О Достоевском. Ч3

Автор: Бем А.Л.
Достоевский Фёдор Михайлович Категория: Бем Альфред Людвигович
Просмотров: 420
Страница 14 из 14

СЛОВАРЬ ЛИЧНЫХ ИМЕН У ДОСТОЕВСКОГО

267 Второй том трудов Семинария — сборник «ОД» 1933 г. — помимо уже традиционно публикуемых статей участников Семинария включает в себя также и «Словарь личных имен у Достоевского», составленный при участии четырех исследователей: А.Л. Бема, Р.В. Плетнева, Д.И. Чижевского и СВ. Завадского. Это первая часть «Словаря...», охватывающая художественные произведения Достоевского. Следующая часть словаря, подготовка которого была предусмотрена с самого начала, представляла собой «Словарь личных имен в "Дневнике писателя"». Работа по его составлению была выполнена уже самим А.Л. Бемом, однако при его жизни не издавалась. Подготовленная Бемом часть словаря увидела свет только в 1972 г. в сборнике «О Dostojevsk6m» (О Dostojevsk6m: Sbornik stdtl a materialfi. Praha: Slovansk6 knihovny, 1972. 356 s.), составленном из неопубликованных материалов Бема чешским ученым Франтишком Каутманом (выступил под псевдонимом Ф. Беран). Изданный репринтным способом небольшим тиражом Славянской библиотекой в Праге, этот фактически четвертый сборник пражских исследований «О Достоевском» был представлен под чешским заголовком, и хотя текст статей Бема публиковался в оригинале (по-чешски были напечатаны только две статьи чешских исследователей Ф. Берана и М. Куделки), он не получил широкого распространения среди русистов. О его существовании, в частности, не знал и последний из оставшихся к тому времени в живых составителей первой части «Словаря личных имен у Достоевского» американский профессор славистики Р.В. Плетнев. В своих «Воспоминаниях...», посвященных достоевсковедению эмиграции, семидесятивосьмилетний Плетнев дал устаревшую информацию о второй части Словаря, которая, по его сведениям, не была составлена. Нуждается в уточнении и сюжет Плетнева об истории идеи словаря. Подробно рассказывая о исследованиях и исследователях Достоевского в межвоенной Праге, Плетнев, среди прочего, оспаривает текст предисловия Бема к Словарю: «Редактор "Словаря" А. Бем пишет: "По инициативе Семинария составлен Словарь личных имен у Достоевского..." Это не вполне точно: разговаривая с Бемом о "Словаре" Митр<ополита> Антония к произведениям писателя [Антоний, митрополит Киевский и Галицкий. Словарь к творениям Достоевского: Не должно отчаяваться. София: Российско-болгарское книгоиздательство, 1921. 184 с. — М.М.], я предложил другой Словарь, не идеолого-антологический, а словарь личных имен. Имена же важны и как указание на прочтенное писателем, и как символы: Раскольников, София, Аглая и т.п. А. Бем сразу согласился, написал отличную инструкцию для нашей работы и пригласил С. Завадского, Д. Чижевского и меня разделить труд. В основном получилось так: т. I—III — Р. Плетнев; т. Ill—VI — А. Бем; т. VII — С. Завадский; т. VIII — А. Бем; т. IX и X — Д. Чижевский. Нас четверо часто сходились и порою общими усилиями добивались результатов. Словарь не был "механической проработкой произведений Достоевского", приходилось исследовать ряд вопросов, определить скрытую цитату и т.д.» (Плетнев. Воспоминания. С. 18).

Почему «Бем сразу согласился» — самый младший член Семинария, в то время двадцатипятилетний студент славистики Карлова университета Ростислав Владимирович Плетнев не уточняет. В действительности же к моменту упомянутого Плетневым разговора с Бемом существовала уже довольно длительная предыстория словаря, которая осталась вне поля зрения Плетнева и была связана с именем другого ученого из круга Семинария — Н.Е. Осипова.

