двойник — квартира Каролины Ивановны, немки. Доктор Кр. Ив. тоже немец.

Если сравнения бывают непонятны вследствие их неупотребительности, то бывает и прямо наоборот: мы не придаем особого значения сравнению, когда оно стало уже слишком механизированным, заезженным, как, напр., пословицы. Так, легко пропустить значение пословицы «Коко с соком». Между тем, если вникнуть в ее смысл и сопоставить с некоторыми другими местами поэмы, обнаружится, что у Д-го в его поэме есть целый ряд сравнений, взятых из жизни птиц. «Говорят, господа, что птица сама летит на охотника. Правда, и готов согласиться: но кто здесь охотник, кто птица? Это еще вопрос, господа!» Когда Г. подносит своему сопернику «коку с соком», — он, кстати, отделывает и других врагов, «чтобы уж разом двух воробьев одним камнем убить». При появлении на второй день двойника Г. «уткнул в бумагу свою победную голову, совершенно с тою же самою целью, с которою страус, преследуемый охотником, прячет свою в горячий песок». «Двойник щебечет...» Г. подносит своему сопернику, Вл. Сем-у, «коку с соком», когда Вл. Сем-ч собирается жениться. В день рождения Клары, на торжественном обеде, когда обнаруживается, что жениховство Вл. Сем-ча принимается всеми без исключения, Антон Ант-ч, «старинный друг дома и крестный отец Клары... пропел петухом». Вл. Сем-ч — счастливый жених — петух, а г. Г., находившийся в это время на черной лестнице, трусит «как курица». На другой день Г. рассуждает о своем положении: «Ну, чудо и странность, там говорят, что сиамские близнецы... но ведь и великие люди подчас чудаками смотрели. Даже из истории известно, что знаменитый Суворов пел петухом... В своих размышлениях по поводу похищения Клары Г. говорит: «потом заведется птенец... вот, дескать, птенец завелся, так вы по сему удобному случаю снимите проклятие да благословите чету».

Hoffmann упоминает о Суворове, но по другому поводу: герой Hoffmann'a велел завешивать зеркала, как это делал генерал Суворов. — Птица играет роль у Ewers'a и в других историях двойников. См. Rank, 1. с.

Во время бегства ночью перед появлением двойника Г. теряет калоши. «Калоша, отставшая от сапога, с правой ноги г. Г-на, тут же и осталась в грязи и в снегу».... Затем «осиротел другой сапог г. Г-на, тоже покинутый своей калошей». Калоша и сапог — двойники. Две калоши — тоже двойники... «Два сапога пара», сапоги — двойники. В поэме Д-го сапоги упоминаются очень часто, слишком часто, чтобы не задуматься над их значением. «Одеваясь, он несколько раз с любовью взглядывал на свои сапоги, поминутно приподымал то ту, то другую ногу, любовался фасоном и что-то все шептал себе под нос, изредка подмигивая своей думке выразительной гримаской». Своею думкою, т.е. своими бредовыми идеями только и жив г. Г. Калоши, сапоги, туфли — о туфлях также упоминает Д-ий — могут иметь сексуальное значение. Но у Д-го нет никаких указаний на сексуальное значение сапог.

Интересно отметить следующее место:

«Поддразнивать себя и растравлять... свои раны... было каким-то глубоким наслаждением для г. Г-на, даже чуть ли не сладострастием. Ну, если б там теперь, — думал он, — волшебник какой бы пришел или официальным образом как-нибудь этак пришлось, да сказали бы: дай, Г-н, палец с правой руки — и квиты с тобой; не будет другого Г-на, и ты будешь счастлив, только пальца не будет, — так отдал бы палец, непременно бы отдал».

Это место написано под влиянием «Носа» Гоголя. Ковалев говорит: «Нос, мой собственный нос пропал... Это не то что какой-нибудь мизинец на ноге, который я в сапог — и никто не увидит, если его нет... Боже мой! Боже мой! За что это такое несчастье? Будь я без руки или без ноги — все бы это лучше: но без носа человек — черт знает что: птица не птица, гражданин не гражданин...

