О Достоевском. Ч2

Автор: Бем А.Л.

Достоевский Фёдор Михайлович Категория: Бем Альфред Людвигович

Страница 17 из 20

Р.В. Плетнев

«СЕРДЦЕМ МУДРЫЕ»

(О «старцах» у Достоевского)

«Познать природу, душу, Бога, любовь... Это познается сердцем, а не умом».

Достоевский. Письма*⁴*.

«Глубоко сердце (человеку) паче всех, и человек есть, и кто познает его»?

Иерем. XVII, 9. — Соч. Тихона Задонского, т. 11(1830), 171.

В одном из своих писем к А.Н. Майкову* Достоевский говорит о положительном типе в мировой литературе и о своей мечте создать такой тип. Через все творчество писателя проходит идея о положительном типе, о просветленном лике человеческом. В произведениях его мы не найдем обычного, классического типа нашей литературы XIX ст. — лишнего человека и его противоположности — практика; мы не встретимся ни с Констанжогло, ни со Штольцем, не наткнемся на Соломиных и Рахметовых. Вся жизнь писателя была «буря и беспорядок», но его «Бог мучил», и он установился постепенно на религиозном идеале. Христос стал его альфой и омегой, православие и народ — спасением. Так было в его внутренней личной жизни. Творчество — дело иное, и здесь объективный подход обнаруживает сразу множество иных оттенков, но все же религиозный идеал, идеал народный, и по его утверждению — православно-русский, нашел себе место в его творчестве.

Мы вынуждены быть краткими и потому попытаемся лишь наметить проблему положительного, идеального, учительного героя и указать его основные источники**

Создание того или иного типа в литературе зависит от двух факторов: окружающей среды — общественных течений в ней — и литературной традиции. Нет писателя свободного от нее. Достоевский в поисках положительного типа, при своих религиозных исканиях вступил в связь с духовной литературой и воспользовался богатствами, накопленными веками. Принадлежа к «почвенникам», он искал народный идеал.

* От 31.XII.1867 г. — Достоевский. Письма под ред. А.С.Долинина, т. II, стр. 59 сл. Ср. письмо к С.А. Ивановой от 1/13.1.1868, т.ж, стр. 70 сл.

** Первой большой печатной работой на эту тему можно считать введение В.Л. Комаровича к рукописям «Братьев Карамазовых» — («Die Urgestalt der Briider Karamasoff». Piper Verlag [1929])¹⁴⁹ Мы постараемся, по возможности, не повторять того, что было сказано В. Комаровичем; кроме того, мы вынуждены здесь оставить в стороне и спорные вопросы. Отметим лишь несколько пунктов расхождений. Думается, что В.Л. Комарович 1) не принял в расчет живого прототипа — Старца Амвросия¹⁵⁰, 2) не проделал работу отыскания связей имени Зосима с творчеством писателя и духовной литературой, 3) увлекся своей схемой и пренебрег почти смежными проблемами — влияние Священного Писания, Святых Отцов и т.д., 4) наконец, далеко не использовал творений св. Тихона. В своей краткой статье мы обойдем молчанием иные расхождения, а интересующиеся этим вопросом легко могут их обнаружить, прочтя во многом ценное исследование В. Комаровича и рецензию проф. СИ. Гессена (на Комаровича), с которой мы в основном согласны. См. «Slavische Rundschau*, 1929, № 8, стр. 684-690.

Необходимо было обрести тип положительный, русский, жизненно стойкий и проникнутый одной основной идеей. Идея, движущая этим типом, должна была быть не только окрашена национально, но, будучи чисто русской, иметь и универсальное значение, и непреходящую ценность. Идеальность ее должна быть основой для ее реальности и реализации. Первым* опытом в этом роде был роман «Идиот»**. Достоевский постарался написать роман о положительном типе на религиозной основе. Лик Христа, Евангелия, Все-Любовь и религиозно-этическая идея послужили ему канвой для второй редакции «Идиота»*** В процессе творчества обнаружились две чрезвычайно важные стороны: князь Мышкин стал играть роль влюбленного рыцаря (Сервантес и Пушкин). Здесь, с нашей точки зрения, следует искать своеобразный срыв романа и конец его. Лев Мышкин не явился типом, до конца «твердо стоящим на своей почве», его унесло наплывным ветром страсти. Во время работ над этим романом Достоевский обратился к своей «неподвижной идее» — к мысли о религиозном романе («Атеизм»). Отвлеченный вскоре идеей романа «Бесы», он начал параллельно работать и над темой о «Житии великого грешника», куда вошла частью идея «Атеизма», а при работе обе эти темы скрестились. Выяснились опять два пункта: необходимость вывести «дидактическую фигуру»**** и невозможность обойтись без традиции, без воспитания героя. Великий грешник частью слился со Ставрогиным, ищущим и не обретающим веры и покоя.

Среди всех бесов и бесенят России писатель хотел поставить тип идеальный и «положительную фигуру****** — Тихона Задонского¹⁵³. Почему же эта фигура привлекла особое внимание писателя? Прежде всего следует искать обоснование к такому интересу в жизни и облике святителя. В 1861 г. были обретены его мощи в гор. Воронеже, и, вероятнее всего, с этого момента, если еще не в Сибири******, Достоевский заинтересовался его творениями и жизньюБиографические данные невольно останавливали на себе внимание писателя. Тихон Задонский был сыном бедняков и сам порой добывал себе пропитание и деньги на учение вскапыванием огородов Св. Тихон принадлежал всецело к народной среде и всегда тяготел к «нищей братии Христовой».

* Если не считать в ином плане построенного «Преступления и наказания». — Ср. «Из Архива Ф.М. Достоевского. Преступление и Наказание. Неизданные материалы». Подгот. к печати И. Гливенко. 1931, стр. 70, 72, 85 и т.д. относятся к пониманию Достоевским Христа как высшей Личности и Образца всему человечеству.

** В черновиках к «Идиоту» читаем любопытную запись Достоевского «Князь Христос». Смиренный игумен Зосима, Василий Великий, Григорий Богослов, Иоанн Златоуст, Евангелие Иоанна Богослова. — См. «Идиот». Неизд. матер. Ред. П. Сакулина и Н. Бельчикова. 1931, стр. 129.

