Можегов В.И. 2019-2021

Автор: Можегов В.И.

Изборский клуб Категория: Можегов Владимир Ильич

2019-2021 Статьи

15.09.2021 Перл-Харбор ХХI века: самая масштабная провокация неоконов. (Израиль как тео-политический проект)
Конец истории, «коллективный мессия» и зачистка мира от всех нелояльных режимов

13.08.2021 Ментальная «перезагрузка» цивилизации. (Израиль как тео-политический проект)
Новая нормальность и восход чёрного расизма
25.05.2021 Под люциферовой звездой. (Израиль как тео-политический проект)
Голливуд и большая перезагрузка сознания

03.02.2021 «Не так уж зла Империя…»
«Второй час песен» Виталия Аверьянова продолжает, как это понятно из названия, «Первый час песен», диск, вышедший год назад, и котором мы, в свою очередь, подробно писали. Не будем поэтому повторяться...

11.12.2020 Цивилизация между Богом и Анти-Богом
Новая книга Виталия Аверьянова раскрывает актуальные геополитические реалии этой онтологической войны

07.09.2020 Троцкий и шляпа волшебника
Как превратить троцкиста в консерватора

07.02.2020 Как связаны адмирал Колчак, создание Чехословакии и русское золото
7 февраля исполняется 100 лет со дня гибели Колчака – последнего легитимного правителя исторической России. Чехи сдали его большевикам за золото, которое награбили у России. И на которое, по сути, создали Чехословакию.

29.01.2020 На самом деле Чехов ненавидел интеллигенцию
Русская литература в своем нравственном горении, быть может, единственная христианская литература нового времени, кончается с Чеховым и декадентами, как интеллигенция кончается с Лениным.

25.01.2020 Как Пушкин и Гоголь защищали монархию
25 января мы имеем полное право назвать днем рожденья русской монархии. В этот день в 1547 году венчался на царство Иоанн IV. До него такой традиции не было. Иоанн III на царство не венчался. Не был коронован и Василий III...

18.01.2020 Русская мечта как мировоззрение
16 декабря 2019 года в Москве прошла презентация новой книги Александра Проханова «Вероучение русской мечты». Книга, безусловно, важная, которая, можно надеяться, будет иметь успех и продолжение. Более того, прямо нацеленная на продолжение (о котором мы еще скажем в конце). Но поговорить сейчас хотелось бы не столько о книге, сколько о самом этом удачно и точно найденном определении...

11.01.2020 Жителям хрущевок есть чем гордиться
В СССР, куда перебрался Ханнес Майер с ближайшими учениками, баухаусовцами были выстроены жилые кварталы Магнитогорска, Свердловска, Соликамска, Перми, включая целые районы Биробиджана, который, по замыслу Майера, должен был стать иконой нового стиля.

08.12.2019 Как портовые гопники стали иконой революции
В этот день – 8 декабря 1980 года – был убит Джон Леннон. Но эпидемия «Битлз» на этом не закончилась. Как и любая эпидемия, она была очень недолгой — три с половиной года. И полной странностей и загадок.

14.11.2019 «Малефисента» – это ментальная диверсия Голливуда
Антонио Грамши говорил, что прежде чем совершать мировую революцию, большевикам необходимо завоевать «царство культуры». Последователи Грамши неуклонно следуют его канонам, причем на самом базовом, фундаментальном, мифологическом уровне.

03.11.2019 О музыке русской идеи
Рецензия на недавно вышедший диск Виталия Аверьянова «Русская идея».

30.10.2019 Обретение Родины
В поисках Всечеловека

25.10.2019 Вечный Рим против идеологии нового Карфагена
В предельно сгустившемся сумраке «заката Европы», римская идея продолжает удерживать мир от окончательного распада. И если сегодня американский президент из самого эпицентра реванша и торжества мирового Карфагена дерзает произнести слово «Рим» – это что-то да значит!

13.09.2019 Россия – это другая Европа
Нашей стране возможно все. Исторически нам открыты любые векторы и возможности развития. К чему же призвана Россия сегодня? Какую сторону принять ей в спорах между нынешней Европой, Америкой и Китаем?

30.08.2019 На пути к «покорному обществу». О подоплеке музыкальной контркультуры
Доклад Изборскому клубу под редакцией Виталия Аверьянова. Авторский коллектив: В.В. Аверьянов (автор-составитель), А.В. Елисеев, А.Ю. Комогорцев, С.Н. Магнитов, В.И. Можегов, К.А. Черемных, В.В. Шинин.

29.08.2019 Последняя революция: контркультурные хроники заката Европы
Авторский экспертный доклад Изборскому клубу Владимира Можегова.

16.08.2019 С изнанки лета любви
Леволиберальная общественность широко отмечает 50-летие рок-фестиваля в Вудстоке, ставшего символом 60-х. Секс, наркотики, рок-н-ролл – это принцип жизни оттуда. Это кара, которая постигла весь старый белый консервативный мир.

01.08.2019 Так кто же начал Вторую мировую войну
Вопреки распространенным заблуждениям, в большой европейской войне были заинтересованы не только и не столько немцы, сколько прежде всего англичане и американцы, опасающиеся роста могущества Германии и России.

19.07.2019 Почему Германия проиграла Первую мировую войну
Ровно 100 лет назад парадом победы в Лондоне завершилась Первая мировая. Одна из причин поражения немцев – неумение, в отличие от англосаксов, вести пропаганду. Это один из важнейших «кейсов» Первой мировой, полезный и сейчас.

10.06.2019 Может ли христианин быть националистом
В раю, вероятно, не будет ни иудея, ни эллина, ни мужчины, ни женщины. Но пока мы живем на Земле, мы сохраняем свои особенности и национальные культуры. Должны ли мы это отрицать?

05.06.2019 Пушкин как огненный столп от России к Западу (О Пушкине)
Сегодня 220 лет Пушкину. Хороший повод вспомнить о «нашем всем» не только как о поэте, но и как о мыслителе. Тем более он блестяще сформулировал, что есть Россия и какова ее роль в мире, заранее разрешив и нынешние споры.

22.05.2019 Блеск и нищета Первой Оранжевой
Революции часто начинаются из ничего, но приводят к более чем серьезным последствиям, разрушая жизненный уклад, страны и целые цивилизации. В эти майские дни нелишне вспомнить, с чего начались все революции второй половины ХХ века.

19.05.2019 «Красный май» перевернул мир с ног на голову
В том знаменитом мае 1968 года на планете творилось невообразимое. Кажется, весь мир сошёл с ума, причём по всем поводам сразу. В этом состоянии он, собственно, до сих пор и находится.

13.04.2019 Как Голливуд попал в жернова ГУЛАГа
Для американского консерватора «чувство братства», этого «сборища блудниц и красных», означало заговор с целью свержения традиционного строя. Поэтому масштабные проверки «кошерной долины» общество восприняло с одобрением.

31.03.2019 Как сексуальная революция в США победила «фашизм»
Если ещё недавно резкие феминистки, веселые геи и защитники прав всевозможных меньшинств вызывали лишь лёгкое удивление добропорядочных граждан, то сегодня эти городские сумасшедшие обратились в монструозную силу. И диктуют нам как жить.

13.02.2019 Как Пушкин объединил расколотую Россию (О Пушкине)
В СССР Пушкин стал вольнодумцем, декабристом, вольтерьянцем. Русское зарубежье превратило его в «пророка возрождения» и «русскую идеологию в изгнании». Так Пушкин оказался мостом, перекинутым через самый страшный из русских расколов.

06.02.2019 Несносное дитя русской философии
Возможно, именно Василий Розанов угадал истинную роль русской философии: быть мимолетными замечаниями одновременно обо всем и ни о чем; игрой смыслов в духе буддийских коанов или даже созерцанием в духе исихастских мистиков.

04.02.2019 Два мессианства. Противостояние
Авторский доклад Изборскому клубу

18.01.2019 Версальский «мир», или Где рождаются Гитлеры?
Немецкий народ будет обращен в полнейшую нищету, сама же страна обратится даже не в колонию, а во что-то вроде публичного дома для заокеанских банкиров. Так начинались «золотые двадцатые» Веймарской республики…

16.05.2018 Для Израиля большая война – это вопрос выживания
В последние дни мир снова оказался на грани большой войны. Но теперь дело кажется серьезней. Почему, вероятно, события и развиваются без всяких «твиттерных залпов», в атмосфере невнятного информационного бормотания.

28.03.2018 Мистическое сердце советского проекта
С тем, что СССР – творение Ленина и Сталина, никто спорить не будет. Есть, однако, еще одно имя, без которого первое государство рабочих и крестьян не смогло бы состояться, точнее – стать тем, чем оно стало.

08.12.2015 Все, что вам нужно знать о ближневосточном Апокалипсисе
Сирия оказалась сегодня точкой столкновения целого вихря геополитических векторов и интересов. Как бы странно это ни прозвучало, но разобраться нам помогут несколько древних исламских пророчеств.

03.02.2021 «Не так уж зла Империя…»

О вышедшем недавно диске «Империя зла»

«Второй час песен» Виталия Аверьянова продолжает, как это понятно из названия, «Первый час песен», диск, вышедший год назад, и котором мы, в свою очередь, подробно писали. Не будем поэтому повторяться. Да, перед нами всё тот же «герметичный шансон», скомороший кураж «ведуна», «приплясывающего с кистенем» (по выражению А. Проханова), все те же «сообщающиеся сосуды» философии и музыки (как замечает сам философ и музыкант) во взрывном космосе музыкально-философской сингулярности, ядреный коктейль словесной игры, близкой Велимиру Хлебникову (не случайно в альбоме целых четыре композиции связаны с Хлебниковым: две вещи это напрямую песни на стихи Хлебникова, а еще две – «поэтические коллажи»).

Перед нами альбом в высшей степени концептуальный. Что подчеркивает и его собственное название. Если «Первый час песен» Аверьянова назывался «Русская идея», то второй носит имя — «Империя зла». Ясно, что оба альбома и оба названия коррелируют, но не сразу понятно, как. Почему «Империя зла»? Отвечать на этот вопрос поэт-демиург этого «герметичного космоса» начинает, беря быка за рога, с первых же слов первой песни: «Мы в цветниках, отечниках читали про подвижников, / Молитвенников, схимников, отшельников и столпников. / Пришли первопечатники. За ними – змеебожники…», и вот: «Загуляла империя, скинув царизм. / Раздербанили золото риз… / Медвежатники взлезли на трон…». Засим — краткое резюме новой реальности (новой нормальности): «Отдельно голова / Глядит, едва жива, / На тело на свое…»

Одним словом, ответом на главный вопрос становится вопрос новый: кто же мы теперь? Какова наша сегодняшняя самоидентификация? («В себе я чувствую рожденье новой личности. / Она сидит во мне и просит идентичности» — тревожно прорывается он в одной из следующих песен). И — брошенное (кажется в никуда?) вечное русское «Что делать?»: «Пора менять начальства, / И ангелов, и власти, / И силы, и престолы…»). Вот это «кто же мы теперь?» (и — пора, наконец, что-то делать!) заглавной песни и становится контрапунктом философских размышлений альбома и его сквозным смысловым стержнем.

Собственно, весь диск и есть — развернутый ответ на этот вопрос. И в его тайном сердце — цикл по мотивам Велимира Хлебникова, «поэта для поэтов», подбирающего ключи к слову Россия… Где Олень, тяжко несущий в рогах своих глагол любви, вдруг, нежданно, оборачивается древним мамонтом, величественным, дивным и грозным, чью «волну клыка как трудно повторить», а затем — поцелуем на морозе, в синем сполохе которого «ночь блестит умно и чёрно»…

«Русские — народ художников и поэтов, вплоть до последнего мужика, а большевики стараются превратить их в индустриальных янки» — заметил на заре революции Бертран Рассел. Это справедливое наблюдение холодного иностранца стучит пеплом Клоаса в сердце русского поэта: «Была когда-то нация / Топориков-косариков, / Урядников, исправников, / Отцов-полуполковников. / Пришла цивилизация / Хануриков-бухариков, Торчков и перехмурников… / Не зеркало, а порча! / В нем некто, рожу корча, / Кривит твои черты… / Но это же не ты!.. / Но это же не ты!..»

Всматриваться в свои неверные отражения в неверном свете неверного дня можно до изнеможения и шизофрении. Но — «Ремиссия, подстрижники! / Амнистия, мокрушники!» — пора и честь знать. Ужас расфокусировки и потери самоидентификации достигает апофеоза в песне «Кошмар Ивана-дипломата» — балладе (или, скорее, былинном сказе) о неприкаянной судьбе русского (России, разумеется) на международной арене, напоминающей судьбу Хомы Брута, которого ведьмы заманили в логово Вия («В глазах у них бионики и сердца нет в груди. / Качают кровь насосики, в них вечные движки…»). Приключение, которое логически завершится знакомо-незыблемо-апофатическим: «Кругом меня кишат хохлы, мечтают укусить. / Но нам завещано: не верь, не бойся, не проси… / В протестной ноте тетя Мотя выдаст на гора: / – Ни да ни нет, ни бэ ни мэ,ни два ни полтора!..»

Но, понятно, что здесь, доведенное до отчаяния альтер-эго традиционного русского не может, в конце концов, не начать расставлять точки над «i». Выливаясь, разумеется, уже не столько в формате «протестной ноты», сколько в гораздо более аутентичном форме разгульной частушки:

…Как в тоннеле, в Сен-Готарде,

Что у Чортова моста

Поклонялись козьей морде,

Чтоб не поминать Христа…

И не менее ясного философского осмысления:

…Союз был грешен, только это в прошлом.

Теперь он символ, мученик-Союз.

Его распад был беззаконьем горшим.

И СССР для нас – святая трижды Русь.

Она ко праведным навеки приложилась.

А что от дьявола в ней –

то отшелушилось…

И безошибочного диагноза:

…Русь заповедна. Не влезай, убьет!

Но как страшны нам внутренние хвори…

Когда с верхушки, с головы гниет…

И неуемной надежды:

Душа живет! Пускай

с руки ушла синица

В другой вот-вот–

очутится жар-птица!..

И беззаветной веры:

«Нельзя нам успокоиться. / Без нас тут все накроется…»

И, наконец, подытоживающей рефлексию размышлений, становящейся своего рода эпиграфом всему альбому, широкой метафоры:

«Возрыдал под рубахой двуглавый орел, / Что померкнул его ореол…»

Такова эта «Империя зла», которая, как оказывается, «не так уж зла», а просто слегка ошалела от экспериментов над собой и явно нуждается в каком-никаком устроении: «Спаси, Святая Троица! / А так, глядишь, устроится…»

Итак, премьера второй части «русской симфонии эпохи постмодерна» поэта-философа Виталия Аверьянова состоялась, подарив нам еще один час жгучего настоя мысли и музыки, сваренного из исключительно отечественных ингредиентов. С нетерпением будем ждать третью. Ведь в нашей безоглядно катящейся в бездну повозке цивилизации и прогресса покой нам только снится. Неизбежны, потому, и новые потрясения, и новые философские размышления, и – новые песни, которым одним порой только и дано находить тропки в темной чаще и смысл в наличном сумбуре нашего бытия (а то и становиться ковчегом спасения)…

Владимир Можегов

https://izborsk-club.ru/20611

11.12.2020 Цивилизация между Богом и Анти-Богом

Новая книга Виталия Аверьянова раскрывает актуальные геополитические реалии этой онтологической войны

Новая книга Виталия Аверьянова «Цивилизация потопа и мировая гибридная война», вышедшая в одном из дочерних подразделений издательства «Алгоритм», представляет собой полновесный сборник работ последних лет, объединенных единой ключевой темой, на которую указывает заглавие.

Действительно, что такое современный мир, если не мир столь же всеобщей, сколь и невнятной (гибридной) войны? Мир информационного «потопа», в котором тонут остатки культуры, моральных норм и здравого смысла?

И если осознать и представить это не так трудно, то разобраться в «гибридном» хаосе современного мира совсем не просто. Помочь в этом и призвана книга.

И, конечно, её развитие: если «Цивилизация Потопа нагнетает страхи экологической катастрофы как суррогата Страшного Суда — Ковчег должен вернуть на свое место главную ценность: жизнь и развитие человека… Рождающий и воспитывающий детей человек не запирает на себе энергию потока жизни, а пропускает ее дальше, воспроизводит ее, становясь благодатным проводником жизни».

Ядро будущей новой мировой системы, способной противостоять «цивилизации потопа» и её «гибридной войне» представляет собой, согласно В. Аверьянову, Союз трех держав — Индии, Ирана и России.

Таковы лишь некоторые парадигмы «Ковчега».

Подробно и с убедительными цифрами в руках автор освящает и реалии «гибридной войны», которую цивилизация потопа ведет против традиционного мира, особенно активизировавшейся в 2020 году: нагнетание пандемических страхов, «карантинная диктатура», обрушившая национальные экономики многих стран, и, одновременно, баснословно обогатившая цифровые транснациональные корпорации.

«…Абсолютными лидерами зарабатывания на пандемии стали Цукерберг с Facebook, Джефф Безос с Amazon, Гейтс и Балмер (Microsoft), Ларри Пейдж и Сергей Брин (Google), Бернар Арно, владеющий целым букетом модных европейских брендов, — замечает автор. — Из других компаний бенефициаров выделяются торгующий предметами роскоши Франсуа Пино (понятно, во что вкладывают сейчас деньги состоятельные люди, опасающиеся падения всех валют, — в золото, в ювелирку, в антиквариат). Хотя в абсолютных цифрах рост других компаний меньше, но и там доминирует цифровой бизнес: онлайн-торговля и компьютерная отрасль».

Кстати, о цифре — важнейшем, с точки зрения Аверьянова, оружии «цивилизации потопа» и важнейшем фронте «гибридной войны». Уходящий год ясно показал, что мы стремительно движемся в мир новой большой цензуры и «ползучего превращения иллюзорного пространства свободы в пространство беззастенчивого информационного тоталитаризма» (глава «Свобода интернета сдулась»).

Другая же ключевая работа, представленная в книге, «Обнулители вечности», выводит разговор на фундаментальный онтологический уровень:

«Цифросфера с ее двоичным кодом выступает как противница Троицы, Анти-Троица. Ведь чудо сошествия Святого Духа на апостолов проявилось в языках пламени и в том, что сами апостолы вдруг заговорили на неведомых им ранее языках, так что сошедшиеся к их дому иноземцы услышали и поняли их — каждый на своем языке. Так действует Святой Дух — он всем понятен и принимает всех. В цифровом мире все наоборот — код непонятен ни для кого из непосвященных, тайное имя и формула заклинания — шифр в руках избранных…».

Так вот, на самом деле, о чем, в конечном счете, идет речь: о борьбе противоположных сущностей, одна из которых претендует занять место Бога: «Бог-Слово рассматривается цифровиками как порча. Россия же как исповедница этого Бога — мучитель всего мира, помеха для его нормального развития»…

Борьба Бога и Анти-бога — таков настоящий предмет разговора не только этой главы, но и всего творчества Виталия Аверьянова. А его новая книга раскрывает актуальные геополитические реалии этой онтологической войны.

Можегов В.И.

Публикация: Свободная пресса

https://zavtra.ru/blogs/tcivilizatciya_mezhdu_bogom_i_anti-bogom

07.09.2020 Троцкий и шляпа волшебника

Илл. Александр Воронин

Как превратить троцкиста в консерватора

80 лет назад, 20 августа 1940 года, в дверь мексиканского дома Льва Давыдовича Троцкого в Койоакане постучался испанский коммунист товарищ Меркадер (еще в 1938 году завербованный НКВД и внедрённый в окружение вождя перманентной революции) с предложением прочитать его статью, посвящённую изгнаннику. Когда товарищ Троцкий углубился в чтение, товарищ Меркадер вынул из-под полы своего плаща увесистый альпинистский ледоруб и вонзил его в склонившийся над статьёй затылок… Утром 21 августа земной путь вождя перманентной революции был завершён. Однако дело его не умерло. Наоборот! С этого момента оно год от года лишь крепло и набирало обороты. Пусть и не в самом ортодоксальном ключе. Но мы едва ли погрешим против истины, если скажем, что и сегодня, 80 лет спустя после смерти вождя, его детище не только не потеряло своей актуальности, но и стало гораздо ближе к заветной цели. Достаточно посмотреть на анархистские бунты BLM и Антифа в сегодняшних США, при почти полном попустительстве или даже одобрении властей. Но как, Холмс?…

Звезда Троцкого

Звезда товарища Троцкого ярко вспыхнула в октябре 1917-го, после прибытия его в Петроград на американском пароходе, со сплочённой командой американских головорезов за спиной и открытым счётом петроградского отделения американского банка Якоба Шиффа в кармане. Последнее обстоятельство (несмотря на то, что Троцкий был меньшевик и ученик Парвуса, которого Ленин сильно недолюбливал) сыграло решающую роль в его карьере. Деньги Троцкого-Шиффа во многом обеспечили успех октябрьского переворота (впрочем, нельзя недооценивать и финансирование со стороны пресловутого “германского генштаба”, то есть, всё тех же франкфуртских Шиффов и Макса Варбурга, который был главным банкиром кайзера Вильгельма) и обеспечили Троцкому второе место в большевистском правительстве.

В августе 1920-го, когда Красная Армия рвалась к Варшаве, за которой должен был последовать Берлин, мечты Троцкого стать красным Бар-Кохбой, казалось, были близки к осуществлению. Но на этот раз роль нового императора Адриана, разбившего во II веке от Р.Х. отряды “Сына звезды”, сыграл маршал Пилсудский, отбросивший армии Тухачевского от польской столицы. Мировая революция вновь вернулась в берега Российской империи, а звезда Троцкого начала тускнеть. В октябре 1927-го, уже опальный, Троцкий предпримет отчаянную попытку госпереворота, которая завершится для него сперва далёкой ссылкой, а затем и высылкой из Советской России. После нескольких лет скитаний и попыток собрать новое революционное движение, изгнанник останавливается в Мексике. Именно здесь открывается новая, замечательная и удивительная, американская страница мирового троцкизма.

От троцкизма до американского неоконсерватизма

Впрочем, нет, началась она несколько раньше. И связана она с именем Макса Шахтмана, человека, сформировавшего и выпестовавшего новое поколение американских троцкистов, которое и стало известно позднее под именем неоконсерваторов.

Шахтман родился в Варшаве, в еврейской семье, эмигрировавшей в Нью-Йорк в 1905 году. Как и тысячи подобных еврейских детей иммигрантов, в 18 лет он становится убеждённым марксистом и вступает в коммунистическую организацию “Совет рабочих”, вместе с которой присоединяется к Компартии США.

Подобно Троцкому и своему учителю Джеймсу П. Кэннону, Шахтман убеждён, что революция в России обречена, если не станет перманентной. Следовательно, дело Советского Союза — не пытаться строить социализм в отдельно взятой стране, а активно продвигать революцию по всему миру. Увы, такие взгляды не находят понимания у товарищей Шахтмана. Исключённые в 1928 году за свои троцкистские убеждения из компартии, Шахтман, Кэннон и их единомышленники организуют собственную троцкистскую партию (Socialist Workers Party), которая и встанет у истоков IV Интернационала.

Идея партии была проста и понятна: если, согласно марксизму, мировая революция должна произойти одновременно в экономически развитых обществах Запада, то не в том ли миссия Америки, чтобы именно с неё она и началась? С этими мыслями в 1930 году Шахтман едет к Троцкому в Турцию (став, таким образом, первым американцем, посетившем вождя в изгнании) и находит у него совершенное сочувствие своим идеям. Шахтман становится доверенным лицом Троцкого по международным делам, устраивая его поездки от Норвегии до Мексики, и даже заменяет Льва Революции на нескольких троцкистских конференциях.

В 1938-м Шахтман возглавляет учредительный съезд IV Интернационала, становится членом его международного исполнительного комитета и редактором политического журнала New International. В марте 1938-го Шахтман посещает Троцкого в Мехико. Теперь он — настоящая звезда в революционных кругах. Он сближается с такими важными для нашего рассказа людьми, как Джеймс Бернхэм (будущий автор “Революции управляющих”), Сидни Хук (будущий неформальный лидер семьи “Нью-Йоркских интеллектуалов”, культуртрегеров, во многом подготовивших молодёжную революцию 1960-х) и Дуайтом Макдональдом, редактором культового марксистского журнала Partisan Review, так же ставшего впоследствии одним из важнейших триггеров революции 60-х.