Источником сведений о зарождении идеи является переписка А.Л. Бема и Н.Е. Осипова, частично опубликованная в статье: Магидова М. К истории создания «Словаря личных имен у Достоевского» //Достоевский и мировая культура: Альманах. СПб.: Серебряный век, 2005. № 21. С. 225—257 (далее: Магидова. Словарь). В первоначальном виде идея рисовалась как исследование имен в русской классической литературе. Идея принадлежала Н.Е. Осипову и была изложена им достаточно подробно в письме А.Л. Бему от 21 сентября 1925: «Через несколько дней закончу свою статью "Сновидение и революция" [первоначальное название статьи «Революция и сон», опубликованной в «Научных трудах Русского народного университета в Праге» (Прага, 1931. Т. 4. С. 176—203). — М.М.] и тогда условимся с Вами о дне нашего свидания. А до тех пор подумайте о том, что недурно было бы написать нам вдвоем такую статью: "Об именовании писателями своих персонажей" — Это, конечно, только первый проект заглавия. Дело вот в чем. В своей статье об Обломове [первый вариант статьи об «Обломове», датированный 1925 г. и переписанный набело; опубликован не был. Оригинал хранится в РГАЛИ (Ф. 2299. On. 1. Ед. хр. 5). — М.М.] я упоминаю о том, что Гончаров выбирает фамилии для своих героев согласно смыслу их личности. Напр., Тарантьев — тарантит, шумит, Пенкин — легкомысленный, поверхностный человек, Судьбинский — живет согласно судьбе чиновника, безличный Алексеев собственно не имеет фамилии, один его называет так, другой — иначе и т.д. Обломов и вдова Пшеницына, Штольц — значение их фамилий очевидно. Ольга Ильинская, потому что принадлежит душою Илье Ильичу, а не Штольцу. — Вчера, во время бессонницы, перечитывал "Обыкновенную историю". Перед отъездом Александра Адуева из деревни приехал проститься с ним его друг, приехал в самый последний момент. Но все-таки поспел — Поспелов. Отсюда у меня и возникло желание просить Вас поработать со мной над вышеуказанной темой. — Лев Толстой именует своих героев путем изменения буквы в действительной фамилии: Болконский — Волконский, Дру-бецкой (Тр), Облонский (Оболенский) и т.д. А Тургенев? Еще не думал. Рудин — м.б. руда, т.е. богатый, но не обработанный материал; Базаров — базарный человек, грубый, разночинец и т.д. А Достоевский?? Гоголь? Чацкий — только начадил?? У Freud'a есть интересный анализ, как он выдумал имя (псевдоним) для одной своей больной. Его бывший ученик Stekel в какой-то статье утверждал, что фамилия больного соответствует его болезни. Так, больной, страдавший недержанием мочи, имел фамилию Pissmann. Ну, это reductio ad absurdum. Вопросы, возникающие перед нами, могут быть предварительно сформулированы так: 1) Чем определяется у писателей выбор имен и фамилий для своих героев? 2) Существует ли у каждого писателя свой собственный способ наименования, resp. несколько определенных способов? 3) Если да, то нельзя ли в этом найти один из путей для раскрытия своеобразности творчества этого писателя? — Наша тема может коснуться и другого цикла идей. На съезде ученых в Праге от<ец> Сергий Булгаков читал очень интересный доклад "об имени" К сожалению, он, кажется, остался ненапечатанным. Из лекции С.Н.Б. помню, что он говорил об изменении имени при пострижении в монахи как о глубоко проникновенном мистическом акте. Интересно обратить внимание на учение "имяславцев" Мистическая сторона, думается мне, не наша с Вами сфера, но обратить на нее внимание в связи с вышеуказанной темой следует. Красиво говорил на лекции Сергей Николаевич: "Есть слова, которые, как пустые колосья, треплются в воздухе, и есть слова полные" М.б., такие и имена (возвращаюсь к нашей теме): 1) одни детерминированы по смыслу, в самом своем корне, 2) другие детерминированы каким-либо извне привходящим обстоятельством. Буду очень рад, если Вы согласитесь на общую обработку этой темы» (Магидова. Словарь. С. 230).

Свое предложение Бему Осипов повторяет спустя три года, в письме от 20 июня 1928: «Осенью я собираюсь читать в кружке СВ. Завадского об именах героев и героинь русской литературы. Это психологический, но также и философский вопрос, т.к. представляет собой частичный случай Namengebung [присвоение имени, наречение (нем.). — М.М.] и вообще словообразования. Вы помните, как-то давно я писал Вам об этом. Теперь повторяю свою просьбу: выступить со мной сореферентом. Это можно будет сделать зимою, так что подробнее еще успеем поговорить с Вами. Теперь пишу об этом для того, чтобы Вы, между другими делами, записали бы свои наблюдения и в этом отношении» (Там же. С. 234).