*** Князь Лев Мышкин постоянно проповедует, говорит о папе, о католицизме, о любви к детям, о прощении, о Пафнутии¹³¹, Гаазе¹⁵² и т.д.

**** Одно время для этого Достоевский думал привлечь историческую фигуру Голубева как раскольника, принявшего позже православие.

***** .«...Авось выведу величавую, положительную, святую фигуру». — Достоевский. Письма, II,

264, от 25.III(6.IV), 1870 г. См. и стр. 150 сл., 161 сл. и т.д.

******Есть основания думать, что через Якушкина¹⁵⁴ и других лиц Достоевский все же получил творения св. Отцов и учителей церкви, посланные братом. Есть и иные намеки на духовную литературу уже в самом творчестве — напр., в «Селе Степанчикове» и т.д.

*******Ср. в «Дн. Пис.» за 1876, II, 2 слова Достоевского о прекрасных вещах в творениях св.

Тихона, которые писатель особенно рекомендует читать всем, желающим познать душу русского народа¹⁵⁵.

********Сочинения Тихона, Епископа Воронежского и Елецкого. Т. I, 1836, стр. 3.

Жертвенное служение ближним и полная нестяжательность отличали его в жизни. Оставив епископскую кафедру и уйдя на покой в монастырь, Тихон сделался благодетелем и миротворцем всей округи. Иной раз отправлялся он в сумерки тайно и, оставив повозку за рекой Сосной, посещал елецкий острог и богадельню, раздавая милостыню, поучая и утешая. «Миротворение почитал он блаженнее самой милостыни». Жизнь Тихона в монастыре была стеснена нерасположением части братии и игумена, который, говорят, даже однажды ударил святителя. Кроме того, самое время — половина XVIII столетия — эпоха борьбы «вольтерианства» с религией, постоянно заставляло Тихона бороться против людского неверия, насмешки и равнодушия. Время, этой стороной, напоминало 1860—70-е годы, когда Достоевский вел борьбу против «писаревщины» и материализма. Тихон был личностью изумительной святой жизни, необыкновенного внутреннего света, но вместе с тем это был человек чрезвычайно нервный и вечно борющийся сам с собой. Эта мука и борение для достижения высшей гармонии влекли к себе писателя. В бесхитростном житии святителя мы читаем, что временами он «чувствовал, что всех бы людей обнимал и целовал», а иной раз ощущал «отвращение от всех»* Эти черты очень тонко, чуть-чуть, намечены в облике Тихона в «Исповеди Ставрогина»¹⁵⁶. Достоевский держался чрезвычайно близко к житию. Обмороки, содрогания, случавшиеся с нервнобольным Тихоном и отмеченные в «Исповеди», упомянуты и в житии: нервные припадки и приступы «гипохонд-рии» случались со святителем; келейник пишет: «нервные припадки причиняли ему бессоницу, содрогания и обмороки»**

Тихон же знал на память исключительно много стихов из Священного Писания, так что сцена чтения наизусть из Апокалипсиса, вероятно, навеяна его житием. Но, думается, кроме того что в образе Тихона, далеко не законченном, следует искать иные книжные наслоения, Достоевский и при описании его келий, видимо, отступал от «канона» и творчески сочинял. Так, говоря о библиотеке святителя, он упоминает светские книги*** Список книг библиотеки св. Тихона был известен по его житиям****, но в их перечне совершенно нет светских произведений.

Однако общий тон Тихона, его исключительное смирение, вдумчивость и частью самая идея о необходимости страданий — крестного пути — взяты из жития и сочинений. Уже в «Исповеди» впервые упомянуто и старчество. Святитель советует Ставрогину идти к одному старцу в послушание — «под начало его, лет на пять, на семь». Подобно старцу Зосиме, поклонявшемуся будущему страданию Дмитрия, Тихон прозревает будущее: «Я вижу... я вижу, как наяву, — воскликнул Тихон проницающим в душу голосом и с выражением сильнейшей горести, — что никогда вы, бедный, погибший юноша, не стояли так близко к новому и еще сильнейшему преступлению, как сию минуту*****

* Творения иже во святых отца нашего Тихона Задонского. СПб., Книгоизд. П.П. Сойкина. I. Записки о святителе Тихоне его келейников В.И. Чеботарева и Ивана Ефимова, стр. 15.

** Сочинения, т. I. 1836, стр. 43.

*** Рядом с сочинениями великих святителей находились сочинения театральные, а может быть, и еще хуже». Былое, № 18, стр. 288.

**** Ср., напр. т. I, 1836, стр. 30.

***** Документы по истории литерат. и общ. Вып. 1-ый. Достоевский, ред. Фриче, стр. 40. — В первоначальном тексте «Исповеди Ставрогина» находим слова, повторенные позже старцем Зосимой: ...Согрешив, каждый человек уже против всех согрешил, и каждый человек хоть чем-нибудь в чужом грехе виноват, греха единичного нет».

В «Житии великого грешника»¹⁵⁷ читаем: «Тихон. О смирении (как могуче смирение). Все о смирении и о свободе воли». Там же намечена мысль св. Тихона и, главное, Исаака Сирина¹⁵⁸ «о прощении непростимого преступника» (что «это мучение всего мучительнее»). А в отделе, озаглавленном «Главная мысль», писатель замечает, что «После монастыря и Тихона великий грешник с тем и выходит вновь на свет, чтобы быть величайшим из людей», Тихон же говорит (в «Заметках»), что «на земле должно быть счастливым», что признает и сам Ставрогин. Монастырь уже намечен, как пристань, как начало и конец, и выведен учительный тип, воспитатель и отец духовный, — сеятель духовного семени в душе человеческой. Тихон, однако, сам по себе будучи фигурой положительной в «Бесах» по первому замыслу и играя главную роль в «Исповеди» как в кульминационной точке романа, был все же фигурой слишком эпизодичной для романа, ибо он не мог стать спасителем и не был воспитателем Ставрогина. Тем не менее его образ и его учение оставили яркий, негаснущий след на всем последующем творчестве писателя.