В это время Бернхэм и Хук — профессора Нью-Йоркского университета и уже известные в культурных кругах троцкистские мыслители. Кроме них, среди ближайших учеников Шахтмана мы уже видим Ирвинга Кристола, крёстного отца неоконсерватизма, и Джин Кирпатрик, в будущем — советника по международной политике в кабинете Рональда Рейгана и постоянного представителя США в ООН.

И в это же самое время, между Шахтманом и Бернхэмом с одной стороны и другими лидерами IV Интернационала с другой, начинают возникать трения.

Под воздействием идей Троцкого, но несколько уже потрёпанные мировой реальностью (гораздо позднее Ирвинг Кристол даст такое определение неоконсерватизму: «a neo- conservative is a liberal who has been mugged by reality»), ранние неоконсерваторы начинают приходить к не совсем традиционным, с точки зрения ортодоксального троцкизма, выводам. Поскольку революция в России пошла явно не по намеченному сценарию, а в Америке революцией и не пахнет (возрождённый полковником Симмонсом Ку-Клукс-Клан действительно свёл к этому времени активность марксистов в США почти к нулю), им следует пойти другим путём. Тем более, что власть Рузвельта и стоящей за его спиной финансовой олигархии прямо на этот путь и указывает: не следует бороться с системой, необходимо сперва влиться в систему, а затем — возглавить её. И только потом — принести счастье трудящимся всего мира на штыках самой мощной в мире демократической армии.

Окрылённые новыми идеалами, Шахтман и Бернхэм публикуют в том же 1938 году статью, в которой возражают диалектическому материализму и выражают сомнение в том, что коммунизм является конечной целью истории. Статья потрясает Троцкого. В апреле 1940 года, за четыре месяца до смерти, он даже заметит по поводу взглядов Шахтмана-Бернхэма: «если это троцкизм, то я не троцкист».

Впрочем, очевидно, что эволюция взглядов наших друзей прямо вытекала из работ самого гуру. Разве не сам Троцкий утверждал в книге “Преданная революция”, что в СССР победил “бюрократический абсолютизм”, а сталинский режим являет собой модель тоталитаризма, подобную фашизму Муссолини и национал-социализму Гитлера? Разве не сам он выявлял «внутреннюю связь орбит Гитлера и Сталина»?

Пакт Молотова-Риббентропа обнажает конфликт до предела. Шахтман с Бернхэмом заявляют, что во время войны Social Workers Party должна воздержаться от безоговорочной поддержки СССР. Дело кончается новым расколом. Шахтман и Бернхэм выходят из SWP и IV Интернационала, уведя с собой до 40% своих сторонников.

В глазах последних СССР окончательно перестаёт быть Землей обетованной и Новым Иерусалимом. В поисках новой опоры, взоры представителей трудящихся устремляются к США — величайшему демократическому государству планеты, единственному, которое способно защитить евреев от Сталина и Гитлера. Раскольники основывают собственную Рабочую Партию, в рамках которой начинают с новым энтузиазмом развенчивать политику СССР и развивать идеи “Третьего Лагеря” (Third Camp).

Скоро, впрочем, пути бывших соратников расходятся (или, точнее, сети, заброшенные апостолами New International, загребают все шире). Если Шахтман ещё какое-то время цепляется за левые идеалы, то Бернхэм правеет столь стремительно, что начинает открыто отвергать социализм, поддерживать атомную войну против СССР, и, наконец, становится одним из идеологов право-консервативного журнала National Review Уильяма Ф. Бакли. Естественным итогом эволюции Бернхэма становится книга “Революция управляющих” (1941), идея которой была основана на тех же троцкистских схемах управляющей бюрократии, но вот задачи — несколько иными.

В 1939 году уже знакомый нам Сидни Хук основывает так называемый “Комитет (впоследствии — Конгресс) за свободу культуры” (Congress for Cultural Freedom), организации, главной задачей которой становится разработка новой идеологии, способной сменить дискредитированный Советами коммунизм в достижении мессианской цели — захвату мировой власти. “Конгрессу” будет уготована долгая и скандальная жизнь: отделения в 35 государствах, десятки журналов, изданий, программ. Практически вся культурная элита Запада окажется в его орбите (см. замечательную книгу Фрэнсис Сондерс “ЦРУ и Мир искусств. Культурный фронт Холодной войны”). “Конгресс” станет рабочей площадкой ЦРУ и ведущим культурным рычагом Холодной войны, призванным оторвать европейскую интеллигенцию от симпатий к Советскому Союзу, насадить в её головах панамериканизм и новую, немарксистскую, идеологию. Вот эту-то идеологию и взялся разработать Бернхэм, увенчав свои усилия эпохальной книгой.

Траектория Шахтмана была менее крутой. До начала 50-х он всё ещё продолжал числить себя троцкистом. В 50-х он уже поддерживает войну США в Корее, переименовывает свою Рабочую Партию в Независимую Социалистическую Лигу (ISL), а в 1958 году и саму Лигу растворяет в Социалистической партии США.

В это время Социалистическое движение в США стремительно хиреет: если в 1948 году за кандидата социалистов на президентских выборах голосовало 100 000 человек, то в 1956 году — только 2 000. Но задача Шахтмана — не столько реанимировать ортодоксальный социализм, сколько заточить его под нечто, приемлемое для заброски в Демпартию (скорее, здесь уместны ассоциации с вёрткой пиратской шхуной, желающей взять грузный галеон Демпартии на абордаж).

Итак, Шахтман создаёт в Соцпартии правое крыло и начинает уверенно грести к своей цели. Эта работа по сближению социалистов и демократов (согласно стратегии Шахтмана: сдвинуть социалистов вправо, а демократов — влево) получит название “Перестройки”. В сущности, “Перестройка” свелась к тому, что, объединив профсоюзы, правозащитные организации и избирательные округа в коалицию, Шахтман превратил Демократическую партию США в Социал-демократическую. Или, как мы бы сегодня сказали — леволиберальную.

Что касается другого нашего знакомого, Ирвинга Кристола, будущего бессменного вождя неоконов, то в 1950-х он уже входит в элиту “Нью-Йоркских Интеллектуалов” (контролирующих культурную жизнь американских мегаполисов и студенческих кампусов), становится директором “Комитета” Хука. А после учреждения “Конгресса” — редактором журнала Commentary, в прошлом — официального органа Американского Еврейского Комитета, а ныне — ударной силы неоконсервативной идеологии. И вот это уже начало становления неоконсерватизма как самостоятельной силы. Макс Бут (бывший редактор Wall Street Journal), назвавший как-то журнал Кристола “Торой неоконов”, признаёт, что стратегия национальной безопасности Буша-младшего фактически “списана с его страниц”. А Норман Подгорец (бессменный редактор Commentary с 1960 по 1995 год) с присущим ему романтическим мессианским пафосом восклицал:

«Commentary вёл еврейских интеллектуалов из пустыни отчуждения ... в обетованную землю демократической, плюралистической и процветающей Америки».

Итак, задачей этого нового коллективного Моисея была следующей: зажечь бывших троцкистов новой, уже не марксистской, но от этого не менее прекрасной мечтой, и повести их в светлое завтра, в землю обетованную, в царство, где течёт молоко и мёд… В журнале публиковались такие звёзды новой еврейской элиты, как Ханна Арендт, Дэниэл Белл, Сидни Хук, Ирвинг Хоу, и, конечно, сам новый Аарон неоконов Ирвинг Кристол…

Но вернёмся к Шахтману. К концу 60-х годов процесс “Перестройки” коммунистической идеологии в леволиберальную завершается: часть социалистов ушла к американским “новым левым”, зато другие (а с ними и вся троцкистская поросль шахтманианцев) присоединяются к Демпартии.

Некогда троцкисты, а теперь либерал-демократы Шахтмана имеют к этому времени уже почтенную биографию. В 1963-м именно они (лидеры SDUSA) организовали Марш на Вашингтон, в ходе которого Мартин Лютер Кинг произнёс свою знаменитую (совершенно в мессианском духе неоконов) речь “у меня есть мечта”.

В 1965 шахтманианцы принимают самое активное участие в продавливании через Конгресс нового иммиграционного закона, с которым в Америку хлынут потоки цветных мигрантов (плоды этого эпохального закона таковы, что через 20 лет, согласно социологическим исследованиям, численность цветного населения США превзойдёт долю белого).

Позднее, через конфедерацию профсоюзов AFL-CIO (когда-то курируемую Шахтманом) его младшие сподвижники организуют поддержку польского профсоюза Солидарность, который сыграл заметную роль в победе США над СССР в Холодной войне (см. книгу Питера Швейцера “Победа”). Им же принадлежит честь создания NED, Национального фонда демократии (Nаtional Endowment for Democracy), финансируемого из федерального бюджета, но не подотчётного Конгрессу фонда, основанного в 1983 году, через который ЦРУ осуществляет организацию цветных революций по всему миру. Первым и несменяемым главой фонда стал верный член SUDSA, шахтманианец Карл Гершман.

В 1972 году, незадолго до смерти, Шахтман и его команда сблизятся с сенатором штата Вашингтон, Генри Джексоном по прозвищу Scoop, яростным ястребом, антикоммунистом и сионистом ирландского происхождения, который введёт шахтманианцев в истеблишмент Демократической партии. Джексон и его друзья открывают эру санкционной войны с СССР, увязывая торговые санкции с проблемой репатриации советских евреев (так называемая поправка Джексона-Вэника).

В 1972-м Джексон становится кандидатом в президенты от Демократической партии. Но на этот раз мечте шахтманианцев захватить рычаги управления в Белом доме ещё не суждено было сбыться. Джексон проиграет, и наши герои начнут подыскивать себе нового донора. Такой ракетой-носителем, выведшей сплочённую команду на звёздную орбиту, спустя несколько лет станет республиканец Рональд Рейган.

К этому времени за нашими героями уже прочно закрепится кличка “неоконы”. (Впервые этот термин ещё в 1973-м употребит Майкл Харрингтон, язвительно обозвав им либеральных интеллектуалов, исповедующих странную для демократов ястребиную доктрину и воинственные идеи). Ирвинг Кристол в своём журнале The Public Interest с готовностью подхватит саркастическую кличку, и, с новым именем на устах, вся шумная ватага, один за другим, переберётся в стан республиканцев, ратуя за повышение военных расходов на войну с “империей зла” (это звонкое прозвище также принадлежит им) до победного конца. Так неоконы станут теми неоконами, которых мы знаем. Потом будут ещё Буш-старший и война с Ираком, Буш-младший и 9/11, перманентная “четвёртая мировая” на Ближнем Востоке “до последнего террориста” и попытки “остановить Трампа”. Но это уже — другие истории…

А в чём же мораль? Она, видимо вот в чём: какие бы метаморфозы не претерпевали дети иммигрантов, ортодоксальные марксисты, перманентные троцкисты, социалисты, социал-демократы, либералы, выступающие за общечеловеческие ценности, леволибералы, наконец, ястребы и консерваторы, ограбленные реальностью — суть волшебной шляпы, из которой достают они свои всё новые и новые лица, флаги, значки, клички, мемы, остается всё той же, унесённой из далёкого восточноевропейского местечка мечтой о революции до победного конца, или, что также случается, — до останавливающего мечты ледоруба.

Можегов В.И.

Публикация: Fitzroy Magazine

https://zavtra.ru/blogs/trotckij_i_shlyapa_volshebnika

07.02.2020 Как связаны адмирал Колчак, создание Чехословакии и русское золото

7 февраля исполняется 100 лет со дня гибели Колчака – последнего легитимного правителя исторической России. Чехи сдали его большевикам за золото, которое награбили у России. И на которое, по сути, создали Чехословакию.

@ РИА Новости

7 февраля исполняется 100 лет со дня гибели Колчака – последнего легитимного правителя исторической России. Но колонку эту мы хотим посвятить не столько ему, сколько тому историческому контрапункту, которым стала его гибель.

Прежде всего – судьбе золотого запаса Российской империи и истории рождения Чехословакии – этого странного и недолговечного дитя Версаля.

И рассказ наш начнем с истории создания так называемого Чехословацкого корпуса, сформированного из 50 000 чешских военнопленных в феврале 1917 года в Петрограде Временным правительством и лидером чешских националистов, первым президентом ЧСР Масариком.

Чехословацкий корпус предполагалось использовать «для борьбы с немцами и австро-венграми». Скоро, однако, события приняли иной оборот. И после заключения Брест-Литовского мира советское правительство согласилось перебросить чехов в Западную Европу через Сибирь и Дальний Восток. И вот эшелоны с чешскими легионерами потекли к восточным границам России...

Из своих вагонов чехи смотрели на бесконечные сибирские просторы, городки, оставшиеся без всякой власти и управления, со все возрастающим вожделением. И когда 20 мая 1918 года Троцкий, почувствовавший неладное, дал приказ разоружить Чехословацкий корпус, легионеры восстали и менее чем за три месяца захватили более десятка сибирских городов. Эти события и принято считать началом Гражданской войны в России.

Чехи, в руках которых оказались десятки русских городов и около тысячи километров Транссиба, предались неистовству грабежей. Для удобства экспроприаций 18 ноября 1919 года в Иркутске был учрежден Банк чехословацких легионеров (Legiobanka), под эгидой которого эшелоны, груженные награбленным добром, потекли с Волги, Урала и Сибири в огромные таможенные ангары во Владивостоке.

«Я собственными глазами видел в ангарах тысячи пианино и роялей, вывезенных чехами из России, распродаваемые ими китайцам. Русское оружие, интендантское имущество, награбленное имущество частных лиц, автомобили распродавались чехами на пути следования эшелонов через Манчжурию...» – писал свидетель происходящего Флегонт Клепиков, соратник Б. Савинкова. А представитель правительства Колчака генерал Будберг отмечал в своем дневнике:

«Сейчас чехи таскают за собой около 600 груженых вагонов, очень тщательно охраняемых... По данным контрразведки, эти вагоны наполнены машинами, станками, ценными металлами, картинами, разной ценной мебелью, утварью и прочим добром, собранным на Урале и в Сибири».

Летом 1918 года в Омске формируется Временное Сибирское правительство России. 18 ноября 1918 года власть переходит в руки адмирала Колчака, который наконец наводит порядок и кладет конец вакханалии грабежей.

К этому времени, однако, ставки выросли неимоверно. А бойцы Чехословацкого корпуса во главе со своим президентом от экспроприации роялей переходят к гораздо более многообещающему сценарию обогащения.

Золотой эшелон

7 августа 1918 года один из отрядов чешских легионеров совместно с отрядом русских офицеров-добровольцев полковника В.О. Каппеля взяли город Казань, где ими был обнаружен золотой запас Российской империи, вывезенный большевиками из петроградских и московских банков в начале 1918 года (в связи с угрозой прорыва германского фронта). Всего 505 тонн золота на 650 млн рублей – по оценкам белых.

Из Казани Каппель перевозит золотой запас в Омск, в распоряжение адмирала Колчака. Сохранность золотого запаса России Колчак считал своим долгом. И несмотря на тяжелейшее финансовое положение, не позволял своему правительству расходовать золото. Тем более добраться до русского золота не могли ни чехи, ни главнокомандующий войсками Антанты генерал Жанен. Однако они терпеливо ждали своего часа.

Уже 18 августа командование Чехословацкого корпуса получает из Вашингтона приказ президента Масарика: «Под влиянием обстоятельств вы должны остаться в России». С этого момента чехи и генерал Жанен уже не теряли золото из виду.

И вот в конце мая 1919-го Красная армия переходит в наступление. Теряя остатки армии, Колчак с боями откатывается на восток, а вместе с ним и эшелон с золотом. 27 декабря 1919 года «золотой эшелон» останавливается в Нижнеудинске (сейчас он в Иркутской области), где его уже поджидает генерал Жанен.

Колчак прекрасно понимал, с кем имеет дело. Лишь безвыходная ситуация на фронте заставляла его полагаться на французов и чехов. Которые, в свою очередь, лишь ждали удобного случая. И вот такой случай представился.

Колчак в обмен на золото

В то время, когда эшелон с золотым запасом находился в Нижнеудинске, власть в Иркутске переходит в руки эсеров. Гарнизон Нижнеудинска принимает сторону восставших. Министры и охрана Колчака разбегаются, а сам адмирал оказывается в поезде союзников, фактически под арестом. Мышеловка захлопнулась. Русское золото оказывается в руках французов и чехов.

Масарик и Бенеш дают распоряжение вывести золотой запас в ЧСР. Однако Красная армия продолжает стремительно наступать, отрезая пути к отступлению. И генералу Жанену не остается ничего иного, как отправить эшелон с золотом под конвоем чехов в Иркутск...

Сохранилось множество рассказов о разграблении эшелона за время его транспортировки в Иркутск. Сокращение золотого запаса от момента, когда он оказался у Колчака, и до момента, когда он вернулся большевикам, оценивают сегодня в 182 тонны. Сто восемьдесят две тонны золота. (Для сравнения: на 1 января 2020 года, по информации ЦБ РФ, золотой запас России составляет 2270,56 тонн).

Но в конце концов то, что осталось от золотого запаса, чехам приходится передать большевикам в обмен на разрешение беспрепятственно покинуть Россию. Вместе с золотом Жанен и чехи передают большевикам и Верховного правителя России адмирала Колчака. В ночь на 7 февраля 1920 года, по прямому приказу Ленина, адмирал Колчак был расстрелян.

История же наворованного чехами и французами золота только шла к своей кульминации.

Вулкан конфликтов вместо империи

2 сентября 1920 года последний транспорт с чехословацкими частями покинул Владивосток. В это же время в хранилища чехословацкого госбанка хлынуло золото... Меньше чем за год золотой запас Чехословакии вырос втрое. А в центре Праги выросло роскошное, отделанное изнутри золотом и камнем, здание «Легиобанка». Пленные чешские солдаты, ушедшие воевать на русский фронт, вернулись на родину миллионерами.

Так, на границе разрушенной войной Центральной Европы, как по мановению волшебной палочки, возникает блестящее государство-олигарх – любимица либеральной общественности, юная демократическая Чехословакия.

Чехи, что называется, сорвали банк. Масонские каналы, связавшие Бенеша и Масарика с правительствами Франции и Америки, сделали, казалось бы, невозможное. Чехам не только удалось вселиться в самые престижные районы бывшей Австро-Венгерской империи (овладев 60-70% ее промышленности, практически не пострадавшей в войну), но и устроить свое финансовое процветание за счет грабежа другой развалившейся империи – Российской.

Чехословакия Масарика и Бенеша, обласканная первыми людьми Америки, Франции и Англии, оказалась вхожа в главные клубы Европы. Чугун и сталь, выплавляемые витковицкими металлургическими заводами, текли потоком в Европу. Пражские заводы «Шкода» выпускали добрую половину европейских вооружений. А полновесная чехословацкая крона ходила в Европе почти наравне с франком и фунтом стерлингов. Все предвещало юной демократии долгое счастливое будущее. Но... вместо того, чтобы стать экономическим флагманом Восточной Европы и живым примером превосходства демократической формы правления, Чехословакия стала примером перманентного скандала и хаоса.

Камнем преткновения молодого государства стал вопрос национальный. На занятой ЧСР территории проживало 6,6 млн чехов, 3,5 млн немцев, 2 млн словаков, 750 тыс. венгров, 460 тыс. русинов.

Фактически республика представляла собой империю чехов. Однако единственным способом решения национальных проблем, которым она овладела, стали полицейские разгоны мирных демонстраций с применением залпового огня.

Понятно, что никто под чехами жить не хотел. Судетские немцы ЧСР стремились в Австрию и Германию, поляки Тешина – в Польшу, русины и венгры Закарпатья – на Украину и в Венгрию. В Словакии стремительно набирала голоса националистическая партия Глинки. За недолгое время квазиимперия чехов превратилась в настоящий «вулкан конфликтов» (как называли ЧСР в европейской прессе). Десять лет спустя этот «вулкан» приведет к Судетскому кризису, который станет одним из первых запалов Второй мировой войны...

Впрочем, это совсем другая история. Мораль же басни, которую мы рассказали сегодня, вероятно, такова: каждый может сорвать банк, но нельзя построить долговременного счастья на грабеже и предательстве.

И последнее. В 2014 году минобороны Чехии приняло программу «Легион-100», которая предусматривает установку в нашей стране множества мемориальных памятников легионерам по местам их следования от Поволжья до Владивостока.

Весьма сомнительная инициатива... Мемориальная доска последнему легитимному правителю исторической России, адмиралу Колчаку, в Петербурге была демонтирована в 2017 году по жалобам сегодняшних потомков большевиков. А установка мемориалов чехам, оставившим память о себе лишь баснословными грабежами и предательством, может быть осуществлена в самое ближайшее время. Если, конечно, наши власти не придут в себя и вежливо не откажут чехам. Будем на это надеяться.

Можегов В.И.

https://m.vz.ru/opinions/2020/2/7/1021644.html

"7 февраля исполняется 100 лет со дня гибели Колчака – последнего легитимного правителя исторической России..."

Из чего проистекает легитимность подданного короны Великобритании, согласившегося с результатами организованного путча со свержением самоназначенной Директории из части депутатов Учредительного собрания... загадка. Можегов В.И. иногда небрежен в различении сущности и кажимости формы, иногда просто не в теме. Мантры черносотенцев звучат порой романтично (корнет Оболенский, налейте вина...), но исторических оснований под мифом легитимного правления Колчака нет.

"... западные державы, не моргнув глазом, признали на официальном уровне независимость Польши, Финляндии, стран Балтики. И были не прочь пойти еще дальше, прямо требуя от Колчака предоставить всем многочисленным национальностям России право на самоопределение (хотя сами в своих государствах так не поступали, я уж молчу о колониях). Кроме того, от белогвардейских правительств требовали демократических реформ. А вот белую власть А.В. Колчака (к которому летом присоединились все прочие белые правительства) «союзнички»... так официально и не признали. "

Вот что пишет об этом полковник Дж. Уорд:
«…японцы, верные своей природе, завязали с Директорией переговоры относительно занятия всей железной дороги до Урала, а также запрашивали, какие концессии, территориальные и минеральные, они могут рассчитывать получить в виде компенсации за использование японских сил для охраны Директории.
Действительно, соглашение между Японией и Директорией, отдававшее первой всю железную дорогу до Урала, было только-что подписано или было накануне подписания, когда Директория пала…»
Вот тут-то, как принято сейчас шутить, и «порылась собака»!
Разумеется, полный контроль японской империи над ВСЕЙ Сибирью никак не мог устроить Великобританию.
Именно готовность омской Директории подписать это соглашение с Японией стало причиной организации военного переворота, устранения «демократической» Директории от власти, и установления диктатуры Колчака, который тогда официально находился «на службе у британской короны», и был ставленником Англии в Сибири.
Полковник Дж. Уорд так описывает произошедшие события:
«Мы прибыли в Омск на городскую станцию в 5ч.30м. вечера, 17 ноября 1918 г.
Адмирал поблагодарил меня за мою помощь, мою охрану, мою благосклонность и защиту, которую я оказал ему. Я обещал ему и впредь свою помощь и симпатию в его патриотической попытке оживить дух его народа. Он прямо отправился на свою квартиру, где и оставался.
Корреспондент «Таймса» в своей депеше указывал, что Колчак уже знал о том, что должно было произойти в эту ночь в Омске. Я не думаю, чтобы это было так. Он мог лишь догадываться, что нечто очень неприятное носится в воздухе-даже наименее проницательные люди из тех, кто был вне сцены, знали; это; но как все должно было произойти, откуда исходили директивы, на кого должно было все обрушиться, было секретом, который знали только немногие, и я убежден, что адмирал не был в их числе, если только не играл второстепенной роли».
Тут надо отметить несколько важных моментов.
Полковник Уорд невольно еще раз подчеркивает, кто был главным в первой (и последней) поездке военного министра правительства Директории Колчака «на фронт»:
«Адмирал поблагодарил меня за мою помощь, мою охрану, мою благосклонность и защиту, которую я оказал ему».
Характерно и то, что Уорд пытается представить дело так, что Колчак, мол, был «не в курсе» событий грядущего военного переворота, даже пытаясь опровергнуть противоположное мнение корреспондента «Таймс» об этом.
Думаю, что в данном случае он лукавит, да и не на всех переговорах Колчака с заговорщиками Уорд участвовал.
Любой военный переворот делается под конкретную фигуру диктатора, и конечно, это с ним заранее обсуждается и согласовывается.

