О Достоевском. Ч2

Автор: Бем А.Л.

Достоевский Фёдор Михайлович Категория: Бем Альфред Людвигович

Страница 15 из 20

И. И. Лапшин

КОМИЧЕСКОЕ В ПРОИЗВЕДЕНИЯХ ДОСТОЕВСКОГО

§ 1. Всем известные обстоятельства трагической жизни и личные черты характера Достоевского мало располагали его к веселому юмору в жизни. А между тем Достоевский носил в душе своей не только прообразы «человека из подполья», Ивана Карамазова и Ставрогина, но и духовные черты Зосимы, Макара Долгорукого, Алеши, князя Мышкина. Мало того, его природный психологический темперамент был светлым — он был психологический оптимист, и только тяжкие испытания судьбы, болезнь и углубление мысли во всю безысходность мирового зла, ожесточая его, делали из него против его воли метафизического пессимиста. Его религиозно-церковное credo было светлым, ему казался порой близким душевный рай, но, как мощный мыслитель, он приходил, наперекор своим основным светлым религиозным устремлениям, к созданию русского Кандида³⁹, на этот раз не шуточного, не юмористического, а в виде неотразимой трагической реплики Лейбницу, а за ним и всему христианскому богословию («Бунт»).

§ 2. Домашняя обстановка Достоевского не располагала к свободному непринужденному смеху. Суровый отец в корне пресекал всякое влечение к насмешке, к иронии как недопустимое вольнодумство. Андрей Михайлович Достоевский рассказывает⁴⁰, как однажды Ванюша Умнов, гимназист, его товарищ детства, заучив на память сатиру Воейкова «Сумасшедший дом»⁴¹, продекламировал ее детям Достоевским, и они с его слов запомнили из нее несколько строф. Выслушав эти строфы, отец очень рассердился и сказал, что в этом произведении «помещены дерзкие выражения против высокопоставленных лиц и известных литераторов». А между тем сатира детям очень понравилась. В переписке Достоевского юмор почти совершенно отсутствует (это отмечает Андре Жид⁴²). Тон его писем большей частью безрадостный и подавленный; он или деловой, или нервно приподнятый, но веселья и шуток в них почти нет. В литературной борьбе Достоевский пользуется смехом, но почти исключительно едким и злобным смехом сатирика и пародиста. Литературное творчество для Достоевского, если иметь в виду в нем сатирический элемент, как мы увидим ниже, является своего рода эстетическим духовным катарсисом всех злобных и смешных сторон его собственного омраченного болезнью и испытаниями судьбы темного лика. Но, как замечено выше, основной тон душевной жизни у Достоевского был светлый. Он был в жизни приветлив, не предубежден к людям in maiam partem⁴³, поразительно великодушен к проступкам людей из простонародья — когда один пьяный сшиб его с ног сильным ударом по затылку, он не только просил не привлекать его к ответственности, но, когда его все же судили и мировой судья приговорил его к шестнадцати рублям штрафа, Достоевский дал ему эту сумму⁴⁴. Когда, женившись на Анне Григорьевне, он нашел, наконец, в жизни семейный уют, то наряду с веселостью он порой проявляет в жизни добродушный беспретенциозный юмор. Как сочетается в Достоевском эта мощная сила любви к людям, которою обвеян его нежный и простодушный юмор, с остротою его ненавистей, с угрюмым обликом злобного и едкого сатирика и пародиста, это психологически поразительный, но несомненный факт, который в древности выразил Катулл⁴⁵ в знаменитых стихах: «Odi et ато»⁴⁶ Достоевский сам подмечает в себе эту двули-кость, когда пишет Анне Григорьевне: «Ты меня видишь обыкновенно, Аня, угрюмым, пасмурным и капризным: это только снаружи, таков я всегда был, надломленный и испорченный судьбой, внутри же другое, поверь, поверь!»* Так, он подпевает шарманщику, играющему на дворе «La donna е mobile»⁴⁷ из «Риголетто». Когда у него стали подрастать дети, он любил забавлять их в раннем детстве юмористическими рассказами, например, о немецких осликах⁴⁸. Позднее, знакомя их с русской литературой, он раскрывает перед ними прелести юмора Гоголя и Грибоедова. Он сам участвует в любительском спектакле (4 д. «Горе от ума») и играет роль Репетило-ва⁴⁹, причем он утверждает, что эту роль надо играть с трагическим оттенком, — черта, как мы увидим, очень характерная для Достоевского: видеть в комическом трагическую подкладку.

В письмах к жене он крайне редко проявляет юмор, главным образом в связи с проявлениями нежности к детям. Вот немногие юмористические моменты из этих писем: «очень благодарю Любу за пифо (письмо), поцалуй ей за то ручку, купи "нада-ду" и скажи, что от папи. Разиняротого Федюрку цалую прямо в ротик»**

Достоевского весьма занимает и юмор его детей: «Лилины "добрые люди" меня ужасно развеселили, я читал твое письмо в саду, только что получив с почты, и расхохотался так, что и сам не ожидал». Комических эпизодов в письмах Достоевского к жене почти нет. Вот одна юмористическая сценка. Достоевский бежит, ищет свой вагон; уже прозвенело два звонка. Дело было в Бромберге. «Бегу, сколько сил есть, прибегаю и не могу отыскать вагона, а № 163 в темноте не видно. Кондуктор уже ушел дальше, свисток, хотят трогать. Вдруг в одно отворенное окошко, вагона за два от места, где стою, слышу: "pst? pst? hier? hier?" А, думаю, это наши: увидали меня и кличут; подбегаю, смотрю, выставил немец голову из вагона и — незнакомый. Я ему кричу, однако: "ist das hier"? Он мне: "Was hier"? Эй, черт! хочу бежать дальше, а он мне: "horen Sie, horen Sie, was suchen Sie?" "A, der Teufel, mein Wagon? ist das hier? O, nein, das ist nicht hier"? Ну, так чего же ты зовешь, олух...» Достоевскому удалось все-таки в последнее мгновение найти вагон***

В 1879 г. 22 авг. Достоевский описывает в письме к жене курицу, которую ему подали к обеду: «...вчера прислали курицу жареную. Стал я ее есть, и можешь себе представить, какой фокус. Взята курица и с нее сняли все мясо, все до атома, так что голые кости как бы отполированы, а затем все прикрыто превосходно зажаренной куриной кожицей, так что сверху кажется, как бы и целая курица...»****

Когда сын его, Федя, подрос и мать купила ему живую лошадку, отец, целуя семейных, прибавляет: «целую и жеребеночка».