Учение Тихона и его слова запомнились и, видимо, явились своеобразным откровением для Достоевского. Прежде всего поразило его и привлекло, видимо, учение о грехе и о борьбе с ним, мысль о «двоякой вечности» и умиленное мироприятие, озаренное стремлением ко Христу. «...Убегая от человеков, не ради человеков, но ради греха убегать должны мы. Грех должно нам ненавидеть, а не человеков; а их любить должно и не ненавидеть, но молиться за них... Ближнего надо любить, ибо он брат наш, раб Божий, подобие Божие, кровью Христовой искупленный сын и член церкви...»* Дерзкий разум наш «кичит, а любовь созидает»**, и, поучая любовно, постараемся, говорит св. Тихон, «дабы семя посеянное росло и плод творило достойный небесного царствия»*** Мы должны сердце свое просветить и направить, ибо праздно оно быть не может, или любовь или вражда будучи в нем. «Глубоко сердце (человеку) паче всех, и человек есть, и кто познает его?» И учит Тихон изгнать из сердца злобу, ибо есть у нас пример великий и образ чего нет «краснейше паче», — Христос: «Ты вражду и злобу в ближнем твоем, аки дело диавольское, не люби; но самого его, поелику Божие создание и раб Божий есть, люби... понеже он, когда на тебе враждует, более на себе враждует; когда тебе обижает, более себе обижает»**** Ведь горькое мучение ожидает нераскаявшегося грешника по ту сторону нашего бытия. В статье «О муке вечной и о животе вечном****** св. Тихон, подобно Зосиме, говорит: «Зде убегают люди от смерти: но тамо пожелают ее, и бежит от них; пожелают в ничтоже обратиться и не возмогут, и тако всегда будут умирать, но никогда не умрут... Зельное страдание умножается тем, что страждущему не остается никакой надежды возвратить того добра, которое нерадением потерял». «И будут те, что в аду, сами себя ненавидеть, повествует святитель, и совесть их грызть станет, но не обрящут себе и в том утешения». Есть в аду грешники те, что «злобною гордостию своей питаются, как если бы голодный в пустыне кровь собственную сосать из своего тела начал. Но не насытимы во веки веков и прощение отвергают... и будут гореть в огне гнева своего вечно, жаждать смерти и не бытия, но не получат смерти»¹⁵⁹, — говорит и Зосима.

* Соч. т. I. 1836, стр. 51 и т. II, стр. 73 сл.

** Ср. у Достоевского в черновиках к «Братьям Карамазовым»: «Был бы один ум на свете, ничего бы и не было».

*** Соч. т. I. Размышление XVII: О чтении книг св. Писания. Ср. об этом же в поучении Зосимы, где отразились и биографические данные из жизни самого Достоевского.

**** Творения... Тихона Задонского. Изд. V-e. Москва. Т. I, стр. 89-90.

***** Сочинения, т. VI. 1836, стр. 68 сл.

Ад, по Достоевскому, есть невозможность для человека более деятельно любить. «Раз, только раз, дано было ему мгновение любви деятельной, живой, а для того дана была земная жизнь, а с нею времена и сроки, и что же: отвергло сие счастливое существо дар бесценный, не оценило его, не возлюбило, взглянуло насмешливо... Хоть бы и жизнь свою рад отдать за других, но уже нельзя, ибо прошла та жизнь, которую возможно было в жертву любви принесть, и теперь бездна между той жизнью и сим бытием»¹⁶⁰. Исаак Сирин сказался здесь, главное, в вопросе о силе и смысле любви Божией, что здесь опускаю.

Но есть путь спасения, путь покаянного смирения, когда молитвою достигается «утверждение мира» ', принятие его и примирение с Богом, ибо только гордая душа раба страха, а не раба Христова, ибо прекрасен мир, озаренный любовью — «бездной осияния» (слова Иоанна Л ествичника)¹⁶¹. И тогда «вси создания добры суть, и добры зело» и прекрасен мир, ибо Бог не только добро, «но и есть самая красота всех красот краснейшая, и прочая»**. «Небеса поведают славу Божию», и весь мир свидетельствует Его бытие. Познав сие, получим «возгорение сердца» и радость светлую. Но этого достигнуть без Божией помощи не может никто, ибо «Бога без Бога познать невозможно». А коли познаем, что путь к Богу — любовь, то удостоимся начала блаженной жизни, которая «в сем веце начинается, а в будущем совершится». И если бы любили мы друг друга, то и настало бы счастливое житие: «О любы, любы, союз совершенства любы. Коль многих мы благ лишаемся, когда тебе не имеем, с тобою все добро и благо, а без тебе все худо и неблагополучно»*** «Надо нам понять, что не свои мы, но Христовы»**** И тогда не будет мучений слуг со стороны господ и взаимных столкновений*****, но любовь.

Говоря не раз о грехе и его значении, св. Тихон подчеркивает, что нет человека безгрешного, но нет и человека без совести и тоски по блаженству. Всякого грешника мучает совесть, а кого и не мучает, то лишь «спит до времени», замечает Тихон и зовет возлюбить всех — все мы Христовы и братья по Отцу небесному: «Не точию раскольнических сект придержащихся, как простым и заблудшим от христовой ограды овечкам, но и самим туркам и прочиим неверующим во Христа Сына Божия Спасителя нашего, и самим хульникам Божия имени желал бы я, чтобы спасены они были и в вечном блаженстве все бы находились»******, говорил Тихон, как позже Зосима******* И от этой горячности сердечной «...в нем был особенный дар Божий слез, всегда два источника истекали из очей его»********, как утверждает келейник Тихона.

* Слова св. Тихона.

** Сочинения, т. X. 1837, № 2. «Солнце». "* Сочинения, т. II. 1836, стр. 74-75.

*** Зосима говорит: «Любите все создание Божие, и целое, и каждую песчинку. Каждый листок, каждый луч Божий любите... Будешь любить всякую вещь и тайну Божию постигнешь в вещах... ненасытимо люби, всех люби, все люби, ищи восторга и исступления сего».

**** См. ряд статей на эту тему в т. I, 1836, и т. IX «О должности господ и рабов их», стр. 60.

***** Творения... Тихона Задонского. Изд. Сойкина, II, 27.

****** Зосима, говоря о самоубийцах, замечает: ...мыслю в тайне душе моей, что можно бы и за сих помолиться... О таковых я внутренне во всю жизнь молился, исповедаюсь вам в том, отцы и учители, да и ныне по всяк день молюсь».