"Вскоре появилось знаменитое обращение Омска ко всем, всем, через головы даже старших начальников об аресте учредиловцев, где бы они ни оказались. Это приказание в Уфе войскам передано не было - как вносившее раздор, а также не было сразу и исполнено. Ни Директории, ни учредиловцев никто не жалел, но боялся осложнений на фронте..." Петров П.П. От Волги до Тихого океана в рядах белых. 1918-1922 гг. // От волги до Тихого океана в рядах белых. М., 2011. с. 119-120.

Новелла с арестом депутатов как законный способ передачи власти диктатору получит продолжение. ЕБН схожим образом был приведен к власти. По-видимому, законно все, что отвечает интересам Фининтерна. Адм.

29.01.2020 На самом деле Чехов ненавидел интеллигенцию

Русская литература в своем нравственном горении, быть может, единственная христианская литература нового времени, кончается с Чеховым и декадентами, как интеллигенция кончается с Лениным.

@ Фотохроника ТАСС

29 января – 160 лет со дня рождения Чехова, человека в пенсне, прямого и тонкого, как положено доктору, привыкшего орудовать скальпелем и иметь дело с историями болезней. С мыслью ясной и острой – одним словом, типичного интеллигента, своего рода иконы русской интеллигенции. Так Чехова обычно воспринимают. Что отчасти справедливо, но, конечно, далеко не так.

«Вялая, апатичная, лениво философствующая, холодная интеллигенция, которая никак не может придумать для себя приличного образца для кредитных бумажек, которая не патриотична, уныла, бесцветна, которая пьянеет от одной рюмки и посещает пятидесятикопеечный бордель, которая брюзжит и охотно отрицает все, так как для ленивого мозга легче отрицать, чем утверждать; которая не женится и отказывается воспитывать детей и т. д. Вялая душа, вялые мышцы, отсутствие движений, неустойчивость в мыслях – и все это в силу того, что жизнь не имеет смысла, что у женщин бели и что деньги – зло...».

Это – Чехов. И это тоже: «Я не верю в нашу интеллигенцию, лицемерную, фальшивую, истеричную, невоспитанную, ленивую, не верю даже, когда она страдает и жалуется, ибо ее притеснители выходят из ее же недр... Я верую в отдельных людей, я вижу спасение в отдельных личностях, разбросанных по всей России там и сям – интеллигенты они или мужики, – в них сила, хотя их и мало».

И еще: «Неужели подобные авторы (говорит Чехов о Бурже) заставляют искать лучшего... Неужели они заставляют «обновляться»? Нет, они заставляют Францию вырождаться, а в России они помогают дьяволу размножать слизняков и мокриц, которых мы называем интеллигентами».

Наконец, еще пара-тройка замечаний вскользь, лишенных всякого обличительного пафоса и потому наиболее точно рисующих настоящее чувство Чехова к русской интеллигенции: «Интеллигенты, снующие по вагонам, напоминают камбурят. Паршивенькие такие». «Писарь прекрасный, интеллигентный человек, протестующий либерал, учившийся в Петербурге, свободный, неизвестно как попавший в Сибирь, зараженный до мозга костей всеми болезнями и спивающийся по милости своего принципала, называющего его Колей». «На пристанях толпится интеллигенция, для которой приход парохода – событие. Все больше Щербаненки и Чугуевцы, в таких же шляпах, с такими же голосами и с таким же выражением «второй скрипки» во всей фигуре; по-видимому, ни один из них не получает больше 35 рублей, и, вероятно, все лечатся от чего-нибудь».

Собственно, подобными же персонажами полны пьесы и рассказы Чехова.

В статье «В защиту этики», рассуждая о духовном крахе русской интеллигенции, Георгий Федотов замечает: «русская литература... в своем нравственном горении... быть может, единственная христианская литература нового времени... кончается с Чеховым и декадентами, как интеллигенция кончается с Лениным».

Чехов оказывается здесь некой финальной точкой, завершающей рефлексию духовных поисков русской литературы. И, одновременно, некой «последней каплей» этики. Исчезнет она – и разразится революционная катастрофа, явится большевизм.

Следующие рассуждения Федотова помогают еще резче высветить образ Чехова как «последнего пророка» русской интеллигенции и ее духовного краха: «В течение столетия... русская интеллигенция жила... в накаленной атмосфере нравственного подвижничества. В жертву морали она принесла все: религию, искусство, культуру, государство – и наконец, и самую мораль... Грех интеллигенции в том, что она поместила весь свой нравственный капитал в политику, поставила все на карту в азартной игре, и проиграла.

Грех – не в политике, конечно, а в вампиризме политики, который столь же опасен, как вампиризм эстетики, или любой ограниченной сферы ценностей. Политика есть прикладная этика. Когда она потребовала для себя суверенитета и объявила войну самой этике, которая произвела ее на свет, все было кончено. Политика стала практическим делом, а этика умерла, – была сброшена, как змеиная шкурка, никому не нужная».

Прямо в стиле Чехова. Писания которого представляют, по сути, столь же краткое и четкое описание катастрофы русского интеллигента.

Да, если во что Чехов и верит, то в отдельного человека, если на что и надеется, то на последнюю неразрушимую грань человеческого в нем (знаменитый призыв: «Берегите в себе человека»). Собственно, все дело Чехова как писателя и есть эта оборона последней пяди человеческого от пошлости внутренней и внешней.

Символично, что годы жизни Чехова (1860–1904) как будто обрамляют годы кризиса русской интеллигенции. От знаменитых 60-х с их нигилизмом и разночинством до преддверия первой русской революции (т. е. времени исчезновения интеллигенции как класса).

«Вот умрет Толстой, и все к черту пойдет», – любил повторять Чехов. Едва ли с меньшим основанием эти слова можно отнести к нему самому. Толстой переживет Чехова на шесть лет. Следующие 70 он будет носить сомнительное звание «зеркала русской революции». Но «зеркалом» первой ее, февральской, фазы нужно, по справедливости, признать Чехова. Все время от февраля до октября 1917-го пространство русской революции плотно заселено чеховскими персонажами. Среди целой вереницы которых есть один особенно яркий.

Рассказ «Палата № 6», опубликованный в 1892 году, произвел немалое впечатление на читающую публику. Илья Репин писал Чехову о «колоссальной идее человечества», вырастающей из него. «Палата № 6 – это Россия, это Русь!» – еще определенней высказался Лесков. А тов. Ульянов (Ленин) признавался: «Когда я дочитал вчера вечером этот рассказ, прямо-таки жутко, я не мог оставаться в своей комнате, я встал и вышел. У меня было такое ощущение, что и я заперт в палате № 6»... Что ж, будущему преобразователю России не откажешь в даре предчувствия...

Замечательны образы обитателей этой больницы, замечателен образ ее начальника – отнюдь не тирана, но просвещенного правителя, бессильного, однако, что-либо в ней изменить. Прогнать ворюгу-смотрителя не хватает решимости, заниматься же больными по правилам науки нельзя, поскольку для этого нужны «чистота и вентиляция, а не грязь, здоровая пища, а не щи из вонючей капусты, хорошие помощники, а не воры». Да и, в конце концов, к чему мешать людям умирать, если смерть есть законный конец каждого? Зачем облегчать страдания, если они ведут к совершенству? Духовные искания русской литературы выведены здесь с безукоризненной логикой и неподражаемым сарказмом: достается не только Достоевскому, но и толстовскому «непротивлению».

Но наиболее замечателен центральный образ – образ революционной интеллигенции в лице Ивана Дмитрича, человека умного, тонкого, деликатного, порядочного, нравственного, несчастного и больного.

Человечество Иван Дмитрич делит исключительно «на честных и подлецов», говорить больше всего любит о «сплоченности интеллигентских сил», необходимости обществу «осознать себя и ужаснуться», а также с восторгом – о женщинах и любви (хотя ни разу не был влюблен).

Как и положено интеллигенту, Иван Дмитрич – в застенке. Правда, история его революционной борьбы предельно комична. Повстречав раз на улице арестантов и конвойных (встречи с которыми прежде возбуждали в нем чувство сострадания и неловкости), он испытал тревожное чувство, что его тоже «могут заковать». Случайная встреча с полицейским надзирателем окончательно лишает его душевного равновесия. Он не преступник, но ведь нельзя помышлять о справедливости в обществе, в котором всякое насилие встречается как разумная необходимость, а милосердие вызывает мстительное чувство? А значит, даже если ты не виновен, спасенья нет. Возрастающие тревога, чувство вины и безысходности быстро сводят Ивана Дмитрича с ума и приводят в палату номер шесть.

Лучшие страницы рассказа – это, несомненно, сцена встречи просвещенной власти и интеллигенции в палате номер шесть.

– Убить эту гадину! Утопить в отхожем месте! – с молодым азартом встречает доктора Иван Дмитрич.

– За что? – кротко спрашивает его просвещенная Власть.

– Шарлатан! Палач! – отвечает возмущенная Интеллигенция. – За что вы меня здесь держите?

– За то, что вы больны, – рассудительно отвечает Власть.

– Да, болен, – уже не столь уверенно соглашается Интеллигенция, – но ведь сотни сумасшедших гуляют на свободе, притом что вы неспособны отличить их от здоровых. Почему должны сидеть мы, а не ваша больничная сволочь, хотя в нравственном отношении вы неизмеримо ниже каждого из нас? Где логика?

– Логика тут ни при чем – рассудительно отвечает Власть, садясь на любимый конек своей «мистической философии». – Все зависит от случая. Кого посадили – тот сидит, кого не посадили – гуляет. В том, что вы душевнобольной, а я доктор, нет ни нравственности, ни логики, одна пустая случайность.

– Этой ерунды я не понимаю, – бормочет сбитая с толку Интеллигенция и дрогнувшим голосом просит ее отпустить.

– Не могу, это не в моей власти, – грустно отвечает Власть. – Ведь если я вас отпущу, вас тут же задержат горожане и полиция и вернут назад.

– Да, да, это правда, – отвечает окончательно упавшая духом интеллигенция. – Что же мне делать? ЧТО ДЕЛАТЬ?

За этим классическим вопросом русской интеллигенции следует кульминация встречи. Взглянув на своего вечного спутника во всей его искренней наивности, Власть проникается к нему глубокой симпатией и, отечески присев рядом на больничную кровать, отвечает со всем душевным участием: «Вы спрашиваете, что делать? Самое лучшее в вашем положении – бежать. Но поскольку это, к сожалению, бесполезно, остается сидеть. Ведь кто-то же должен сидеть, раз существуют тюрьмы? Не вы – так я, не я – так кто-нибудь третий...»

Но пусть лучше читатель сам не поленится, прочтет эту сцену и оценит все ее обаяние. Нам же пора закругляться.

Итак, в чем же мораль нашей сказки? В том, возможно, что Чехов вечен, и за более чем сто лет, прошедших с написания этого рассказа, в мире не изменилось ровным счетом ничего. Разве что смысл и значение его творчества выросли до поистине глобальных масштабов, и сегодня в «Палате № 6» мы готовы увидеть не только судьбу России, но и историю цивилизации в целом, историю души последнего, исчезающего в ней человека.

Можегов В.И.

https://m.vz.ru/opinions/2020/1/29/1019736.html

25.01.2020 Как Пушкин и Гоголь защищали монархию

@ «Иван Грозный», Мосфильм

25 января 1547 года первый русский монарх венчался на царство. Конечно, и до венчания Иоанна IV на Руси был формально монархический строй. Иоанна III уже можно назвать полноценным русским монархом. Однако сам Иоанн III на царство не венчался. Не был коронован на русское царство и преемник Иоанна Василий III. Полный чин коронования по византийскому обряду, принесенному на Русь, вероятно, Софьей Палеолог, женой Иоанна III, был произведен только над Иоанном Грозным. Таким образом, мы имеем полное право назвать 25 января 1547 года днем рожденья полноценной русской монархии.

Иоанн Грозный до сих пор остается в нашей истории фигурой неоднозначной: он был не только полноправным государем, но и самодержавным тираном. Но будем справедливы к первому русскому царю. Само его время было слишком неоднозначно. По всей Европе гремели бури Реформации, обрушивающей алтари и троны. До пределов Руси Реформация докатилась в виде так называемой новгородской ереси, занесенной в Новгород неким Захарией Скарой в 1470 году, которая была не столько ересью, сколько разветвленным антиправительственным заговором, грозившим государственным переворотом и полным сломом идейно-нравственной парадигмы Руси.

Иными словами, Иоанну IV было чего опасаться. Саму идею «Третьего Рима», принятую Грозным, а затем Борисом Годуновым в качестве государственной идеологии, опрометчиво было бы назвать манифестацией национальной гордыни.

Нет, в ней звучала тревога за судьбы самого христианства, Христианского мира. Поскольку первый и второй Рим (Византия) не удержали возложенную на них миссию хранителей христианской идеи, постольку эстафету последнего истинного, христианского, православного царства приходится брать на себя Руси, наследнице Византии. Третий Рим – это, таким образом, знак великой ответственности, последней твердыни истины, со всех сторон уже одолеваемой атаками врага… Вот в чём грозная подоплека времени Иоанна IV и причина его трагических срывов: чрезмерной величины задача, чрезмерная ноша, поднятая на свои плечи, что вообще свойственно Руси-России во все времена… И конечно, эти трагические срывы никак не могут дискредитировать саму идею монархии.

Для Платона и Аристотеля монархия – лучшая форма правления. Платон в «Государстве» описывает ряд постепенной деградации государственных форм правления от века золотого к веку железному, от истинной монархии к последнему разложению демократии…

Более рациональный и отвлеченный Аристотель в трактате «Политика» описывает логические полярные пары благих форм правления и их «искажений»: так, добронравной монархии противополагается искажение тирании (власть беззаконика-себялюбца), власти аристократии, сословия лучших и благороднейших людей (вероятно, от индоевропейского корня «арья» – благородный) – искажение олигархии (шайки самых богатых), наконец, политии, власти полноправных, прошедших строгий отбор ценза, граждан, противостоит не ограниченная ничем демократия. Позднее эта пара получит новые имена: демократия – охлократия (от «охлос» – толпа), т.е. демократия в крайней форме своего разложения…

Ничего иного человечество с тех пор так и не придумало. Все попытки найти или описать «четвертую форму власти» кончались ничем. Ничего нового не придумали ни Маркс, ни Локк, ни иные «гении» Нового времени. И коммунистические и либеральные режимы, что бы они о себе ни говорили, катались взад-вперед по тем же рельсам трех форм власти – между охлократией и тиранией.

Вероятно, единственное достойное развитие идей Аристотеля принадлежит греческому историку Полибию (ок. 200 до н.э. – ок. 120 до н.э.), согласно взглядам которого совершенная система власти должна содержать элементы всех трех её видов: монархии, аристократии и политии. Такую совершенную форму правления Полибий увидел в Риме.

В самом деле, Рим предлагал по-своему идеальные соотношения власти: диктатор (позднее император) – монархический элемент, Сенат – элемент аристократический, народное собрание под председательством народных трибунов – элемент демократический. Как показала история, государства, соответствующие схеме Полибия, оказывались наиболее гармоничными, устойчивыми и жизнеспособными…

По полибиевой схеме жил не только республиканский, а затем и имперский Рим, но и древнегреческие города-полисы (царь, аристократия и народное собрание); персидская империя Ахеменидов; Древнеассирийское царство; государство Хеттов (XVI-XII в до н.э.). Наконец, ту же схему воспроизводили средневековые королевства Европы и княжества Древней Руси: князь, бояре, вече…

Свои демократические представительства – Земские соборы – Русь оформила даже раньше, чем Англия. Первый Земский собор на Руси был созван более чем на полстолетия раньше английского парламента, в 1211 году великим Владимирским князем Всеволодом III. Вообще, в XII – начале XIII в. Русь была одним из самых развитых, передовых и культурных государств Европы. Татарское нашествие надолго прервало её государственное творчество. Однако низовые формы демократической власти сохранялись и в эти тёмные времена. Крестьянская община (мир) никогда не теряла своих патриархальных форм самоуправления, сохранялись слободские, волостные формы…

Иоанн III, всерьез взявшись за воссоздание государственного строя Руси, первым делом возродил древнюю русскую аристократию: при нём боярская дума получает новый, достойный аристократии уже не вотчинный, а всегосударственный статус. Наконец, к середине XVI века возрождается традиция Земских соборов. Во времена Николая II и Столыпина полибиева схема обрела в России вполне современную форму с демократическим (Госдума) и аристократическим (Госсовет) элементом.

От сегодняшней либеральной теории «разделения властей» эта схема отличается стройностью, единством и способностью к развитию. Если при «разделении властей» каждая ветвь власти следит за другой, имея целью сохранение статус-кво, которое обеспечивало бы свободное движение капитала, то полибиева схема даёт нечто иное: надежность и гармоничность общественного строя и способность общества расти к идеалу.

Наиболее убедительные доводы в пользу полибиевой формы власти принадлежат, вероятно, Пушкину. В советские годы нас убеждали, что Пушкин был демократом. Это, конечно, не так. Современную ему демократию (французского и американского образца) Пушкин глубоко презирал, обвиняя её в «отвратительном цинизме», «жестоких предрассудках» и «нестерпимом тиранстве»: «Всё благородное, бескорыстное, всё возвышающее душу человеческую — подавленное неумолимым эгоизмом и страстию к довольству… Большинство, нагло притесняющее общество… талант, из уважения к равенству, принуждённый к добровольному остракизму» – такой представлялась Пушкину американская демократия (статья «Джон Теннер», 1836).

И это понятно. Демократия отрицает естественную иерархию мира, следовательно, отрицает культуру – всегда иерархичную по своей природе. По той же причине Пушкин высоко ценил аристократию, которая является хранителем независимой свободной мысли и благородства: «Зачем обществу нужно дворянство? Затем же, зачем ему нужны благородство, независимость, честь и свобода. Чему учится дворянство? Независимости, храбрости, благородству, чести вообще…» («О дворянстве»).

Наконец, только монархия, согласно Пушкину, утверждает подлинную свободу и самостоянье личности. Гоголь следующим образом передаёт мысль Пушкина о монархии: «Зачем нужно… чтобы один из нас стал выше всех и даже выше самого закона? Затем, что закон – дерево; в законе слышит человек что-то жесткое и небратское. С одним буквальным исполненьем закона недалеко уйдешь; нарушить же или не исполнить его никто из нас не должен; для этого-то и нужна высшая милость, умягчающая закон, которая может явиться людям только в одной полномощной власти. Государство без полномощного монарха – автомат».

Итак, милосердие выше справедливости, личность выше закона – вот суть обоснования Пушкиным института монархии. Общественно-политический идеал Пушкина предстает нам, таким образом, в следующем виде. На вершине общественной пирамиды – монарх, который «выше закона», следовательно абсолютно свободен и способен проявлять милосердие. Поддержкой трона и защитой всего благородного, высокого и свободного в государстве является аристократия, на которой лежит обязанность «с улыбкой правду говорить царям», но также и обязанность просвещения народа…

Эти мысли и сегодня сохраняют свою актуальность. Конечно, сегодня возвращение той монархии, которая когда-то у нас была, уже невозможно. Нет у нас уже ни той свободной, благородной аристократии, ни того крестьянина, о котором Пушкин мог сказать: «есть ли и тень рабского уничижения в его поступи и речи?» («Путешествие из Москвы в Петербург»). Они безвозвратно сгинули в бесконечных геноцидах мировых войн и революций последних ста лет.

С другой стороны, та олигархическая система, которую знает современный капиталистический мир, едва ли способна к какому-то действительному культурному росту, она ведёт лишь к деградации, разложению и распаду, которые и так уже нарастают слишком стремительно. Следовательно, если мы действительно настроены на совершение цивилизационного прыжка, поиск новых политических форм и настоящее государственное творчество являются насущнейшей нашей задачей. И здесь нам прежде всего поможет обращение к традиции.

Итак, не будем смотреть на монархию как на нечто, безвозвратно от нас ушедшее. Возможно, именно здесь залог нашего лучшего будущего? Пусть не царя, но, во всяком случае, некую сверхидею, с которой было бы не стыдно войти в новый век и которая стоила бы того, чтобы за нее бороться, «венчать на царство» нам так или иначе, рано или поздно всё же придётся.

Можегов В.И.

https://vz.ru/opinions/2019/1/25/961055.html

18.01.2020 Русская мечта как мировоззрение

Не так давно (16 декабря 2019 года) в Москве прошла презентация новой книги Александра Проханова «Вероучение русской мечты». Книга, безусловно, важная, которая, можно надеяться, будет иметь успех и продолжение. Более того, прямо нацеленная на продолжение (о котором мы еще скажем в конце). Но поговорить сейчас хотелось бы не столько о книге, сколько о самом этом удачно и точно найденном определении.

В самом деле, «Русская мечта» – звучит ярче, шире, свободнее, нежели «Русская идея», в попытках определить которую сломало копья уже не одно поколение русских философов и публицистов. И, кажется, только из этой, не скованной доспехами идеологии свободы по-настоящему только и может родиться идея… Что ж, еще раз отдадим должное интуиции нашего замечательного писателя и попробуем просто поразмышлять на тему Русской мечты.

На мой взгляд, никак иначе и нельзя объять безоглядные устремления русского духа, как только тютчевской «верой» и вот этой самой «мечтой»: да, в Россию можно только верить, и иначе, как мечтой, Россию не объять.

Вспомним князя Владимира и тот поистине экзистенциальный момент выбора, описанный в русских летописях. Как, обойдя земли иудейской Хазарии, исламского Востока, католического Запада, русские послы оказались на торжественной царской службе в константинопольском храме Святой Софии: «Не знаем где были, на небе или на земле» – так доложили послы о выполнении своей дипломатической миссии князю. И в этом отчете уже слышится тот восторг, эхо которого мы будем слышать и во все позднейшие времена, восторг, который вероятно и являет основу русской души, русского характера и русской мечты.

«Не знаем где были, на небе или на земле» – здесь и устремленный к апофеозу идеал, и русская всеохватность, стремящаяся объять небо и землю, и – наконец – все будущие наши общественно-политические проекты, так или иначе направленные на то, чтобы эти небывалые небо и землю обвенчать в какой бы то ни было известной реальности.

Здесь и Третий Рим Ивана Грозного, и Второй Иерусалим патриарха Никона, и поднятая на дыбы империя Петра Великого, шагающая в неведомое, и, наконец, Советская империя в ее еще более безумном прыжке, еще более всеохватной мечте о царстве Божьем на земле…

Да, у слова «мечта» есть и очень опасные коннотации, а в православной аскетике, например, значение этого слова вообще близко понятию «искушение». Но имея в виду все эти опасности, нельзя, конечно, не видеть и другого значения этого слова – значения высшего, недоступного почти идеала, высшей реальности, которая достигается лишь всем напряжением сил и высоким порывом…

Русские долго запрягают, но быстро едут. Русский всегда устремлен за край – дальше земной истории, дальше видимого мира, туда, где сходятся небо и земля, и, словно преображаясь в кипящей чаше солнца, являются чем-то совершенно новым: Иван-дурак, выходящий из чана с кипящим молоком добрым молодцем… Город, возникающий на вершине горы по мановению Царевны-Лебеди… – вот она, Русская мечта, и да – это, конечно, прежде всего мечта о новой, высшей реальности, мечта о преображении всего видимого мира…

И очевидно, что всем русским общественно-политическим проектам от Средневековья до наших дней эта мечта была имманентно присуща. Чем был Третий Рим Грозного? Это была попытка основать идеальное христианское царство в объятом апостасией (отступлением от истины) мире, попытка – не больше-не меньше – спасения всего мира.

Чем был «Второй Иерусалим» Никона с его подмосковным Новым Иерусалимом – копией, как бы иконой, Святой Земли? Это была попытка объединить весь христианский православный мир в одной вечной великой симфонии новой жизни: «не знаем где были, на небе или на земле»…

И та и другая попытки не удались, да, конечно, и не могли удастся, принимая в расчет масштабы дерзания. Однако сам этот масштаб говорит о многом.

Народы – мысли Бога, национальная идея – это не то, что народ думает о себе во времени, а то, что Бог думает о народе в вечности, – говорил, вслед немецким романтикам, Владимир Соловьев. Великий дух, обладая великой же интуицией, выбирает себе орудие по руке и деяние – по силе. Но, конечно, может по-человечески ошибиться местом и временем… Возможно, Русский дух во всю отпущенную ему историю просто еще не был готов исполнить то, что было ему предназначено?

