В генезисе социализма на Западе есть загадка: непонятно, почему христианский социализм так долго и трудно прокладывал себе дорогу и в итоге оказался относительно периферийным идейным явлением. Почему те ветви социализма, которые стремились сохранить и отстоять традиционные ценности (к примеру, «феодальный социализм» в духе Томаса Карлейля и «Молодой Англии»), быстро отшумели и сегодня фактически забыты – а вместо них социализм интернационалистический, безбожный и материалистический узурпировал даже само право именоваться социализмом? Почему именно радикальный социализм Маркса обрел огромное влияние и послужил возникновению грандиозной советской цивилизации?
Возможным ответом на этот вопрос является специфика развития Запада после Реформации, когда произошло своеобразное взаимопроникновение двух традиций – иудейской и христианской, и возник эмбрион так называемого «иудеохристианства» Нового времени, являющегося на деле религиозной фикцией или фальсификацией (с ним иногда отождествляют «протестантскую цивилизацию», но без достаточных оснований)[15]. Возникший в эпоху Просвещения гибрид двух традиций означал не новое религиозное направление, но взаимную аннигиляцию двух религий, двухсторонний отказ иудеев-ортодоксов и христиан-католиков от духовной сущности, которая хранилась в их общинах, храмах и синагогах и замену его неким остаточным морально-этическим субстратом, к тому же достаточно размытым.
Европейский иудаизм в XVIII в. претерпел не менее глубокий раскол, чем сама Европа в эпоху Реформации, в результате этого раскола обозначились два крайних полюса: запирание «полноты веры» в религиозном изоляционизме (хасидская революция консерваторов-харизматиков), и еврейское «просвещение», гаскала, создавшая все предпосылки для «исхода» огромного числа людей из религиозной традиции в формирующуюся светскую цивилизацию модерна, их ассимиляции и усвоения ими новоевропейской («иудеохристианской») идентичности как замены иудейской ортодоксии[16]. Огромное количество иудеев отказались фактически от своего Бога для того, чтобы внедриться в современную цивилизацию и чувствовать себя в ней равными европейцам людьми[17]. В первую очередь они рекрутировались, конечно, в капиталистический уклад, но последние волны этой «эмиграции из иудаизма», вкусившие плодов Просвещения и современной науки уже в середине XIX века, пополнили как раз социалистическое движение – хотя бы по той причине, что наиболее завидные места в капиталистическом хозяйстве были на тот момент распределены.
Все это вместе – христианская и иудейская секуляризация – было высвобождением огромной социальной энергии, выпусканием драконов, одним из которых, наиболее яростным и кровожадным, оказался именно революционный социализм, вобравший в себя самые бедные и обездоленные группы эмансипирующихся «иудеохристиан».
Человек раннего модерна, разуверившись в Боге-Троице и в Боге-Яхве, не остановившись на философском деизме, уходил в крайности атеизма, секуляризма либо гностического и оккультного знания, повторяя и превосходя в своем свободомыслии опыт радикальных средневековых сект, вроде катаров и альбигойцев. В истоке этого процесса находились салоны и общественные кружки, в которых собиралась «нейтральная элита» Просвещения, и куда был открыт доступ людям разного происхождения и разных вероисповеданий. Де факто это были две большие группы: просвещенные коренные европейцы и «маскилы», то есть «просвещенные евреи».
По мере втягивания в процесс «секуляризации» третьего сословия новобранцы принимали на вооружение все боле радикальные и революционные доктрины. Социализм ассоциировался у них с избавлением от уз общины и рода, от старой веры, отход от узконационального интереса и переход к интересам общечеловеческим. Передовым отрядом распространения этого мировоззрения стали «тайные общества» на Западе[18].
Осип Мандельштам в автобиографическом сочинении «Шум времени» на примере своего отца со свойственной ему художественной зоркостью описал этот дух «просвещенного еврейства» в его отщепенстве по отношению к собственной традиции: «По существу, отец переносил меня в совершенно чужой век и отдаленную обстановку, но никак не еврейскую. Если хотите, это был чистейший XVIII, или даже XVII век просвещенного гетто где-нибудь в Гамбурге. Религиозные интересы вытравлены совершенно. Просветительная философия претворилась в замысловатый талмудический пантеизм. Где-то поблизости Спиноза разводит в банке своих пауков. Предчувствуется — Руссо и его естественный человек. Все донельзя отвлеченно, замысловато и схематично. Четырнадцатилетний мальчик, которого натаскивали на раввина и запрещали читать светские книги, бежит в Берлин, попадает в высшую талмудическую школу, где собрались такие же упрямые, рассудочные, в глухих местечках метившие в гении юноши; вместо талмуда читает Шиллера и, заметьте, читает его как новую книгу; немного продержавшись, он падает из этого странного университета обратно в кипучий мир семидесятых годов (…) и в перчаточной мастерской, и на кожевенном заводе проповедует обрюзгшим и удивленным клиентам философские идеалы XVIII века»[19].
В результате просветительского проекта возник классический западный буржуа, капиталист. И уже довольно скоро за ним на сцену истории вышел и идейный социалист. Основные черты предшественника – его космополитизм, его равнодушие и пренебрежение к отечеству, церкви, общине, из которой он вышел, его меркантилизм и прагматизм – все это было унаследовано от ублюдочного папаши капитализма его не менее ублюдочным сынком – социализмом революционного толка. Социализм того же Маркса строился по образу и подобию капитализма, со всеми его родовыми пороками[20]. Социализм марксистского типа навсегда сохранил в себе эти пороки – фактически он предложил заменить мамонопоклонство и узкий эгоизм капиталистов на потребительство и стадный эгоизм пролетариев, отвоевывающих свой кусок общественного каравая.
То, что социализм как идеология вырастал в контексте «иудеохристианской» парадигмы, означало, что он ни иудейский, ни христианский, ни ветхозаветный, ни новозаветный, а как будто «нейтральный». Фактически, мы имеем дело с исторической случайностью, которая сделала социализм идеологией, воспроизводящей в вывернутом наизнанку виде капиталистический мир в его отщепенстве от всякой иерархии, кроме иерархии финансового богатства (у марксистов на место денег встало «материальное производство», в конечном счете, тот же самый божок материальных благ, взятый не в ипостаси накопления, а в ипостаси удовлетворения первичных потребностей, то есть потребления).
Эта историческая случайность объяснялась тем, что должен был выдвинуться и победить социализм, соответствовавший идеалам Просвещения, а именно: «нейтралитету» по отношению к религии, отечеству и этнокультурному происхождению. Это была грандиозная и весьма ревностная иллюзия «общечеловечности» Просвещения. Именно поэтому другие ветви социализма (религиозный социализм, феодальный социализм, общинный и национально-государственный социализм, в том числе русское христианское народничество) должны были быть оттеснены на обочину – они усиленно выдавались носителями нового мессианства за нечто устаревшее и даже морально постыдное, поскольку не соответствовали современному «благородству» – благородству «общечеловеков». Секрет успеха радикального социализма был в том, что он легко усваивался молодежью и нес в себе мощный ниспровергающий заряд, тогда как другие виды социализма не были столь нигилистическими, они предполагали ограничить лишь олигархический капитал, но не желали уничтожать окончательно весь «старый мир», подорванный буржуазными революциями – этот «старый мир» был дорог им, поскольку это был их дом[21].