* 18 мая 1867 г. «Письма к жене», 1926, стр. 10—11.

** 2 янв. 1872 г. Т.ж., стр. 50.

*** 7/19 июля 1876 г. Тж., стр. 192.

**** Тж., стр. 264.

§ 3. Нам следует теперь остановиться на другом вопросе — как относился Достоевский к комизму в художественной литературе. Об этом ценные сведения сообщает Л.П. Гроссман в своей книге: «Библиотека Достоевского». Замечательно, что Достоевский и у Сервантеса, и у Гоголя, и, как мы видели, у Грибоедова, и у Вольтера чует прозорливо трагику как основу комизма. Мы знаем, как серьезно воспринял Достоевский рыцаря печального образа и какое значение Дон Кихот имел для формирования образа «Идиота». По поводу поручика Пирожкова в «Невском проспекте», который был высечен, а в тот же день вечером танцевал с барышней, Достоевский пишет: «Бесконечно трагичен этот образ барышни, порхающей с этим молодцом в очаровательном танце и не знающей, что ее кавалера всего час, как высекли»⁵⁰.0 М.Е. Салтыкове-Щедрине Достоевский пишет: «Тема сатир г. Щедрина это — спрятавшийся где-то квартальный, который подслушивает его и на него доносит. Г-ну Щедрину от этого жить нельзя» (Зап. книжки)⁵¹. У Бальзака, которого Достоевский ценил как великого гения, Вотрен⁵², каторжный, философствующий о преступлении, наряду с комическими чертами носит в себе страшные стремления, так часто проявляющиеся и у героев Достоевского, стереть грань между добром и злом, возвеличить преступление. Вотрен, читая автобиографию Бенвенуто Челлини⁵³, восхищается им, во-первых, потому, что он любил прекрасное, и, во-вторых, потому, что был похож на Провидение — убивал и правого, и виноватого, кто попадался только под руку. Вотрен, подобно многим циникам-шутам у Достоевского, любит пошлые стихи и с циническим смехом, как указывает Гроссман, развивает перед Растиньяком⁵⁴ свою философию: «Если вы человек высшей расы, идите напролом с высоко поднятой головой. Человек — Бог, когда он похож на вас»⁵⁵. Равным образом Достоевский, глубоко изучивший Вольтера, вовсе не склонен был видеть в его смехе только литературное зубоскальство, как легкомысленно думал Гоголь, который не понимал трагическую основу этого смеха. У Вольтера, с другой стороны, вероятно, Достоевский нашел столь знакомый ему ужас перед роковыми законами природы*. Достоевский высоко ценил комическое у Пушкина, Гёте, Гофмана, Поэ, Гюго и др., но он не высказывает по этому поводу своих мыслей о комическом.

§ 4. Если светлый лик Достоевского озарен кроткою детскою улыбкою, то другая половина его существа скрывала в себе «демонические» черты. Кроткому Достоевскому мил безобидный юмор, «жестокому таланту» свойствен адский хохот, полный муки. Нужно сказать, что герои Достоевского редко смеются добрым, веселым невинным смехом. Даже детские шутки у Достоевского связаны со «смертоубийством» — Илюша «в шутку» бросает бедной Жучке мясо с иголками, Коля Красоткин подбивает на базаре глупого парня для шутки переехать колесом телеги гуся. А взрослые, за редкими исключениями — Калганова, Алеши Карамазова, Идиота, — смеются жестоким злобным смехом. Каторжный Петров со смехом рассказывал, как он убил отца (из желанья поскорее получить наследство) и как он уложил труп отца в помойную канаву, прикрыл досками, приложил к туловищу отрубленную голову и подложил под нее подушку — дескать, «мирно спи, любезный родитель». Капитан Жеребятников, проявив к каторжному притворную симпатию, обещает ему смягчение наказания, а затем велит его жестоко избить и, глядя на избиение, громко хохочет, упершись руками в боки.

* См. книгу Pelissier «La philosophic de Voltaire», глава Mdtaphysique.

Ставрогин хохочет, подговорив Федьку Каторжного убить Марью Тимофеевну. Раскольников (уже после убийства) видит во сне, как он пытается убить старушонку-процентщицу, а она помирает со смеху от его смертоносных ударов. Ипполит криво усмехается посиневшими губами, криво усмехается Иван Карамазов, когда говорит: «Пусть один гад ест другого гада». Грязный шут, приживальщик помещик Максимов хихикает: он подхихикнул, отхихикнулся. Получив письмо Лизы Хохлаковой, Иван Карамазов злобно рассмеялся. Лиза нервно засмеялась в разговоре с Алешей: злобно и воспаленно засмеялась ему в лицо. Дмитрий засмеялся своим деревянным коротким смехом, Иван Федорович нервно захохотал. Подросток, продав купленный на аукционе альбомчик, который сам по себе ничего не стоил, но был очень дорог одному господину, в четыре раза дороже, замечает о себе: ...хоть не заливался хохотом, но хохотал внутри, хохотал не то что от восторга, а сам не знаю отчего, немного задыхался». А вот что пишет Достоевский о русских дамах в Эмсе: «Публика здесь прескучная, всего больше немцев, наших русских довольно, мужчины еще туда-сюда, но дамы русские ужасны. Пищат, визжат, смеются, наглы и трусихи вместе. По смеху уже слышно, что она смеется не для себя, а для того, чтоб обратили на нее внимание»* Нет надобности продолжать перечисление подобных примеров, но детский звонкий смех Калганова среди этого омерзительного, злобного, нервного, воспаленного, деревянного хохота и хихиканья крайне редкое исключение. Смех каторжных у Достоевского мало чем отличается от смеха других персонажей его произведений. Преобладает злобный торжествующий смех насильников и заискивающее хихиканье пресмыкающихся шутов (Лебедев). Подобный смех совершенно отсутствует в произведениях Толстого; если где и встречается, то в виде редкого исключения (двойственная улыбка Долохова напоминает подобную же улыбку старого князя Вал-ковского в «Униженных и оскорбленных»). Контраст в изображении смеха у Толстого и Достоевского так же разителен, как и различие в трактовании ими комического.