Петр Великий мечтал перекроить Русский мир по западному образцу с тем, чтобы овладеть европейскими технологиями и восторжествовать над Европой… Санкт-Петербург и сегодня – не только крупнейший, но и самый европейский город Европы. Нигде более вы не встретите такого по-европейски строгого, планомерного воплощения идеи, и таких же, по-русски бесконечных, к горизонту устремленных перспектив, в таком размахе – нигде. «Самый европейский город Европы и самый русский город России» – сказал о нем академик Лихачев. Но, добавим: и идеальная икона Европы. Возможно, не слишком пригодная для жизни, но для созерцания бесконечности человеческой мысли и устремлений – не найти места лучше… Одно слово – Город Мечты…

Но, конечно, не только политика, не только градостроительство, но и вся русская культура – о том же.

Главная тема Пушкина – человек, мучительно преодолевающий энтропию истории и тяжесть собственной природы. Кто такой Евгений Онегин, этот столичный франт, уставший от бессмысленности мира и жизни? – лишь неудачная попытка преодолеть себя в одном нечаянно нагрянувшем вдохновении идеальной любви.

А вся гоголевская эскапада «Мертвых душ», задуманная как трилогия, подобна дантовской «Божественной комедии»: первый том – изображение русского ада, второй – Чистилища, третий – преображенной и просветленной Руси… Его же «Выбранные места из переписки с друзьями» – такая же (неуклюжая во многом, но и прекрасная в своем дерзании) попытка написать проект преображения русской действительности… То же и Достоевский с его мечтой о Государстве, обращающемся в Церковь… То же и русские символисты с их мечтой о преображении жизни посредством искусства… И «отец русской философии» Владимир Соловьев, писавший трактаты об исправлении европейской жизни под властью Русского Царя и Римского Папы… И Николай Федоров, безумный самородок с горящей верой в научное воскрешение предков, и его ученик Циолковский, изобретающий технику для заселения будущим воскресшим человечеством внеземных миров…

А Луначарский и Горький, для которых коммунизм был ничем иным как «пятой и последней религией человечества», получившей имя Богостроительства. Человечество будущего эти апостолы новой религии представляли себе неким единым много ипостасным Сверхчеловеком, шагающим из царства необходимости в царство вечной свободы, – в новую, созданную сверхчеловеческим сознанием, вселенную…

Да, такова Русская мечта, походя исправляющая карты звездного неба – безумная и великая, фантастическая и единственно реальная, ибо – для чего же еще и жить, как не ради большой Мечты? Ведь если не мечтать о несбыточном и великом, жизнь оскудеет, зачахнет, выродится в копошение бессмысленных толп, озабоченных лишь добыванием насущного хлеба и управляемых скопищем банков… Чтобы не допустить этого вырождения, и нужна, вероятно, миру Россия – как вечное напоминание, вечное бельмо на глазу погрязшего в суете мира, как перст, указующий заблудшему человечеству на солнце…

И если появляются сегодня такие книги, дерзающие всерьез говорить о «вероучении русской мечты», значит Русь все еще жива, и значит – пришло их время… А может быть – и время начала новой эры Русской мечты? Ведь презентация книги, о которой мы говорили, стала одновременно, и презентацией стратегии «Русская мечта – 2050» – глобального плана развития России, как альтернативы либеральному плану… «Русская мечта – 2050» – так будет называться и следующий Всемирный Русский Народный Собор (ВРНС) 2020 года… «Русская мечта – 2050» – это, наконец, тот идеал, к воплощению которого может приложить усилие всякий неравнодушный человек, для которого эти слова еще что-то значат.

Можегов В.И.

https://izborsk-club.ru/18629

Наши сведения о христианизации Руси основаны на очень небольшом количестве исторических источников, из которых самый важный — «Повесть временных лет» — был написан существенно позже этих событий. Греческое «Обстоятельное повествование о том, как крестился народ росов» - отдельная тема.
На деле в принятие решений правителя Киевской Руси неожиданно вмешались события в Византии, охваченной кризисом. И хотя для братьев-василевсов русы еще были врагами, Василий II и Константин VIII попросили помощи у Владимира, пообещав за нее руку своей сестры. Династический брак между Рюриковичами и византийскими императорами прекратил «псевдокастинг» вер, сделав Русь православной. Анализ древнеславянского языка и геополитической ситуации того времени указывает на высокую вероятность того, что сюжет о выборе веры для Руси в «Повести временных лет» стал результатом более позднего социального заказа.«КАСТИНГ ВЕРЫ» КНЯЗЯ ВЛАДИМИРА. ФАКТЫ И ДОМЫСЛЫ. Алиев А.А.-Г.
"Христианизация в период жизни князя Владимира шла во всех соседних регионах. Тогда активно начали креститься скандинавские страны, крестилась Венгрия, и, что очень важно, христианство начало активно распространяться и в соседних славянских регионах. То есть очень важно понимать, что крещение Руси не было уникальным. Это часть большого процесса крещения Северо-Восточной Европы в конце X века. И князь Владимир в некотором смысле был в абсолютном мейнстриме своей эпохи".

Насколько все не бьется в нвязанной победителями истории - см., например, статью 1000-ЛЕТИЕ КРЕЩЕНИЯ РУСИ, ИЛИ КАКУЮ ВЕРУ ПРИНЯЛ КНЯЗЬ ВЛАДИМИР СВЯТОЙ В «Задонщине» сообщается, что разграбив имущество татар, русские воины везут своим жёнам «НАСЫЧЕВЕ». Что такое «насычеве»? Так по-русски называется молитвенный коврик, от арабского «насыдж». Понятно, что в церкви без молитвенного коврика молиться жёнам было бы трудно... И т.д.

Согласно рассказу летописи, Святой князь выбирал. Перебирал, словно на рынке, прикидывая: вот эта, пожалуй, в плечах тесна будет, а эта ниже пояса неудобна…

...Для нас главное, что сама княгиня Ольга ехала к императору, чувствуя себя правительницей огромной Земли, почти императрицей. А вот император Константин принимал ее всего лишь как посла, и не самого важного — долго держал в ладье, не позволяя даже сойти на берег (выражение «стоять в Суду» оттуда пошло, Судом русы называли бухту Золотой Рог), потом пару месяцев мариновал в ожидании приема во дворце, а потом принимал так, как обычно принимал послов — не пригласил сесть и разговаривал весьма официально.
Второй прием по просьбе княгини состоялся через месяц и во внутренних покоях дворца. Видно, тогда она и заикнулась о женитьбе, но получила от ворот поворот, недаром же Константин Багрянородный прокомментировал событие (не упоминая его самого), что не следует родниться с язычниками даже по их просьбе.
И вот описывая эти два приема и беседу практически дословно, он называл княгиню Ольгу послом князя Святослава Игоревича и ни словом не упомянул не только ее крещение, но и ее христианское имя Елена.
Почему византийский император, лично крестивший княгиню русов, ни словом, ни буквой не упоминает ее новое имя, называя старым — Ольгой? Не потому ли, что попросту не знал такого имени?
Забывчивостью император Константин не страдал, напротив, он приводил в своей книге множество фактов в том числе и о Руси, не путаясь в них.
Не крестил он княгиню Ольгу? Тогда кто крестил?
Вот в этом весь фокус, который серьезно меняет всю ситуацию.
Неудачной вышла поездочка, как бы ни старались и летописец, и нынешние бумагомаратели доказывать обратное. Не принял Константинополь Ольгу как равную.
Что делает настоящая женщина, если ей выказывают вот такое небрежение? Правильно, дергает плечиком со словами: «Не очень-то и хотелось!»
У княгини это выразилось в отправлении послов к другому римскому императору, на сей раз западному — Оттону.
Знаете, где упоминается христианское имя Ольги? Откуда оно вообще стало известно?
В хронике «Продолжателя Регинона», написанной католиком для католиков. Это католики знали «Елену, королеву ругов». Так где и кем была крещена наша «православная» святая? Почему византийцы ничего не знали о ее христианском имени, а католики знали?
Почему в Константинополе ее называют Ольгой, а при дворе короля Оттона Еленой?
Но главное — ПОЧЕМУ этого категорически не желают замечать не только летописцы и священники, но и историки со степенями и званиями?
Отсюда логичный вывод: если уж имя она получила от Римско-католической церкви, то и крещена была в католичестве. Пусть столь жесткого разделения тогда еще не существовало, но основательное уже было. Через сто лет при князе Ярославе Владимировиче Мудром церкви разделятся официально и будут тысячу не только плевать в сторону соперника, но и по-настоящему сражаться... 10 мифов о князе Владимире. Павлищева Наталья Павловна

У каждого человека есть связующее его с Духом звено. В какой из религиозных конфессий лучше или хуже очищается это звено, сказать сложно (проблема критериев оценки).

Выдающиеся созидатели и просветители есть у всех народов. Как и отпетые негодяи. Адм.

11.01.2020 Жителям хрущевок есть чем гордиться

В СССР, куда перебрался Ханнес Майер с ближайшими учениками, баухаусовцами были выстроены жилые кварталы Магнитогорска, Свердловска, Соликамска, Перми, включая целые районы Биробиджана, который, по замыслу Майера, должен был стать иконой нового стиля.

@ Arnd Wiegmann/Reuters

Среди юбилеев прошлого года есть место и тому, о котором пойдет речь дальше. Юбилею важному и знаменательному, юбилею события, которое создало лицо ХХ веку, определило его стиль, его дух, его эстетику. Дух и эстетику, в которых мы живем и поныне.

Спеша по проспектам современных городов, среди бесконечных верениц бетонных коробок, похожих на склепы и могильные плиты, входя в свои квартиры, обставленные функциональной, рациональной, не отягощенной излишествами картонной мебелью из «Икеи», наконец, посещая галерею современной живописи или современный театр, мы так или иначе оказываемся в мире Баухауса.

Никому из жителей советской хрущевки или более вместительной и комфортной пост-хрущевки не надо объяснять, что такое Баухаус. Баухаус – это то, где мы живем, на чем спим, сидим, едим, что мы видим в своем окне. Баухаус – это не только архитектура, но и, так сказать, философия современного мира, его, можно сказать, архитектоника. И современный мир этот явился, конечно, не божественным словом «да будет!» и не был стихийно зарожден в результате ряда случайных химических реакций. У него есть свое начало, год и место рождения: а именно – 1919 год, г. Веймар, Германия.

Именно в это время, в этом месте, в результате слияния Саксонско-Веймарской Высшей школы изобразительных искусств и школы прикладного искусства под руководством Анри Ван де Вельде была основана школа Баухаус.

Символично, что буквально в километре от первого места обитания школы и в то же самое время писалась конституция нового демократического государства, основанного на руинах прежней германской империи. И так же, как веймарская конституция закладывала основы современной Европы, так же точно школа Баухаус закладывала основы современной эстетики, отбрасывая все признаки старой культуры.

Это и было главным принципом школы. Все прежнее христианское культурное наследие отправлялось на свалку. И понятно, что демократической машине Веймара с ее сильным левым крылом новое искусство и новая эстетика пришлись по вкусу.

Как и творцы веймарской конституции, так и творцы Баухауса были людьми леволиберальных и прокоммунистических взглядов. Цели их, в сущности, мало чем отличались от целей Ленина и Троцкого. Только действовали баухаусовцы не на ниве политики, а на ниве культуры, эстетики и архитектуры.

Вальтер Гропиус, первый директор Баухауса, провозглашал в своем манифесте стирание границы между искусством и ремеслом, что означало для него прежде всего ликвидацию классовых различий и всеобщее равенство. «Высокое искусство» и всякое «пошлое барокко» Гропиус объявлял буржуазным пережитком и звал в новое светлое будущее, где в едином экстазе сольется и выступит все – художник и ремесленник, «архитектура, ваяние и живопись».

Не трудно увидеть, что идеологами Баухауса владели те же, в сущности, идеи, что бродили в уме итальянского коммуниста Антонио Грамши… Грамши говорил, что прежде чем левые возьмут власть во всем мире в свои руки, они должны завоевать «царство культуры». Разрушение старого, традиционного и построение на его руинах нового модернистского мира – такова была цель и творцов Баухауса. А Веймарская Германия стала идеальным полигоном для подобных экспериментов.

Вальтер Гропиус, Музей Баухауса в Берлине {фото: J. Hildebrandt/Arco Images GmbH/Global Look Press)

Интересно, что параллельно с рождавшемся в Веймаре Баухаусом, во Франкфурте-на-Майне зарождалась Фанкфуртская школа социологии (1923) – еще один прокоммунистический институт, которому во многом принадлежит честь подготовки молодежной и сексуальной революции 1960-х, а также – формирование современной неолиберальной идеологии политкорректности.

Иными словами, чтобы понять принципы Баухауса, нет большой нужды углубляться в теорию архитектуры или эстетики. Достаточно почитать работы социологов Франкфуртской школы (Т. Адорно, Г. Маркузе, Хоркхаймера), или обратиться к опусам Арнольда Шёнберга, изобретателя атональной музыки, работавшего в то же самое время в Вене.

Генри Ван Де Вельде, здание художественной школы, Веймар, Германия {фото: Kiedrowski, R./picture allfance/Arco Images G/TACC}

Шёнберг предложил считать весь прежний, выработанный веками, строй старой классической европейской музыки несуществующим. Те семь тонов и пять полутонов, которые составили классическую европейскую гамму, он заменил двенадцатиступенчатой «серией», в которой все звуки оказались равны. Если прежняя гамма символизировала восхождение к Абсолюту (неслучайно изобретатель нотного стана, флорентийский монах Гвидо д’Ареццо дал каждой ноте гаммы имя, связанное со словами молитвы Иоанну Крестителю), то в партитуре Шёнберга больше не было ни октав, ни белых, ни чёрных клавиш – лишь абсолютное равноправие «серий» из «двенадцати между собой соотнесенных тонов».

Примерно то же самое творцы Баухауса проделали со старой эстетикой. Уничтожив и рассыпав на атомы всю прежнюю иерархию ценностей, они начали творить новые, революционные.

Среди руководителей и преподавателей Баухауса были архитектор Вальтер Гропиус, художники Пауль Клее и Василий Кандинский, киноавангардист и скульптор Ласло Мохой-Надь, театральный режиссер-экспрессионист Лотар Шрейер… Все это были, как мы уже говорили, в основном люди радикально-левых (как Ласло Мохой-Надь или Ханнес Майер, второй директор школы) взглядов. Впрочем, не без исключений. Например, Лотар Шрейер изменил своим прежним убеждениям, принял в 1933 году католичество и приветствовал приход к власти национал-социалистов.

Студенты же Баухауса, левые политические радикалы, были лихой ватагой, шокирующей консервативного веймарского обывателя эпатажным поведением и революционными художественными акциями. Однажды, например, они раскрасили статуи Гёте и Шиллера, украшавшие Веймарский театр, в красный цвет (современный акционизм – тоже, можно сказать, родом из Баухауса).

Фабрика Фагус, Альфельд город в Германии, Нижняя Саксония {фото: Hans Heckmann/DPA/Global Look Press)

Итак, если завоевать, говоря словами Грамши, «царство культуры» и переселить в это царство новое человечество – было светлой мечтой баухаусовцев, то построение декораций этого нового «царства» стало их насущной задачей. И хотя жизнь самой школы оказалась не слишком долгой, как раз уложившись в годы существования Веймарской республики – с 1919 по 1933 год (с приходом к власти национал-социалистов школа была расформирована и закрыта), ее влияние оказалось огромным.

Преподаватели и студенты Баухауса разлетелись по всему миру – в Америку, в СССР, в Палестину – повсюду разнося и сея новые прогрессивные идеи школы.

Так, Мохой-Надь основал в Чикаго школу «Нового Баухауса», которой руководил до конца жизни. Современные Чикаго и Нью-Йорк – во многом дело рук архитекторов Баухауса и их последователей.

Другие баухаусовцы, эмигрировав в Палестину, отстроили целые кварталы современного Тель-Авива (в 2003 году так называемый Белый город столицы Израиля, около 4000 домов, построенных по их проектам, был признан ЮНЕСКО памятником всемирного культурного наследия).

В СССР, куда перебрался Ханнес Майер с ближайшими учениками (Б. Шефлер, Ф. Тольцинер и др.), баухаусовцами были выстроены жилые кварталы Магнитогорска, Свердловска, Соликамска, Перми и некоторых других городов, включая целые районы Биробиджана, который, по замыслу Майера, должен был стать иконой нового стиля.

Белый город в Тель-Авиве {фото: Nir Elfas/Reuters)

Не все, правда, баухаусовцам удалось. На короткое время в СССР верх взяла эстетика сталинского ампира. Но начиная с 60-х шествие Баухауса стало неостановимым.

Несметные народные толпы, взвихренные Второй мировой и потерявшие в ее пожарищах большую часть своего культурного наследия, спешно переселялись в бетонные бараки Баухауса.

И, наверное, сильнее всего суть преобразований Баухауса ощущаешь в Германии, когда идешь по современному Нюрнбергу или Берлину.

Завод Уралмаш в Екатеринбурге {фото: Донат Сорокин/ТАСС)

Как бы цинично это не прозвучало, но подлинными продолжателями дела Баухауса (которых, наверное, следовало бы записать в почетные члены школы) стали маршал Харрис (Британия) и генерал Арнольде (США), чьи бомбардировочные эскадрильи в годы Второй мировой сносили с лица земли один за другим десятки и сотни древних немецких городов. На месте которых выросли новые районы, застроенные в стиле Баухаус. Такова ведь, в сущности, и была задача новых художников: освободить местность от всяких следов тысячелетней христианской цивилизации, чтобы на этом месте вырос поднятый к небу «хрустальный символ новой грядущей веры» (из «манифеста» Вальтера Гропиуса).

Похож ли наш мир на грезившийся Вальтеру Гропиусу и другим отцам Баухауса «хрустальный символ» – судить читателю. Но мир этот именно таков. И именно потому столетие Баухауса – столь символичная для нас сегодня дата.

Можегов В.И.

https://m.vz.ru/opinions/2020/1/11/1012858.html

08.12.2019 Как портовые гопники стали иконой революции

В этот день – 8 декабря 1980 года – был убит Джон Леннон. Но эпидемия «Битлз» на этом не закончилась. Как и любая эпидемия, она была очень недолгой — три с половиной года. И полной странностей и загадок.

@ Chris Walter/Photofeatures International/Global Look Press

Как гласит легенда, Эд Салливан, возвращаясь в феврале 1964 года в Нью-Йорк, увидел в аэропорту тысячную толпу фанаток, встречающих «Битлз», летящих на свои первые гастроли в США. Осведомившись, что происходит, он пригласил «Битлз» в свое шоу. За три последующие дня февраля 1964 года парни, под нескончаемый и тщательно фиксируемый истеричный визг школьниц, спели все свои хиты, которые, как гласит та же легенда, увидело более 73 млн человек.

Так битломания, уже поразившая Британию, перебралась через океан и захватила Соединенные Штаты: так начинались 60-е, начиналась рок-революция...

Трудно, конечно, поверить в случайность произошедшего. Но даже если согласиться, что история битлов есть просто сумма таланта, везения и удачного стечения обстоятельств, очевидно все же, что «Битлз» до американских гастролей 1964 года и после этих гастролей – совсем разные вещи. Американские гастроли сделали из «Битлз» настоящую мощную индустрию (пластинки, фильмы, мода, игрушки и т. д.), носителей и проповедников новой культуры, новой философии, нового смысла...

Что вообще такое «битломания»? Что означает вся эта безумная истерия? Все эти визжащие и мочащиеся от перевозбуждения школьницы? Рэнди Пар (дочь телеведущего Джека Пара) вспоминает то самое легендарное шоу Эда Салливана: «Я постоянно слышу, что это вечернее мероприятие называют не иначе как «абсолютный хаос». Честно говоря, я не помню, чтобы было именно так. Присутствующие в аудитории зрители знали, что когда лучи света направлялись на них, то предполагалась их бурная реакция. Большей частью все было не так, но в целом я вспоминаю это как очень радостный, чудесный вечер»...

Вечер 13 октября 1963 года, выступление в лондонском «Палладиуме» – главном концертном зале Британии на главном телевизионном шоу, которое принято считать началом британской битломании, также полон странностей и загадок. На следующий после шоу день английские газеты наперебой рассказывали о небывалом ажиотаже поклонников «Битлз» вокруг своих кумиров.

Но вот, например, английский писатель и драматург Филипп Норманн (род. в 1943 г.) в своей книге «Shout! The Beatles in Their Generation» замечает: «Официальные отчеты о вспышке битломании в Британии имели определенно загадочные аспекты.

Во всех случаях фотографии этой «тысячи беснующихся тинейджеров» даны так, что были видны лишь трое-четверо из них». «В тот вечер не было никакого столпотворения. Я же был там! Мы видели, может быть, девиц восемь. Возможно, их было и того меньше... Наша машина подъехала, мы прошли внутрь – никакой шумихи», – вспоминает фотограф Дезо Хоффманн. То же утверждает канадская актриса Элизабет Джейн Хорби: «Я там была и видела только нескольких девочек, визжащих во все горло». Если верить этим свидетельствам, то придется признать, что газеты, мягко говоря, несколько преувеличили масштаб хаоса, да и с самой битломанией все обстоит не так очевидно.

Принимая во внимание разные аспекты событий (аудиенция у королевы, дружное включение центральных газет, весь масштаб начинающейся революции в целом), мы можем предположить, что имеем дело не только с шоу-бизнесом (законы которого подразумевают, конечно, определенную режиссуру), но и, возможно, с тщательно выстроенной стратегией захвата культурного пространства, описанной в работах Антонио Грамши или Лео Штрауса (создание «управляемого» или «творческого хаоса» и проч.). Если так, то за «явлением «Битлз» должны стоять структуры и силы, более, конечно, влиятельные, нежели их менеджер Брайан Эпштейн и музыкальный продюсер Джон Мартин, чья счастливая встреча в начале 1962-го, позволившая битлам записать свои первые хиты и начать покорять ступени хит-парадов, породила само это явление.

Нет, конечно, ничего удивительного в том, что на «Битлз», обращенных их американскими гастролями в мощную поп-индустрию, работали лучшие менеджеры и пиарщики, дизайнеры и звукорежиссеры планеты... Что введенные в элиту культурного бомонда, эти вчера еще провинциальные юноши быстро обрели уверенность в себе, продемонстрировав за три года совершенно фантастический рост мастерства, стиля и вкуса: от незатейливых «герлз» к сложным полифоническим полотнам «Револьвера» и «Эбби Роуд», полностью концептуальному «Сержанту Пепперу».

Что мы вообще знаем о «Битлз»? Четверка простых парней из рабочих семей. Их путь к успеху – это почти ежедневные (1960–1963) концерты в клубах Ливерпуля и Гамбурга (500 часов ежедневной непрерывной пахоты, порой по восемь часов подряд, в не самых любезных к артистам крутых портовых кабаках Гамбурга со стриптизом, наркотой, поножовщиной, мафиозными разборками и т. д.).

Это огромная жизненная школа, которая позволила им выбиться в лучшие (из не менее трехсот ливерпульских скиффл- и блюз-банд) группы города – несомненно, личная их заслуга. Но дальнейшее – во многом дело рук профессионалов. Помимо таланта, бешеной трудоспособности и целеустремленности, «Битлз» обладали и той необходимой пластичностью, которая (при всей их видимой независимости и бунтарстве) сделала их удобным материалом в руках профессиональных технологов. «Битлз» действительно очень-очень-очень хотели стать великими, и потому были внимательны, когда им говорили, что и как надо для этого делать.

Эпштейн взял, по сути, портовых гопников, одетых в черные кожаные куртки и джинсы, плюющихся и жующих на сцене. Через два года, на старте битломании, это уже была четверка моднейших парней, волосатых чуть более привычного, одетых в умопомрачительные, чуть экстравагантные костюмы (мейнстрим на пике моды, с легким вызовом и революционностью во всем). Пьянящий дразнящий аромат, составленный с истинным искусством парфюмера – куда-то зовущий, что-то обещающий, открывающий двери в нечто еще неведомое, но столь сексуальное, что устоять было решительно невозможно... Да, это уже был снаряд, способный лететь, отряд, способный завоевывать мир и прежде всего покорять целевую аудиторию – девушек из благонравных семей (с которых ведь, собственно, и начинается всякая революция).