В своем ответном письме Осипову от 24 июля 1928 Бем сообщает о начатой уже работе и об изменении предложенной концепции, прежде всего, о редукции темы: с «именовании писателями своих персонажей» — на «имена у Достоевского». «Я подобрал уже кое-какой материал для вопроса об именах у Достоевского, — писал Бем Осипову. — Собирался и сам при случае с Вами поговорить на эту тему» (Там же. С. 235—236). К этому времени подоспевшее предложение Плетнева пришлось, таким образом, как нельзя кстати.

Книга митрополита Антония «Словарь к творениям Достоевского: Не должно отчаявать-ся», которую упоминает Плетнев в «Воспоминаниях...», ничего общего по своей структуре со словарем не имевшая, носила проповеднический характер. Однако именно она подсказала пражанам форму систематизации материала. Идея необходимости исследования имен у Достоевского, как видно, «носилась в воздухе», и ее импульс пришел почти одновременно с разных сторон. Необходимость составления словаря вытекала логически и закономерно из всей предшествующей работы Семинария, поэтому связь идеи словаря с «методом мелких наблюдений» и поиском следов влияния на творчество Достоевского литературных впечатлений была глубоко осознанной. С другой стороны, ее чисто практическая выполнимость могла быть разрешена только в рамках Семинария — в духе С.А. Венгерова, использовавшего членов своего Пушкинского семинария для составления словаря поэтического языка Пушкина. Исследование всего корпуса текстов Достоевского, разумеется, могло быть под силу только «коллективу сотрудников», однако, в отличие от дореволюционных времен, такой дешевой и дисциплинированной рабочей силой в эмиграции было не студенчество, неустроенное и нищее, а относительно обеспеченная профессура, тоскующая по систематическим научным занятиям.

Непосредственная работа над словарем была начата летом 1930 г. В письме Осипову, к тому времени уже тяжело больному, Бем пишет (25 июня 1930): «Дорогой Николай Евграфович, м.б., соберетесь ко мне в эту пятницу, к 6 ч<асам> веч<ера>. Я приглашаю постоянных участников своего Семинария, чтобы побеседовать о сборнике и словаре. Знаю, что Вам трудно так далеко выбраться и так высоко взбираться. Только очень уж хочется, чтобы Вы были» (Там же. С. 236).

Принять участие в работе Н.Е. Осипов уже не смог из-за тяжелой болезни сердца, однако он вовлек Бема в область научно-философских областей, привлекавших к себе ученых первой четверти XX в. Называя имяславие, Осипов напоминает о религиозно-философской проблеме имени, которая перекочевала из религиозной практики в религиозно-философскую сферу, подхваченная целым рядом мыслителей (П. Флоренский, А. Лосев, С. Булгаков).

Инициатива и общая концепция разработки темы, вплоть до редакции словаря, перешли, таким образом, в компетенцию Бема. Теоретические итоги работы над «Словарем...» Бем подвел в статье «Личные имена у Достоевского» (Сборникъ в честь на проф. Л. Милетичъ: За седемдесет годишнината отъ рождението му (1863—1933). София: Издание на Македонския научен институт, 1933. С. 409—434). В ней представлен, в частности, и обзор уже существующих работ, как обобщающих, так и содержащих частные наблюдения над именами литературных героев. Одна из приведенных в списке Бема работ, статья А. Соловьева «О фамилиях у Достоевского и о фамилии Достоевского», напечатанная в газете «Россия и славянство» (Париж, 1932. 13 февр. № 168), впрямую затрагивала тему Бема и содержала некоторую, достаточно удачную, попытку систематизации материала. Бем в своей работе учел наблюдения Соловьева, внеся в них свои коррективы.

