О Достоевском. Ч2

Автор: Бем А.Л.

Достоевский Фёдор Михайлович Категория: Бем Альфред Людвигович

Страница 19 из 20

Й. Горак²³⁸

«ДЕТИ САТАНЫ» ПШИБЫШЕВСКОГО И ДОСТОЕВСКИЙ*

Приблизительно за год до своей смерти Станислав Пшибышевский издал первый том своих воспоминаний²³⁹, относящийся преимущественно к берлинскому периоду его жизни** В это время он, исключенный студент, почти сразу занял выдающееся место в литературе в качестве одного из духовных вождей молодого поколения, стремящегося к новаторству в области искусства и ставящего своею задачей повышение общего уровня творчества. Был он родом из Куявщины²⁴⁰, из мечтательного края зачарованных озер и песчаных сосновых боров, в которых веет вечной печалью польской души, скрытой в думах Шопена²⁴¹. Он глубоко пережил родную песнь, художественно претворил ее и, прежде чем прославиться как поэт, стал известен как страстный и своеобразный истолкователь музыки Шопена, не только в кругу своих ближайших, но и более далеких друзей, немецких, скандинавских²⁴², как то Р. Демель (R. Dehmel)²⁴³, П. Гилле (P. Hille)²⁴⁴, Ф. Сервас (F. Servaes)²⁴⁵, Стриндберг²⁴⁶, Ола Гансон (01а Hansson)²⁴⁷, из числа членов колонии в Фридрихсгагене и др. Свое музыкальное чутье он выявил в словесном искусстве как лирик. Его стихотворения в прозе и поныне не утратили своего меланхолического очарования, потому что источником своим имели они болезненную тоску по вечности: это раздумья путника, который тщетно ищет пути к Вышнему Граду. Но лирик не был в силах создать более крупные эпические произведения; его романы той поры не выдержали испытания времени.

Произведения первых лет творчества Пшибышевского — это были годы его подъема — являются исповедью крайнего индивидуалиста, который не может подняться над узкою сферой своего «я» и остается пленником своих неосознанных стремлений. Герои Пшибышевского глубоко страдают; кажется, что у каждого из них есть свой двойник, который злобно и насмешливо следит за каждым их шагом и каждое движение их мысли сейчас же сопровождает своими скептическими замечаниями и беспощадной насмешкой и этим парализует их волю к действию, наполняет душу сомнением и тревогою. Это люди переходного периода, дети эпохи, которая дозрела и отцвела. Они обессилены мудростью своего времени; они познали все, разобрали, как анатом, свою внутреннюю жизнь на части и, наконец, с фаустовским жестом отчаяния отвернулись от искусства, от науки и от своих революционных планов. Беспомощно стоят они теперь перед черной бездной бессознательного. Разум их предал: мозг — только плохой регистратор, несовершенно отмечающий чувственные восприятия; совесть — атавистический предрассудок, капкан, расставленный коварной природой. Жизнью человека управляет темная сила влечений, голода и, прежде всего — пола.

* Авторизованный перевод с чешского А.Л. Бема.

** «Moi wsp61cze£ni. W£r6d obcych». Warsz. 1926.

Влечение пола обычно доводит человека до внутреннего распада. Это центральная проблема творчества Пшибышевского, во многом предвосхищающая теории Фрейда. Возьмите драматический цикл «Танец любви и смерти» («Totentanz der Liebe»), или роман «Дети Сатаны» («Satans-Kinder»), или трилогию «Ногтю Sapiens» — везде вы найдете сходный мотив: мужчина, из-за которого ведут между собою борьбу двое женщин, женщина, за которую вступают в спор двое мужчин, героини-жертвы, которых губят мимоходом, на ходу, как это было, напр., с несчастной Марит второй части трилогии «Ношо Sapiens», так знаменательно названной жестоким словом «Мимоходом» («Unterwegs»). Над слабыми господствуют сильные. Это закон дубины и ножа. Эрик Фальк в «Ното Sapiens», Гордон в «Детях Сатаны» как будто сознательно ставят себя вне добра и зла. В момент напряжения воли им кажется, что сильному, слушающемуся только голоса своих влечений, позволено все. Но Пшибышевский показывает, что сверхчеловек этого типа только искусственное построение, которое рассыпается при первом натиске иррациональных сил жизни. Посмотрите, напр., на Эрика Фалька, одного из тех сильных людей, которые проходят свой жизненный путь с гордой усмешкой завоевателей. Когда он довел своего друга Микиту, отняв у него невесту, до самоубийства, он говорит себе: «Что произошло? Ничего, только один мужчина оказался выброшенным за борт». Когда Марит гибнет по его вине, когда он губит Янину, невесту Черского, он говорит: «Так должно было быть. Не знаю, почему так случилось, только знаю, что я должен был это сделать». Но эта уверенность в себе или, вернее, безразличие к участи другого только кажущиеся. Фальк это испытывает на себе. Он окружил себя стеной эгоизма, но в ней оказывается незаметная щель, которую таинственные силы превращают в брешь, через которую проникают бесы укоров совести, терзают свою жертву, пока не загонят ее в морскую пучину, в мальстрем, из которого нет спасения.

