Обратимся к понятию «социалистическое начало». Этим термином мы предлагаем называть явления «социализма до социализма», то есть те зерна социалистической идеи, которые, так или иначе, прорастали в истории, чаще всего не благодаря, а вопреки внешним условиям. Прорастали они независимо от степени осознанности и от наличия соответствующих теоретических предпосылок. Сущностью социалистического начала в истории можно назвать ограничение частной собственности, а иногда даже ее недопущение в тех или иных сферах общественной жизни.
Социалистическое начало тем сильнее выражено, чем в более ясном и чистом виде в жизни присутствует коллективная или общественная собственность. Ее присутствие позволяет сообществам-собственникам принимать те или иные решения в соответствие с тем, как они понимают социальную справедливость и целесообразность. В религиозных сообществах (а к ним, так или иначе, относятся все общины традиционного общества) социальная справедливость неотделима от высшей, божественной справедливости, а значит и от индивидуальной совести. Уже по одной только этой причине, сама постановка вопроса о религиозном социализме вполне логична и оправданна.
На экономическом уровне социалистическое начало можно свести к перераспределению благ в общине или малом сообществе (где все друг друга знают) по принципам общепринятой справедливости. При этом там могут действовать мотивации не только естественной справедливости как таковой, но и родственные чувства (большинство членов общины находятся друг с другом в отношениях перекрестного родства той или иной степени), сострадание к слабым, несчастным, неудачникам, незадачливым и т.д., но также и требовательное отношение к соседям и родственникам, их воспитание и т.д. Таким образом, справедливость общинная является еще и справедливостью семейной (справедливостью отца к детям) с элементами педагогики, в том числе продуманными неформальными механизмами, с одной стороны, поощрения и, с другой стороны, наказания виновных. Принцип бескорыстной взаимопомощи заставляет отнести к признакам социалистичности не только перераспределение благ как плодов труда и деятельности, но и перераспределение самой трудовой силы, а также применение знаний и жизненного опыта ко всей общине. Трудовая сила более трудоспособных и компетентность более развитых и мудрых людей не замыкаются в частном пространстве индивидуальности, малой семьи, а рассматривается до некоторой степени как ресурс «большой семьи» – общества[4].
Таким образом, социалистическое начало стремится интерпретировать общество не как собрание индивидуальностей, но как организм, в котором все связано, и отдельные органы питают и дополняют друг друга – ослабленный или больной орган не отторгается, а, если это возможно, исцеляется силами всего организма. Важно, что это вовсе не принцип равенства или искусственной уравнительности (такого в традиционной общине не было), но именно принцип взаимодополнительности и внутренней связности, когда боль, вызванная на одном конце сообщества, отзывается во всех его нервных узлах.
На технологическом и цивилизационном уровне социализм есть интегрированная социальная инновация, во всяком случае, таковым выглядит проект социализма в контексте развитого капитализма. От патриархального социализма реальный социализм отличается своей системностью и масштабностью, а также своей продуманностью и всеобъемлющим началом планирования. Это волевой и преобразовательный проект, он стремится к комплексной перестройке общества в соответствие с моделью оптимальной организации. Отсюда возникает соблазн вторгнуться с инновациями не только в отношения собственности и материального производства, но и гораздо дальше – трансформировать весь жизненный уклад, семейно-родовые отношения, структуру отношений между профессиональными и классовыми группами, между городом и деревней, между поколениями, между национальными и этнокультурными группами, между физическим и интеллектуальным трудом, между практикой и наукой, наконец, трансформировать самого человека, наиболее радикальным образом – через его выведение из-под опеки старых институтов (семьи и религии) и воспитание его новым государством.
Таковы соблазны и устремления реального социализма, который, если он ничем не ограничен, стремится к некоей мессианской «тотальности», нацеленной на переустройство всего и вся.
Другое дело, «реальный социализм»: если он существует сколько-нибудь продолжительное время, то отходит от радикального мессианства, смягчается и обретает некое социальное равновесие. Однако происходит это вопреки изначальным посылам и поэтому воспринимается и внутри, и извне системы как измена делу революции и изначальным идеалам, как «слабость» самого социализма и его склонность к оппортунизму и постепенному сползанию обратно в буржуазный уклад. Между тем, постановка вопроса о социализме как динамическом консерватизме и сбалансированном курсе развития вполне возможна, и в ней как раз содержался бы бо́льший иммунитет против буржуазного перерождения, чем в радикальном «левачестве».
В описанных соблазнах, безусловно, заключена важная предпосылка христианского социализма как такого мировоззрения, в котором на преобразовательный потенциал социалистической идеи накладывается «узда» духовных ценностей. Тем самым, инновационная энергия реального социализма балансируется религиозным принципом, подчиняется уже не только абстрактному разуму (гуманистическому или, пост-гуманистическому), но разуму, выносящему высший принцип за свои пределы, – то есть разуму нравственному, совестливому.
В таком случае социализм работал бы не на расщепление общества, не на углубление антагонизмов, не на отщепенство и окончательное отчуждение людей от всех социальных единств, созданных историей – но изначально ориентировал бы людей на углубление кооперации и взаимопомощь. Социализм не стремился бы самонадеянно претендовать на сборку «освобожденных» индивидов в общество заново, «с чистого листа» – но мог бы стать национальным (суверенно-патриотичным), религиозным, общинным. Это был бы не социализм ненависти ко всему миру, в котором он родился, но социализм любви к Отечеству, Обществу и Богу.
В соединении религиозных ценностей с ценностями рационального переустройства социальной жизни происходило бы так же и соединение и сотрудничество ныне живущего поколения с поколениями предков, ведь религиозная традиция помимо всего прочего представляет собой завещание отцов. Такой социализм распространил бы идею справедливости не только на ныне живущее поколение, но также в прошлое и будущее – и стал бы собиранием общества во времени и истории как проекция христианской соборности.