«Словарь личных имен у Достоевского» в итоге представляет собой материал двоякого рода: с одной стороны, это номенклатура имятворчества автора, а с другой — свод указаний на явные и скрытые цитаты во всем корпусе художественных текстов Достоевского. Это второе направление, не связанное с проблемой имятворчества, существенно раздвинуло задачи словаря и возможности его использования. В предисловии Бем коротко пишет об этом, а также о возможном использовании материала словаря в работе над художественным текстом. «В настоящее время, когда для историка литературы, особенно после работ Фрейда, такое большое значение приобретают мелкие упоминания, незначительные оговорки и намеки, — ограничиться такими случайными припоминаниями уже нельзя. Требуется полный и точный перечень таких художественных реминисценций. А такую полноту и точность может гарантировать только проработка всего творческого наследия писателя. В отношении художественных произведений это и должен дать печатаемый нами Словарь».

Таким образом, начатая еще в студенческие годы под руководством С.А. Венгерова работа над проблемой влияний вылилась у Бема не только в метод изучения творчества Достоевского, но и в обслуживающий этот метод «Словарь...

Что же касается обобщений по поводу приемов имятворчества у Достоевского, то к материалу «Словаря...» Бем обратился дважды. Первый опыт Бем представил в форме доклада в Пражском лингвистическом кружке 6 декабря 1932 г. Несколько позднее — в статье «Личные имена у Достоевского» (Сборникъ въ честь на проф. Л. Милетичъ: За седемдесет годишнината от рожденистому (1863-1933). София: Македонския наученъ институт, 1993. С. 409434), где Бем, в частности, дает ссылку на сообщение о своем докладе в Пражском лингвистическом кружке, опубликованное немецкоязычной газетой «Пражская пресса». Поскольку это сообщение, под заголовком «Личные имена у Достоевского» (без подписи), представляет собой конспект главных положений и доклада, и статьи, а также содержит интересный дополнительный нюанс, мы приводим его перевод полностью:

«Недавно в "Пражском лингвистическом кружке" сделал доклад о Достоевском неутомимый исследователь его творчества А. Бем. Внутренняя форма личного имени играет в практической речи в высшей степени незначительную роль, тогда как в поэтическом языке она становится важным художественным приемом. Личные имена в художественном произведении могут быть поняты только с позиции структуры всего произведения как его неотъемлемая часть. Личные имена могут иметь у писателя наряду с генетической также случайную и нейтральную функцию. Часто ими становятся в литературных произведениях имена реальных прототипов, с которыми герои сливаются мнемонически. Бем анализирует художественную технику наименования героев в романах Достоевского, он выделяет ее совпадение с традицией русской сатирической литературы XVIII века и ее отличие от техники Толстого. Он описывает роль ритмико-евфонических факторов в именах героев Достоевского, их значение для социальных и национальных характеристик героев и их символическое значение. В дискуссии, в которой приняли участие Я. Мукаржовский, Л. Копецкий, Б. Трнка и Р. Якобсон, было указано, кроме прочего, на необходимость исследования строения и функции личных имен у различных писателей и в разных литературах» (Die Personennamen bei Dostojevskij // Prager Presse. Praha, 1932. 10.XII. S. 7).

В сообщении обращает на себя внимание употребление термина «внутренняя форма» (die innere Form) имени, которое отсутствует в статье Бема «Личные имена у Достоевского». Употребление термина Потебни свидетельствует о постоянстве методологических пристрастий Бема, о которых он заявил уже в одной из первых своих заметок в эмиграции (Бем А. Работы по теории литературы в России // Новости литературы: Крит.-библиогр. журн. / Под ред. М. Слонима. Берлин, 1922. № 1. С. 15).

Появление «Словаря...» было встречено критически. Так, П. Бицилли писал Бему (письмо от 13 января 1934): «Сказать откровенно, я пожалел, что в Ваш<ем> сборнике отведено столь большое место списку имен у Дост<оевского>, к<ото>рое могло бы быть использовано для еще нескольких статей. Мне кажется, что такой список был бы нужен для Бальзака, напр<имер>, или Зола, у к<ото>рых "герои" переходят из романа в роман (или их потомки), — для облегчения работы того, кто пожелал бы заняться, напр<имер>, историей общества по этим романам или же тем, как у Зола ставится проблема наследственности. Если же это сделано для Дост<оевского> в связи с намечаемой Вами проблемой, то следовало бы имена расположить по "гнездам" — по каким-либо определ<енным> признакам: например, > по их внешней форме (созвучные имена) или по классовой принадлежности носителей...» (Письма Бицилли к Бему. С. 136).