Кто вообще такой Брайан Эпштейн – этот «пятый битл», как его называли, и 50% успеха группы? Выходец из обеспеченной еврейской семьи среднего класса, гомосексуалист с некоторыми важными богемными связями и мечтающий о карьере в шоу-бизнесе. Однажды ему указали на «Битлз». Дисциплинировав парней, он выстроил из неопрятных тусовщиков настоящую армию для завоевания мира. Встреча с Джоном Мартином (еще один «пятый битл» и другие 50% успеха) сделала остальное: дала узнаваемый звук, великолепное цельное звучание группы.

Именно Мартину «Битлз» обязаны как неповторимым звуком их первых пластинок, так и сложнейшими аранжировками поздних... За три (!) года – головокружительная эволюция от песенок вроде «Ши лавз ю, е-е-е» до альбома «Revolver» (1966), рождающим ту самую рок-музыку, какую мы знаем, с ее мощным революционным пафосом, особой философией («Eleanor Rigby»), многослойным психоделическим звуком: струнные, ситар, сэмплы, наложения, треки, пущенные задом наперед, атональные эксперименты. И, наконец, прямые (после массированного обстрела сознания из всех орудий) психоделические внушения вроде: Turn off your mind, relax and float down stream... Выключи свой разум, расслабься и плыви по течению... Это не смерть, это не умирание... Отгони прочь все свои мысли, погрузись в пустоту...

»Битлз» до встречи с Эпштэйном – Мартином – это исключительно их трудолюбие и успех. «Битлз» с Эпштэйном – Мартином до концертов в Палладиуме и королевском Варьете – это во многом успех Эпштейна – Мартина. Но «Битлз» Палладиума, встречи с королевой, битломании, гастролей в США – это уже совсем новый виток карьеры, за которым очевидно стоят несколько более внушительные силы...

Как создать истерию, положим, «битломании»? Вспомним, как во время Первой мировой Липпману и Ко удалось свернуть мозги американскому обществу, еще достаточно сплоченному и настроенному однозначно против войны... Убедить детишек, что «Битлз» – это великое невероятное чудо из чудес и что им это чертовски нравится, конечно, гораздо проще, нежели убедить страну, настроенную резко изоляционистски, что ей нужно идти воевать за неведомые ей интересы.

«Битлз» были способные парни и без труда овладели техникой успеха: главное не смысл, главное – атмосфера, главное – движуха... Это мощный напор, ошеломительный блицкриг, армия, марширующая сквозь любые пространства, таран, пробивающий любые стены. И, конечно, непрерывная, упорная, чудовищно изматывающая работа.

Движухи хватило ровно на три с половиной года (да и в силах ли человеческих большее?). Начало битломании – 13 октября 1963-го; апофеоз и финал – 25 июня 1967-го, день, когда впервые в истории ВВС вело прямую трансляцию по спутниковому телевидению, фактически на весь мир (предполагаемая аудитория – 400 миллионов человек): концерт «Битлз» из лондонской студии Эбби Роуд.

С этого момента карьера группы стремительно идет на спад. Прожектор, который все это время удерживал их в фокусе внимания прессы и поддерживал в зените славы, как будто выключается. И вне этого узко направленного, точно наведенного фокуса внимания «Битлз» мгновенно обратились в прах. После 1971-го с ними, кажется, не происходило ничего: в 1980-м Джон был убит религиозным фанатиком, в 2001-м сгорел от рака Джордж. Все пережил только восковой Пол Маккартни, обратившийся в типичную полинявшую и давно никому не интересную рок-звезду – привокзальный памятник самому себе...

Удивляться распаду «Битлз» (если не удивляться их успеху), конечно, нельзя. Кто, вообще, мог бы пережить это чудовищное напряжение и, как следствие, чудовищное же выгорание? Однако и три с половиной года – большой срок. За это время нужно было совершить революцию, захватить город и донести послание... Именно это суждено было сделать «Битлз», которые ввиду их заслуг обрели статус увековеченной иконы – знака победы леволиберального дискурса над традиционным консервативным

Можегов В.И.

https://m.vz.ru/opinions/2019/12/8/1002190.html

14.11.2019 «Малефисента» – это ментальная диверсия Голливуда

Антонио Грамши говорил, что прежде чем совершать мировую революцию, большевикам необходимо завоевать «царство культуры». Последователи Грамши неуклонно следуют его канонам, причем на самом базовом, фундаментальном, мифологическом уровне.

@ «Малефисента: Владычица тьмы», Walt Disney Studios

В этом году несколько моих колонок было посвящено феномену «шестидесятых» и выход на экраны хитового фильма студии Walt Disney Pictures «Малефисента. Владычица тьмы», сиквела фильма «Малефисента» 2014 года – отличный повод поговорить о том, что шестидесятые на самом деле никуда не делись, они продолжаются и продолжают вести нас в «новый чудный мир». О том, какой именно, скоро станет ясно.

Пока же подчеркнем, что перед нами – семейное кино, на которое призывают ходить семьями с маленькими (6+) детьми, то есть самый что ни на есть мейнстрим – картинка, которая должна впечататься в мозг, стать общим местом, ведущим трендом, мемом*, модой... На это работает все, начиная от Анджелины Джоли в главной роли, кончая уже начавшейся бешеной раскруткой образа рогатой девы в СМИ, соцсетях, различных флешмобах и т. д. Одним словом, перед нами не рядовое кино, но кино, определяющее столбовую дорогу масскульта.

«Управлять людьми посложнее, чем бегать по полям с цветком в волосах», – говорит королева Ингрит принцессе Авроре, прямо отсылая юного зрителя к «детям цветов» в однозначном контексте: королева Ингрит – олицетворение зла (и в целом традиционного белого мира, что подчеркнуто древним германо-скандинавским именем), Аврора – олицетворение добра и прекрасного будущего (Аврора – утренняя заря), выступающая, как Грета Тунберг, за все хорошее и прежде всего за мир между всеми живыми существами – от букашек и всевозможных болотных уродцев до демонических тварей включительно.

Итак, дети цветов, вот эти самые хиппи 60-х – тот идеал, к которому должны стремиться наши детишки – таков один из важнейших посылов фильма. Цветочки еще раз всплывут уже в виде более серьезного символа (сказочка совсем не проста!), но об этом мы поговорим опять же в свое время, а теперь обратимся к началу. О чем же фильм «Малефисента»?

Первый фильм вышел в 2014 году и его сюжет, если совсем кратко – это полностью перевернутый с ног на голову пересказ знаменитого диснеевского мультика «Спящая красавица» 1959 года, ставшего, по сути, символом студии «Дисней» (заметим, что сам Уолт Дисней был одним из немногих консерваторов Голливуда, с первых дней своего существования отличавшегося либерально-большевистским уклоном).

У Диснея был традиционный европейский сказочный сюжет о принцессе, долгожданном ребенке королевской семьи, поздравить которую приходят добрые феи. А затем появляется злая фея Малефисента (зловредная, творящая зло) и накладывает на принцессу проклятие, разрушить которое может только поцелуй любви...

В традиционной сказке поцелуй любви совершает принц. В новой – и принц, и король, отец принцессы (представители шовинистического мужского мира) –оказываются беспомощны, и поцелуй любви совершает... сама Малефисента. Итак, олицетворение зла старой сказки становится главной героиней сказки новой.

В свое время ведущий итальянский большевик Антонио Грамши создал теорию, согласно которой прежде чем совершать мировую революцию, большевикам необходимо завоевать «царство культуры». Причем главной мишенью для нас, говорил Грамши, должна стать христианская церковь. Пока мы не оторвем сознание пролетариата от церкви, нам его симпатий не завоевать.

Последователи Грамши неуклонно следуют его канонам, причем на самом базовом, фундаментальном, мифологическом уровне: ведь именно ведущий культурный миф является основой всякой цивилизации и культуры. Следовательно, для торжества «нового чудного мира», христианский миф должен быть заменен антихристианским. А главным объектом диверсии должны стать дети самого нежного (6+) возраста, сознание которых еще не успело впитать традицию. Так действует создатели «Малефисенты», беспощадно выкорчевывая из детских умов традиционный культурный код и надежно впечатывая в него код новой – постхристианской, мультикультурной, глобальной – цивилизации.

В первой части фильма злом объявлялась традиционная семья и шовинистический мужской мир. Принцессу удочеряет и возрождает к новой жизни Малефисента – новая семья из иного мира, с явными (для традиционной христианской культуры) атрибутами зла (рога, заостренные скулы и уши, темные крылья), имеющая волю проклинать и убивать. В традиционной христианской системе ценностей перед нами – подчеркнуто демоническая реальность. В толерантной, политкорректной формуле «нового чудного мира» – это просто некая другая, незнакомая нам культура. Сама же Малефисента – существо до конца не определившееся, злое не по природе, а по обстоятельствам (ее обманул мужчина!). Такова неприхотливая фабула пересказанной сказки с ее мощным феминистским и явным лесбийским подтекстом.

Итак, главный посыл первой Малефисенты ребенку: как только ты немного подрастешь, немедленно оставь свою авторитарную семью ради новой мультикультурной семьи детей-цветов или темной романтики.

На это же работает и выбор актера, играющего служку Малефисенты, ворона Диаваля (то есть дьявола, по-русски). Его сыграл Сэм Райли, молодой актер, прославившийся ролью Йэна Кертиса (в фильме «Контроль»), лидера группы Joy Division, культового родоначальника темной музыки.

И, наконец, главный вывод: «Два королевства примирила та, в ком соединились и зло и добро!» – этой фразой завершается первый фильм. Итак, мостик между двумя мирами – человеческим и демоническим – наведен. Вторая «Малефисента» показывает нам вторжение мира инферно (крылатые рогатые твари, живущие в мрачных подземельях политкорректно названы здесь темными эльфами) в мир людей.

Причем авторы делают небанальный ход: мужской мир уже не предстает здесь абсолютным злом, он оправдан и допущен к существованию, но, разумеется, лишь потому что полностью присягает новому, пройдя необходимую инициацию. Абсолютное Зло олицетворяет здесь королева Ингрит, женщина-мать, как символ всего традиционного христианского мира и, не побоюсь сказать, в каком-то смысле, символ Мадонны, Богоматери.

То, что она при этом истовая католичка, подчеркивает центральный эпизод фильма. Свое самое мерзкое и чудовищное преступление (которому королева придает религиозный, спасительный смысл: навсегда избавить наш мир от нечисти!) она совершает в храме, что эстетически безошибочно и даже излишне навязчиво акцентировано. Пригласив всех ползучих, летающих и прямоходящих расово-неполноценных тварей с болот на свадьбу, она запирает их в прекрасном готическом соборе и... Пусть грянет музыка! – с этим возгласом служка королевы, Герда (тоже говорящее имя, здесь – символ преемства мира традиционной культуры) вдохновенно ударяет по клавишам соборного органа.

И вот под звуки католической мессы или фуги Баха (всей этой, одним словом, христианской мерзости) под сводами собора начинает клубиться ярко-красный ядовитый дым, от которого волшебные жители болот начинают умирать... Но не просто умирать, а превращаясь при этом в чудесно распускающиеся цветы...

Но злодеяние, конечно же, не удается, дети-цветы оказываются, в конце концов, живы и невредимы. Освобожденные из христианского узилища верным вороном Диавалем и прекрасной Авророй, они высыпают на площадь, где к ним слетаются все демоны преисподней (на лицо ужасные, добрые внутри и при том, всевозможных мультикультурных расцветок: белые, желтые, черные и даже с африканскими попугайскими крыльями), а затем, побросав ненужное больше оружие, к ним присоединяются и растроганные жители постхристианского королевства: апофеоз мира и единения!

При этом служку королевы, вдохновенно игравшую своего убийственного Баха, чудом выжившие дети-цветы стаскивают вниз и, вероятно (нам это, конечно, не показывают, щадя сердца юных зрителей), забивают ногами.

Так и вы, детки, должны поступать, если вдруг когда-нибудь увидите белого мальчика или девочку, изучающих классическую музыку или стихи старых поэтов – знайте, это очень опасные мальчик и девочка.

Кстати, с королевой-матерью, живым олицетворением всего чудовищного христианского мира – садисткой, расисткой, фашисткой и проч., поступают еще более интересно. Малефисента, уже подло убитая, обращенная в пепел, но от слез Авроры воскресшая в образе птицы Феникс (символе вечного возрождения и, кстати, гегелевской диалектики – поклон Марксу), а затем вновь вернувшаяся к своему привычному образу, превращает ее под всеобщее одобрение в рогатую козу (здесь, конечно, также скрыт для понимающих красноречивый символ, отсылающий к библейской традиции).

Малефисента же, полностью доказав свою доброту (она дважды самоотверженно спасла жизнь Авроре, и та назвала ее мамой!), становится подлинной владычицей нового мира. (На самом-то деле, она, конечно, всегда была доброй. А злой ее объявил старый христианский мир: пара слухов и вот вам легенда – раскрывает, в конце концов, королева-мать свой гнусный умысел).

Последний кадр. Влюбленные на балконе: новый день настает! – трепетно вздыхает Аврора, богиня утренней зари и почти уже революционный крейсер... И в следующий миг из темных глубин взмывают, накрывая весь горизонт, черные крылья Малефисенты: я еще вернусь крестить ваших детей – хохочет откуда-то сверху Абсолютное Добро... Хеппи-энд!

Итак, детские каникулы, два уик-энда подряд, невиданные кассовые сборы... Причем, думая сводить на каникулах детишек в кино, в двух ближайших мультиплексах я не нашел никакой альтернативы: везде, с раннего утра до позднего вечера безраздельно царила Малефисента!

Конечно, католической церкви стоило бы задать пару недоуменных вопросов создателям фильма, но, увы, едва ли она на это решится. А пока – пара цифр в заключение: за два каникулярных уик-энда в России и СНГ картину посетили 5 млн человек, подтвердив ее уверенное место в десятке самых кассовых фильмов 2019 года... Что ж, здравствуй новый чудный мир, и ... то ли еще будет?

* СМИ, включенное в реестр иностранных средств массовой информации, выполняющих функции иностранного агента

Можегов В.И.

https://m.vz.ru/opinions/2019/11/14/1007761.html

03.11.2019 О музыке русской идеи

Рецензия на недавно вышедший диск Виталия Аверьянова «Русская идея».

Виталий Аверьянов известен, прежде всего, как политический философ, один из главных создателей и авторов «Русской доктрины», проекта, получившего достаточно серьезный резонанс в середине нулевых, как руководитель Института динамического консерватизма (основан в 2009), наконец, как соучредитель «Изборского клуба», собравшего в 2012 г. цвет русских патриотически мыслящих интеллектуалов, своего рода «фабрики мысли» по производству стратегических смыслов и идей право-консервативного дискурса. Теперь же, с выходом музыкального альбома «Русская Идея», нам открывается новое альтер-эго философа — певца, музыканта, барда, или, говоря словами А. Проханова, русского ведуна, «скомороха, приплясывающего с кистенём»…

Впрочем, как утверждает сам Аверьянов, и, как свидетельствует название альбома, эти две ипостаси его творчества не просто параллельны, но синергийно взаимосвязаны, представляя в сущности единое целое. Что ж, тем более интересно. Одно дело, Русская Доктрина в виде философского фолианта, и совсем другое — услышать музыку её метафизических глубин, увидеть те первообразы, ту причудливую поэзию, из которой растут цветы большой идеи и которые организуются затем в стройные, безукоризненно выверенные блоки большой Доктрины. Как говорит сам автор: «для меня философия и песни – это не параллельные миры, а скорее сообщающиеся сосуды». Что ж, согласимся. Тем более, что этот альбом — не первый. Сборники песен Аверьянова выходили в 2003 и 2016 гг. Но то были чисто бардовские (голос — гитара) опыты. Альбом же «Русская идея» — нечто, гораздо более концептуальное, и, я бы даже сказал, монументальное.

«Герметичный шансон», как сам автор окрестил свой стиль, подразумевает нечто, долго вызревающее в глубине и лишь спустя время являющееся на публике во всеоружии. Действительно, с точки зрения продуманности внутренней структуры альбома и его многомерного (порой, почти симфонического) саунда — перед нами настоящий герметичный авторский космос. Космос, поэтически близкий к взрывным смысловым играм Велимира Хлебникова и обэриутов, а духовно — Александру Башлачеву и Сергею Калугину («Оргия праведников»), т.е. прежде всего, поэтам-философам.

И всё же словосочетание «герметичный шансон» не раскрывает, на мой взгляд, всех нюансов этого терпкого настоя, в котором можно уловить нотки неоклассики и постмодерна, интонации от «Любэ» и Арк. Северного до «Ансамбля Христа Спасителя и Мать Сыра Земля» включительно, но, прежде всего, ощущается духовная близость современному неофолку… Правда, в отличие от последнего, оплакивающего смерть традиционной Европы и обживающего сумрачные зоны души, шансон-фолк (или даже скоморох-фолк) Аверьянова — мажорный, танцующий, дерзкий, показывающий то кулак, то кукиш этому не слишком симпатичному миру… Это не чёрное солнце «заката Европы», под флагом которого выступают британские «Death in June», не тихие похороны культуры или стоический «уход в лес» немецких «Forseti» и «Darkwood», и не тёмные медитативные воды Китежа, в которых скрылось холодное солнце прекрасных архангельских «Moon far Away», но, скорее, вынырнувшее на миг из-за свинцовых туч солнце Древней Руси, блеснувшее вдруг ярким всполохом на бубенце шута и острие клинка атамана (тоже — философская позиция)… И если прав А. Проханов, называющий Вит. Аверьянова русским ведуном, мистиком, прозорливцем, то ближе всего к истине он, вероятно, именно здесь, в этом совершенно новом для нашей музыки настроении-озарении…

Да, «Русская идея» — по-настоящему пьянящий напиток, особый, ни с чем не сравнимый вкус которому придают филигранные аранжировки (в работе над альбомом приняли участие также Юрий Середюк, Иван Муравский, Сергей Шанглеров): скупые, точные взвешенные партии гитар, широкие размашистые крылья аккордеона, врывающиеся сквозь переборы гуслей и барабанную дробь звуки труб, флейт, медитативно несущая волна бас-кларнета, и отпускающие душу на волю, отлетающие от грешного мира колокола… Ну, и, наконец, самоирония, которая сразу располагает и отличает эти дерзкие скоморошьи всплески духа от, например, слишком, на мой взгляд, тяжеловесной «Алисы»…

Но при всём внимании к музыке и особому настроению альбома, главное здесь всё же поэзия, философия, тоже, конечно, далеко не одномерные. Какими же ещё они могут быть в наше время тотального распада всех основ бытия? И, если перед нами «Русская идея», то не столько Достоевского-Данилевского, сколько — времени постмодерна, где не кончается скомороший кураж, где смешана «месса с пляской Саломеи», где «у нашего попа поросячья стопа, из-под рясы в прошлый пост показался волчий хвост», где «крысы стибрили и мыло, и веревку», но где-то там, под водой, всё ещё хрипит «Гиперборея, наша древняя земля»

Что ж, «У России есть идея, у России есть судьба: // Усмирение злодея и спортивная ходьба…». Но если иные зонги звучат откровенно ёрнически, то иные — как последнее предупреждение: «Эй, начальник струга, дрябнут паруса, // С неземного круга, грянут голоса»; а от безумного пьяного танца «Начальника» может вдруг качнуть к неожиданному лиризму «Огней», где «идет пустынник городской, идет гулящий столпник», где «в хоботе стяжает крест мой мамонт колокольный»…

Но Русская идея немыслима без народного героя. И вот, после пелевинской метаморфозы, переведшей Чапая анекдотов в Чапаева – буддийского мистика, Аверьянов «крестит» последнего в православие («Как Чапаев на молитву становился на всю ночь, // Как просил он перед битвой Матерь Божию подмочь»), возвращая ему положенный архетипический мифологический образ: «Между белой Сибирью и кровавою Москвой, //Меж землей где изобилье и землею где покой … Сын Поволжья, гордость края, он народный наш герой, // Не пятнает кровь Чапай и для каждого он свой»… И вот здесь, в самом центре «герметичного космоса» альбома свершается главное русское таинство и высшая метафизическая мечта — тайна Преображения: «Из уральских вод багряных вышел новый человек…» («Судьба Чапая»).

Однако, автор, как мы уже поняли, далёк от мечтательного благодушия, и поднявшись на миг «к невозможным небесам», мы, не успев оглянуться, уже окунаемся в пространство постсоветской России, с подбитым и качающимся на столбе вверх ногами верхолазом-высоковольтником, пространство, где все прежде знакомое подменено, подвергнуто деконструкции-реставрации-мутации: «подменили нашу родину, нам подсунули юродивую…» («Маленькие муки»). Чтобы, вынырнув из этой мути с «эмигрантами новой волны» («А Немцов, не помянут будь к ночи, // Эмигрировал дальше всех прочих»), и с трудом отплевавшись, обратиться с прямым, как сугубая телеграфная проза, «Наказом Путину»: «Нет на выборах, Путин, кроме тебя претендентов // Только лишь потому что ты меньшее из зол, // Разменивая третий десяток с клеймом президента, // Похлопочи же о тех, кто тебя произвел!»

Такова эта вечная русская философия, или, если угодно, новый фольклор, русская симфония эпохи постмодерна, венчает которую песня, по сути заглавная, но припасённая на конец (ибо: «Кончай театр, по-русски говорит, // Твоя душа, когда она болит»)…

…Что ж,

«Переночуем поедим и вновь поедем

По глухоманям по заброшенным по этим

Чтоб переколесить проселки, встречи, дни

И на божницах распознать фигуры

Как на столбах натянутые шкуры

И зверя-Русь, распятую людьми…

Дабы в виде неизвестно какой уже флоры-фауны, в очередной раз подняв глаза вверх, вновь узреть в новых узорах распада вечный образ Русской идеи, Русской мечты, образ преображенного «нового человека», вынырнувшего, как потерянная Гиперборея, из-под тёмных вод и вспомнившего, наконец, самого себя:

…Из уральских вод багряных вышел новый человек

Кто хотел коней буланых искупать у дальних рек,

И теперь расправив спину поднялся уже и сам

К светлым далям и глубинам, к невозможным небесам…

Послушать диск «Русская идея» и посмотреть клипы на эти песни можно на YouTube канале автора.

Можегов В.И.

На портале «Свободная пресса» 2 ноября 2019 г. опубликована версия с сокращениями.

https://izborsk-club.ru/18065

Виталий Аверьянов - Русская идея

30.10.2019 Обретение Родины

Илл. Андрей Ремнёв «Провинция» (1992).

В поисках Всечеловека

Главный вопрос нового технологического уклада

Вхождение в новый технологический уклад в самом ближайшем будущем грозит радикально изменить жизнь человека. Современные технологии (солнечные батареи, вертикальные гидропонные фермы, новые средства связи и транспорта) уже сегодня позволяют небольшой семье или общине полностью обеспечить себя всем необходимым, существовать фактически независимо от государства и физически — хоть на краю земли, ощущая себя при этом в самом кипучем центре мира. С другой стороны, те же информационные технологии делают человека настолько прозрачным для всевидящего глаза государства, что грозят его полным, невиданным ранее подчинением. Таким образом, можно довольно уверенно прогнозировать, что в ближайшем будущем главным общественно-социальным вопросом станет не то, как накормить человека и обеспечить его работой, но — как дать человеку смысл существования и сохранить его свободу.

Человек ближайшего будущего может оказаться полностью детерминирован матрицей государства. В обмен на лояльность человек получит возможность удовлетворить почти любое своё желание. Платой за это, однако, станет его духовная свобода.

Идее постчеловечества, погрязающего в свободном удовлетворении своих самых утончённых желаний, но при этом лишённого главного — духовной свободы, мы должны противопоставить идею творческой свободы человека как существа не только земного, но и небесного, призванного к единению с Абсолютом.

Найти равновесие между личным и общим

Либерализм как ведущая идеология Нового времени исповедует индивидуализм, то есть приоритет личного над общим. Социализм настаивает на приоритете общего над личным. Обе доктрины ущербны. Задача же в том, чтобы между личным и общим установилось внутренне непротиворечивое равновесие. Такое равновесие возможно только на основе христианского понимания личности и общности.

Христианское учение универсально. И как всякое универсальное учение претендует на последнюю истину. В основе основ христианства лежит любовь и божественная свобода духа. В центре христианской философии — личность, растущая к идеалу. А поскольку христианская личность отрицает атомизацию (основа жизни — любовь, единение, а не распад), в нашем социальном идеале не возникает главного противоречия модернистских обществ и идеологий — противоречия между личностью и общностью. В обществе Русской мечты личные и общественные начала находятся в синергийном и гармоничном единстве. Свобода личности обеспечена в той мере, в какой сама личность пользуется ею в направлении общественного идеала. Духовная иерархия личности — основа духовной иерархии общества. И там, и там царит одна и та же строгая иерархия духовного — душевного — материального. Здесь звучит тот же ясный камертон русского культурного кода, обеспечивающий живой творческий баланс между личностью и общностью, между свободой и законом, между религией, политикой и культурой, между национальными культурами и имперским принципом.