Нос, мизинец, рука, нога — заместители мужского полового органа и двойника у Гоголя. Палец — заместитель двойника у Д-го. Палец — несколько более отдаленный, чем нос, символ мужского полового органа, лучшая маскировка. Я вполне согласен с мнением А.Л. Бема о том, что Д-ий хотел избавиться от неприятного ему героя гоголевской повести — Носа, но здесь это Д-му не удается: он невольно попадает в ту же сексуальную символику. Недаром размышлениям и мечтам Г-на предшествует указание на их сладострастный характер*

Достоевский усиленно вытесняет все сексуальное, по крайней мере в «Двойнике». Из этого не следует, что «Двойника» нельзя рассматривать под углом зрения фрейдовской теории либидо.

Судьба человека зависит в значительной степени, конечно, не исключительно, от того, в какой пропорции распределено либидо между тремя объектами: своим собственным «я» — нарциссизм, чужими «я» одинакового пола — гомосексуальность, чужими «я» противоположного пола — гетеросексуальность. Слово сексуальность надо понимать в широком смысле и как чувственность, и как нежность, и как сублимированную сексуальность.

* Есть одно бесспорное, думается мне, место в повести Льва Толстого «Отец Сергий», где палец символизирует мужской половой орган. N. Ossipow. Tolstois Kindheitserinnerungen. Ein Beitrag zu Freud's Libidotheorie. Imago-Bucher, II. Psychoanal. Verlag. 1923. S. 66.

И у Гоголя, и у Достоевского, и у Толстого палец рассматривается как ничтожество; интересно отметить, что у Салтыкова (Губернские очерки) о пальце, наоборот, говорится с большим уважением и вожделением. «Сколько красноречия заключает в себе один палец истинного администратора... я ни о чем не думал с таким наслаждением, как о возможности сделаться посредством какого-нибудь чародейства указательным пальцем губернатора или хоть его правителя канцелярии».

Так, дружба Г-а с двойником во время пребывания двойника на квартире Г-на может быть рассматриваема как сублимированное гомосексуальное отношение. Интересно, что Д-ий упоминает здесь об «иных клеветах» на Магомета и об алжирской цирюльне.

В поэме Д-го нет никаких данных о детстве, отрочестве и юности Г-а. В его настоящем состоянии либидо распределено так: Г. — нарцисс. Во время пребывания за шкафом, на черной лестнице Ол. Ив-ча Г. занимался «ласкательством собственной особе своей». Г. чувствует себя хорошо во всех тех положениях, которые напоминают внутриутробное существование: в постели, в карете, в отдельном кабинете ресторана, «в уголку забившись в местечко хоть не потеплее, но зато потемнее, закрывшись отчасти огромным шкафом и старыми ширмами». И в департаменте Г. прячется «в укромный уголок, за огромную железную печку». Внутри матери зародыш наполняет все доступное ему пространство, у него нет соперников, нет раздражений со стороны света и температуры, темно и тепло. Этим условиям должно соответствовать душевное состояние эгоизма и нарциссизма. Внутриутробный и младенческий нарциссизм — первичный естественный нарциссизм, подлежащий с развитием индивидуума частичному вытеснению. Если же он остается во всей своей первичной интенсивности и у взрослого — это уже ненормальный нарциссизм («вторичный»).

Помимо этого вторичного нарциссизма у Г-а больше страсти, либидо, в отношении к мужчинам, чем к женщинам. Влад. Сем-ч раньше был его «сладчайшим другом», он очень дорожит дружбой сослуживцев, к благодетельному начальству у него сыновнее отношение: «принимаю, дескать, благодетельное начальство за отца. Тут голос г. Г-а задрожал, лицо его раскраснелось, и две слезы набежали на обеих ресницах его».

Рассуждая о предполагаемой женитьбе на Кларе, Г-н говорит: «Первое дело то, что воркования не будет, не извольте надеяться... Муж, напр., нынче приходит голодный из должности... Так у вас, сударыня, должна быть сейчас наготове и водочка, и селедочка. Муж закусит себе с аппетитом, да на вас и не взглянет, а скажет: поди-тка, дескать на кухню, котеночек, да присмотри за обедом, да разве — разве в неделю разок поцелует, да и то равнодушно! Вот оно как по-нашему-то, сударыня Вы моя! Да и то, дескать, равнодушно!»

Это, конечно, не исключает того, что у Г-а есть эротические фантазии извращенного характера. «Смолоду ее того... да и розгой подчас». «Удивляюсь, как этих девчонок не секут еще с детства».