Сдержанной оказалась и оценка статьи Бема «Личные имена у Достоевского». В письме P.O. Якобсону от 5 января 1934 г. Н.С. Трубецкой писал: «Сборник Милетича являет довольно грустную картину. Я прочел с интересом только три статьи: Вашу, Ницше и Beaulieux (Бем мог бы быть интересен, но не сумел заострить свою мысль...» (Письма и заметки Н.С. Трубецкого / Подгот. к изд. Р. Якобсона. М., 2004. С. 297. [Указано С.Г. Бочаровым. — М.М.]).

Рецензии на сборник и, в частности, на «Словарь личных имен у Достоевского» в ведущих культурологических журналах эмиграции не появились. Достойно удивления, что, несмотря на отсутствие профессиональной оценки и научно-заинтересованного диалога, Бем продолжил работу над темой имен в творчестве Достоевского и стал единоличным составителем «Словаря личных имен в "Дневнике писателя"».

Оценку по существу вопроса «Словарь...» дождался лишь в наши дни. Я имею в виду статью петербургского достоевсковеда Б.Н. Тихомирова «О практической ценности пражского "Словаря личных имен у Достоевского": Заметки по поводу публикации М. Магидовой» (Достоевский и мировая культура. СПб., 2006. № 21. С. 246—253). Соглашаясь с выводом, что справочное пособие Бема включает в себя «материал двоякого рода, с одной стороны — это номенклатура имятворчества автора, а с другой — свод указаний на явные и скрытые цитаты во всем корпусе художественных текстов Достоевского», Тихомиров в то же время указывает исследователям на возможности научного использования данных, содержащихся в обоих слоях. Он пишет: «Надо прямо сказать, что названная установка авторов Словаря размывает, если не разрушает вовсе единство справочного издания; затушевывает, смазывает цели, которые ставили перед собой исследователи личных имен в творчестве Достоевского. Действительно, в Словаре в общем перечне, наряду с вымышленными писателем именами его персонажей (Девушкин, Раскольников, Ставрогин), оказываются учтенными не только фигурирующие в текстах Достоевского имена реальных исторических лиц (Клод Бернар, Гоголь, Диккенс, Наполеон), но и все выявленные составителями случаи "косвенного, по формулировке А.Л. Бема, упоминания исторических", а именно — зарегистрированные под именем автора названия литературных произведений, цитаты из них, аллюзии на них и т.п. К примеру, в одном словарном "гнезде" помещены в общем ряду как все случаи упоминания имени Пушкина, так и встречающиеся в художественных произведениях Достоевского названия пушкинских произведений — "Домика в Коломне", "Египетских ночей", "Бесов", а с другой стороны — цитаты из пушкинского "Демона", "Подражаний Корану", "Элегии" и др., — не имеющие ровным счетом никакого отношения к поэтической ономастике Достоевского. Повторяю, присутствие в Словаре этого инородного материала размывает его границы, делает невнятными цели составителей. Но, с другой стороны, "вырываясь из орбиты" "Словаря личных имен у Достоевского", разрушая его методологическое единство, этот материал сохраняет свою собственную научную ценность, в частности, оказывается незаменимым источником для комментаторов произведений писателей. По существу, он образует внутри "Словаря личных имен" своеобразный "Словарь интертекстов Достоевского", или, точнее — указатель к такому словарю, позволяющий при известном исследовательском усилии восстановить все обнаруженные составителями случаи интертекстуальности в художественных произведениях писателя» (с. 247—248).

Следует добавить, что в приведенной заметке Б.Н. Тихомирова примеры из «Словаря... согласованы с современным, более доступным читателям изданием сочинений Достоевского (Достоевский Ф.М. Поли. собр. соч.: В 30 т. Л.: Наука, 1972—1988) — работа, совершенно необходимая для эффективного пользования «Словарем... К сожалению, условия подготовки переиздания сборников «ОД» не позволили проделать аналогичную работу.

268 По соображениям практической недоступности для современного читателя издания 1894—1895 гг., а также наличия интернетных поисковых возможностей в отношении к современным изданиям текстов Достоевского — в настоящем издании «ключ» к пользованию «Словарем...», предложенный Бемом, не воспроизводится.

1936

 

Юрий Иванович Селиверстов. Графический цикл "О Великом инквизиторе".

 

 Продолжение - см.   О Достоевском. Ч4