Идеал и мобилизация

Государство, которое захотело бы жить по идеальным христианским законам, не просуществовало бы и дня (см. Нагорную проповедь). Итак, всякое государство несовершенно, всякое государство есть отчасти уступка ветхозаветной морали: "Око за око". Что, однако, не значит иной крайности: отбросить всякие идеалы и жить исключительно практическими соображениями Realpolitik. Мудрость в том, чтобы, всегда имея в сердце и уме идеал, поступать трезво и взвешенно, не ударяясь ни в безоглядный идеализм, до которого подавляющее большинство общества просто не доросло, ни в циничный "интерес" безудержного эгоизма. Для нормальной духовной эволюции планка всякий раз должна быть поднята чуть выше наличной реальности, политики как искусства возможного. Это и есть Realpolitik идеализма.

Всякое настоящее дело требует мобилизации. И дело Русской мечты сегодня по необходимости мобилизационное дело. Мы не закрываем глаза на то, что живём в исключительно трагичное время "конца истории", но христианство — учение светлое, ликующее, победное, и дух, который живёт в сердце Русской мечты, бодр, светел, радостен. И реальность Русской мечты мы образно представляем не столько как башню, окружённую врагами, сколько как спасительный Ковчег в океане безнадёжного уныния, охватившего современное человечество, или как лестницу в небо, выстроенную для тех, кто готов по ней взойти.

Культуроцентричность Русской мечты

Существует великое множество определений понятия культура, среди которых мы выделим два изначальных. Культура (от лат. cultura — возделывание) есть результат творческого взаимодействия человека с природой. Такое определение культуры идёт от Марка Порция Катона Старшего, в трактате о земледелии которого (МDe Agri Cultura, ок. 160 г. до н.э.) мы впервые встречаем понятие культура. Для Катона Старшего главным в отношении человека к земле является симпатия. Любовь к земле рождает хороший уход за ней. Культура, таким образом, предстаёт как доброе сотрудничество человека и природы, человека и божества (Римлянин относится к обрабатываемому полю и созревшему на нём урожаю как к божественным феноменам). Итак, возделывание, воспитание, образование, развитие, почитание — вот что такое для Римлянина cultura.

С этим определением тесно связано и другое, идущее от слова cult. Культуры древних цивилизаций были прямым порождением культа. Николай Бердяев справедливо писал в "Смысле истории": "Культура связана с культом, она из религиозного культа развивается, она есть результат дифференциации культа, разворачивания его содержания в разные стороны. Философская мысль, научное познание, архитектура, живопись, скульптура, музыка, поэзия, мораль — всё заключено органически целостно в церковном культе, в форме ещё не развёрнутой и не дифференцированной. Древнейшая из культур — культура Египта началась в храме, и первыми её творцами были жрецы. Культура связана с культом предков, с преданием и традицией. Она полна священной символики, в ней даны знаки и подобия иной, духовной действительности. Всякая культура (даже материальная культура) есть культура духа, всякая культура имеет духовную основу — она есть продукт творческой работы духа над природными стихиями". В трёхсоставном строе человека (дух — душа — тело) культуре принадлежит средняя сфера души. Культура — это то мутное гадательное стекло, через которое душа видит Бога.

Бог, человек, природа и общество в сознании средневекового человека представали гармоничным единством. Культуру как отдельный феномен начинает выделять Новое время, понимая под ней, прежде всего, просвещение, и противопоставляя человека культурного (воспитанного, просвещённого) человеку естественному. Для Нового времени понятие культуры, таким образом, становится синонимом понятия цивилизации. Для Данилевского и Шпенглера цивилизация является продолжением, перерождением, концом культуры. В цивилизации, говорит Шпенглер, свободное духовное творчество человека сменяется мёртвым, бесчеловечным техницизмом. Справедливость последнего утверждения становится особенно очевидна в нашу эпоху, когда явления культуры обращаются в постмодернистские симулякры, а цивилизация начинает яростно пожирать остатки культуры. Вера, философия, традиция, нация приносятся в жертву культу комфорта и потребления. Под эгидой толерантности растворяются все различия между людьми, а всё многообразие человеческих культур обращается в нихил.

Общество Русской мечты ставит культуру в центр своей жизни и преобразований, заставляет человека вспомнить, что культура есть продолжение веры, что она есть возделывание, воспитание, образование, развитие, почитание и прежде всего — бережное и творческое отношение к природе, синергия человека и Бога в общем деле со-творения, спасения мира.

Итак, в центре общества Русской мечты находится не экономика (как при марксизме) и не оторванный от всех связей с родиной, историей, нацией индивид (как при либерализме), но — культура и человек, имеющий вертикальный духовный модус развития, то есть человек как существо прежде всего культурное, духовное. А в условиях тотального наступления нового варварства можно говорить, если угодно, и о диктатуре культуры (или даже: диктатуре совести, как Владимир Соловьёв называл власть Русской монархии и Православной церкви). Но — и об этом надо сказать сразу и определённо — новую элиту придётся выращивать заново и с нуля.

Русский альтер-глобализм

Россия сегодня — единственная европейская христианская страна, способная противостоять тоталитарной бездуховности современного мира и открыто провозглашающая своим духовным основанием консерватизм. Внутренние причины так же естественно следуют из самого духовного строя России. Именно на этот духовный строй указывал Достоевский, когда говорил о русском народе как Всечеловеке, способном сказать последнее слово примирения европейскому человечеству под знаком евангельского закона любви. Действительно, в имперской широте русских просторов и русской души, в самой русской природе более всего находят место идеи всеединства и всечеловечества. Отсюда же следует и русское понимание социализма, столь отличное от левого интернационализма Маркса. В то время как марксизм требует уничтожения всех различий рас и народов, всех традиционных культур и общественных отношений, русская всечеловечность означает нечто совершенно иное: сохранение всех народов, их национальных культур и особенностей, и соединение их в некоем интегральном единстве. Вообще, народность для русского означает нечто большее, чем национальная принадлежность. И когда Вл. Соловьёв говорит о национальной идее как мысли Бога о данном народе, он, в сущности, раскрывает эту особенность русского самосознания, глубоко народного по своему существу, воспринимающего всякий народ как некое новое слово Бога. Из этого ощущения сакральности растёт убеждение русского в необходимости сохранения всех наций, народов и их культур; но также и в том, что всякая национальная узость должна быть преодолена. Русский убеждён, что всякая культура, растущая из национальных корней, должна на своих гениальных вершинах достигать универсальности и как бы разгадывать то "слово Бога", которое её задаёт и определяет.

Пушкин и формула России

Если "Слово о Законе и Благодати" и "Слово о полку Игореве" дают нам представление об изначальном софийном сознании Руси, а "Троица" Рублёва — о сознании Руси средневековой, московской, то в Новое время таким идеальным воплощением русской всечеловечности становится Пушкин.

Пушкин — это исцеление русского разрыва. Пушкин — мост, соединяющий Русь древнюю с новой петровской Россией. Поэт абсолютно элитарный и в то же время доступный любому; всецело национальный и одновременно столь же универсальный, с лёгкостью проникающий в души всех народов, поэт с поистине космическим сознанием, взору которого открыты все вещи мира — таков Пушкин, человек, в котором Русь обретает наконец дар слова, свой логос, человек, в котором тысячелетняя культура "великого молчания" воплощается в гениальной речи. И сам же Пушкин своим уникальным софийным даром мгновенного проникновения во все вещи мира, являет нам тайну личности. "Личность не часть какого-либо целого, она заключает целое в себе. Согласно этому образу мыслей человек полнее, богаче, содержательнее ангельских духов. Поставленный на грани умозрительного и чувственного, он сочетает в себе эти два мира, будучи причастен всем сферам тварной вселенной. "В него, как в горнило, стекается всё созданное Богом, и в нём из разных природ, как из разных звуков, слагается в единую гармонию" (Владимир Лосский, "Мистическое богословие Восточной Церкви").

Таков культурный код Руси-России, который в разное время являли автор "Слова о полку Игореве", Андрей Рублев, Пушкин.

В том, что инфицированная большевизмом Россия выжила в страшных испытаниях ХХ века, также во многом заслуга Пушкина. Всенародным прославлением первого русского поэта в 1937 году Сталин увенчал строительство своей новой империи. Едва ли обществу, построенному только на идеях Маркса и Ленина, не имеющему никаких подлинных культурных основ, удалось бы продержаться более десятка-другого лет. Но возвращение традиционной культуры во главе с Пушкиным в роли культурного гегемона спасло новое общество от распада. Софийная мощь пушкинской поэзии возвращала сорванный с петель мир в парадигмы традиционной культуры, возвращала ему нормальную культурную иерархию. Даже несмотря на то, что образ поэта в Советском Союзе был сильно искажён (Пушкин представал революционером, декабристом, врагом монархии и чуть ли не первой зарёй Октября), он делал своё дело, работая, по известной советской поговорке, за всех и собирая сознание распавшегося мира в более-менее стройный культурный космос…

Итак, "история России требует иной мысли, нежели история Запада"… И если прав Рильке, что Россия — единственная из стран, которая "граничит с Богом", и если сам Пушкин есть некое идеальное воплощение души России (а душа поэта, как известно, — зеркало мира), то не вправе ли мы отнестись к русской истории как некоему идеальному зеркалу истории мировой? Не есть ли Россия сама — некий целостный образ мира во всех его проявлениях, в котором сходятся все его противоположности и примеряются все противоречия? Не есть ли она тот самый вселенский образ Всечеловека, в который, "как в горнило, стекается всё созданное Богом", и в котором "из разных природ, как из разных звуков, слагается в единую гармонию" Всечеловека, "заключающего целое в себе"… И если Россия действительно есть такое абсолютное "зеркало мира", в котором все вещи мира отражаются в их непосредственном отношении к Богу, то не справедливо ли в таком случае отнести к ней и известное замечание Гейне: если мир расколется, трещина пройдёт по сердцу поэта? Не здесь ли главная загадка, главная тайна России?

"С чего начинается Родина"

Ещё 100 лет назад, заостряя проблему образования, Василий Розанов писал об отсутствии в России "мечты своей родины" и "космополитической мечтательности", выросшей в этой пустыне. Вспоминая историю своего учения, Василий Розанов писал: "Я учился в костромской гимназии, и в 1-м классе мы учили: "Я человек, хотя и маленький, но у меня 32 зуба и 24 ребра"… Только доучившись до 6-го класса, я бы узнал, что "был Сусанин"… Потом Симбирская гимназия (2-й и 3-й классы) — и я не знал ничего о Симбирске, о Волге… Не знал, куда и как протекает прелестная местная речка, любимица горожан — Свияга… В основе просто: учась в Симбирске — ничего о Свияге, о городе, о родных (тамошних) поэтах — Аксаковых, Карамзине, Языкове; о Волге — там уже прекрасной и великой. Учась в Костроме, не знал, что это имя — ещё имя языческой богини; ничего — об Ипатьевском монастыре. О чудотворном образе (местной) Федоровской Божией Матери — ничего. Учась в Нижнем — ничего о "Новгороде низовые земли", о "Макарии, откуда ярмарка", об Унже (река) и её староверах…"

Итак, вернуть мечту своей родины — таково важнейшее дело образования, воспитания, культуры. Определяющим здесь должен стать принцип "от истоков". Родина начинается с семьи, дома, солнечного света из окна, изгиба деревенской тропинки, улицы. Так и образование должно начинаться с погружения в традиции и историю своей семьи, своей улицы, деревни, села; и так, постепенно, как ручейки впадают в реки, а реки в моря, дорастать до вселенского уровня: в единстве ума и сердца, родного и вселенского.

Таким образом, в центре школы Русской мечты будет единый курс человека, истории и культуры, в котором ручейки национальных культур, зачинаясь в своих глубинах и повторяя исторические пути развития наций, народов, вливаются в реку общероссийской, общемировой культуры. Идеалом видится один, широкий, фундаментальный курс, проходящий через все годы школьного обучения. Совершенно особый, но живой, свободный, яркий, открытый, творческий курс, с которым в школу пришёл бы очищающий поток нашей истории и культуры. Курс, который бы мог исполнить главную задачу образования — родить интегральную личность, объединить общество, воссоздать могучий народ.

Можегов В.И.

https://zavtra.ru/blogs/obretenie_rodini

25.10.2019 Вечный Рим против идеологии нового Карфагена

В предельно сгустившемся сумраке «заката Европы», римская идея продолжает удерживать мир от окончательного распада. И если сегодня американский президент из самого эпицентра реванша и торжества мирового Карфагена дерзает произнести слово «Рим» – это что-то да значит!

То, что родиной европейской цивилизации является Римская империя и греческая культура – не новость. Это общеизвестный факт. Можно сказать еще более емко: Европа есть ни что иное, как сумма Римской империи, греческой культуры и христианской религии. Убери один из этих ингредиентов, и европейская цивилизация зашатается, распадется, не устоит. Собственно, именно этим, то есть сокрушением начал европейского мира, и занимается либеральная (просвещенная) общественность последние пятьсот лет, начиная минимум с Реформации.

Не удивительно, что в лице нынешнего американского президента просвещенная (либеральная) общественность видит своего классового врага. Трамп раз за разом доказывает свою приверженность традиционализму и традиционным ценностям.

Недавно Трамп вновь развеселил жителей Сети, заявив на встрече с итальянским президентом Серджо Маттареллой в Белом доме, что Соединенные Штаты и Италию объединяет общее культурное и политическое наследие со времен Древнего Рима...

Да, конечно, история США не насчитывает тысяч лет, как история Рима. Что, надо думать, прекрасно известно и Трампу. Настоящий интерес вызывает другое. А именно то, что Трамп вообще дерзнул помянуть Римскую империю, да еще указав на нее, как начало европейской цивилизации и культуры, да еще в лицо итальянскому президенту, наследнику, можно сказать, самого Муссолини (который, как известно, в свое время, захватив Эфиопию, объявил о восстановлении Римской империи).

Как же он посмел! Слова Трампа не просто претендуют на римское наследие, но фактически реабилитируют его. Что в наше, измученное психоанализом и феминизмом время, согласитесь, уже звучит как революция сознания.

Современный европеец, запуганный фрейдистскими психоаналитиками и неомарксистскими социологами, стесняется своих христианских корней, боится культуры Эллады, прославляющей красоту человека, а не его убожество, и особенно пугается своего римского наследия.

Ведь это он, несчастный потомок римлян, угнетал народы, ходил в крестовые походы, обижал иудеев, мусульман, женщин и прочих беззащитных созданий. Безостановочно каяться перед сексуальными и этническими меньшинствами, калеками, серийными убийцами, мексиканцами, черными безногими лесбиянками и прочими жертвами репрессивной системы – вот что обязан делать сегодня европеец...

И вот вместо исполнения этой обязательной программы просвещенного гуманизма (на которую хватит ли западному человеку жизни!) Трамп брякает о культурном и политическом наследии Древнего Рима, апеллируя к основам европейской цивилизации. Что ж это получается? Семьдесят лет господства наследников Фрейда и неомарксистов «франкфуртской школы», старательно вымывающих из мозгов западного человека его христианское греко-римское наследие – псу под хвост?

Что ж, давайте попробуем посмотреть на проблему не с точки зрения торжествующих наследников Карфагена, а точки зрения изгоняемой из мирового общественного дискурса Римской идеи (у нас в России произносить эти слова без ужаса и омерзения еще, слава Богу, можно). Итак, что же такое для нас Рим, Римская идея, Римское наследие?

Римская империя – родина всех современных европейских народов. История Европы – это история Римской империи, родившейся в борьбе с Карфагеном, зловещим миром торгашей, поклоняющихся своим мрачным богам, требующим массовых жертвоприношений детей. Победив зло Карфагена, Римская империя утвердила нравственные начала европейской цивилизации, принесла эллинскую культуру в варварский мир, принесла мир на земли Европы и Азии.

На территории Римской империи родился Христос. И во Втором послании фессалоникийцам апостол Павел убежденно говорит, что до тех пор, пока существует Римская империя, нравственные начала мира, которые она защищает, не позволят свершиться последним эсхатологическим событиям.

При этом ни апостол Павел, говоря об «удерживающем» (2 Фес. 2, 3-8), ни поздние христианские апологеты, однозначно понимающие под «удерживающим» (то есть удерживающим от торжества мирового зла) Римскую империю, не считали, конечно, власть Рима святой. Павел вообще пишет свое послание в годы правления Нерона (53-58 гг.), человека, ответственного за первые в римской истории гонения на христиан. Однако он ясно понимает, что простираясь почти на весь тогдашний культурный мир, власть Рима охраняет его разумные начала; и что, прежде чем воцариться, мировому Злу необходимо, таким образом, разрушить Римскую империю.

Историческая действительность подтвердила правоту Павла. При императоре Константине Великом и его преемниках Римская империя принимает христианство и берет на себя ответственность за организацию и христианское просвещение мира. Ко времени императора Юстиниана Великого (483-565) Римская империя и Христианская церковь задают в целом те правовые, общественно-политические и социальные идеалы, которые до сих пор остаются горизонтом всей европейской цивилизации (идеи личности, свободы, общности, гуманности). Даже с концом Восточной части Римской империи в 1453 году, когда Константинополь был захвачен османами, и ее Западной части (формально упраздненной лишь Наполеоном Бонапартом в 1806 году) статус Рима не был окончательно упразднен, а свет его продолжал мерцать в его осколках...

Уже при Иване III (1440-1505) правопреемницей «Второго Рима» осознает себя Русь, крайне серьезно восприняв свою функцию Катехона (удерживающего). Осколками же Западной Римской империи продолжали ощущать себя Германия и Австро-Венгрия. Даже Османская империя и Албания (через династию Ангелов) считали себя правопреемницами Восточного Рима (Византии).

ХХ век стал веком реванша мирового Карфагена, в результате беспрецедентных атак которого были разрушены остатки римской цивилизации: Российская, Австро-Венгерская, Германская и Османская империи.

Но даже после Второй мировой войны попытки глобальных финансовых элит создать единое мировое правительство (то есть привести к власти того самого «сына погибели», о котором говорил в своем послании апостол Павел), не увенчались успехом. Вместо этого установилось неустойчивое равновесие двухполярного мира, разрушенное лишь с крушением СССР в 1991 году.

Многим покажется странным видеть в атеистическом, богоборческом СССР того «удерживающего», о котором говорили когда-то христианские апологеты. Тем не менее надо признать: даже в такой предельно исковерканной форме традиционный Рим все еще продолжал исполнять свою функцию хранителя мира и консервативных ценностей. В конце концов, разве менее языческой была Римская империя в эпоху императора Нерона? И разве не новому Карфагену мировых торгашей противостоял послевоенный СССР? В наше время это становится все более читаемым: все последние годы только тяжело возрождающейся России удавалось сдерживать инициированный американскими неоконами ближневосточный хаос, всякое мгновение грозящий перерасти в апокалиптическую третью мировую войну...

Итак, даже в сегодняшнем, предельно сгустившемся сумраке «заката Европы», римская идея продолжает удерживать мир от окончательного распада. И если сегодня американский президент из самого эпицентра реванша и торжества мирового Карфагена дерзает произнести слово «Рим», видя в итальянском президенте наследника цезарей – это что-то да значит!

Например, что у мира появился шанс не сгореть окончательно в тофетах беспрецедентной алчности капиталистической реальности и ее творцов – международных финансистов, и что нравственные начала европейской цивилизации еще можно спасти.

Разумеется, Новый Рим, в который мы верим и возрождения которого чаем – не тот языческий Рим древности. Форма, которую он мог бы сегодня принять, может быть разной: Единство многополярного мира... Свободный союз традиционных цивилизаций, или... Дело, разумеется, не в названии, а в том, что за ним стоит.

Цветущая сложность мира, бесконечность лица необщих выражений наций, племен, народов, культур – такова всечеловеческая идея Вечного Рима и такова единственно возможная антитеза последнему всесмешению человеческих осколков, обращенных в рой элементарных частиц, кружащихся вокруг скопища банков – того, что в качестве идеала предлагает нам глобализм, идеология нового Карфагена.

Итак, вот свидетелями чего на самом деле мы сегодня становимся. Назвав себя политическим и культурным наследником Рима, Трамп дал тем самым понять, что находится по одну сторону баррикад с традиционной Европой и защищающей консервативные ценности Россией. А теперь спросим себя: достаточно ли это для того, чтобы оставить шуточки и задуматься?

Можегов В.И.

https://m.vz.ru/opinions/2019/10/25/1004849.html

13.09.2019 Россия – это другая Европа

Нашей стране возможно все. Исторически нам открыты любые векторы и возможности развития. К чему же призвана Россия сегодня? Какую сторону принять ей в спорах между нынешней Европой, Америкой и Китаем?

@ Сергей Мамонтов/РИА Новости

Вопрос «Россия – это все-таки Европа, Азия или она сама по себе» не новый, но всякий раз вновь оказывающийся актуальным. Как, например, сегодня – после визита в Россию Макрона и новых возможностей в конфигурациях наших взаимоотношений с Европой, Китаем и США. Входить ли нам в Европу, дрейфовать ли к Азии или перебрасывать мосты через океан, налаживая отношения с классово близким президентом Трампом?

Что ж, в России возможно все. Исторически нам открыты любые векторы и возможности развития, что же касается вопроса принадлежности России, он вовсе не представляется таким уж сложным и неразрешимым. Но чтобы на него ответить, надо внимательно всмотреться в перипетии нашей истории, не перескакивая через ступеньки.

Как известно из летописей, желая войти в круг мировых цивилизаций, Русь, из представленных ей, как бы мы сказали сейчас, «геополитических проектов», выбрала христианство и тем самым – свою имперскую и европейскую судьбу.

Христианство – религия преимущественно белых, европейских народов. Европа – это и есть, в сущности, сумма Римской империи, эллинской культуры и христианства. Именно этнообразующая сила христианства создала из варварских германских, кельтских, франкских племен немецкий, французский, британский и прочие европейские этносы.

То же происходило и у нас, где из разрозненных племен полян, древлян, вятичей, кривичей явился единый русский этнос с прививкой большой культуры, пришедшей из Византии.

Солунские братья Кирилл и Мефодий не только крестили Русь, но дали ей письменность, вслед за чем из Византии на Русь пришел единый большой ансамбль архитектуры, литературы, музыки, литургической поэзии.

Приняв крещение из Византии (впрочем, это была еще единая христианская церковь единой, несмотря на все нюансы, империи), Русь принимала одновременно и общую европейскую судьбу, и собственное своеобразие. Не случайно Пушкин говорил, что история России требует иной мысли, нежели история Запада.

К X веку Византия (Константинополь, Второй Рим), хотя и потеряла в ходе исламских завоеваний большую часть своих земель и имперского величия, оставалась той самой подлинной Римской империей, инсигнии которой признавали и римские папы, и франкские короли. Карл Великий, восстанавливая в 800 году западную часть Римской империи, не покусился тем не менее на единоличную власть, признав византийских василевсов как соправителей единой Империи. Позднейшие германские Оттоны прилагали огромные усилия для восстановления единства Западной и Восточной частей Империи. Увы, церковный разрыв и исторические катаклизмы не дали осуществиться этой великой мечте: христианский Восток и христианский Запад пошли каждый своим путем. Запад, через катаклизмы Возрождения (инспирированного во многом византийскими гуманистами) и Реформации – к модернистским революциям Нового времени, преемницей же восточной духовности и имперского духа древней Византии стала Россия.

Россия не «проспала» европейские Возрождение и Реформацию. Бури революций Нового времени ее не миновали (и в этом тоже видим единство общей европейской, имперской судьбы). Однако внутренне, в сокровенных своих глубинах, Русь так и не приняла нового мира, оставшись верной своей изначальной восточно-христианской духовности. Свидетельство чему – тот же Пушкин, которого напрасно называют ренессансным поэтом. Пушкин принес нам не «возрождение» с «просвещением» и уж тем более не был «зарей октября». Он стал мостом, связывающим новую петровскую Россию с Русью древней, традиционной, целителем великого раскола и ран, нанесенных Петром. И сегодняшняя послепушкинская Русь, несмотря на весь разрушительный информационный хаос в наших мозгах – это уже Русь единая, цельная, исцеленная. Нам лишь надо немного внутреннего покоя, чтобы услышать этот гулкий звон вечного русского Китежа.