§ 5. Я не знаю, проделывал ли Достоевский в жизни над людьми то, что англичане называют practical jokes⁵⁶, но жена его однажды подвергла его довольно жестокому испытанию, подсунувши ему ею же написанное измененным почерком анонимное письмо, в котором сообщалось Федору Михайловичу о неверности его жены. Анне Григорьевне едва удалось успокоить взволнованного мужа⁵⁷ Одно несомненно: Достоевский, с одной стороны, был способен к подобным проделкам, с другой, едва ли когда-нибудь прибегал к ним с явно дурными целями. В лице Порфирия Петровича, судебного следователя, он выводит такого «притворщика», который эстетически, не в целях судебного сыска, мистифицирует друзей, натравливает спорящих друг на друга, вводит в заблуждение окружающих два месяца, сообщив, что поступает в монахи, по случаю покупки нового платья сообщает друзьям о своей предстоящей свадьбе и т.п. В «Записках из подполья» имеется описание гнусного психологического эксперимента над проституткой — это уже не безобидная шутка, а проделанное со злобным смехом надругательство над бедной девушкой. Тот же Порфирий Петрович, который развлекается невинными мистифицированиями своих друзей, в беседе с Замятиным, Разумихиным и Раскольниковым играет с последним, как кошка с мышью, и предлагает ему с невиннейшим видом самые каверзные вопросы, причем во время разговора, по словам автора, несколько раз «как будто подмигнул ему левым глазом и рассмеялся неслышно». Раскольников со своей стороны ведет искусную игру и понимает, какой громкий издевательский хохот, быть может, скрыт за этим добродушнейшим «неслышным» смехом.

* 15/27 июня 1875 г. «Письма к жене», стр. 176.

Ставрогину свойственны злобные practical jokes — вот одна из них: он одно время имел три квартиры — в одной жил, в другой имел свидания с дамой-любовницей, в третьей — с любовницей-горничной «и некоторое время был очень занят намерением свести их обеих так, чтобы барыня и девка у меня встретились. Зная оба характера, ожидал от этой шутки большого удовольствия»*

§ 6. В то время как Толстой часто добродушно высмеивает человеческую глупость, Достоевский в едкой саркастической форме издевается над человеческой низостью и злобой. Но и у него имеются многочисленные образчики юмористического изображения глупого хода размышления, в котором или имеется спутанность мысли, или бессвязность. Таковы некоторые умозаключения генерала Пралинского и князя К. в «Дядюшкином сне». А вот образчик «сорита». Пьяный генерал Пралинский говорит: «Возьмите силлогизм: я гуманен, следовательно, меня любят. Меня любят, стало быть, чувствуют доверенность. Чувствуют доверенность, стало быть, веруют. Веруют, стало быть, любят, то есть нет, я хочу сказать, если веруют, то будут верить и в реформу. Поймут, так сказать, самую суть дела, так сказать, обнимутся нравственно и решат все дело дружески, основательно». К дядюшке пристали две дамы, настойчиво советуя ему лечиться «гидропати-ей». «Я, признаюсь, ничем не был болен, ну, пристали ко мне — лечись да лечись, я из деликатности и начал пить воду — пил-пил-пил-пил, выпил целый водопад, и, знаете, эта гидропатия полезная вещь и ужасно много пользы мне принесла, так что если бы я наконец не заболел, то уверяю Вас, что был бы совершенно здоров». «Вот это совершенно справедливо, замечает племянник. Скажите, дядюшка, вы учились логике?»

Мертвых слов, являющихся в речи бессмысленными языковыми штампами, — это очень любопытно — у Достоевского совершенно нет. Его герои настолько эксцентричны, что обычные языковые шаблоны, заимствованные из окружающей общественной среды, вроде «ничего подобного», «очень просто» и т.п., у его героев вовсе нет. Только иногда он приводит подобные шаблоны — вроде гимназического «задать экстра-пфеферу». Характерно это индивидуализирование слов сказалось на случае с ругательствами у Толстого и Достоевского. Если Толстой предлагал солдатам заменять нецензурные ругательства, уснащающие их речь, восклицанием елки-палки, то с Достоевским произошел, как известно, весьма комический случай, описанный им в «Маленьких картинках» в «Дневнике писателя», где рассказывается, как однажды летом он шел в Петербурге по улице за группой мастеровых, которые один за другим произносили одно нелексиконное существительное пять раз, причем оно выражало у каждого различные переживания — презрительную укоризну, сомнение, наставление, негодование и, наконец, буйную радость. Когда Достоевский заговорил с ними и обратил их внимание, что они за несколько минут произнесли худое слово пять раз, один мастеровой заметил ему: «А ты зачем его шестой раз поминаешь»?

Только «слово-ер» непрестанно уснащивает у Достоевского речь его приживальщиков и шутов. В редких случаях, когда его герои прибегают к постоянному присловью, оно всегда собственного изобретения, подобно присловью одного диакона, о котором рассказывает в своих воспоминаниях Андрей Фед. Достоевский, — этот диакон постоянно вклинивал в речь необыкновенное восклицание — «катер-ятер».

* Исповедь Ставрогина. Документы по истории литературы и общественности. Ф.М. Достоевский, М. 1922, стр. 15.