******* Творения... Тихона Задонского. Изд. Сойкина, II, 13, 32.

Тихон же во след и Св. Писанию и Иоанну Златоусту¹⁶² зовет «горняя мудрствовати», чему находим параллель в обращении старца Зосимы к Ивану: ...Благодарите Творца, что дал вам сердце высшее, способное такою мукой мучиться, горняя мудрствовати и горних искати, наше бо жительство на небесех есть...»*¹⁶³

Сам писатель утверждал, что некоторые легенды и, главное, стиль («наивность») взяты им для жизнеописания старца Зосимы из «Сказания о странствии... инока Парфения»**, а основные идеи от Тихона Задонского. Но, видимо, здесь наличествует гораздо более сложный комплекс. Тут и учение о церкви А.С. Хомякова, и мысли Вл.С. Соловьева; и Жития святых, и Библия, и св. Отцы церкви, и Четьи Минеи*** и т.д. Но кроме того и в «Братьях Карамазовых», да и в «Подростке» на стиль речей старцев повлиял в значительной мере стиль и композиция творений святителя Тихона. Начну с мелочи. Чрезвычайно интересно сопоставить способ названия глав в некоторых творениях Тихона с главами «Дневника писателя» и особенно «Братьев Карамазовых»****. Это касается преимущественно сочинения «Сокровище духовное, от мира собираемое****** Названия глав являются куском, основным по идее, кратко и ярко воплотившим содержание главы или ее центральное событие. Святитель Тихон часто является блестящим учеником своего любимца Иоанна Златоуста, но одновременно стиль и манера Тихона глубоко индивидуальны. Вот несколько наудачу взятых примеров: «Мир», «Солнце», «Брань», «Путник», «Обед или вечеря», «Воротись! не туда пошел», «Нигде я от тебя уйти не могу», «Сам зде», «Моровая язва», «И мы туда пойдем», «Горе», «Восстани», «Отец твой давно тебе ждет: не медли», «О муке вечной и о животе вечном», «О должности господ и рабов их». Эти «эпиграфические» названия находят себе своеобразные параллели: «Скандал», «Старцы», «Бунт», «Гимн и Секрет», «С умным человеком и поговорить любопытно», «Не ты, не ты!», «Это он говорил», «Сам еду», «Тлетворный дух», «И на чистом воздухе», «Буди, буди», «Речь защитника. Палка о двух концах», «О аде и адском огне, рассуждение мистическое», «Нечто о господах и о слугах и о том, возможно ли господам и слугам стать взаимно по духу братьями» и т.д. Все это можно было бы и подкрепить известными фактами: в

рукописи «Братьев Карамазовых» читаем: «Сон, как у Тихона, освобождение крестьян»******

И Тихон мечтал ведь о царствии Божием, о царстве любви Христовой, когда ни бедных, ни богатых не будет, «не будет воровства, ни разбоя, ни лукавства, ни убийства, ни обиды, ни тюрем, но в любви и мире будут жить и все будут равны». И, конечно, не один инок Парфений¹⁶⁴, но и Тихон, и Амвросий, и житийный Зосима, и Исаак Сириянин имели дар слезный и восторженно любили все творение Божие.

* Ср. Еккл. 7, 23-25 и Поел. Ап. Павла к Филипп. 3, 20.

** Так, о силе приказа старца Достоевский взял из нескольких мест. См. «Сказание о странствии... инока Парфения». Москва, 1855. 4. II, стр. 176-177 и ч. III, стр. 122. Тоже о святости умершего, узнаваемой на Афоне по цвету костей, см. ч. II, стр. 191-192.

*** Напр., из Четьих Миней взята легенда о извергаемом из церкви гробе мученика, прослушавшего старца. См. Четьи Минеи. Октябрь в 15-й день, послесловие Лукиана.

**** Некоторые названия для глав взяты из Четьих Миней. Напр., «Хождение души по мытарствам. Мытарство первое» и т.д. Ср. Житие св. Василия Нового. Март, 26 день, лл. 100, 101 сл.

***** Сочинения... тт. X и XI. Изд. 1837 г. См., кроме того, и т. VI (1836).

****** «Die Urgestalt der Briider Karamasoff», стр. 26. В переводе с неопубликованного оригинала это место читается: «Тгаит wie der Tichons, die Befreiung der Ваиегп»

Но сверх этих замечаний слог Тихона, его своеобразные повторы и лирические замкнутые кольца, церковнославянизмы, нагромождение эпитетов и многое другое взято не у одного Парфения. Нужно было дать речевой дидактический тон в форме умиленной «повествовательной» сказовости, пропитанной церковнославянизмами и св. Писанием. Когда Зосима говорит: «Умилилось сердце мое, и созерцаю всю жизнь мою в сию минуту, как бы вновь ее всю изживая»¹⁶⁵, когда сердце Зосимы «поет» хвалу солнечному закату, или, ранее, Макар Долгорукий повествует в восторге умиления о конце старца благолепном и о том, как он «из могилы любить будет», то все это один прием* Таковой прием и типическое построение мы обнаружим легко и у Тихона. Все проходит, поет и Тихон, и тихой умиленной и скорбной радостью звенит его «вода мимо текущая»** «Был я младенец, и миновало то. Был я отрок, и то прошло. Был я юноша, и отошло от мене. Был я муж совершенный и крепкий, минуло и тое. Ныне седеют власы мои, и от старости изнемогаю; но и то проходит, и к концу приближаюся, и пойду в путь всея земли. Родился я на то, чтобы мне умереть. Умираю ради того, чтобы мне жить... И как прешедшие дни наши, аки во сне, видим, и с ними все благополучие и неблагополучие: тако и прочее время при конце жития, как во сне, будем видеть; и только помнить будем тогда и мечтать, что тое и тое с нами было»***

Это екклезиастическое описание, но без горечи, а с умилением, построено замечательно! Замкнутые интонационные единства самостоятельных предложений делятся внутри падением тона на две части, а целые синтаксические ряды, ими образуемые, сцеплены словесными повторами. Вместе с тем здесь все время идет нарастание в проведении антитезического сравнения. Повтор играет, подчеркиваю, существеннейшую роль как опора для замкнутых синтаксических целых.