Вот, собственно, основная канва и историческая подоплека всех новейших споров об очередных выборах наших путей развития.

Итак, Европа ли Россия? Азия ли она? Или же уникальная, самодостаточная, суверенная держава, имеющая свой независимый взгляд на все вещи этого мира?

Безусловно, как преимущественно белая, христианская страна, как наследница Рима и носительница христианской культуры, Россия – Европа. Европа даже в большей степени, чем тот сегодняшний Запад, который о своих христианских, эллинских, имперских корнях предпочитает не вспоминать. Россия – это другая Европа, Европа восточной духовности, Европа Восточного Рима – так, наверное, сказать будет точнее всего.

Азия ли Россия? Что ж, если не забывать о нашем христианском ядре, можно сказать и так. Как духовая наследница Константинополя, во владения которого входили когда-то Сирия, Египет, Палестина, Дамаск, Иерусалим – Россия, конечно, и Азия тоже. Ее державный орел зрит на Восток и Запад, ее имперские крыла призваны защищать и просвещать народы Азии и Европы…

И, конечно, Россия есть в то же время уникальная, самодостаточная, суверенная евразийская держава. Если, разумеется, помнить, что этому своему самосознанию Россия обязана все тем же имперским корням и все той же имперской миссии.

К чему же призвана Россия сегодня? Какую сторону принять ей в спорах между нынешней Европой, Америкой и Китаем?

В треугольнике сил между потерявшей духовную силу, уступившей имперские инсигнии и утратившей свою христианскую культуру Европой, набирающей силу «Срединной Империей», небо которой пусто, и модернистско-пуританской Америкой с ее неолиберально-неоконсервативной элитой, Россия призвана быть хранительницей традиции, остатков христианского Рима – такова ее историческая судьба и задача. Только в этом качестве она сохранит свою независимость, суверенитет и обретет свою всемирную миссию.

Отсюда должны следовать и наши сегодняшние геополитические выборы, где будет место и сближению с остатками традиционной Европы и прежде всего – с Германией как наследницей Священной Римской империи (но не с Евросоюзом и Европарламентом – этой похоронной командой исторической Европы), сближению с Китаем (а, может, в большей степени – с Японией, чей яркий, солнечный имперский дух нам очевидно ближе), а также с Индией, Ираном и всем индоарийским контуром традиционной мировой цивилизации. Но и с консервативной Америкой во главе с Трампом, поставившим своей целью сломать власть неолиберальной глобалистской элиты – тоже.

Вот наш настоящий исторический выбор, если мы действительно хотим быть не пешками в чужой геополитической игре, а личного «самостоянья», которое, как заметил Пушкин, не может быть основано иначе, чем на любви к «отеческим гробам», и – всякий раз новому возрождению из пепла.

Можегов В.И.

https://m.vz.ru/opinions/2019/9/13/996934.html

29.08.2019 Последняя революция: контркультурные хроники заката Европы

Авторский экспертный доклад Изборскому клубу.

Двадцатый век перепутал Бог умер с буги-вуги.

Иосиф Бродский

Крестные отцы из ФРС. Дебют

В 1913 году накануне Первой мировой войны возникла банковская структура ФРС, с помощью которой осуществлялось финансирование воюющих сторон. ФРС и связанные с нею банки в совокупности представляли собой главный узел мирового финансового капитала (не только американские, но и германские Варбурги, Куны и Лебы участвовали в его строительстве, Морган, один из ведущих флагманов ФРС, был человеком Ротшильда и т.д. и т.д.). Первая мировая война стала важнейшим этапом достижения ими внутренней сплоченности а также внешнего доминирования.

Всего за сутки войны воюющие страны тратили около 250 миллионов долларов (свыше 15 миллиардов на сегодняшние деньги!). Приняв во внимание, что накануне войны ежегодный национальный доход Англии и Германии оценивался примерно в 11 миллиардов золотых долларов, России — 7,5 миллиарда, а Франции — 7,3 миллиарда, не трудно убедиться, что уже к концу первого года войны все воюющие страны фактически стали банкротами. При любом исходе у этой войны были одни и те же победители – представители вышеназванного банковского пула.

«Сделать мир безопасным для демократии» — официальная цель войны, объявленная президентом Вильсоном, означала, прежде всего, уничтожение традиционных империй, служивших естественными препятствиями для свободного хождения капитала. Эта цель была блестяще достигнута в ходе войны. Именно творцы ФРС составляли свиту советников Вильсона в Версале, где они стали архитекторами послевоенной Европы. Кроме того, тогда же были созданы важные мондиалистские структуры.

Однако окончательной цели — формирования Мирового правительства — достичь не удалось. Англия и Франция бурно воспротивилось этим попыткам и новообразованная Лига Наций оказалась довольно-таки жалким инструментом. Неудачей закончилась и попытка большевизации Европы, которая также дирижировалась с Уолл-Стрит. Потерпели крах восстание спартаковцев в Берлине и Советская Бавария Курта Эйснера. Распался, не получив поддержки венгерских рабочих, коммунистический режим Белы Куна. Наконец, в 1920 году Красная армия Троцкого, рвущаяся к Берлину, потерпела поражение в битве на Висле и оказалась отброшена от границ Польши. В результате решительных действий маршала Пилсудского и мужественного ополчения фрайкора февральская фаза немецкой революции так и не перешла в октябрьскую.

Тогда тактика международной олигархии меняется. В 1923 г. Германия, начавшая выплачивать чудовищные репарации, обрушивается в чёрную бездну гиперинфляции. В ноябре 1923 года золотая марка стоит уже триллион бумажных, а уровень детской смертности в стране достигает 20%. Германия оказывается на грани полного развала и хаоса. Остановить который был призван так называемый «План Дауэса», разработанный группой Моргана. Согласно этому плану, Германии предоставлялся огромный кредит, с помощью которого страна могла бы продолжать выплаты репараций. При этом все активы Германии, ее машиностроение, железные дороги, банки, управление налогами переходили под власть «финансовых комиссаров» Моргана. «План Дауэса», фактически, означал «приватизацию» Германии американским банковским капиталом.

Результатом гиперинфляции и последующей «приватизации» страны стало обращение немецкого народа в полную нищету, а самой страны — даже не в колонию, а во что-то вроде загородного отеля и публичного дома для заокеанских туристов. Роскошные отели вдоль центральных улиц Берлина и Гамбурга, перед которыми толпились немецкие дети обоего пола, промышляющие проституцией, а вокруг – бескрайняя мусорная пустыня с копошащимся на ней нищим вымирающим населением… Так начинались «золотые двадцатые» Веймарской республики…

Иерусалим на франкском Иордане и генеральная репетиция сексуальной революции

В том же 1923-м году, когда Германия рухнула в бездну гиперинфляции, в Университете Франкфурта-на-Майне был организован Institut für Sozialforschung (Институт социальных исследований), позднее превратившийся в знаменитую Франкфуртскую школу, которой суждено будет стать одним из главных Think Tanks (фабрик мысли) молодёжной революции 60-х.

У истоков института стояли социолог Фридрих Поллок и Феликс Вейль (Felix Weil), сын богатого еврейского торговца из Буэнос-Айреса. Отправленный отцом в раннем возрасте учиться в Европу, Вейль увлекся марксизмом, а в 1923 году профинансировал германскую конференцию Erste Marxistische Arbeitswoche («Первая марксистская рабочая неделя»), в которой приняли участие Георг Лукач, Карл Корш, Рихард Зорге, Фридрих Поллок, Виттфогель и другие именитые марксисты. Успех мероприятия вдохновил Вейля, Поллока и его закадычного друга Макса Хоркхаймера на создание марксистской «фабрики мысли» (авторство самого понятия «танк-сенс» принадлежит по-видимому Вейлю). В те годы к социологии относились как к еврейской науке, Франкфурт-на-Майне называли «Иерусалимом на франкском Иордане», а сам Франкфуртский Университет считался бастионом академических марксистов. Весь проект целиком и полностью профинансировал деньгами отца сам Вейль.

В основу исследований института были положены идеи Дьёрдя Лукача (Лёвингера), активного члена Коминтерна, считавшегося наиболее крупным теоретиком марксизма, и итальянца Антонио Грамши, также агента Коминтерна, работавшего в Вене и Москве. Суть революционной теории Грамши: человек нового типа должен появится ещё до того, как победит марксизм, а захвату политической власти должен предшествовать захват «царства культуры». Таким образом, подготовка революции должна сосредоточиться на интеллектуальной экспансии в сфере образования и культуры. Причём, главная задача – искоренение христианства. Ведь, пока в европейском рабочем живо христианство, он никогда не станет до конца марксистом, подытоживал Грамши.

Контркультурные идеи Грамши не были чем-то совершенно новым для марксизма. Торжество пролетарской культуры требовало уничтожения всех институтов общества, включая религию, частную собственность и семью. Из самой сути марксизма вытекали идеи женской эмансипации и сексуальной свободы (феминистская деятельность Розы Люксембург и Александры Коллонтай). Поначалу идеи сексуальной свободы широко продвигались в Советской России, были легализованы аборты (Великобритания дорастёт до столь прогрессивного закона только в 1967 г., США – в 1973 г.), исчезает уголовная статья за гомосексуализм. Деятели лиги сексуальных реформ 20-х годов указывали на СССР как маяк сексуальной свободы. Однако, времена быстро менялись: вместе с венгерской революцией 1919 года потерпел поражения секспросвет Лукача, в конце 20-х советкий режим также сворачивает и ужесточает политику в области пролетарской морали. В целом кавалерийский налёт на традиционную культуру захлёбывается.

Тогда центром сексуальных экспериментов марксистов и становится Веймарская Германия. Вместе с американскими деньгами в театры, кино, печать и книжные магазины Германии хлынула порнография. Театры заполонили откровенные порнографические «ревю». Сексология вдруг становится модной и респектабельной наукой. Берлинский Институт Сексуальных исследований (Institut für Sexualwissenschaft) д-ра Магнуса Хиршфильда развивает бурную деятельность по популяризации всевозможных девиаций. Как грибы начинают расти «экспериментальные школы» с марксистским уклоном и сексуальным образованием[1].

Ещё более шокирующим был ночной аспект сексуальной революции. Берлин в это время превращается в столицу разврата. Мэл Гордон в книге «Паника чувств: Эротический мир Веймарского Берлина» одних только действующих проституток насчитывает 17 видов. Среди них особой популярностью пользовалась детская проституция. Детей можно было заказать по телефону или в аптеке. Сын Томаса Манна, Клаус, так характеризовал это время в своих воспоминаниях: «Мой мир, этот мир никогда не видел ничего подобного. Мы привыкли иметь первоклассную армию. Сейчас у нас первоклассные извращенцы». Стефан Цвейг так описывает реалии веймарского Берлина: «По всей Kurfürstendamm неторопливо прогуливаются нарумяненные мужчины и не все они профессионалы; каждый студент хочет заработать денег. (…) Даже Рим Светония не знал таких оргий, как бал извращенцев в Берлине, где сотни мужчин, наряженных женщинами, танцевали под благосклонными взглядами полиции. В крушении всех ценностей было какое-то безумие. Юные девочки хвастались своей распущенностью; достичь шестнадцати лет и быть под подозрением в девственности было постыдно…»

В 1932 году к Франкфуртской школе присоединяется Герберт Маркузе, которому суждено будет стать главным духовным гуру «новых левых» революции 60-х (именно ему принадлежит главный ее лозунг «Делай любовь, а не войну!»). Вплотную к учению Франкфуртской школы примыкали и идеи доктора Вильгельма Райха (1897-1957), также убеждённого коммуниста и ученика Фрейда. В Веймарской Германии Райх был известен своей сетью «клиник сексуальной гигиены» (т.е. секспросвета) для рабочих Германии. В 1934 г. увидела свет книга Райха «Сексуальная революция», намечавшая главные формулы будущей мировой секс-революции: широкое введение секс-образования; полная либерализация контрацепции, абортов, разводов; эмансипация брака (признание факта законности брака незначимым); отказ от наказания преступников, совершивших преступления на сексуальной почве и их лечение техниками психоанализа. Все это обосновывалось фрейдистским тезисом об освобождении культуры от гнета «психического подавления».

К 30-м гг. главным направлением Франкфуртской школы становится симбиоз идей Маркса и Фрейда. Хоркхаймер, новый директор института, создает на основе этого симбиоза свою «Критическую теорию», содержащую тотальную критику традиционной европейской культуры. В сущности, Хоркхаймер призывает к разрушению всякой традиции, не предлагая взамен ничего нового, ибо: свободное общество будущего само найдет формы своей культурной организации… По точной мысли Р. Реймонда, «теория критики представляла собой, по существу, деструктивную критику основных элементов западной культуры, в том числе христианства, капитализма, власти, семьи, патриархального уклада, иерархии, морали, традиции, сексуальных ограничений, верности, патриотизма, национализма, наследования, этноцентризма, обычаев и консерватизма»[2]

В 1933-м членам Франкфуртской школы, Вильгельму Райху и другим апологетам сексуального просвещения приходится бежать из Германии. Обосновавшись в США, на рубеже 40-50-хх гг. они разработали те концепции культурмарксизма, мультикультурализма и политкорректности, которые станут идейной основой «молодёжной революции» 60-х, а затем и мейнстримом неолиберализма. Современный англо-американский автор, пишущий под псевдонимом Лаша Даркмун, замечает: «Что же культурные марксисты вынесли из Веймарской Германии? Они уяснили, что для успеха сексуальной революции требуется неспешность, постепенность. “Современные формы подчинения”, учит Франкфуртская школа, “характеризует мягкость”. Веймар не удержался потому, что продвижение было слишком бурным. (…) Тот, кто хочет сварить лягушек заживо, должен довести их до состояния коматозного ступора, поместить в холодную воду и варить до смерти как можно медленнее».

Зигмунд Фрейд: Карфаген против Рима

Нельзя не видеть, что все ведущие идеологические тренды, движения современного глобализма идут в сущности к одной цели, каждый — своими путями: троцкизм – через перманентную революцию, фрейдизм – через революцию сексуальную, неоконсеватизм — через захват политической власти, неолиберализм — через захват экономики и финансов, культурмарксизм — через культурное доминирование, а мондиализм — объединяя все эти дискурсы общим идеологическим смыслом. Вписываются в этот букет также франкфуртская школа, боасианская антропология (отрицающая расовые и национальные различия), «семья нью-йоркских интеллектуалов» (контролировавшая культурную жизнь Америки 50-х, накануне контр-культурной революции), а также постмодернистская философия (ведь на поверку политическая программа Деррида в практическом плане идентична программе Франкфуртской школы).

Следующее признание Фрейда из его «Толкования сновидений» приоткрывает нам глубиную мотивацию его доктрины: «Ганнибал был любимым героем в мои последние школьные дни. И когда я в старших классах впервые начал понимать, что значит принадлежать к чуждой расе, фигура семитского генерала еще больше выросла в моем уважении. По моему юношескому пониманию Ганнибал и Рим символизировали конфликт между стойкостью еврейства и организацией католической церкви».

Сам юноша-Фрейд, по всей видимости, мечтал о роли нового Ганнибала, призванном сокрушить Рим. Эта «фантазия о Ганнибале» была одной из «движущих сил» моей «умственной жизни», зявляет он. Многие авторы, пишущие о Фрейде отмечают его ненависть к Риму, католической церкви и западной цивилизации в целом[3]. Работа «Тотем и табу» стала для Фрейда ничем иным как попыткой психоанализа христианской культуры. При этом, как считают исследователи Ротман и Айзенберг, Фрейд сознательно старался скрыть свою подрывную мотивацию: центральный аспект теории мечтаний Фрейда состоит в том, что восстание против сильной власти должно часто осуществляться при помощи обмана, с использованием «невинной маски»[4]. Очевидны и симпатии фрейдизма с троцкизмом. Сам Троцкий благосклонно относился к психоанализу[5].

Чтобы разделаться с европейской традицией, Фрейд «положил на кушетку» христианскую культуру и шаг за шагом деконструировал её. Замечательно, что сама психоаналитическая школа, имея все признаки тоталитарной секты, чуть закамуфлированной под науку, не особенно скрывала своих политических целей. В сущности, весь фрейдизм от начала до конца был примером идеологического мошенничества: как ещё можно назвать попытку сведения всего многообразия проявлений человеческой любви к половому инстинкту, а всех политических, социальных мировых проблем — к чистой психологии? Объявить, например, такие явления как национализм, фашизм, антисемитизм и традиционную религиозность — неврозом, что не устают делать фрейдисты вот уже на протяжении ста лет?

Отсюда ясно открывается направление дальнейшего похода преемников Фрейда (таких как Норман О. Браун, Вильгельм Райх, Герберт Маркузе), суть писаний которых сводилась к утверждению, что «если общество сможет избавиться от сексуальных ограничений, то человеческие отношения будут основываться на любви и привязанности». В этом тезисе свернута в сущности вся философия контркультурной революции, всё «движение хиппи», открывающее двери сексуальной свободе, мультикультурализму и, в конечном счёте, «диктатуре политкорректности». Вся псевдонаучная болтовня Райха и Маркузе и их психоаналитические утверждения оказались спекуляциями, направлеными на разжигание войны против белой цивилизации и культуры.

Пропаганда как искусство

Современная американская машина пропаганды, как мы её знаем, рождалась в горниле Первой мировой войны. Самые важные имена здесь Уолтер Липпман и Эдвард Бернейс. Уолтер Липпман — личность любопытная. У нас его знают как одного из создателей терминов «общественное мнение» (одноименная книга 1922 г.) и «холодная война» (одноименная книга 1947 г.). В Америке же он носит почётное звание «отца современной журналистики». По окончании Гарварда Липпман занялся политической журналистикой, и уже в 1916 г., привечен банкиром Бернардом Барухом и «полковником» Хаусом, ближайшими советниками Вильсона, в штаб команды президента. Столь стремительная карьера объясняется просто: Липпманн был креатурой банкирского дома «JP Morgan Chase», игравшего огромную роль в американской политике.

В администрации президента Липпману поручают важное дело: необходимо срочно изменить настроение американского общества от традиционного изоляционизма в сторону принятия войны. Именно Липпман привлекает к этой работе Эдварда Бернейса, племянника и литературного агента Зигмунда Фрейда и изобретателя PR[6], и за несколько месяцев друзьям удается почти невозможное: с помощью изощренной пропаганды и красочного живописания вымышленных зверств немецкой армии в Бельгии, толкнуть общественное мнение Америки «в пучину массовой военной истерии»…

Несколько позднее друзьям пришлось всё же признаться в своих выдумках и приносить извинения перед немцами. Дело, однако, было сделано. А испытанные во время войны приемы и техники снова пошли в ход. Ведь если можно продавать страх, ужас и ненависть, то, так же точно, воздействуя на человеческие инстинкты, можно продавать и обычные товары! Так ими было создано то, что известно сегодня как как Мэдисон-Авеню, — мировая армия рекламщиков с их изощренными техниками влияния на подсознание масс, принуждающих покупать и потреблять. Классическое в этом смысле достижение Бернейса: создание, по заказу табачных корпораций, моды на женское курение и продвижение феминистского движения.

Уже при президенте Гувере (1929-1933) идея «общества потребления» заняла место официальной американской доктрины: массы должны перманентно стимулироваться к выработке желаний, соответсвующих тем товарам и услугам, которые предлагает капитал. В этом ключ к экономическому прогрессу, именно так будет создано динамичное и стабильное общество управляемой демократии.

А после Второй мировой войны на страже демократии встанет фрейдизм. Дочь Зигмунда Фрейда, Анна Фрейд, бессменный гуру фрейдистского движения в Америке, была убеждена в роли психоанализа как идеального средства для контроля и управления человеческим сознанием. Психоанализ должен контролировать сущность человека так, чтобы тот никогда не стал фашистом, но навсегда оставался демократом, — считала она. Что это означало на деле? Защиту демократии от «белого гетеросексуального мужчины», приверженного традиционной культуре.

Центральной идеологией мондиализма стал неолиберализм. (Под мондиализмом мы понимаем идею объединения мира под властью единого мирового правительства. Неолиберализм же есть экономическая составляющая идеологии мондиализма). Впервые термин неолиберализм прозвучал на встрече либеральных интеллектуалов, организованной в Париже в августе 1938 года, и собравшей европейских экономистов, враждебных всем формам вмешательства государства в экономическую жизнь. Встреча, проходившая под лозунгом: отстоять либеральную свободу от социализма, сталинизма, фашизма и прочих форм государственного принуждения и коллективизма, получила название «Коллоквиум Уолтера Липпмана». Формальным предметом встречи стало обсуждение книги Липпмана «Хорошее общество» (The Good Society, 1937) — своего рода манифеста, объявляющего коллективизм началом начал всякого греха, несвободы и тоталитаризма.

При этом еще в конце Первой мировой войны Липпман, за кулисами Версальской конференции, участвует в создании англо-американского Института по международным отношениям, структуры (как и рождающийся в это же время Совет по международным отношениям, Council on Foreign Relations, CFR), призванной стать центром влияния финансовой элиты на англо-американскую политику. Это, фактически, первые, осевые структуры мондиализма и неолиберализма.

К концу ХХ века результаты неолиберальных реформ по всему миру более чем впечатляющи. Совокупная величина состояния 358 богатейших людей мира (только по официальным данным, далеким, разумеется, от настоящего положения дел) сравнялась с совокупным доходом беднейшей части населения планеты (2,3 миллиарда человек). Мировая финансовая элита шаг за шагом приближалась к своей главной цели — победе идей мондиализма, уничтожению национальных государств, государственных границ и созданию мирового правительства, о чем прямо пишет один из их идеологов Збигнев Бжезинский. Ровно тем же целям служит и культурмарксизм. Для продвижения неолиберальной революции необходимо поле, освобождённое от традиционных культур, традиционной морали, традиционных ценностей.

В этом пункте мы вплотную подошли к главному смысловому стержню и содержанию революции шестидесятых. Однако прежде, чем перейти к непосредственным её событиям и участникам, мы должны бросить взгляд на ещё одну колыбель революции — историю американского троцкизма, из которого вышли многие смыслы и герои будущей (контркультурной) революции.

Правая рука мондиализма

Будучи основателем и руководителем собственной Социалистической Рабочей Партии, Макс Шахтман стоял у истоков IV-го (троцкистского) интернационала. К концу 30-х в числе учеников Шахтмана мы уже видим такие важные в мире неоконов фигуры как Ирвинг Кристол (Irving Kristol), член IV-го Интернационала 1940 года, и Джин Кирпатрик (Jeane Jordan Kirkpatrick) – также член Социалистической Рабочей Партии Шахтмана, в будущем – советник по Международной Политике в кабинете Рейгана.

На рубеже 1939-40 гг. в среде радикального троцкизма происходит неожиданный поворот: Шахтман вместе с другим заметным троцкистским интеллектуалом, профессором Нью-йоркского университета Джеймсом Бернхэмом (выросшим в ирландской католической семье, но “совращённым” в троцкизм), заявляет о невозможности далее поддерживать СССР, выходит из IV-го Интернационала и СРП, уведя с собой около 40% её членов, и, основав новую левую партию, объявляет о необходимости искать «третий путь» в левом движении. Джеймс Бернхэм заявляет, что теперь, когда СССР ведет империалистическую политику (пакт Молотова-Риббентропа, вторжение СССР в Польшу и Финляндию), необходимо отказать ему во всякой поддержке.

И мечтательные взоры Шахтмана и К° обращаются к США как величайшему государству планеты, единственному, способному защитить евреев от Сталина и Гитлера. Так начинается новый путь перерождающегося троцкизма. К 1950 году Шахтман окончательно отвергает революционный социализм и перестаёт звать себя троцкистом. Встающего на путь праведный бывшего троцкиста привечает ЦРУ и влиятельные силы американского истеблишмента. Шахтман входит в более близкие контакты с левыми интеллектуалами, Дуайтом Макдональдом и группой Partisan Review, становясь своего рода точкой сборки Нью-Йоркских Интеллектуалов. Вместе с Шахтманом эволюционирует и Partisan Review, становясь всё более антисталинским и антифашистским. В 1940-е гг. журнал начинает популяризировать фрейдизм и философов Франкфуртской школы, и, таким образом, обращается в подготовительный орган будущей контр-культурной революции[7].