Ставрогин провел несколько шагов за нос по зале того господина Гагина, который любил повторять: «меня за нос не проведут». Достоевский описывает в «Подростке» молодого человека — лакея-пьяницу, который ехал в поезде в обществе купца. Молодой человек всех собеседников в вагоне слушал и беспрерывно ухмылялся со слюнявым хихиканьем и от времени до времени, но всегда неожиданно, произносил какой-то звук, вроде тир-люр-лю, причем как-то очень ненатурально поднимал палец к своему носу. Это-то и веселило и купца, и лакея, и все они чрезвычайно громко и развязно смеялись. «Понять нельзя, чему иногда смеются люди».

§ 7. Достоевский, в противоположность Толстому, очень скуп на передачу комического в жестах и в мимике. Молящийся Исай Фомич со своеобразными комическими жестами, «семенящий ножками» приживальщик Максимов — вот некоторые примеры, которые едва ли можно значительно приумножить. Уже Мережковский противопоставляет пластичность и динамичность художественных портретов у Толстого иной, скорее, пожалуй, акустической трактовке героев у Достоевского⁵⁸. Однако это неприменимо к «Братьям Карамазовым», которым сам Достоевский стремился придать ювелирную отделку и где фигуры ярко пластичны, как у Толстого.

§ 8. Если Достоевский и не применял к окружающим practical jokes, проникнутые едкой насмешкой, то он часто пользовался пародийными приемами, совершенно чуждыми Толстому, в художественном творчестве. Пародия, как литературная форма, стара как сама литература. Начиная с пародии Пигреса⁵⁹ на Гомера («Батрахомиома-хия» — война мышей и лягушек) и кончая новым временем — Пушкиным, Брет Гартом⁶⁰, М. Твеном, Диккенсом и др., — она неизменно сопровождает и карикатурно выявляет слабые стороны и слабых, и самых великих писателей. В пародии можно отметить три эстетические тенденции: 1) подчеркнуть и осмеять художественную форму какого-нибудь писателя, 2) стремление представить в смешном виде серьезный сюжет, 3) иногда пародист преодолевает в себе влияние чужого творчества и, осмеивая его, возвышается над ним. Рядом с этим здесь играют роль и внеэстетичес-кие факторы: 1) неприязнь к типически-индивидуальным чертам осмеиваемого писателя, 2) вражда к его религиозно-философской, политической, классовой идеологии и 3) иногда — и это очень верно в отношении к Достоевскому — ненависть к собственным духовным недостаткам в других, недостаткам, которые пародисту не удалось в себе преодолеть, и, наконец, самопародия.

Брет Гарт в своих «Condensed novels»⁶¹ блестяще вышучивает слабые стороны в художественной форме В. Гюго и других писателей. Скаррон⁶² в смешном виде перелицовывает «Энеиду». Пушкин пишет пародии на Жуковского, на поэтов XVIII века и освобождается сам от влияния их формы. Достоевский в «Merci» — пародии на тургеневское «Довольно», — в связи с общей характеристикой Кармазинова, дает злобное изображение тех типически-индивидуальных особенностей, которые он считал свойственными Тургеневу. Достоевский в пародии на вольномысленную поэму СТ. Верховенского высмеивает кощунственные замашки, проявленные, по его мнению, Грановским. В «Селе Степанчико-ве и его обитателях» он дает, по-видимому, самопародию в некоторых чертах главного героя и в то же время, как верно указал Ю. Тынянов в брошюре «Гоголь и Достоевский», метко пародирует Гоголя в его «Переписке с друзьями». Достоевский пародирует идеологию и писания Чернышевского, Нечаева, Грановского и других вольнодумцев и нигилистов с необыкновенной напряженностью ненависти. Причины этой напряженности надо искать в том, что Достоевский злобно издевается над вольномыслием и аморализмом в других, так как не смог в самом себе преодолеть скептицизма и отрицания. Собственно говоря, Достоевский, как сатирик, пользуется не столько пародией в собственном смысле слова, сколько пародийными приемами. Он их пускает в ход в «Дядюшкином сне», рассказе, в котором есть серьезный и даже трагический персонаж — героиня невеста Зина, положение которой, по словам проф. Кирпичникова⁶³, несколько напоминает положение пушкинской Татьяны, но образ мужа Татьяны заменен чудовищной карикатурой мертвеца на пружинах (жених Зины, князь К.). «Крокодил» представляет бессильно злобную пародию на политические писания Чернышевского с каторги. Напрасно Достоевский в известной заметке в «Дневнике писателя» категорически отрицает свое намерение надсмеяться над Чернышевским — в черновых набросках «Крокодила», дошедших до нас, упоминается его имя*. История пародии «Merci» — на тургеневское «Довольно» и «Призраки» в настоящее время освещена всесторонне в книге Ю. Никольского «Тургенев и Достоевский»**. В «Merci» осмеяны некоторые типические особенности формы в этих повестях — вычурность описаний природы, сентиментальное обращение «помнишь?» к умершей возлюбленной, наклонность сыпать цитатами и т.п. Пародирование тургеневского стиля вызвано было, разумеется, внеэстетическими мотивами — антипатией к идеалам этого писателя, к его тщеславию. Пародирование же Гоголя в «Селе Степанчикове» связано со стремлением Достоевского преодолеть в себе гоголевские влияния в поисках новых форм комического. Он не завершает рассказа «Сбритые бакенбарды», стремясь выйти за пределы техники комического, установленной Гоголем. В 1846 году в письме к брату он говорит: «Я не пишу и "Сбритых бакенбард". Я все бросил, ибо все это есть не что иное, как повторение старого, давно уже мною сказанного. Теперь более оригинальные, живые и светлые мысли просятся из меня на бумагу».