Кое в чем напоминает произведенную выдержку и место, описывающее радость будущего свидания праведников со Господом своим Иисусом Христом «на браке Аг-ничем», «на вечери велией бесконечно увеселяющей»****. К этой вечери возвращается святитель не разс великим восторгом, ибо «...и мы, недостойнии, позваны от человеколюбца Бога к великой оной Вечери. .

* Чрезвычайно сходно и отношение умиленно «сентиментальное» ко всему миру и к «красе мира» Макара и у Зосимы. Не забудем, что Макар пророчествовал об Аркадии, что он должен будет пострадать ради православной церкви. Макар Долгоруков — первый печатный опыт христианина-учителя, типа народно-православного. В его речах отразились не только Инок Парфений, но и «духовные стихи» и Жития. И. Макар и Зосима говорят в религиозно-сентиментальном стиле делателей «Иисусовой Молитвы»¹⁶⁶. Сентиментализм выражается здесь всеми своими основными признаками: здесь и «культ» сердечности, культ сердца, культ радостных слез и слез умиления, культ дружбы, культ условно-благой природы и, наконец, даже пристрастие к ласкательно-уменьшительным именам.

** См. т. XI (1837), № 41.

*** Зосима умиленно славословит: ...Старое горе великою тайной жизни человеческой переходит постепенно в тихую умиленную радость; вместо юной кипучей крови наступает кроткая ясная старость: благословляю восход солнца ежедневный, и сердце мое по-прежнему поет ему, но уже более люблю закат его, длинные, косые лучи его, а с ними тихие, кроткие, умиленные воспоминания, милые образы изо всей долгой и благословенной жизни... Кончается жизнь моя, знаю и слышу это, но чувствую на каждый оставшийся день мой, как жизнь моя земная соприкасается уже с новою, бесконечною, неведомою, но близко грядущею жизнью, от предчувствия которой восторгом трепещет душа моя, сияет ум и радостно плачет сердце...»¹⁶⁷

**** Соч. т. VI, стр. 71.

***** Соч. т. X. № 28, стр. 98 сл.; стр. 105.

Приимем убо благодарно сию Царя небесного к нам милость и поспешим с радостию на святую и пресладкую оную Вечерю Тамо мы увидим Царя небесного лицом к лицу...» «Увидим, — продолжает святитель Тихон, — Бога лицем к лицу. Увидим лице Божие и от радости будем восклицати. Увидим Господа и Искупителя нашего Иисуса Христа в Божественной Его славе, и будут сотрапезниками нашими святые и Ангелы». Эти строки, не раз повторенные, отразились кое-где в главе «Брак в Кане Галилейской»*

Таковы те параллели и основные пункты, которые представляет нам Собрание сочинений и житие святителя. Тут не только идеология и отражение биографии, но и возможность прямого и несознательного подражания стилистического.

Но и кроме Тихона на Зосиму, на его речи и тип отбросил отраженный свет, через автора, образ Амвросия Оптинского. Да и не он один. Нет случайных имен героев, а все связаны тесно с литературной традицией или с жизнью автора. Впервые имя Зосимы упомянуто в «Бесах»** Когда Ставрогин посещает Лебядкина, то последний, указывая на скудную обстановку своей комнаты, говорит: ...Вот-с живу Зоси-мой»***. Зосима имя многих святых православной вообще, да и русской церкви. Жития некоторых из них дают любопытные намеки и параллели. Тут и военные, что бросили оружие («поверже оружия воинский») и стали вдруг служителями Господа, тут и схимники, которым ихний ученик исповедывается, как из гнева за то, что простил его учитель, хотел он ночью мечом его убить, тут и молельщики кроткие, и дар слезный имеющие умиленные хвалители Бога, и прорицатели и сотаинники Марии Египетской, чье житие поразило подростка Аркадия и не раз упомянуто у Достоевского****

Ради краткости я опущу многое и отмечу лишь двух из русских Зосим, особенно автора «Душеспасительных бесед»*****, которого, кстати, так рекомендовал читать оп-тинский старец Амвросий. Не отразилось ли имя этого святого и его облик на Зоси-ме? Замечателен, правда, был и нестяжатель, неутомимый труженик, живший, как птица небесная, схимонах Зосима Соловецкий¹⁶⁹. Имел он дар горячей молитвы и слез радостного умиления.

Но гораздо важнее уже упомянутый автор «Душеполезных бесед» старец схимонах Зосима (Верховский)¹⁷⁰. Был он сыном родителей небедных, даже людей именитых, отличался с детства великой чувствительностью и «горячностью сердечной». С 15 лет поступил он с братьями в гвардейский полк, но вскоре все оставил и пошел в монастырь, где обрел учителя в лице старца Василиска.

* Там на пире: «пьем вино твое, вино радости новой, великой»; ...где и Солнце-Христос «нам из любви уподобился и веселится с нами, воду в вино превращает, чтобы не пресекалась радость гостей, новых гостей ждет, новых беспрерывно зовет и уже на веки веков». Ср. Евнг. от Матф. 26, 29 и слова молитвы церк. песнопений: «И... во веки веков. Аминь» и т.п.

** Если не считать черновиков к «Идиоту», см. цит. стр. 129.

В русской художественной литературе, кажется, первый обработал тему из Четьих Миней с именем Зосимы кн. Ал. Одоевский. — Стих. «Зосима»¹⁶⁸.

*** Стиль многих мест в сказе Макара и в речах Зосимы, как и самая композиция его жития, опирается на «житийный стиль». Речи старцев чрезвычайно густо пестрят явными и скрытыми цитатами из Библии. Дидактизм всюду ярко выражен.

**** «О вещах, возбраняющих ко спасению, с душеполезными беседами старца Зосимы». — Изд.

Оптиной Пустыни. Ср. кроме того особенно «Житие и подвиги в Бозе почившего блаженные памяти старца схимонаха Зосимы, его изречения и извлечения из его сочинений». 4. I и II. Изд. 2-ое. М. 1889. Первое издание мне было недоступно. Кроме того, для справок см. «Жизнеописание отечественных подвижников благочестия XVIII и XIX вв.». Москва. [1909]. VI, X; и т. наз. «Соловецкий Патерик».