Следовательно, либидо у Г-а распределено так: сильный нарциссизм, значительная гомосексуальность, слабая гетеросексуальность.

Такому распределению либидо вполне соответствует заболевание паранойей, если понимать механизм паранойи так, как его объясняет Фрейд*

Основываясь на работах Rank'a и Freud'a, позволю себе сделать еще несколько замечаний о проблеме двойничества, поскольку она выявляется в поэме Достоевского.

S. Freud. Psychoanalytische Bemerkungen uber einen autobiographisch beschriebenen Fall von Paranoia. Samml. kl. Schriften zur Neurosenlehre. Dritte Folge.

В упомянутой мною статье А.Л. Бема «Тайна личности Достоевского» есть следующее ценное место: «В произведениях Достоевского нередка манера рассказывать от чьего-то лица, как будто бы участника событий, но в то же время не играющего в них роли. Бледная, точно призрачная фигура — она всюду присутствует, она все видит и все знает, но сама остается за кулисами. Этот странный наблюдатель чужой жизни, собственно, есть единственное лицо, в себе вмещающее всю сложную трагедию человеческих страстей». Странный наблюдатель есть подлинное индивидуальное или центральное «я» Достоевского*.

Оно является бледною, призрачною фигурою только потому, что дало жизнь Голядкину, который и действует. Пока действует «я» Голядкина, «я» Достоевского остается в стороне.

Проблема своего «я» возникает перед человеком, когда он недоволен своим положением, недоволен самим собою. Хотя Г. и проповедует, что «всякий должен быть доволен своим собственным местом», но это для других, а не для себя. Из чувства недовольства самим собою или из чувства сознания собственной вины родится желание стать другим, оставаясь прежним, — желание преображения. У Г-а это желание разрешилось появлением двойника. Двойничество есть остановка на пути развития, преждевременная фиксация процесса преображения. «Старенький» Г. не преобразуется в новенького, но ветхий (ветошка) остается наряду с новым.

У Достоевского-Голядкина проблема своего «я» вылилась в проблему двойника.

Насколько идея двойничества владела Достоевским, видно из того, что большинство лиц, ситуаций и даже мелочей описания в поэме носят характер двойничества** При еще более пристальном внимании можно убедиться, что здесь скорее не двойничество, а тройничество. Два сапога — пара и тот, кто носит эти сапоги.

Достоевский-Голядкин всячески старается осмыслить себе явление двойника, нащупывая двойничество во всевозможных сферах бытия.

Представление о двойнике дает прежде всего зеркало: зеркальное отображение удваивает наше «я». В поэме Д-го зеркало играет очень большую роль. Про Г-а можно сказать словами отца Сергия Булгакова: он «мечется в зеркальной клетке своего одиночества». Следует обратить внимание на то, что Достоевский все время подчеркивает близорукость Голядкина.

* О понятии центрального «я» см. систему философии Н.О. Лосского¹⁰. Конспективное изложение своего конкретного идеал-реализма Н.О. Лосский дает в VI-ой главе «Свобода воли» YMCA Press. Paris, 1926.

** Голядкин и Петрушка. У Г-на два двойника: Вл. Сем-ч и галлюцинация, потом галлюцинация и бредовая идентификация, — две пары. Два непосредственных начальника: А. Ф. и А. А. и два высших: Его Превосходительство и Ол. Ив., — две пары начальства. Андрей Ф. и Вл. Сем. — двое. Место Г-на занимают двое чиновников: двойник и Ив. Сем. Г-н встретил «двух сослуживцев своих, двух молодых чиновников» и имел две встречи с ними. Два писаря. — Две женщины: Каролина Ив. и Клара, потом Клара и княжна. — Двое слуг: Петрушка и Евстафий. Два лакея, третий старший у Ол. Ив. Старший обращается к Алексеичу: «А вы дурак, Алексеич. Ступайте в комнаты, а сюда пришлите подлеца Семеныча». Два лакея у Его Превосходительства. — Гости у Его Превосходительства: «мелькнули две-три фигуры в глазах». На балу, когда Г-н споткнулся, «послышался визг и крик двух старух». Когда Г-н стремглав бежит, он «успел задеть и опрокинуть двух баб». — Вахрамеев требует от Г-на долг: два рубля за бритвы. Двойник: «потрепав Г-на еше раза два по щеке, пощекотав его еще раза два... «Две слезы набежали на обеих ресницах его». В сенях Г-н «выстоял свои два часа», на дворе «стоял и выжидал уже целые два часа». Две минуты, два шага. И, наконец, когда Г-н выехал в карете с Кр. Ив-чем уже за город: «Вдруг он обмер: два огненные глаза смотрели на него в темноте».