Наряду с пародиями в собственном смысле слова в произведениях Достоевского обильно рассыпаны элементы частичной пародийности. М.М. Бахтин подвергает пародийный стиль превосходному языковому анализу и отмечает у Достоевского его характерные черты. Он указывает, что в пародиях происходит постоянный перебой между прямым значением слова — его интенциональным содержанием — направленностью на смысл — и другим смыслом, перечащим первому. Комический эффект получается от такой непрерывной двуголосое™ изложения***

§ 9. Юмор Толстого статичен, его блестки рассеяны спорадически в творениях Льва Николаевича, но редко проявляются в том, что можно назвать комическим ситуации, исключая «Плоды просвещения». Еще реже комическое у Толстого проявляется в кумулятивных эффектах⁶⁴, в том, что Бергсон⁶⁵ называет «boule de neige»⁶⁶, когда один комический эффект цепляется задругой и нарастающее crescendo смеха завершается гомерическим смехотворным фортиссимо. Комическое у Достоевского в форме юмора, а еще чаще в форме едкого сарказма имеет динамический характер и связано часто с кумулятивным эффектом. Вот почему комические эпизоды его романов могут быть так удачно инсценированы, как, например, собрание нигилистов у Виргинского. Собравшиеся по инициативе Петра Верховенского гости на конспиративную сходку дают повод своей наивностью, глупостью и бестолковостью к ряду комических положений, в которых смехотворность, постепенно нарастая, достигает наконец своего апогея в конце, когда оказывается, что гости, связавшие себя обещанием Ставрогину не выдавать тайны предполагаемого возможного политического убийства, совершенно упустили из виду, что ни сам Ставрогин, ни Петр Верховенский и не думали связывать самих себя.

* См. Н.Ф. Бельчикрв «Чернышевский и Достоевский» (из истории пародии). — Печ. и Рев. 1928, № 5, стр. 35 и дал.

** «Тургенев и Достоевский. История одной литературной вражды». София. 1921. *** См. книгу «Проблемы творчества Достоевского». 1929.

Один из присутствующих поставил на вид Ставрогину, что он, предложивши опасный вопрос присутствующим, сам-то на него не ответил и тем скомпрометировал присутствующих. «А мне какое дело, что вы себя компрометировали», — засмеялся Ставрогин, но глаза его сверкали... — «Позвольте, господа, позвольте, — закричал хромой, — ведь и господин Верховенский не отвечал на вопрос, а только его задавал». Замечание произвело эффект поразительный. Все переглянулись. Ставрогин громко засмеялся в глаза хромому и вышел*. За ним вслед в переднюю побежал Петр Степанович. В «Идиоте» Ипполит в присутствии целого общества читает свою предсмертную философскую исповедь ночью. Он обещал присутствующим, что на восходе солнца при всех застрелится. В глубине души он таит некое reservatio mentalis⁶⁷, что присутствующие пожалеют его и не допустят самоубийства и что исповедь его тронет Аглаю. Но вот появляются первые лучи солнца, а Ипполит не выполняет своего рокового намерения. Генерал Ивол-гин говорит ему: «Послушайте, г-н Терентьев, вы, кажется, в своей тетрадке говорите про ваш скелет и завещаете его Академии. Это вы про ваш скелет, собственно ваш, т.е. ваши кости завещаете? — Да, мои кости. — То-то. Ато ведь можно ошибиться. Говорят, уж был такой случай». Когда Ипполит бросился на террасу и уже спустил курок, то выстрела не произошло — оказалось, что он, по-видимому, от волнения, забыл вложить капсулы. «Ипполит рыдал, кругом многие хохотали»**

* «Бесы», изд. «Парабола». Лейпциг, 1931, стр. 366.

** По поводу лекции Ипполита и его намерения покончить с собой при первых лучах рассвета публично, намерения, за которым скрывалось reservatio mentalis, что присутствующие, наверное, не допустят его наложить на себя руки, вспоминаю, что Вольтер древности — Лукиан⁶⁸, в рассказе «Конец Перегрина», повествует о философе-цинике старом Перегрине, который из жажды славы соорудил в яме костер и объявил огромному количеству народа, пришедшему на неслыханное зрелище, что он сожжет себя. Перед смертью он прочел публике лекцию. «Воображаю, как ты будешь смеяться над глупостью старикашки», замечает Лукиан Кронию — рассказ написан с обращением к Кронию. Перегрин не раз откладывал свое самосожжение, но однажды объявил, что сожжет себя ночью. Костер был зажжен в яме. «Я хочу, — сказал Перегрин, — принести пользу людям, показав им пример того, как надо презирать жизнь. Поэтому все люди должны быть по отношению ко мне Филоктетами». При этом более простоватые из толпы стали плакать и кричать: «Побереги себя для эллинов», а более решительные кричали: «Исполняй постановление». Последнее обстоятельство очень смутило старика, так как он надеялся, что все за него ухватятся и не допустят до костра, а насильно заставят жить. Вопреки желанию приходилось исполнять решение, и это заставило его еще более побледнеть, хотя он и без того был смертельно бледен, и привело в дрожь, так что он вынужден был закончить свою речь. «Можешь себе представить, как я хохотал. Ведь не заслуживал же сострадания человек, одержимый несчастной страстью к славе более, чем кто-либо из тех, которые одержимы тем же безумием». (Соч. Лукиана. Философия. Быт. 1920, под ред. Ф. Зелинского и Б. Боклевского, стр. 73—87). Я напомнил о Перегрине не для того, чтобы устанавливать литературную преемственность между Лукианом и Достоевским, но лишь для того, чтобы отметить аналогию в жутком трагикомизме ситуации. Весьма возможно, что мы здесь имеем similitude spontande⁶⁹ двух ситуаций, сложившихся независимо одна от другой. Самый образ старого циника Перегрина имеет мало общего с юным Ипполитом, обреченным на раннюю смерть. Однако и тому и другому присущ цинизм в смысле бесстыдства, оба иронически относятся к христианству с его смирением, оба ругатели всех людей («люди злы, злы, злы», — говорит Ипполит), оба, объявляя о самоубийстве, втайне смутно рассчитывают на сочувствие публики, по отношению к обоим среди слушателей находятся и сочувствующие им, и враждебные им. И Перегрин, и Ипполит бледнеют и дрожат всем телом, приступая к совершению самоубийства. Наконец, быть может, Ипполит не вложил капсулу в пистолет случайно, от волнения, и его выступление не было сплошным ломанием из тщеславия.