Оба они долго странствовали, ища безмолвия и «пустыни». Наконец выбрали место близ города Кузнецка в Сибири* В своем житии старца Василиска Зосима писал об этом так: ...Кругом лес дремучий, за которым весь мир сокрылся... Но если взоры сии обратятся и на землю, рассматривая всю тварь, всю природу, то не менее восхищается сердце сладкою любовью к Творцу всяческих, удивлением Его премудрости, благодарением Его благости. Даже приятное пение птиц возбуждает к славословию и песнопению молитвенному** Вся тварь содействует бессмертному духу, хотящему соединиться с Творцом своим...» И была жизнь отшельников там как бы райская: .. .За что нам ожидать блаженства вечного, — восклицали они, — если мы здесь так блаженствуем?..

На св. Пасху ходили они «по лесу Божьему» и оглашали его «Христос воскресе». Замечателен рассказ Зосимы о том, как просил он Бога: «Господи! дай мне познать мучение грешников...» И слова о природе человека: «Отчего человек не может быть ничем доволен? — Оттого, что душа его не сотворена для сего мира. Рожденное от Духа, дух есть...» То же вспоминает и старец Зосима Достоевского о том, что «семя иных миров» возросло на земле и душа человека стремится в горние выси. И умирал Зосима замечательно: с восторгом и в веселии, ибо «блажен тот, кто получит извещение прежде смерти». И предрек он кончину свою и смерть свою принял не лежа, а полусидя, «точно кого встречая», и воскликнул в восторге в последнее мгновение*** Не все, разумеется, могло быть известно Достоевскому, не все его писания, но есть основания думать, что многое было им читано****

Кончина Зосимы в «Братьях Карамазовых» в восторге встречи с Богом и молитвенного экстаза напоминает Зосиму Верховского. Да и не она одна. Любовь к природе, к «пустыне», о которой найдем такие горячие слова Зосимы и Зосимы Верховского, мечта о тихой, светлой кончине и горячность сердечной любви здесь ближе к Макару Долгорукому и к Зосиме¹⁷², чем редкие упоминания о природе в творениях святителя Тихона, более мрачного и догматического. «Житие и подвиги в Бозе почившего схимонаха Зосимы» во многом по своему тону совпадает с учением и восторгом умиления «Из Жития в Бозе представившегося схимонаха Зосимы...

Коснемся теперь живого прототипа Зосимы оптинского старца Амвросия. Я сознательно опущу то, что взято уже для описания Оптиной пустыни проф. Комарови-чем, хотя и «Житие Льва» использовано им не во всем существенном. «Великий оп-тинский старец иеросхимонах о. Амвросий****** родился в 1812 г. и лет на десять пережил Достоевского. Звали его в миру Александром Михайловичем Гренковым. В начале жизни старец Амвросий не помышлял о монастыре, очень любил общество, был прекрасным рассказчиком и ценителем пения и музыки. Окончив семинарию, имел он намерение поступить даже на военную службу. После тяжкой болезни дал Гренков обет уйти в монастырь, но и тут не сразу ушел, а лишь стал чаще и чаще молиться.

* Возможно, что о Зосиме Достоевский слышал и в Сибири, когда и проживал даже в городе Кузнецке. В то время он уже «умоляет» брата в письмах прислать ему св. Отцов церкви. В «Селе Степанчикове» впервые мелькает упоминание о чтении героиней Четьих Миней. В Сибири же он пережил в экстазе «явление Бога». (Ср. восп. С. Ковалевской)¹⁷¹.

** Вероятно, отражение греческой (византийской) литературы исихастов. Ср. Nik. Gregoras. lib. XIV, cap. 7. Ed. Bonn. pp. 714 сл.

*** Скончался 24 октября 1833 г.

**** Ср. хотя бы в окончании Жития Зосимы, слова от автора.

***** О нем см. цит. «Жизнеописания отечеств, подвижников XVIII и XIX веков», Москва. X (1909), стр. 138-293.

И случилось так, что, гуляя раз в лесу близ города Липецка, услышал он в журчании ручья явственно звенящие слова: «Хвалите Бога! Храните Бога!» «Долго стоял я, слушал, — говорит Зосима, — этот таинственный голос природы и очень удивлялся ему». Вскоре уехал он в Оптину, где вначале старец Лев очень не понравился молодому послушнику своим шумным веселием и тучностью. Но потом оба они полюбили друг друга, и Амвросий понял, что «монашество состоит главным образом в отсечении своей воли». В монастыре простудил он желудок, и здоровье его сразу ослабело, стала мучить частая перемежающаяся лихорадка.

Достоевский застал Амвросия больным, «со слабыми ногами» и уже заменяющим умершего старца Льва. Анна Григорьевна рассказывает о том «проникновенном» и глубоком впечатлении, которое произвели на Достоевского его три свидания со старцем* Из жития и воспоминаний современников** видно, сколь замечательною личностью был старец Амвросий. В бытность его в скиту какие только люди не посещали его и какие сердца не искали у него утешения и поддержки, хотя были и ненавистники и холодно-равнодушные «шнырялы». Бывали у него и М. Погодин¹⁷⁴, и К. Леонтьев¹⁷⁵, и граф. Протасова, и проф. Юркевич¹⁷⁶, и Ф. Достоевский, и Вл. Соловьев¹⁷⁷, и Лев Толстой¹⁷⁸. Посетила его раз и абиссинская царевна и многие другие.

Всегда и во всем отличала Амвросия необыкновенная ласковая веселость, и ее списал Достоевский с натуры. Любимейшей поговоркой его были слова: «От ласки у людей бывают совсем иные глазки»; к согрешившим, но кающимся «был снисходителен и милостив паче меры». Но никогда не забывал подчеркивать, что «Царствие Божие нудится», что вступить в него можем не иначе, как через множество скорбей и мук. «Мы должны жить на земле так, как колесо вертится, — чуть только одной точкой касается земли, а остальными непременно стремится вверх; а мы как заляжем на землю, так и встать не можем». Чтобы достичь блаженства, надо прежде всего смирение: «Смиряться нужно передо всеми и считать себя хуже других. Если мы не совершили преступлений, какие совершили другие, то это, может быть, потому, что не имели к тому случая... Во всяком человеке есть что-нибудь хорошее и доброе; мы же обыкновенно видим в людях только пороки, а хорошего ничего не видим». Надо через смирение прийти к убеждению в том, «чтобы считать себя в чувстве сердца хуже и ниже всех людей и всякой твари».