Созерцание себя в зеркале может впервые натолкнуть на мысль о своем «я»* Упоминает Д-ий также и о тени. Оторопевший г. Г-н... заметил, что «предательская тень изменяла, что покрывала она не всего его... Вдруг с крыльца сбежало// (известно кто)...

«Самою природою устроился так человек, что как две капли воды похож на другого человека, что совершенная копия с другого человека...» Но и двух капель воды не бывает одинаковых, как это доказывают исследования Бахметьева. И каждая капля индивидуальна. «Совершенная копия» — прекрасный образец двойничества для чиновника, но оригинал и копия все же две разные вещи.

В своих нащупываниях двойничества Д. перебирает всевозможные образцы. Мне казалось, что Д. не отмечает один только образец, а именно эхо. Однако есть намеки и на эхо. Когда двойник выпроваживает Г-а от Его Превосходительства: «Прощайте, Ваше Превосходительство... — закричал он вслед г. Г-ну старшему. — Подлец, — проговорил вне себя наш герой. — Ну и подлец... Развратный человек... Ну и развратный человек... — отвечал достойному г. Г-ну недостойный». Зеркало, тень, эхо, две капли воды, копия суть поводы, могущие вызвать переживание двойничества, т.е. субъективно-психический процесс, но очевидно, что в мире физическом дело идет омнимом удвоении resp., о сходстве.

В области биологии образцами двойничества являются братья — сестры, особенно близнецы. Про сиамских близнецов Антон Антон, говорит: «срослись себе спинами, так и живут, и едят, и спят вместе; деньги, говорят, большие берут». Близнецы — не удвоение, но параллельное развитие двух индивидуальностей. «Разительно похожие друг на друга» лица существуют и вне кровного родства; и если мы иной раз ошибаемся и принимаем одно лицо за другое, то это указывает только на несовершенство наших восприятий.

Из всех таких сопоставлений можно сделать один только вывод: никакого удвоения индивидуальности нет и не может быть, но в составе каждой личности, кроме ее незаменимой и неповторимой индивидуальной стороны, есть и общие черты не только похожие, но и тожественные черты одного и того же типа.

Общие черты, дающие повод к ложному отожествлению всей личности, могут быть присущи не только человеку и человеку, но даже человеку и животному. Собачонка, появляющаяся во время возникновения галлюцинации двойника, в этом смысле тоже двойник Г-а. Эта собачонка напоминает Фаустовского пуделя, который предшествует появлению Мефистофеля.

* Это прекрасно описывает д-р М.П. Полосин в своих «Воспоминаниях детства». Цитирую по рукописи: (печатается в журн. «Русск. школа за рубежом», № 32). «Мне было 6 или 7 лет от роду... Рассматривая себя как-то в зеркале, я задался вопросом: кто я? Рассмотрел подробно свои: нос, рот, уши. Уставившись себе в глаза, отвечаю: Ну, я, я Миша, мальчик. А что такое я?.. Где это я? — В груди? Во рту? В глазах, которые смотрят на меня? Куда именно на меня смотрят? Или они смотрят в меня? И вдруг сердце мое сжалось, и мне показалось, что я как будто вышел из тела, что тело это не мое, и я смотрю на себя со стороны. Ощущение это меня сильно напугало, я побежал к матери и, заливаясь слезами, рассказывал ей, что я могу выходить из себя и этого очень боюсь. Мать не могла понять, что меня беспокоит, а я не мог передать этого ощущения. — Более взрослым я также мог вызывать это ощущение у зеркала, но оно было такое гнетущее, что я делал это очень редко».

В сфере социальных отношений прообразом двойничества является друг, alter ego. Конечно, друзья не должны быть телесно похожи друг на друга, но интересно то, что и душевного сходства обычно не бывает. Часто дружат люди совершенно различного душевного склада, в чем-то друзья должны быть похожи и в чем-то отличны.