Комическое ситуации порой у Достоевского приобретает цинический отвратительный оттенок, например, ломание Ф.П. Карамазова, его шутовские выходки в монастыре завершаются безобразным и оскорбительным по адресу гостеприимных и приветливых монахов выпадом. «Бобок» — рассказ, в котором описываются комические разговоры покойников на кладбище между собою. Эти разговоры прислышались одному пьяному; они представляют образчик макаберного юмора — это цинические парафразы романтических мотивов, вроде «Любовь мертвеца». Часто комедия у Достоевского есть трагикомедия, иногда он завершает трагические ситуации злобно-сатирической выходкой. Так, в «Бесах», когда П.С. Верховенский убедил Кириллова написать перед самоубийством бумагу, в которой он, Кириллов, берет на себя убийство Шатова, Кириллов, заканчивая писать эту предсмертную бумагу, кричит: «Стой, я хочу сверху рожу с высунутым языком... Я хочу изругать... ИЬеПё, ё§а1кё, fraternit6ou la mort?.. de Kiriloff, gentilhomme russe, et citoyen du monde... ха-ха-ха! Нет, нет, стой, нашел — всего лучше, эврика: gentilhomme-seminariste russe et citoyen du monde смИзё». Далее следует страшная сцена самоубийства в углу темной комнаты. Перед самым выстрелом Кириллов припал к руке Петра Степановича и больно укусил его за палец. Потом, «взглянув молчаливо на лежавший на столе документ, Петр Степанович усмехнулся: "А как готовился, духами опрыскался, новый галстух надел"». О повесившемся Ставрогине Достоевский сообщает: «Гражданин кантона Ури висел в углу». Когда Свидригайлов вышел на улицу, чтобы покончить с собою, он увидел еврея-городового «в медной Ахиллесовой каске». На лице «Ахиллеса» виднелась та вековечная брюзгливая скорбь, которая так кисло отпечаталась на всех без исключения лицах еврейского племени. Фигура неподвижно стоящего и смотрящего на него в упор Свид-ригайлова показалась городовому подозрительной: «А-зе сто-зе вам и здеся надо? — проговорил он, все еще не шевелясь и не изменяя своего положения. — «Да, ничего, брат, здравствуй!» — «Здеся не место». — «Я, брат, еду в чужие края». — «В чужие край?» — «В Америку». — «В Америку?» Свидригайлов вынул револьвер и взвел курок. Ахиллес приподнял брови. — «А-за сто-зе эти сутки (шутки) здеся не место». — «Да почему же бы и не место?» — «А потому-зе, сто не место». — «Ну, брат, это все равно. Место хорошее. Коли тебя станут спрашивать, так и отвечай, что поехал, дескать, в Америку». Он приставил револьвер к своему правому виску. «А-зе здеся нельзя, здеся не место», — встрепенулся Ахиллес, расширяя все больше и больше зрачки.

Целая лавина карикатурных сцен, рисующих «праздник» в «Бесах», завершается литературной кадрилью, в которой русское свободное печатное слово было изображено танцующим с цепями на руках. Против этой фигуры выступил в маске и очках Катков с дубиной в руках (редактор «Московских ведомостей»). Когда свободная русская мысль устремляла на него взгляд, он начинал корчиться, не будучи в силах выдержать «честного» взгляда. Вдруг Катков встал на руки и начал танцевать кверх ногами на руках. Это должно было означать, что идеология консервативного вождя противоположна здравому смыслу. И вот, когда публика захохотала по этому поводу, а губернатор Лембке стал кричать, чтобы танцующий стал головою кверху, раздался вдруг крик: «Пожар».

Некоторые комические ситуации у Достоевского могли казаться неправдоподобными, но современная действительность далеко опережает их в своем чудовищном гротеске⁷⁰. Достоевский рассказывает в «Бесах», как один полусумасшедший офицер, атеист и материалист, питал религиозное поклонение к Фогту⁷¹, Бюхнеру⁷² и Молешотту⁷³ и устроил у себя в комнате нечто вроде богослужения в их честь — разложил на столе тремя кучками их сочинения и перед каждою кучкою, как перед иконою, зажег по восковой свечке.

Профессор Венского университета кн. Н.С. Трубецкой делал недавно доклад в пражском Лингвистическом кружке о комических рассказах Достоевского⁷⁴. Н.С. Трубецкой указывает по поводу «Романа в девяти письмах», что уже в нем комические ситуации почерпаются из диалектического освещения тех же фактов Иваном Петровичем и Петром Ивановичем с двух противоположных точек зрения, причем оба правы. Подобный же принцип конструкции имеется во второй части «Братьев Карамазовых». Равным образом рассказ «Чужая жена» (1848) построен на колебании выражений между двумя различными смыслами, явным и скрытым, как при игре в кошку и мышку между Раскольниковым и Порфирием Петровичем* Способность к иронии и сарказму и диалектическая подвижность мысли, наблюдаемые у скептиков, психологически связаны между собой. Чуждый диалектики Толстой не склонен ни к сарказму, ни к пародии, ни к едкой иронии, но лишь к мягкому юмору.