Но с таким отношением к сердечному смирению сочеталось в Амвросии большое благодушие и светлое настроение всегда и во всех случаях. Так даже сложился ответ на вопрос, как здоровье Амвросия, отвечали: «он веселенький».

Амвросий постоянно твердил: «Лишь только смирится человек, как тотчас же смирение поставляет его в преддверии Царства Небесного». Смирение дает любовь, а «любовь покрывает все. И если кто делает ближним добро по влечению сердца, а не движимый только долгом, то таковому диавол мешать не может; а где только по долгу, там он все-таки старается помешать тем или другим».

Коли тоскуем мы о том, что к нам люди злы, то сами прежде всего виновны и таковыми должны себя считать в смирении, ибо «если будешь принимать людей Бога ради, то, поверь, все будут к тебе хороши».

* См. «Воспоминания А.Г.Достоевской». Госизд. 1925, стр. 233¹⁷³

** С одним лицом, бывавшим в Оптиной пустыни и в Шамордино, нам удалось говорить. Это лицо помнит с 18 лет ту «страшную силу святости», которой обладал «Амвросий-прозорливец».

Но и «кто имеет дурное сердце, не должен отчаиваться; потому что с помощью Божией человек может исправить свое сердце...», ибо «пока вера сохранена, можно еще все исправить». А силой или наказаниями нельзя ничего добиться, говаривал, подобно Зосиме, Амвросий: «Если на одном конце деревни будут вешать, на другом конце не перестанут грешить, говоря: "до нас еще не скоро дойдут"».

В жизни человеческой всякой, поучал старец, встречаем крест и путь страданий. Но «креста для человека Бог не творит. И как ни тяжек бывает у иного человека крест, который несет он в жизни, а все же древо, из которого он сделан, всегда вырастает на почве его сердца». И для освящения и озарения сердца, для очищения его и вознесения к Богу всегда рекомендовал о. Амвросий «Иисусову молитву»¹⁷⁹. О значении ее в православной мистике мы говорить не будем, но отметим свое глубокое убеждение, что Достоевский не мог не знать и до Амвросия о значении и смысле «Иисусовой молитвы» (хотя бы из инока Парфения)*, молитвы сердца и славословия глубинного Христа и мира. Достоевский знал то, что любил повторять Амвросий: «Трудящемуся Бог посылает милость, а любящему утешение». От этого утешения в веселии сердца проливал часто Амвросий «слезы радости духовной». Вместе с тем Амвросий поражал всех глубочайшим знанием природы человека и прозорливостью необычайной. Но часто говорил о будущем слегка загадочно или «символически обозначая грядущее». Вспомним Зосиму!

Полагаю небезынтересным привести эти краткие сведения о человеке, оказавшем большое впечатление и утешившем светлым умилением мятущуюся и скорбную душу Достоевского, а кроме того, повлиявшем и на творчество его. И самому старцу Достоевский, видимо, понравился, ибо о нем он дал своеобразно-одобрительный отзыв: «Это кающийся», сказал он на вопрос о Достоевском** Я не буду сейчас касаться многих подробностей, доказывающих, какое сильное впечатление оставило на писателя посещение Оптиной пустыни. Окружение Зосимы, схимонахи Иосиф и Пафну-тий, его келия и многие мелочи взяты с натуры (напр., имена!) и мало претворены по-своему.

В учении старца Зосимы у Достоевского есть замечательное место о том, что и в аду можно еще смирением и покаянием получить некое избавление от мук. В православной святоотеческой литературе, поскольку она нам доступна и лишь в той, которую читал Достоевский, мы не нашли этой мысли ни у кого, кроме лишь Иоанна Златоуста***, да и то в одном месте в виде легкого намека. Иоанн Дамаскин¹⁸⁰, имя которого упоминается в рукописи к «Братьям Карамазовым», в своем изложении Православной веры, святитель Тихон Задонский и некоторые другие источники и жития все говорят о вечной муке, о том, что там вечный «плач и скрежет зубов». Ангелам после падения нет покаяния, «как и людям нет покаяния после смерти»**** Св. Тихон, мысли которого вместе с Исааком Сириянином послужили канвой для рассуждений об аде Зосимы в романе Достоевского, тоже не признавал выхода из ада.

* Сказание о странствии и путешествии. М. 1855, ч. II, стр. 33—34 и т.д.

** Однако спутник Достоевского, Вл. Соловьев, очень не приглянулся старцу. Судя по всему, по двум причинам: «Гордыня великая и себе самому неясная» и склонность к церкви земной. Так надо понимать отзыв старца.

***Творения, XII, 1094 и м.б. еще одного из слов Исаака Сирина.

**** Иоанна Дамаскина точное изложение православной веры. Москва. 1844, стр. 59. О влиянии этого святителя я здесь не могу говорить.

Пусть будем и каяться, и сожалеть о жизни, но нет и нет уже исхода: «не ожидай более ничего, кроме сего, в котором находишься, бедствия...» Нет там уже никакого утешения*, а мрак духовной гибели во тьме кромешной**

У Достоевского есть какой-то выход для смирившихся, есть спасение в аду.

На этом примере видно, что Достоевский влагал в уста Зосимы не только общие идеи православия, но и свои мысли и свою тоску по правде и по милосердию. Он отыскивал жадно в Житиях, у Тихона***, в речах Амвросия и в поведении таких странников и молитвенников учения о спасительности искушения, о значении для жизни человека и мира веры**** и веры свободной, о божественном лике Христа, о пути крестном. Он жаждал святыни, ибо был так создан, по его словам, что «не мог жить без святынь». Нужен был авторитет, традиция, народное, основное и вместе с тем — всемирное. И он обрел это в старчестве. По богословскому определению «старчество» состоит в искреннем духовном отношении духовных детей к своему духовному отцу, или «старцу», т.е. «окормителю» духовному. Достоевский знал это и стремился по-своему воплотить свою мечту о праведнике, о положительной фигуре русской и всемирной. И не было для него иной мечты и иного выхода, как тип, охваченный одной великой и всемирной идеей, всепримиряющей идеей любви Христовой.