Общество обязывает своего члена исполнять ту или другую роль. Каждый член общества является носителем того или другого достоинства. (Wurdentrager, Rollentrager). Чем сложнее и ответственнее возлагается роль, тем более усилий требуется от исполнителя. Иногда исполнитель бывает принужден далеко уйти от своей обычной установки на жизнь. Тогда он является как бы двойным человеком: то самим собой, то исполнителем известной роли. В этих случаях также говорят о двойнике. Но, конечно, несправедливо; здесь нет удвоения, а есть только — сознательное или бессознательное — выдвигание на первый план то одних, то других групп своих душевных свойств. В иных случаях член общества самовольно налагает на себя ту или другую роль по тем или другим мотивам: Гришка Отрепьев, вообще самозванство, маскарад, двуличности и т.п.

Есть образцы двойничества и в сфере религии. Голядкин несколько раз называет Иудою Петрушку, а также и своего двойника. «Г-ну старшему показалось... что есть что-то зловещее в лице непристойного г. Г-на-младшего, что даже он отпустил гримасу какую-то в минуту иудина своего поцелуя...» Христос в своем естестве человека и Иуда — двойники. Ангел-хранитель и человек, ангел-хранитель и дьявол — двойники... Голядкин в своих стараниях объяснить себе возможность двойничества думает о Промысле Божием, создавшем двух совершенно подобных, а потом восклицает: «Господи Бог мой. Эк, ведь, черти заварили кашу какую!»

Собственною сферою двойничества является сфера психического бытия.

На основании своего богатого материала Rank приходит к тому, что с переживанием двойничества связано сознание своей вины. А последнее обусловливает: 1) сознание большого расстояния между действительностью и идеалом; 2) сильный страх смерти; 3) тенденцию самонаказания вплоть до самоубийства. Г-н тоже решает застрелиться и называет себя самоубийцей. Но Г., как и все герои двойничества, — нарцисс. Как могут сочетаться нарциссизм, т.е. самовлюбленность, и самоубийство? Rank думает, что нарцисс убивает себя из-за страха смерти. Страх приближения и неизбежности смерти так велик, что человек предпочитает сам ускорить наступление смерти, лишь бы избавить себя от муки ожидания. Так и у Г-а: «беспокойство и неведение о чем-нибудь, близко его задевающем, всегда его мучило более, нежели само задевающее... В тоске своей он начал желать, чтобы, хоть Бог знает как, да только разрешилось бы все поскорее, хоть и бедой какой-нибудь — нужды нет»*

Еще в области нормальной душевной жизни мы встречаем явление, которое, думается мне, лежит в основе двойничества: беседа человека наедине с самим собою. Г-н очень любит рассуждать сам с собою: «Душа ты правдивая! Нет, уж лучше мы с тобой потерпим, Яков Петрович, подождем да потерпим!» Здесь дело идет действительно о двойнике, об удвоении своего собственного «я».

Каким путем этот мысленный образ может превратиться в объект чувственного восприятия, в галлюцинацию? Вопрос о сущности галлюцинаций еще совершенно темный, и я не буду на нем останавливаться.

* В сфере отвлеченного бытия «жизнь и смерть» — двойники. О сплетениях жизни и смерти см. N. Osipov. Zivot a smrt. Науч. труды Русского народного университета, т. I. Прага 1928.

Обращая пристальное внимание на свой собственный образ, на свое «я», можно идти двумя путями: или путем больного бесполезного двойничества, или путем здорового успешного творчества.

Голядкин — нарцисс, он боится смерти, не хочет ее, тоскует по бессмертию. «Тоска, тоска была неестественная... Тоска подходила такая, как будто кто сердце выедал из груди...» Нарциссу предносится возможность уйти от смерти путем создания себе двойника*

Но на этом пути нельзя найти ничего другого, как только повторение себя самого с теми или другими уклонениями в хорошую или дурную сторону. Эта попытка дважды неудачная: 1) она фиктивна — двойник или галлюцинация, или бредовая идентификация, — душевная болезнь, 2) этот фиктивный двойник становится не другом, а врагом. Двойничество есть действительно «роман с самим собою», Roman mit sich selbst, как в середине прошлого столетия психиатр Ideler⁷¹ определял душевное заболевание вообще.