Художнику, которого мучили судьбы людей хмурых и необычных, находящихся во власти титанической гордости и растерзанных жестокой силой пола, Достоевский был близок раньше, чем он познакомился с ним. Конечно, Достоевский должен был произвести на молодого Пшибышевского сильнейшее впечатление. Тогда, в начале 90-х гг., немецкие его друзья искали источников вдохновения на севере, у скандинавов, на западе, у французов, но в то же время находились и под сильным влиянием русской литературы, особенно Толстого и Достоевского. В упомянутых выше воспоминаниях Пшибышевский дает две версии своего знакомства с Достоевским. В одном месте он говорит, что во время своего пребывания в Берлине читал только «Преступление и наказание», а всего Достоевского узнал лишь в Норвегии, в прекрасном норвежском переводе. Он признает, что русский «властитель дум» оказал значительное влияние не только на Кнута Гамсуна²⁴⁸ — не говоря уже о случае с «Игроком», но и собственные произведения Гамсуна «Голод» и «Мистерии» вышли из школы Достоевского, — не только на всю передовую скандинавскую молодежь, но и на самого Станислава Пшибышевского. «Ведь и я — сознаюсь откровенно — должен был всеми силами противиться сокрушительному влиянию этого огромного шекспировского романа и трепетал перед вторжением этого мощного владыки в пределы моих скромных наследственных владений. А в какой мере я подпал против своей воли в один период своего творчества влиянию Достоевского, говорят "Дети Сатаны", — но поразительно то, что, когда я писал их, я еще не знал "Бесов", — однако мне кажется, что весь мой роман вышел из атмосферы Достоевского»*.

* Там же, стр. 215.

В другом месте своих воспоминаний Пшибышевский сообщает, что в Осло он познакомился с секретарем русской миссии, который ему доставил всего Достоевского во французских и хорошем датском переводах. Впечатление от чтения было сильно. «Руки у меня опустились; когда я пришел в себя, я уже смог постичь психологию молодого незрелого анархиста-нигилиста в "Детях Сатаны", — но потом в течение нескольких лет я не приступал к новому роману, пока не почувствовал себя в силах сбросить с себя огромное влияние Достоевского. Собственно, тут не надо было и влияния, ведь во мне самом было многое от его души»* По этой версии выходит так, что роман «Дети Сатаны» Пшибышевский создал по образу и подобию «Бесов» Достоевского. Это подтверждают также и биографические данные. Пшибышевский оставил Берлин в 1895 г. и путешествовал по Скандинавии и там, как он сам говорит, познакомился с Достоевским, скорее всего, думаю, во французских переводах. В 1897 г. он издал роман «Дети Сатаны». Но он ошибается, когда пишет, что после того несколько лет не писал романов: в следующем же 1898 г. вышла в свет его обширная трилогия «Ногтю sapiens»**. Но он прав, когда утверждает, что Достоевский был ему во многих отношениях близок. Пшибышевский боролся с натурализмом и обывательски трезвым позитивизмом; он был горячим защитником интуиции и тайных сил, правящих судьбами человека, связывающих человека с космическими силами природы. Подобно Достоевскому, видевшему в основе «карамазовщины» хищное сладострастье, которое жжет и мучает всех Карамазовых, даже тихого послушника Алешу, и Пшибышевский в половом инстинкте видит первооснову интеллекта, который в сущности был сначала только орудием инстинкта, но потом окреп и давно уже ведет бой на жизнь и смерть с полом. Подобно тому как Достоевский в своих лучших произведениях изобразил темный мир преступлений, безумия и титанического бунта, так и Пшибышевский охотнее всего погружается в провалы подсознательного, в мир психопатологии, пребывает в кругу дегенератов, полусумасшедших «детей Сатаны». В своей речи о Пушкине Достоевский говорит, что Татьяна своим отношением к Онегину показывает невозможность построить собственного счастья на несчастье другого. В драме Пшибышевского «Большое счастье» («Das grosse Gliick», 1902) Кар-стен мечтает о новом счастье вместе с Ольгой, но для этого должна быть принесена в жертву Грета, его бывшая возлюбленная. Карстен жертвует ею, но терпит крушение при известии, что она утопилась. То же ждет и Форстера в драме «Золотое Руно» («Das goldene Vliess»): зло оборачивается острием против преступника и с неумолимой последовательностью поражает его.