§ 10. Достоевский — великий мастер в том, что неправильно называют создавани-ем комических характеров и что следовало бы называть комическими личностями, ибо в личности человека комично именно отсутствие характера, ведь именно оно порождает в человеке смешные дисгармонии его ума, чувства и воли. Комическая личность может быть представлена в схематических чертах как маска, как общий тип или как типически-индивидуальная фигура. У Гоголя, при общем реалистическом духе его письма, встречается порой также идеалистический прием трактовки некоторых персонажей, они — типические маски. Достоевский, преодолевая комическую технику Гоголя в ее идеалистических образцах, тяготеет к сложным изображениям комических характеров. Именно отмеченное нами он имеет в виду, когда пишет: «В художественной литературе бывают типы и реальные люди, т.е. трезвая и по возможности полная правда о человеке... в Манилове и Собакевиче мы не видим реальных людей... тип весьма часто лишь половина правды, а половина правды весьма часто есть ложь. О, не для умаления такого гения, как Гоголь, я это говорю. В сатире даже и нельзя (т.е. невозможна) полная правда»⁷⁵. Здесь Достоевским намечены три вида технических приемов комического, встречающихся в его собственных произведениях: 1) Маски — идеалистически-стилизованные персонажи ранних комических рассказов и комических фигур в рассказах некомического содержания, где намечены односторонне-смешные силуэты и где юмор нередко искусствен, типы не самостоятельны и изложение растянуто. 2) Сатирическая трактовка в «Бесах», где ненависть автора к его героям-безбожникам, злобное издевательство над ними явно сквозит на протяжении всего романа, где типы односторонне освещены, но все же во многих случаях весьма реалистичны, т.е. даны в сгущенно-конкретной форме (например, СТ. Верховенский и др.). В высших созданиях — «Мертвом доме» и больших романах, особенно в «Преступлении и наказании» и в «Братьях Карамазовых», комические персонажи освещены всесторонне, почему и не могут быть названы всецело комическими персонажами. Автор проникновенно описывает все без различия и привлекательные, и отталкивающие фигуры с одинаковым любовным стремлением к наивозможно бол ьшей объективности и полноте. Достоевский великий мастер, как и Гоголь, выявлять наиболее характерную черту личности, ее доминанту, и в частности ее комическую доминанту.

* См. изложение доклада в «Prager Presse» от 20 марта 1932 г.: A. B(em) «Dostojevskij's humoristische Erzahlungen».

В этом отношении любопытно отметить, что понятие комической доминанты личности осознавалось и самим Достоевским под именем самой комической струны, как выражается Порфирий Петрович, когда Раскольников назвал его должность комической: «Почему же комическая — а? навострил уши Порфирий Петрович, тоже повернувшийся уже уйти. — Да как же, вот ведь этого бедного Миколку вы ведь как, должно быть, терзали и мучили, психологически-то на свой манер, покамест он не сознался, день и ночь должно быть доказывали ему: "Ты убийца, ты убийца" Ну а теперь, как он уже сознался, вы его опять по косточкам разминать начнете: "Врешь, дескать, не ты убийца, не мог ты им быть, не свои ты слова говоришь". Ну, так как же после этого должность не комическая?» Поясним на нескольких примерах, как Достоевский выявляет эту самую комическую струну человека. Она у него проявляется, например, в манере отношения человека к богослужению. По манере молиться публично помещика Максимова можно сразу определить, что это — гаденький сласту-нишка, заискивающий в других приживальщик. Важные и влиятельные люди и к Богу в молитве относятся свысока, как бы снисходя к молитвенному обряду. Вспомним у Пушкина в «Домике в Коломне» гордую графиню, как она молилась⁷⁶. Начальствующие лица могут иногда молиться «истово» с целью подать другим пример благочестия. Униженные и оскорбленные, вроде Сони, молятся просто, искренно, смиренно, горячо, не думая о том, смотрят ли на них или нет, но желающий показать свое благочестие перед окружающими, зависящий от них приживальщик должен молиться именно так, как молился помещик Максимов. В монастыре перед трапезой за молитвой: «все благоговейно преклонили головы, а помещик Максимов даже особенно выставил вперед и сложил перед собою ладошками руки от особенного благоговения». Адвокат, защищавший Митю — Фетюкович, прекрасно говорил, но у него была черточка, которая могла произвести неблагоприятное впечатление на зрителей: он как бы изгибался спиною, особенно в начале своей речи, «не то что кланяясь, а как бы стремясь и летя к своим слушателям, причем нагибался именно как бы половиной своей длинной спины, как будто в середине этой длинной и тонкой спины был устроен такой шалнер, так что она могла сгибаться чуть не под прямым углом».

Достоевский как художник интуитивно чувствовал корреляции физических черт личности между собою, корреляцию духовных черт также, а равно и психофизическое отношение одних к другим. Достоевский в одном месте «Подростка» приписывает мальчику свою собственную чуткость к соотношению душевных процессов у наблюдаемых людей. Так, для князя Сокольского было характерно то, что он, старик с сухим, красивым, серьезным лицом, обрамленным седыми кудрями, «имел какое-то неприятное, почти неприличное свойство вдруг переменяться из необыкновенно серьезного состояния к слишком уж игривому». Однако типически-индивидуальные особенности изображаемого лица раскрываются в его произведениях, главным образом, из их высказываний, из манеры говорить. Так, трагикомический образ Мармеладова выявлен в своем составе главным образом «витиеватым тоном речи», в котором так причудливо сплетаются трагические черты с нарочитым смехотворным шутовством. В заключительных строках «Подростка» автор выражает надежду, что от его произведения «уцелеют, по крайней мере, некоторые черты, чтобы угадать по ним, что могло таиться в душе иного подростка». Очаровательный, полный гармонии образ Грушеньки таит в себе злое начало в мягких движениях (инфернальных изгибах) и, главным образом, в той вульгарной слащавости ее речи, сквозь которую при известных обстоятельствах вдруг проступают злобные ноты. Восторженность М-м Хохлаковой, грязный цинизм и наглость Федора Павловича проявляются опять же в манере говорить. Его огромный чувственный кадык и чувственно-хищное лицо являются дополняющими признаками.