Фактически никакого удвоения «я» быть не может. «Я» не имеет множественного числа, как это прекрасно излагает в своей статье СЛ. Франк. «В своем основном и первичном смысле «я» вообще не имеет и не может иметь множественного числа: оно единственно и неповторимо по самому своему смыслу. Мы есть не многие «я», а есть «я» и ты, или «я» и он, они. Я, ты, он, вы и они, так сказать, навеки распределены по своим местам и существуют лишь в этой противопоставленности друг другу. Но именно эта противопоставленность преодолевается в мы»"

Единственно возможный фактический выход за пределы своего «я» — преодоление нарциссма, путь любви к другим людям, прежде всего к другому полу, выход в сферу сексуально-дружеских отношений мужа и жены. У Голядкина же доминирует гомосексуальный момент и в отношении к другому полу лишь эротика. В отчаянии своем он рассуждает: «Какая тут свадьба... тут всеобщая смерть». Отчаяние «выедало сердце из груди» Г-на, и он проецирует это чувство смерти в себе самом вовне, как всеобщую смерть.

На пути нарцисстическом может остаться здоровым только тот, кто обладает талантом, в частности, талантом поэтического творчества.

Достоевский и Голядкин — тоже двойники. Достоевский создал Голядкина и заставил его пройти путь бесполезного двойничества до последних пределов. Этим Д. сбросил с себя «страшную темную тоску свою», чего не мог сделать Г. Голядкин потерпел фиаско, но это не значит, что идея двойничества исчезла у Достоевского. Голядкина заменили другие герои.

Мне думается, что положение «Достоевский и Голядкин — двойники» выясняет до известной степени вопрос о субъективности и объективности литературного творчества***

Ростовщик в повести Гоголя «Портрет» требует от художника: «Нарисуй с меня портрет. Я, может быть, скоро умру, детей у меня нет; но я не хочу умереть совершенно, я хочу жить».

** Сборник статей, посвященных П.Б. Струве. Прага. 1925⁷².

*** См. поучительную и весьма богатую материалом статью И.И. Лапшина «О перевоплощаемости в художественном творчестве». Художественное творчество. Петроград, 1922. — В своей настоящей работе я сознательно не различаю двух планов реальности — художественного и житейского, — о различении которых так блестяще пишет И.И. Лапшин. «Воля России», 1926, X. Я имею в виду один общий план психической реальности⁷².

Изображает автор в своем герое самого себя? Нет, своего двойника. Изображает автор в своем герое чужое «я», предмет своего наблюдения? Нет, своего двойника или п-ое количество своих двойников. Голядкин видит во сне «страшную бездну совершенно подобных» своих двойников, а потом в последней сцене «целую вереницу...»

Но что же такое двойник? Двойник есть модус или вариант собственного «я» автора. Диапазон вариаций может быть очень широкий от полного восхваления до последнего поругания. В случаях восхваления герой-двойник есть «идеальное "я"» автора. В случаях поругания герой-двойник выявляет все те свойства, которые совесть автора отвергает, вытесняет из своей души. Только этим отношением двойничества можно объяснить любовь автора к изображаемым им отрицательным типам. Отношение истинного писателя к своим героям всегда амбивалентное.

Из сказанного, конечно, не следует, что автор ограничивается самонаблюдением. Наблюдение других людей, чужих «я», так же необходимо автору, как и самонаблюдение. Совершенно прав И.И. Лапшин: «Познание своей и чужой душевной жизни до того взаимно проникают друг друга, что едва ли возможно углубленное постижениея без ты, как ты без я».

Псевдодвойничество есть или наше ошибочное, несовершенное восприятие (две капли воды), или мнимое удвоение, как зеркальное отображение. Здесь самоактивность принадлежит только оригиналу, копия лишена всякой самоактивности. В настоящем двойничестве активность переходит до известной степени в копию, в двойника. Двойник Голядкина живет как психически реальный образ, но такое двойничество — «метание в зеркальной клетке своего одиночества» — больное бесполезное явление, все равно, достигает оно степени галлюцинации или нет. Двойник Достоевского, Голядкин живет как психически реальный образ, способный вызвать у «-количества читателей сочувственные переживания.

Автор-герой-читатель представляют собою тройственную систему, троичность Я-Ты-Он. Здоровое плодотворное двойничество тем и отличается от больного, что преодолевает самозамкнутость, имея в виду читателя. Только тройственная система есть нечто завершенное и в то же время жизнеспособное.

Андрей Карапетян «Двойник»