Но в уста этого героя, отца духовного и учителя «будущего своего героя»*****, он влагал и свои личные наболевшие идеи; и за голосом вселенского православия и через толщу многих литературных житийно-традиционных слов и оборотов слышится, временами, исступленный, срывающийся голос самого автора

Тиховейность и житийность отходят вдруг на второй план, и пророк и глашатай, журналист-почвенник, являет лицо свое: «От народа спасение Руси. Русский монастырь искони был с народом... Если же народ в уединении, то и мы в уединении. Народ верит по-нашему, а неверующий деятель у нас в России ничего не сделает, даже будь он искренен сердцем и умом гениален. Это помните. Народ встретит атеиста и поборет его, и станет единая православная Русь. Берегите же народ и оберегайте сердце его. В тишине воспитайте. Вот ваш иноческий подвиг, ибо сей народ богоносец...» Или в другом месте: «Кто не верит в Бога, тот и в народ Божий не поверит. Кто же уверовал в народ Божий, тот узрит и святыню Его, хотя бы и сам не верил в нее до того вовсе. Лишь народ и духовная сила его грядущая обратит отторгнувшихся от родной земли атеистов наших».

* Сочин. т. VI, 1836, стр. 68-70.

** Правда, св. Григорий Богослов и Григорий Нисский не считали ад вечным в некоторых из своих творений. Если Достоевский и знал эти их творения, то заметим, что там речь идет не столько о грешнике, сколько об аде. Св. Отцы различают вообще здесь две вечности — относительную и абсолютную. Достоевский, однако, знает и вечные мучения для нераскаянного грешника.

*** О спасительности и необходимости искушения см. поучение об Иове в творениях св. Тихона. Там же о любви Иова к Богу и Бога к Иову по св. Макарию. Идеи и форма учения святителя Тихона об искушении подверглись особенно сильному влиянию Иоанна Златоуста. Ср. Сочин. Тихона... т. II, 1836, стр. 187-189.

**** Ср. Иоанн Дамаскин, гл. X и гл. XI.

***** Слова об Алеше в предисловии. Отношение Алеши к Зосиме — развитие тех отношений, которые уже намечаются слегка в романе «Подросток» между старцем Макаром и Аркадием.

****** Здесь не исключена возможность воздействия и Победоносцева¹⁸¹, сказавшего недаром в письме к Аксакову (30.1.1881 г.): «Своего Зосиму он задумал по моим указаниям; много было между нами задушевных речей».

Вот еще один пример из многих: «Но спасет Бог Россию, ибо хоть и развратен простолюдин и не может уже отказать себе в смрадном грехе, но все же знает, что проклят Богом его смрадный грех и что поступает он худо, греша. Так что неустанно еще верует народ наш в правду, Бога признает, умилительно плачет... А Россию спасет Господь, как спасал много раз. Из народа спасение выйдет, из веры и смирения его...»*

На этом примере и закончим свое исследование и вернемся к основным темам и идеям учения не только Зосимы, но и Макара Долгорукого и Тихона из «Бесов».

По мнению проф. В. Комаровича, высказанному им в уже упомянутой работе о «Братьях Карамазовых», в основе учения старца Зосимы у Достоевского лежит четыре главных идеи. Собственно — даже одна, из которой вытекают все остальные. Это: 1) присутствие Бога во вселенной, 2) органическое единство мира, 3) всеответствен-ность, 4) идея свободного возврата к Богу. Это мнение проф. В. Комаровича** о четырех основных идеях старца Зосимы и Достоевского кажется нам далеко не полным. Позволим себе поэтому, опираясь частью на приведенные выдержки, частью на всю совокупность имеющихся у нас данных, привести свою схему основных идей. Идеи эти нашли свое самое яркое воплощение в старце Зосиме, но встречаются и много ранее***. Иногда они, как у Макара Долгорукого, овеяны экстазом «Откровенных рассказов странника...», порой они вложены в уста мудрого монаха, но всюду они есть. Вот наша схема основных идей:

1) Христос — Богочеловек****, идеал, цель и венец мира, и этот Христос у нас, это русский, православный Христос.

2) Божественный лик заключен в каждом человеке.

3) Основа всего мира — Любовь: а) Любовью связуется мир, б) Любовь сердечная претворяет мир в рай, в) Любовь основа для чувства смиренной всеответственности одного за всех, г) невозможность деятельно любить — ад.

4) Путем страданий добиваемся смирения и приобретаем Любовь сердечную.

5) Необходимость свободной веры без чуда — веры сердца.

6) Возможность для верующего мгновенного покаяния — перерождения сердцем. Заканчивая нашу статью, чувствуем ее крайнюю неполноту, но материал столь громаден, что здесь мы лишь дали конспективный набросок части своей большой работы.

Прага, 1930 г.

* Мысли писателя о значении веры и о смысле русскости, об опасениях, возникших в связи с угасанием веры в народе в последние годы жизни Достоевского; см. ценные заметки Ободовского (Ист. Вестн. 1893 г., т. LIV)¹⁸².

** Ввиду существенности этого места в работе проф. В. Комаровича приводим его полностью в переводе с немецкого оригинала: «С помощью рукописи (т.е. рукописи "Братьев Карамазовых") становится возможным установить четыре руководящих идеи в учении старца Зосимы, причем из первой само собою вытекают все остальные. Первая идея — присутствие Бога во вселенной, из нее также диалектически вытекает идея органического единства мира, как и идея общей ответственности всех за грехи каждого и идея свободного возврата мира к Богу». (Выдел, разр. мною. Р.П.). См. «Die Urgestalt der Briider Karamasoff», стр. 119.

*** Ср. напр., главку «Буди, Буди»! и Дневн. писат. за 1877 г. II ч.; Мысли у смертного одра 1-й жены (Записи, книжка) и т.д.

**** Доказательством божественности Иисуса Христа служит несравненная Красота его облика. Христос — Чудо. Это основное убеждение Достоевского, т.е. доказательство из Красоты «чудесной» правды личности Христа.

Дождь в Петербурге. А.А. Ушин. Эстамп. Музеи Ф.М. Достоевского в Старой Руссе