Понятно, что русский и поляк XIX ст. интересуются революцией, имевшей такое роковое влияние на историю обоих народов, и что в связи с этим вопросом они задумываются над проблемой сверхчеловека. Но общий взгляд их на эти сложные явления, способ решения и руководящие принципы указывают, что между творцом «Бесов» и импровизатором «Детей Сатаны» лежит глубокая пропасть.

Достоевский создавал «Бесов» на чужбине, в то время, когда имел возможность в лице Бакунина изучить воплощение анархического атеизма и когда, по достоверным сообщениям своего родственника***, узнал моральный и интеллектуальный фон процесса Нечаева.

* Там же, стр. 265.

** См. библиографию Казимира Чаховского (Kaz. Czachowski) в журнале «Ruch literacki», т. Ill, 1928, стр. 215 и сл.

*** От И.Г. Сниткина, брата жены. См. «Воспоминания А.Г.Достоевской», М.-Л. 1925, стр. 130131.

Будучи убежден в абсолютной ценности каждой человеческой души, он считал своим долгом заклеймить убийство, которое Нечаев обосновывал только тем, что кровь убитого крепче спаяет его революционный кружок. Достоевский хотел написать тенденциозный роман, хотел поставить революционное движение перед судом вечных норм нравственности, но чем внимательнее он занимался предметом, тем яснее сознавал связь его с проблемой титанизма: тема о нечаев-цах была втянута в магический круг темы «о жизни великого грешника»; планы скрещиваются, Достоевский с напряжением всех сил вырывается из «Бесов» и несколько раз вынужден наново перерабатывать материал, неподатливость которого приводила его часто в отчаяние.

Из сложной картины метафизической трагедии, моральных и социальных столкновений в сомнительной обстановке бунта, убийств и безумств романа «Бесы» Станислав Пшибышевский взял только некоторые части. Пшибышевский в своем романе также рисует беспорядки, пожары и волнения в городе, желая изобразить таким образом революцию, которую вносят в общество дети Сатаны. Это все те, кто отчаивается, кто в бессильном бешенстве сжимают кулаки, все, кто голодают, — проститутки, арестанты и воры — все они ширят отчаяние и бунт*. Невольно при этом вспоминается исповедание веры Петра Верховенского в памятной главе «Иван-царевич». Это движение возглавляет «царь Нового Сиона» Гордон, духовный вождь трех товарищей-революционеров: Остапа, Гартмана и Стефана Вронского. Они ему преданы, они живут и мучаются мыслями, которые он им внушил, как и Ставрогин своим друзьям, и хотя временами они его ненавидят, но не могут высвободиться из-под его демонического влияния. Гордон, как он сам говорит в своем исповедании веры, революционер по инстинкту; он хочет уничтожить существующий общественный строй, но не думает о том, чем его заменить, не заботится о нравственности, потому что им движет одна лишь воля к власти. Это титанизм, выражающий принцип: власть для власти, безотносительно к значению власти и способу пользования ею. Черта явно упадочная. И Стефаном Вронским, двадцатилетним молодым человеком, приговоренным к смерти страшною болезнью, движет инстинкт вырождения: он хочет отомстить за свое несчастье, он хотел бы видеть, как вместе с ним гибнет все, что находится вкруг него. В Гордоне и Вронском есть что-то туманное; наоборот, Остап дышит жизнью, потому что это тип болезненно близкий Пшибышевскому: алкоголик, ослабевшую волю которого крушит безнадежная страсть к женщине и невозможность освободиться из-под власти Гордона. Он выполняет роль, которую возложил на него Гордон в своей борьбе с общественным строем, но гибнет, кончая жизнь самоубийством. Революционером по убеждению является только один Гартман, верящий в силу разума и воли, которые могут создать новую хозяйственную систему жизни. В Гордоне имеются общие черты с Петром Верховенским, напр., его поразительная настойчивость, его энергия и организаторская способность и т.д. Ставрогина он напоминает больше всего своим влиянием на остальных членов кружка, а также своим отношением к обеим женщинам, из которых Геля Мизерская является копией гордой Лизы Тушиной, а Поля Вронская, слепо преданная Гордону, родной сестрой Дарьи Шаговой. Методичный Гартман напоминает теоретика революции Шигалева, хотя его спокойная рассудительность и манера держать себя с Гордоном кое в чем напоминают Кириллова. Стефан Вронский родственен молодому чахоточному атеисту Ипполиту из романа «Идиот», который ненавидит свет в горестном ожидании неминуемой преждевременной своей кончины. Я могу здесь только указать на сходства, которые следовало бы проследить подробнее.

