Синто как идеология в период Токугава
Неоконфуцианство, несомненно, было важнейшей частью государственной идеологии в период Токугава, однако вовсе не единственной. Наряду с неоконфуцианскими идеологемами все три объединителя Японии, а потом и токугавский режим на протяжении всего своего существования активно пользовались и нативистскими, «синтоистскими» формулировками для утверждения своей власти в отношении как внешних, так и внутренних реальных и потенциальных конкурентов. С другой стороны, парадокс заключался в том, что политическая оппозиция, превратившаяся в реальную силу к середине XIX века, использовала ту же «синтоистскую» риторику в своем идеологическом противостоянии режиму. Причем и в том и в другом случае главной идеологе мой являлось утверждение, что Япония является «страной богов» 5.
Интерес власти к синто проявляется еще в период становления централизованного государства под властью сёгунов и связано как с появлением внешнего давления, так и борьбой с внутренними соперниками нового режима.
Точно так же, как вторжение тунгусского племени той на Кюсю в 1019 году, две попытки монгольского вторжения в XIII веке и нападение корейцев на Цусима в 1419 году вместе с «ослаблением древней системы вассальных государств» (Курода, 1996 (1994), 358) способствовали росту национально-государственного самосознания японцев и, следовательно, повышения интереса ко всему национальному, новое столкновение Японии с внешним миром в XVI— XVII веках вызвало схожую реакцию, то есть на уровне «большой традиции» внимание политической и интеллектуальной элиты было вновь привлечено к проблеме «национального», сугубо японского, и прежде всего в сфере идеологической. В равной мере синтоистский дискурс был использован в качестве «камуфлирующих слов» (Хабер-мас) объединителями Японии и для обоснования своего права на власть внутри страны (Ooms, 1985, 46—49, 81). В качестве одного из видимых признаков того внимания, которое стало уделяться синто, можно назвать восстановление с 1563 года столь значимой традиции постройки каждые 20 лет новых сооружений Внешнего святилища (прервана в 1434), а с 1585 года и Внутреннего святилища Исэ (прервана в 1462), которые были лишены правительственного финансирования на протяжении многих лет и за период междоусобных войн пришли в полное запустение (Фудзитани, 1971 (1968), 14, 25). С этого момента они вновь берутся под правительственную опеку и начинается их финансирование из бюджета баку фу.
Подобный интерес к синтоистской традиции на уровне официальной идеологии породил в идейной сфере множество разнообразных неоконфуцианско-синтоистских и синто-неоконфуцианских учений, в которых конфуцианский дискурс оказался, по сути, замещением буддийских схем и терминов предшествующего периода. Несомненно, что этому синтезу способствовал и «неоконфуцианский оптимизм» (Maruyama, 1974, 31), который, отвечая духу времени, вполне совпадал в своих интенциях и с общей жизнеутверждающей позицией синто как общинной религии, в которой типологически «спасение» понималось не как уход от мира, а как восстановление утраченной гармонии в отношениях с природой и обществом 6.
С другой стороны, интерес к синто начинает проявляться в период, который достаточно парадоксальным образом знаменовал собой, с одной стороны, начало идейного, политического и экономического кризиса официальной системы бакуфу, основанной на чжусианской (неоконфуцианской) идеологии и соответствующих представлениях об экономике («...крестьянство должно поощряться, а торговля подавляться»), и расцветом «новой» экономики, основанной на товарно-денежных отношениях, принесшей обогащение принимавшим в ней активное участие и, наоборот, разорявшей тех, кто по объективным или субъективным причинам не мог или не хотел стать субъектом этих новых отношений. К последним относились две группы, которые в токугавской социальной иерархии занимали две верхние позиции, — это самураи и крестьяне. Обнищание этих двух слоев населения, которые в неоконфуцианстве традиционно сравнивались с головой и руками государственного организма, резко контрастировало с резким улучшением жизни других его «низких» частей, то есть ремесленников и купцов, жителей города, давших жизнь блестящей и экстравагантной культуре годов Гэнроку (1688—1704) и Хоэй (1704—1711), никак не вмещающейся в прокрустово ложе неоконфуцианского ригоризма. В обществе все переворачивалось с ног на голову, и в социальной сфере «ноги» становились важнее «головы», золото брало верх над сталью 1.
Социум становился все многообразнее, сложнее и даже запутаннее, что в сочетании с невиданным доселе культурным плюрализмом той эпохи явно превосходило объясняющую способность неоконфуцианской теории, тяготеющей к философской, культурной и моральной редукции всего многообразия жизни к неким абстрактным нормам и сущностям. «Физическая и демографическая экспансия стимулировала ускорение социально-культурной жизни, которая во всей своей полноте социальной избыточности стала накладываться на «рациональные» и организационные структуры токугавского порядка в том виде, в котором он представлялся неоконфуцианским идеологам. Социальный избыток переливался через статусные границы и дестабилизировал фиксированный смысл, благоприятствуя игре и плюральным идентичностям» (Harootunian, 1988, 34).
В качестве идейной альтернативы чрезмерности неоконфуцианского философского и морального ригоризма в это время происходит формирование так называемой «Школы национальных наук» — кокугаку, которая противопоставила японское «сердце» китайскому «принципу» (Камо-но Мабути) и провозгласила самоценность человеческих эмоций, а через знаменитый принцип «моно-но аварэ» — и ценность феноменального мира во всем его многообразии (Мотоори Норинага). Валоризация повседневного мира вещей стала и «оправданием» зарождающемуся новому социально-экономическому порядку, и той почвой, на которой впоследствии успешно прижились ростки позитивистской науки.
Вместе с этим, именно в рамках «школы национальных наук» пробуждается интерес к синто как исконной японской духовной традиции, являющейся носителем всех тех сугубо японских ценностей и особенностей, которые представители кокугаку пытались открыть в древних текстах, еще не испытавших пагубного, по их мнению, влияния буддийского эскапизма и неоконфуцианского квазирационализма. Начинается воссоздание, граничащее с изобретением заново, синто в качестве целостной религиозной системы, непрерывной линией протянувшейся из древности в настоящее. Возрожденная и актуализированная этим интеллектуальным течением синтоистская традиция становится в XIX веке идеологическим обоснованием требований политической оппозиции, ее знаменем в борьбе как с Токугава, так и противостоянием внешней экспансии Запада. Известный лозунг конца периода Токугава «изгнание варваров, почтение к императору» является прямым выводом из идеоло-гемы «Япония — страна богов». Круг замыкался — возрожденное из недр исторического небытия при поддержке режима Токугава синто становилось его могильщиком.