Западноевропейский социализм в его революционном изводе представлял собой гремучую смесь идей, отобранных «нейтральной элитой» пост-христиан и пост-иудеев как основа идеологии, нацеленной не только на уничтожение капитализма, но и изживание всех остатков и пережитков феодализма. Отринув свои религии, эти социалисты построили на их месте горячую харизматическую квази-религию, завернутую в упаковку науки и идеологии. Коммунизм стал для них одновременно точным прогнозом и истовым пророчеством, но для реализации прогноза и пророчества требовался не Бог, а революционная партия, призванная возглавить революционный класс. По сути, это означало, что функция Божества в этой квази-религии принадлежала самим революционерам, которые должны были стать «творцами истории». Самообожествление революции – яркая и поразительная черта, которая безусловно роднит ее с наиболее радикальными из гностических сект.
В таких условиях «высокий социализм» не смог состоялся. Состояться помешало ему то, что в идеологическом мейнстриме к идее социальной справедливости были искусственно приклеены такие, в сущности, не свойственные историческому «социалистическому началу» принципы как:
1. Интернационализм, изначально подрывающий и порочащий мысль о социализме как идеологии национального суверенитета (патриотической идеологии).
2. Воинствующий атеизм, представлявший собой иудеохристианский секуляризм, который, как «собака на сене», не подпускал к социализму никакую религию.
3. Экономический детерминизм, который принципиально занижал и примитивизировал возможности социального развития (в этом пункте марксисты а во многом и анархисты унаследовали буржуазный меркантилизм).
4. Материализм как редуцированная метафизика, – «вера только в то, что можно пощупать руками и упование только на то, что можно употребить» – мировоззрение, предвосхищающее расчеловечивание западной цивилизации и подстегивающее данный процесс. В наиболее радикальном своем – коммунистическом – варианте это учение предлагало также ликвидировать и институт семьи, построив общество с обобществлением жен и детей (и в этом вопросе опять же налицо предвосхищение глобализационной неолиберальной повестки дня)[22].
Причиной совершенной подмены был, конечно же, не сам социализм, а та историческая ситуация, тот глубоко порочный строй, в рамках которого революционные идеологии формировались. Они оказались, как будто, заражены отвратительными бациллами «дикого капитализма», озверевшей эмансипации, против которых сами восставали. Ненависть к капиталу не уберегла социалистов от его разрушительной энергии – напротив, догмой марксизма стал принцип «чем хуже, тем лучше» – чем быстрее и глубже произойдет процесс разложения общества, его социальная поляризация, атомизация, отчуждение от всех старых социальных ценностей, тем быстрее грянет очистительная революция.
Величайший исторический парадокс заключается в том, что, понимая роль и значение того «взрыва», который произошел в результате взаимной аннигиляции двух религиозных традиций в Западной Европе, невозможно отрицать, что Россия во всей этой драме была не причем. Она не принадлежала западной цивилизации, она не участвовала в Реформации и Просвещении, она не создавала радикальные теории, – но, тем не менее, основной удар марксистского социализма приняла на себя именно Россия. При этом она умудрилась не погибнуть как империя и цивилизация, но переработала сброшенный в нее ядовитый продукт жизнедеятельности чуждой цивилизации в нечто удобоваримое и даже убедительное для всего человечества.
Мог ли состояться иной русский социализм? Безусловно, до конца XIX века в русской интеллигенции гораздо более авторитетным, чем марксово учение, был социализм народников. Его обычно трактуют однобоко, как идеологию террористов, однако, к народникам по праву можно отнести значительную часть консервативного и даже либерального лагерей. Достаточно сказать, что к «христианским народникам» знатоки вопроса относят императора Николая II[23]. Наиболее разработанным русский общинный социализм предстал в работах Герцена, который называл русскую общину монадой, «клеткой огромной ткани, именуемой Россия». Социализм грезился ему в качестве общероссийского союза общин, представленных в народном государстве посредством Земского собора как республиканского парламента. Его идеи имели продолжение, причем, не только в левом, но и в «правом» формате. Речь идёт о социал-эволюционистах народнического толка (В. Воронцов, И. Каблиц, С. Кривенко, В. Пругавин и др.). Их обычно называют «либеральными народниками», однако, в историографии, существует и такое определение – «монархическое народничество». В 1870-е годы они пришли к выводу о надклассовости русского самодержавия, в противоположность революционному народничеству, утверждавшему, что монархия служит «господствующим классам». Народники-монархисты выступали против бюрократизма и буржуазного перерождения самой монархии, за создание всероссийского народного земства.