* «Satans-Kinder*. 2-е изд. Берл. 1905, стр. 76.

Пшибышевский взял из «Бесов» не только некоторые существенные черты, но заимствовал и отдельные частности. В обоих произведениях дело идет о пожарах, вызванных террористами, о попытках вызвать рабочие вспышки, причем Пшибышевский мог действовать радикальнее, чем Достоевский. Подобно тому как Петру Верховенскому помогает то, что слабовольный губернатор Лембке подпадает под его влияние, так Гордону косвенно помогает его дядя, бургомистр (ср. неловкую речь бургомистра к рабочим с выступлением губернатора фон Лембке). В «Детях Сатаны» применена уловка свалить вину за преступление на мертвого (ср. письмо, подписанное Кирилловым перед смертью); прокламации разбрасывает рабочий Оконек, от которого Гордон избавляется как от нежелательного свидетеля (ср. отношение Петра Верховенского к Федьке-Каторжному) и т.д. Стефан Вронский в кошмарном сне видит пожар магистрата, просыпается, обессиленный от ужаса, и видит у печки незнакомца. Пшибышевский воспользовался здесь тонким композиционным приемом, который так незабываемо удачно применил Достоевский в «Преступлении и наказании», когда в конце третьей части Раскольников выходит из горячечного бреда и видит в своей комнате Свидригайлова. Реминисценции из Достоевского можно найти почти на каждой странице «Детей Сатаны». Если Петр Верховенский в разговоре со Ставрогиным (в главе «Иван-царевич») развивает фантастический план самозванства Ставрогина, предлагает ему выдавать себя за Ивана-царевича и стать высшим владыкой, который делил бы власть над миром только с Папой, то и Гордон питает подобный же план: «У меня есть ксендз, — шепнул он, торжествуя. — Понимаешь, что это значит? Это — мой главный козырь. Это... схизма, это — новый Авиньон»*²⁴⁹ Чувство ненависти и любви, которое связывает Лизу со Ставрогиным и проявляется, между прочим, в небольшой сцене, когда Лиза хочет ударить Ставрогина хлыстом, повторена, с изменениями, у Пшибышевского. Вронский, как и Кириллов, думает, что Богом является тот, кто научится пренебречь тем, чего он боится. Гартман, как и Шигалев, хочет основать будущий рай на полном рабстве большинства.

Достоевский, как мы видели, глубоко затронул Пшибышевского: в творческой образности художника впечатления от чтения получают самостоятельную жизнь, типы оригинала своеобразно видоизменяются и создается новое произведение, хотя и вызванное к жизни «Бесами». Наблюдениям, которые у рядового читателя остаются в текучей свободной форме раздумий, — этим отзвучавшим впечатлениям Пшибышевский сумел придать определенную художественную форму, выразив таким образом свое понимание типов Достоевского. Поэтому «Дети Сатаны» останутся существенным фактом в изучении развития писателя. Но Пшибышевский, который на страницах рабочей печати «Газета Роботнича» боролся с прусской властью, по-иному смотрел на революцию, чем Достоевский, убежденный защитник великодержавия, боявшийся ослабления мощи России и в силу этого вступивший в борьбу с «бесами террора». Поляк смотрит на борьбу с точки зрения голодного пролетария, как на проявление мести обойденных, и Гордон не заботится о том, что будет построено на развалинах нынешнего строя.

* Поли. собр. сочинений, изд. Саблина, т. VI. М. 1906 г., стр. 174. Перев. В. Высоцкого.

Но как раз об этом и думал с болезненной серьезностью Достоевский, который выстрадал эту проблему и узнал, в какой связи она находится с религиозным вопросом. Только правда Христова спасет человечество перед безумием разрушения, поэтому Достоевский хочет сохранить своему народу «русского Христа», который принесет спасение и Европе. Достоевский — религиозный мыслитель, натура глубоко верующая. Пшибышевский же был тогда в плену экстатического декадентства; он вышел из поколения, которое пережило падение позитивистической науки и сам колебался между физиологической психологией, магией и извращенным сатанизмом. Достоевский беса извращения побеждал словом Христовым. Надо также принять во внимание, что Пшибышевский, этот лирик настроений, дал только сценарий романа, в котором преобладают лирические мотивы, в то время как автор «Бесов» известен именно как один из величайших создателей больших повествовательных полотен. Драматическою силою некоторых сцен «Дети Сатаны» напоминают русский образец, хотя местами им мешает какая-то судорожность и неполная психологическая обоснованность.

Прага, 1931

Выбор между «толстым купцом и закладчиком, цитирующим Гёте». Б.А. Заборов. Иллюстрации к фантастическому рассказу Ф.М. Достоевского «Кроткая». 1978.