§ 11. В заключение я предполагаю установить некоторую связь между характером комического в произведениях Достоевского и его отношением к проблеме мирового зла. Хотя Достоевский в своем светлом лике в религиозно-церковных настроениях и идеях нашел подкрепление для своего психологического оптимизма, он не только не обосновал этого воззрения философски, что и не могло быть сделано в романе, но выставил в поэтических образах и рассуждениях с необычайной остротой силу мирового зла и показал невозможность умом примириться с мировым злом наперекор своему теизму. Эта непримиренность с самим собой оставалась для Достоевского трудно поддающейся излечению травмой. Признание иррациональности в мышлении, порочность в области чувств, наклонность к преступлению в области воли — вот что составляло темный лик Достоевского. Дважды два равно «четыре» — хорошая вещь, но дважды два равно «пять» — «премиленькая штучка»; сближение идеала Мадонны и Содома; признание, что творческие искания в морали связаны с преступлением, — все это свидетельствует о том, что Достоевский колеблет самые скрижали завета, стирая определенную демаркационную линию между добром и злом, истиной и заблуждением, подлинной красотой и подделкой под нее. Догматик морализма, например Толстой, никогда не позволит себе стирать подобные грани. Скептик и критик в морали, ищущий ее обновления и углубления, часто рискует в поисках нового просветления и расширения впасть в ложь, порок и в преступление. И вот судьба Достоевского была именно такова, и такова судьба всякой творческой личности, стремящейся дать новый завет, переоценивающей ценности не разрушением основных критериев ценности, но их углублением. Нужды нет, что Достоевский связывает свои моральные искания с церковным традиционализмом, — он преступает его рамки и в поисках за «высшим оправданием добра» в обновленной форме чует в самом себе «бунт» подпольного человека, Ивана Карамазова, Раскольникова и Ставрогина. В своем художественном творчестве, в изображении разрушителей начала добра он борется с другими, но в то же время и с самим собой, и в этом эстетическом катарсисе злобный смех, циническое издевательство, саркастическое возвращение билета на всеобщую гармонию Богу — все это есть для него художественные средства к очищению своей души от продуктов душевного распада.

Существует ли мировое зло как метафизическое начало, попросту говоря, существует ли черт — пусть этот вопрос решают богословы, критическая философская мысль не дает на него никакого ответа. С феноменалистической точки зрения, не только Царство Божие внутри нас, но и царство дьявола внутри нас. И для художников типа Достоевского, для Лермонтова, Гюйо, Ропса, Мопассана, Свифта это внутреннее зло находит в себе эмпирическое проявление в кошмарах, страшных видениях, галлюцинациях, являющихся символической проекцией вовне того нравственного зла, которое они ощущают в себе в виде навязчивых алогизмов, неудержимых порочных влечений и преступных импульсов. Иногда они склонны придавать этим страшным галлюцинациям метафизический смысл — в них олицетворяется зло — дьявольское начало мира. Таковы кошмарные образы Гойи⁷⁷, Свиния (nopvoxpaxrig) у Ропса⁷⁸, тарантул, пауки, сатана-приживальщик у Достоевского. Злобный смех парней, истязающих лошадь (в «Преступлении и наказании») в кошмаре Раскольникова, имеет в своей основе страшные кошмары самого Достоевского, о которых он часто пишет жене. Ему в кошмаре мерещится мучительница, которая, истязая бедную Лилю, захлестывает ее до смерти.

Толстому и ему подобным писателям, как Гончаров, А. Толстой, Островский, которым свойствен комизм в творчестве, но которые являются метафизическими оптимистами и моральными догматиками, чужда горькая, злобная, страшная насмешка, сатирическое издевательство над Богом, нравственным миропорядком, над природой человека и его судьбой, им чуждо комическое подчеркивание явлений мировой дисгармонии. Начиная с раздвоения Голядкина и кончая раздвоением Ивана Карамазова, в творчестве Достоевского обнаруживается тот страшный душевный разлад, против которого он сам борется упорно, страшно, часто пользуясь при этом и орудием смеха, но не в виде того мягкого юмора, который присущ метафизическому оптимисту и моральному догматику — в душе последнего разлад может быть лишь в виде video meliora proboque deteriora sequori.

Зло для него лежит не в роковой природе вещей, но лишь в отступлениях людей от начала разума и совести, которые совершенно очевидны и не вызывают сомнений. Их душевный разлад совершенно иной природы, чем у Достоевского. Смех над тем, что является самым смыслом жизни, смех жестокий, злобный, цинический и мучительный — адский хохот, полный муки, совершенно чужд им.

С другой стороны, смех, например, Мопассана⁷⁹ особенно родствен Достоевскому. Ему смешны не несовершенства общественного устройства только, но сама природа вещей, механическое однообразие в поведении людей, их безобразие, эгоизм, чувственность и злоба, лежащая в самой натуре их. «Человек ужасен, — пишет Мопассан. — Чтобы составить галерею гротесков, способных рассмешить мертвого, стоит только взять десять человек прохожих и сфотографировать их»⁸⁰. И в Мопассане, как в Достоевском, имеется глубокий внутренний надрыв — он тоже теряет порой границу между добром и злом. И у него эта внутренняя раздвоенность воплощается в страшные образы — то в виде двойника — он сам себе является: подобно тому как у Пбэ Вильсон⁸¹, у Достоевского Голядкин освещает лампой лицо своему двойнику. В «Горла»⁸² что-то неизреченно ужасное, подобно тарантулу в кошмаре Терентьева («Идиот»), подбирается, подползает к кровати героя. Наконец, подобно сатане в образе приживальщика, Мопассана посещает какое-то странное, вызывающее панический ужас, существо с головою вроде куска сыра и с щелями вместо глаз. В этих проекционных образах душевного разлада и у Достоевского, и у Мопассана таятся корни их страшного, жестокого смеха. Но Мопассану не удалось «засмеять черта», и он трагически погиб, не пройдя до конца своего творческого пути. Достоевский же, не разрешив философски проблему мирового зла, все же нашел в себе силы преодолеть свою внутреннюю трагедию. Путем художественного катарсиса он достигло известной степени душевной гармонии и создал поэтические типы, носящие в себе начала благообразия, — Макара (в «Подростке») и Зосиму (в «Братьях Карамазовых»), в которых светлый лик его творческой индивидуальности нашел себе такое яркое выражение.

15 июля 1932 г.

Вид Петербурга. Иллюстрация А.А. Ушина к роману Ф.М. Достоевского «Идиот». Эстамп. Музеи Ф.М. Достоевского в Старой Руссе