Марксисты выступили с резкой критикой народничества, указывая на неизбежность разложения старого крестьянского уклада. При этом они долгое время утаивали те оценки самого Маркса, которые тот сделал в последние годы жизни, опираясь на собственное прочтение уже разгоревшегося тогда русского спора об общине. В «Письме в редакцию “Отечественных записок”» он акцентировал внимание на том, что специально изучил русский язык и большое количество материалов, и в результате пришел к выводу, что продолжение движения по пути разложения общины и установления капиталистических порядков означает для русских не что иное как упустить «наилучший случай, который история когда-либо предоставляла какому-либо народу»[24]. В своем «Письме Вере Засулич» он признавал, что знакомство с русской литературой и периодикой заставило его развить и уточнить свой подход к общине: «На Западе дело идет о превращении одной формы частной собственности в другую форму частной собственности. У русских же крестьян пришлось бы, наоборот, превратить их общую собственность в частную собственность. (…) Специальные изыскания, которые я произвел на основании материалов, почерпнутых мной из первоисточников, убедили меня, что эта община является точкой опоры социального возрождения России, однако для того, чтобы она могла функционировать как таковая, нужно было бы, прежде всего, устранить тлетворные влияния, которым она подвергается со всех сторон, а затем обеспечить ей нормальные условия свободного развития»[25]. В набросках к этому письму, сохранившихся в рукописи, Маркс утверждает мысль, прямо противоположную Плеханову и Ленину: «Чтобы спасти русскую общину, нужна русская революция. (…) Если революция произойдет в надлежащее время, если она сосредоточит все свои силы, чтобы обеспечить свободное развитие сельской общины, последняя вскоре станет элементом возрождения русского общества и элементом превосходства над странами, которые находятся под ярмом капиталистического строя»[26]. Вопрос, в понимании Маркса, стоял уже не о том, чтобы пройти путем Западной Европы – разложения традиционного хозяйства, – но о том, чтобы поставить сельскую общину в «нормальные условия развития», направить всю мощь государства на ее поддержку. Капиталистическая аренда на английский лад противна сельскохозяйственным условиям России, полагал Маркс, а происходящее после 1861 года разрушение русской общины является не следствием неумолимых законов истории, а злой волей правящих классов.
Редко признают в общем-то очевидный факт: крепостной русский крестьянин владел землей через общину – то есть был мелким землевладельцем, но не в форме частной собственности, а в форме собственности коллективной, общинной. Этим объясняется вековой «социалистический навык» русского народа, полагавшего, что земля Божья и по высшему праву не должна принадлежать человеку-собственнику. Другой малоизвестный факт: после гражданской войны порядка 80% крестьянства вернулось обратно к общинной форме, видя в ней оптимальную форму выживания, гарантию от явной социальной несправедливости: от произвола власти и от рисков скупки земли крупным капиталом. Окончательно общинные отношения были разрушены лишь в ходе коллективизации 30-х годов.
Еще одним важным элементом стихийного русского социализма был опыт старообрядцев, которые, как известно, внесли немалый вклад в революцию начала XX века. Так называемый «капитализм» старообрядческих купцов, с внутренней общинной точки зрения, вовсе не был капитализмом, поскольку сами эти купцы были не вольными частными предпринимателями, а операторами коллективных предприятий, держателями общинных касс – они являлись распорядителями общинного богатства своих единоверцев, почему и наследовали это богатство не их юридические наследники, а общины, которым они принадлежали[27].
Если бы Россия исходила из собственных принципов и устоев цивилизации, она, безусловно, не приняла бы социализм в его столь неорганической связи с атеизмом, экономическим детерминизмом и интернационализмом, какая была свойственна марксизму. Ведь в ее недрах веками создавался и пестовался огромный и своеобразный класс стихийных «социалистов» совершенно другого толка. Если бы их спросили о справедливости, они объяснили бы, что они видят ее в таких формах как церковная община и территориальная община, – а эти формы строились на духовном единстве и историческом родстве. А значит «русский социализм» по своей сущности отрицал бы атеизм и интернационализм. Если бы их спросили об экономической пользе, то они ответили бы, что такая польза легче всего соблюдается в хозяйственной общине и артели. А значит «русский социализм» отрицал бы и саму мысль об экономическом детерминизме. Потому что в общине невозможно отделить хозяйственный уклад от духовного единства, и невозможно представить первое как «базис» второго.
С точки зрения русской социальной истории, произошла подмена, которая переводила высокий пафос социального преобразования на началах справедливости на уровень каких-то мелочных вещей, о чем писал в своем «Свете невечернем» Сергий Булгаков, критикуя марксизм как меркантильно-бухгалтерское, идейно убогое и вульгарное решение огромного религиозного вопроса о смысле жизни человека в обществе[28].