В 1960-х Шахтман сближается с демократической партией. А в 1972 году, незадолго до своей смерти, уже как открытый антикоммунист и сторонник войны во Вьетнаме, поддерживает сенатора Генри “Скупи” Джексона, ястреба-демократа, большого друга Израиля и врага СССР. Сенатор Джексон становится вратами в большую политику для будущих неоконов. Дуглас Фейт, Абрам Шульски, Ричард Перл и Пол Вулфовиц начинают как помощники сенатора Джексона (все они займут важнейшие посты в администрации Буша). Джексон станет учителем будущих неоконов в большой политике. Кредо Джексона: с Советским Союзом надо не договариваться, Советский Союз необходимо разрушить – станет отныне главным кредо будущих неоконов.

Итак, как некогда Лев Троцкий уплывал из Америки с открытым кредитом от Якоба Шиффа делать революцию в России, так теперь его бывшие последователи готовились к тому, чтобы совершить революцию в самих США, и торпедировать потерпевший неудачу эксперимент на Востоке. Столь резко изменившие свои идеологичекие установки бывшие троцкисты очевидно нуждались в новом философском обосновании своей борьбы. Им нужен был духовный учитель, взамен Маркса и Троцкого. И такого учителя они скоро обрели в лице эзотерического философа Лео Штрауса (Leo Strauss, 1899-1973). Этот человек до сих пор в различных кругах пользуется неоднозначной репутацией философа-злодея и «еврейского гитлера». И репутация эта связана именно с неоконами (за которыми даже укоренилась кличка леоконы, то есть последователи Лео Штрауса).

Подобно ученикам Шахтмана, Штраус испытал ужас перед европейским фашизмом, и, особенно, гитлеризмом (в гитлеровском «арийстве» нет никакого внятного смысла кроме отрицания еврейства – его слова). А следом – отвращение к либеральной демократии, итогом которой, в сущности, и стал национал-социализм. Вывод Штрауса однозначен: Западную цивилизацию необходимо защитить от себя самой. Но каким образом? При том моральном разложении и гедонизме, к которым ведет либерализм, западные демократические режимы обречены. Спасти мир может «высшая истина», которая заключается ни в чём ином, как познании нигилистической сущности мира. Исходя из этой парадигмы, Штраус, во-первых, приходит к отрицанию демократии: массам ни в коем случае доверять нельзя, тем более доверять им какие бы то ни было «демократические» рычаги власти. А во-вторых, — к отрицанию либерализма: массам ни в коем случае нельзя давать разлагаться в гедонизме или гамлетовских сомнениях, как предполагает либеральная догма. «Политический порядок может быть стабильным только, если он объединён внешней угрозой». Если же внешней угрозы не существует, её следует сфабриковать. Ибо, каким же еще образом либеральной демократии ответить на вызов тоталитарных режимов? Демократии должны быть готовы к ответу, а, следовательно, массы нужно постоянно держать в тонусе, пугая их образом врага и готовя к большой войне. Необходимо вернуться к идеалам «благородной лжи» («noble lie»), без минимальной дозы которой не жизнеспособно никакое общество [8].

Штраус не ограничивается даже этим и объявляет, что элита не связана никакими моральными обязательствами перед управляемым ею «безмолвным стадом». Ей все должно быть позволено в отношении вторых. Ее единственным приоритетом должно стать удержание власти и контроль над массами, чьими уздами и поводьями должны стать ложные ценности и идеалы, призванные предотвратить нежелательный ход событий. Штраус является также автором идеи конструктивного хаоса. «Тайная элита приходит к власти с помощью войн и революций. Чтобы удержать и обеспечить свою власть, ей нужен конструктивный (управляемый) хаос, направленный на подавление всех форм сопротивления», — говорит он. (Позднее его ученики, неоконы, придумают термин “созидательное разрушение” для оправдания бомбардировок ближневосточных городов и разрушения неугодных государств).

Философ не говорил, кажется, ничего такого, что противоречило бы традиционной пуританской морали, вскормившей американское общество и американскую государственность. Учение Штрауса сводилось к тем же, в сущности, идеям и идеалам, которые проповедовал (или просто молча внедрял в жизнь) Жан Кальвин и его последователи-пуритане: мир делится на горстку избранных Богом (знаком избранности которых является материальное благополучие) и прочую массу отверженных. Как справедливо заметил крёстный отец неоконсерватизма Ирвинг Кристолл: в отличие от всех прочих разновидностей правой идеи в США, неоконсерватизм является «отчетливо американской» идеологией, идеологией с «американской косточкой».

Профессор Дроне словами самого Штрауса так формулирует их квинтессенцию: «Есть несколько кругов учеников, и менее посвященные годятся, но для другой цели; своим же ближайшим ученикам передаём тонкости учения вне текста, в устной традиции, совсем почти тайно.[…] Воспитываем несколько выпусков, все посвящённые составляют как бы секту, помогают друг другу с карьерой, делая её сами, держат в курсе учителя. […] через несколько десятков лет „наши“ без единого выстрела берут власть в самой сильной стране мира»[9].

Влияние неоконов, как (по сути) неотроцкистов на америкаснкий истеблишмент трудно переоценить. Даже республиканец Дж. Буш-младший, вроде бы далёкий от левизны, в 2005 году призывает к глобальной демократической революции, в чём уподобляется левым глобалистам. Именно её необходимостью он оправдывал интервенцию в Ираке, а также поддержку различных «цветных революций».

Пороховой заряд в центре мира

В названии данной главы процитировано высказывание Эрнста Блоха: «Музыка — пороховой заряд в центре мира». Но почему именно музыка стала центром, духом, сердцем контркультурной революции? Почему прежние революции, волна за волной, удар за ударом обрушивающиеся на традиционных христианский мир, имели религиозный (Лютер, Кальвин), политический (Маркс, Ленин, Троцкий) смысл, а духовным ядром последней, революции сознания стала именно музыка? На этот вопрос можно было бы ответить так: музыка — первозданный фундамент культуры. Музыка сродни архитектуре. По слову Пушкина, «одной любви музы́ка уступает. Но и любовь — мелодия…» Музыки преисполнена всякая настоящая религия, она — жизнь религии, её живая душа.

Наконец, музыка наиболее мультикультурное, интернациональное из всех искусств, не требующее ни слов, ни смыслов, ни образов: идеальное зелье силы в магическом искусстве столпотворения… Религия, философия, поэзия, даже политика обращены к сознанию, к сердцу, и потому — слишком сложны. Музыка обращена к самым древним, глубинным началам мира и человека, самым их расплавленным магмам, туда, где «есть только ритм», и где «только ритм и возможен»… Поп-хит мгновенно облетает земной шар, застревая в миллионах голов, навязывая себя миллионам языков. Музыка имеет мягкий гипнотический эффект, внушая человеку устойчивые эмоциональные состояния, которые при повторении легко возникают вновь. А эмоциональные привычки, в конце концов, становятся частью характера.

Теодор Адорно был тем человеком, труды которого подготовили контркультурную революцию 1960-х. Поэтому взглянем на эту личность внимательнее. Теодор Адорно (Визенгрунд) родился 11 сентября 1903 году во Франкфурте-на-Майне. Во Франкфуртском университете изучал философию, музыковедение, психологию и социологию. Там же познакомился с Максом Хоркхаймером и Альбаном Бергом, учеником композитора-модерниста Арнольда Шёнберга. Вернувшись во Франкфурт, он увлёкся фрейдизмом и с 1928 г. уже активно сотрудничает с Хоркхаймером и институтом социальных исследований. Как ученик Шёнберга и апологет «нововенской школы», Адорно был главным теоретиком «нового искусства» во Франкфуртской школе.

Арнольд Шёнберг (1874-1951) изобрёл собственную систему «12-тональной музыки», отринув классическую, созданную старой церковной и традиционной европейской школой. То есть, отбросил классический семиступенный звукоряд, подчиненный власти доминанты, с его традиционными (минор и мажор) октавами, заменив их атональной двенадцатиступенной «серией», в которой все звуки оказались равны и равноправны. Это была поистине эпохальная революция!

Традиционную нотную грамоту, как мы её знаем, изобрёл флорентийский монах Гвидо д’Ареццо (990-1160), дав каждому знаку нотного стана имя, связанное со словами молитвы Иоанну Крестителю:

(UT) queant laxis

(RE)sonare fibris

(MI)ra gestorum

(FA)muli tuorum

(SOL)ve polluti

(LA)bii reatum,

(Sa)ncte Ioannes

В переводе с латинского: «Чтобы слуги твои голосами своими смогли воспеть чудные деяния твои, очисти грех с наших опороченных уст, о, Святой Иоанн». В ХVI веке слог ut заменили на более удобный для пения do (от лат. Dominus – Господь). Тогда же, во времена первой гностической революции Возрождения, в угоду новой моде изменились и имена нот : Do – Dominus (Господь); Re – rerum (материя); Mi – miraculum (чудо); Fa – familias рlanetarium (семья планет, т.е. солнечная система); Sol – solis (Солнце); La – lactea via (Млечный путь); Si – siderae (небеса). Но и новые имена, как мы видим, подчёркивали стройную иерархию звукоряда, в котором каждой ноте полагалось не только своё место в иерархии гаммы, но и своё почётное место в общей иерархии космоса.

Двенадцатитональная система Шёнберга, которую маэстро назвал «додекафо́нией» (от греч. δώδεκα — двенадцать и греч. φωνή — звук), отрицала всякую иерархию, благозвучие и гармонию, признавая лишь абсолютное равноправие «серий» из «двенадцати между собой соотнесённых тонов». Грубо говоря, в рояле Шёнберга больше не было ни октав, ни белых, ни чёрных клавиш — все звуки оказались равны. Что, несомненно, было весьма демократично.

Очевидно, что коммунисту Адорно революция Шёнберга пришлась по душе. Однако, мысль его шла гораздо дальше мысли Шёнберга, не оставившего никакой философской интерпретации своей системы. Двенадцатитоновая музыка, убеждал своего читателя Адорно, освобождала от принципа господства и подчинения. Фрагменты, диссонансы — это язык земного человека, изнемогающего от удручающей бессмысленности бытия… Если прежняя музыка была «языком ангелов» и стремилась к «преображению страстей», то новая — становилась голосом «непросветлённого страдания» маленького человека, каждой «страдающей единицы», её боли и ужаса. Все же прежние иерархии, как не отвечающие стремлениям индивида, требовали, согласно Адорно, упразднения. Музыка в видении нашего философа оказывалась неким «социальным шифром: это единственная область, где человек может схватывать настоящее, настоящее, которое способно длиться. Поэтому именно музыке дано ломать застывшие формы, «разрушать законченность» общественного бытия, «взрывать» тот «затвердевший» социум, который есть лишь «кунсткамера, имитирующая жизнь».

В США Адорно пишет вместе с Хоркхаймером, «Диалектику просвещения» — «самую чёрную книгу критической теории». Вся западная цивилизация (включая Римскую империю и христианство) объявлялась в этой книге клинической патологией и представала бесконечным процессом подавления личности и утраты индивидуальной свободы. Поскольку в тогдашних США издать такую откровенно антихристианскую книгу было невозможно, она вышла в Амстердаме в 1947-м, оставшись, впрочем, почти незамеченной. Однако, на волне молодёжной революции 60-х обрела вторую жизнь, активно распространяясь среди бунтующих студентов, а в 1969-м была, наконец, переиздана, став фактической программой студенческого движения и неомарксизма.

В 1950 г. выходит «Авторитарная личность», книга, которой суждено было стать настоящим тараном в руках лево-либеральных сил в их компаниях по борьбе с «расовой дискриминацией» и прочими «предрассудками» американских правых. Адорно сводил всю сложность политических, исторических, социальных вопросов к чистому психологизму: «авторитарную личность» (т.е. фашиста) порождает традиционное воспитание авторитарной семьи, церкви и государства, подавляющих её свободу и сексуальность. Белым народам предлагалось разрушить все свои культурные, национальные, семейные связи и обратиться в низко организованный сброд, а всевозможным маргиналам и меньшинствам (неграм, феминисткам, отщепенцам, евреям) принять бразды правления: перед нами фактически готовая к применению идеология хиппи или основы идеологии политкорректности, как мы её знаем сегодня. Восстание детей против родителей, сексуальная свобода, пренебрежение социальным статусом, резко негативное отношение к патриотизму, гордости за свою расу, культуру, нацию, семью — всё то, что получит яркое выражение в революции 60-х, будет уже ясно проговорено в «Авторитарной личности».

Спросим далее: есть ли в мире Адорно, среди всех его воплей «непросветленного страдания», составляющих основной нарратив нескончаемого водопада текстов, что-либо устойчивое? Несомненно: это — страх перед «фашизмом», как первоисточник всех перманентных истерик. Ведь, — и этот ужасающий вывод он должен был неизбежно сделать — вся без исключения европейская культурная традиция порождает фашизм. Итак, если читать книги Адорно ввиду их совершенной вздорности нормальному человеку невозможно, определить их пульсирующую красной тревожной лампочкой «точку сборки» не составляет труда: это страх, порождающий ненависть к классической европейской культуре: католической церкви, римской империи, христианскому государству, традиционной семье, национальной организации, которые должны быть деконструированы раз и навсегда, чтобы «это не могло повториться». Деконструированы в том числе (и, может быть, в первую очередь) и с помощью новой авангардной музыки. Ведь если национал-социалистам удалось построить империю, вдохновляясь драматическими полотнами Вагнера, почему нельзя построить новый чудный мир, руководствуясь идеями Шёнберга?[10]

Хаос «непросветлённых» атомов — вот в сущности и всё, что должно было остаться от большого взрыва классической культуры и цивилизации в мире, в котором одерживала победу новая эстетика. Впрочем, тотально деконструируя христианскую культуру и классическую традицию («язык ангелов»), Адорно, воспевает музыку модерна в лице родной для него «новой венской школы», которая дала не что иное как воссоздание «звуков божественного имени» и «воскрешение немых фигур божественного языка». Иными словами, упраздняя христианскую традицию с её «спекулятивной триадой», Адорно тут же уносит громыхающую кавалькаду своей философии к представлениям Каббалы. Впрочем для нашей «еврейской секты» (как едко окрестил Франкфуртскую школу известный иудей-традиционалист Гершом Шолем) это было скорее правилом, нежели исключением.

Вообще, мир наш странно устроен. Террориста взорвавшего бомбу в метро отлавливает полиция, осуждает общество и газеты. Террористу, закладывающему бомбу под всё мироздание в целом, жмут руку президенты государств, которые он собирался снести с лица земли, а научные сообщества превозносят его как важного философа и гуманиста…

Итак, к началу 60-х всё было готово для контркультурного взрыва: подкоп совершён, взрывчатка заложена, провода подведены. Оставалось последнее: породить актуального философа, который мог бы духовно возглавить молодёжную революцию (что и совершила Франкфуртская школа в лице Герберта Маркузе — интеллектуального знамени новых левых) и найти то, что могло бы объединить всех новых революционеров повсюду в мире. То есть, ту музыку, которая могла бы стать настоящим «социальным шифром» для всех детишек, решивших порвать с родительским миром, взрывая затвердевший социум, всю эту «кунсткамеру, имитирующую жизнь»: новую горячую музыку, которая стала бы последней бомбой, заложенной под этот мир… И, конечно, такая музыка не замедлила появиться.

Шестьдесятвосьмой или Первая Оранжевая

Феномен 68-го не вписывается в обычные рамки, топорщится и лезет своими краями из любого контекста. Студенческие волнения, начинавшиеся в университете Беркли (Калифорния) с движения студентов за свободу слова в 1964, подобно степному пожару охватили все университеты США, а затем перебросились в Европу (Западная Германия, Швеция, Италия, Франция) и даже Японию… Одновременно Америку потрясают чёрные бунты, Испанию, Великобританию, Францию — рабочие забастовки… И везде — пожары, баррикады, рукопашные столкновения с полицией, «коктейли Молотова» и т.д… Причём всё это происходит на фоне беспрецедентного экономического роста как в США (где за первую половину 60-х безработица сократилась до рекордного уровня, валовой же национальный продукт наоборот, показывал рекордный рост 4—6 % в год), так и в Европе…[11]

Но и это не всё. Бушуют партизанские войны во Вьетнаме, Гватемале и Анголе, войны на Ближнем Востоке, беспорядки в Латинской Америке, Австралии, Азии. Одновременно, мир переживает наступление ислама и исламизацию негритянского населения Штатов, распространение буддизма, индуистских сект, неоязычества, сатанизма и неоспиритуализма в Европе и США, взрывной рост всевозможных религиозных и политических группировок, в том числе террористических, по всему миру…

Понятно, что попытки сложить весь этот калейдоскоп в единую устойчивую картину рождает недоумение: кажется, весь мир сошёл с ума, причём по всем поводам сразу. События красного парижского мая кажутся лишь самой яркой манифестацией, кульминацией всего этого безумия. Попробуйте отыскать точку опоры в том эпицентре хаоса, которым является всякая революция, в особенности, вдохновляемая лозунгами вроде: «вся власть воображению» и «Je veux dire quelque chose mais je sais pas quoi» («Я хочу что-то сказать, но я не знаю что»). Тем более, что процесс, как стало тогда известно, важнее результата – открытие, которым не пренебрегли позднее и наши Перестройка с Гласностью, предлагавшие куда-то идти, что-то начинать делать, но не предполагавшие ясной цели этих движений. Наконец, раздражение вызывает контраст между вопиющей несерьезностью (какие-то инфантильные студенты, Че Гевара, Мао и Троцкий, лозунги вроде: «Нет экзаменам!», «Все хорошо: дважды два уже не четыре», «Всё – и немедленно!») этой революции и её нешуточным результатом. Все это было бы мило, будь действительно лишь карнавалом, спектаклем, хеппинингом, экранизацией «Праздника непослушания» и «Вредных советов». Хорош, однако, спектакль! 10 млн. бастующих, баррикады на улицах, Биржа горит, власть растеряна, президент покидает страну…

Самое простое объяснение масштабов происходящего вероятно таково: мир в это время стал по-настоящему глобален, таким его сделали СМИ, ТВ, международная банковская система и экономика (в том числе процессы объединения Европы: ЕОУС, Общий рынок и др.). Американский проффессор Уильям МакНил замечает, что в 1960-е впервые за 10 тысяч лет существования нашей цивилизации число горожан превысило число крестьян на планете. В США число университетов за тридцать послевоенных лет выросло с 40 до 600, во Франции за то же время число людей с высшим образованием — с 3% до 20%. Похожая картина наблюдалась и в СССР. Резкое повышение образовательного ценза плюс доступность информации (поп-хит, подобно спутнику мгновенно облетающий мир) плюс резкое увеличение численности молодежи (последствие бэбибума, послевоенного всплеска рождаемости) — таковы первые условия революции.

Одновременно мир, который вдруг стал глобален, стал терять объединяющий его до сих пор духовный фундамент. Второй Ватиканский собор (1962-65) явил собой по сути тотальную капитуляцию Католической церкви перед духом либерализма. Католические институты, которые до сих пор удерживали мир как в некоем духовном каркасе, вдруг резко ослабли и мир пришёл в движение… Или, лучше сказать — стал скатываться в хаос. Последнее, конечно, объясняет не всё, но, во всяком случае, многое: цунами сектантства всех видов, экспансию ислама и индуистских сект, неоязычества и нью-эйдж, успех сексуальной революции, феминизма, резкое ослабление цензуры, в результате чего Америку и остальной мир захлестнул вал порнографии, закон о миграции 1965 года, обрушивший на США наводнение цветных мигрантов, признание нормальности гомосексуализма в 1973 (после беспрецедентной атаки гомосексуального лобби, начавшейся стоунволлскими бунтами 1969-го)…

Герберт Маркузе… Именно его книги, и, прежде всего «Эрос и цивилизация» (1955) обрели колоссальную популярность в студенческих кругах середины 60-х. В «Эросе и цивилизации» идейный завершитель Франкфуртской школы перелагал философию Макса Хоркхаймера и Теодора Адорно, рассчитанную на культурную элиту, на язык, понятный бэби-бумерам (то есть, первокурсникам американских университетов 1968-го): «делай то, от чего получаешь удовольствие», «никогда не заставляй себя ходить на работу», «занимайся любовью а не войной». В этих и подобных им незамысловатых формулах, в которые Маркузе перевёл основные наработки Франкфуртской школы, фрейдо-марксизм доходил до самого примитивного сознания только что научившегося читать студента. Сирены «Эроса и цивилизации» Маркузе пели свои сладкие песни прямо в уши детишкам-бэби-бумерам. Личность, которую порождает существующий порядок вещей, есть личность угнетённая, личность «с поднятыми руками», измученная неврозами, поскольку её сексуальность подавлена государством, церковью и авторитарной семьёй. В том светлом будущем, к которому мы идём, мы устраним существующий порядок угнетения. Мы освободим Эрос, выпустим на свободу Либидо, в нашем чудном новом мире «полиморфной порочности» каждый будет делать только то, что захочет; в нём не будет работы, мы будем только играть…

Сегодня нас, конечно, не может не поражать агрессивный примитивизм ключевой книги молодёжной революции 60-х. Книги Маркузе били прямой наводкой прямо в сердца детишкам из предместий индустриальных центров Америки: твои отцы-буржуи — одномерные тупицы, отрыжка общества подавления. Но ты знаешь тайну «либидо», и потому ты — элита («хиппи» — знающий). И детишки внимали, открыв рты, истекая либидо и выпадая из конвергентного общества. Если Аллен Гинзберг был живым вождём, увлекающим за собой нестройные толпы новых левых (Карло Маркс — как называл его Джек Керуак), то Маркузе стал их главным духовным ментором. В 1965 г. опрос лидеров новых левых показал огромную популярность среди них Пола Гудмана и Маркузе в сравнении с Марксом и левыми старой школы (слишком, разумеется, сложными и скучными).

В книгах Маркузе были, конечно, и более конкретные программные установки. Например, продолжение идей Троцкого о чёрных и иных расовых меньшинствах, как основном потенциале коммунистической революции в США. Собственно, это и был главный тезис Маркузе: чёрные и другие меньшинства, выходцы из стран третьего мира, маргиналы, феминистки, ЛГБТ-шники должны стать новым пролетариатом новой культурной революции, направленной «против всего культурного истеблишмента, в т. ч. против нравственности существующего общества». Не только радикальная переоценка ценностей, не только снятие всех табу (и в первую очередь — сексуальных), но и «лингвистический протест», то есть «переворачивание» с ног на голову «всех значений», как писал он в «Эссе об освобождении». Проповедь «великого отказа» Маркузе призывала к отречению от всех завоеваний белой цивилизации. Ведь именно белые виновны в мировой эксплуатации! И, прежде всего, — эксплуатации меньшинств. Главным же орудием борьбы против белого мира и цивилизации и должно стать освобождение «мощной, первобытной силы секса от всех цивилизационных ограничений».

Французскими Гинзбургом, Маркузе и Эбби Хоффманом (лидер американских йиппи) стали Жан-Поль Сартр, Жан Люк Годар и маленький рыжий лидер парижских бунтовщиков — Дэниэл Кон-Бендит. Революция началась с того, что Дэня (называвший себя лидером «движения за сексуальную свободу») потребовал у министра образования, выступающего с речью в Нантере, свободного доступа в женские общежития. В самом деле, что может быть насущнее для студента в восемнадцать лет, чем проблема его допуска в женское общежитие? («Секс – это прекрасно! Мао Цзэ-дун», — один из образцовых лозунгов Сорбонны). С другой стороны, по сравнению с протестами, последовавшими после исключения Дэни из университета, едва ли десятимиллионная трехнедельная забастовка французских рабочих ради десятипроцентной надбавки к зарплате, выглядела более серьезно («Будьте реалистами, требуйте невозможного!» — ещё один лозунг революционного Парижа).

То, что кучке юнцов, вооруженных преизбытком гормонов и лозунгами типа «запрещается запрещать», «анархия — это я», «оргазм здесь и сейчас!» чуть было не удалось сорвать солидную европейскую страну в революцию — представляет собой один из удивительных феноменов 68-го, возможно даже главный из них. С другой стороны, события мая 68-го и не могли перерасти в полномасштабное восстание. Предварительные ласки, стимуляция и эрекция — вот что такое Жан-Поль Сартр в Сорбонне или Герберт Маркузе в Беркли. Далее последовал выброс позитивной энергии, после чего революция неизбежно обмякла… Бунт, как степной огонь, в мгновение ока захвативший десятки тысяч юнцов (а затем и миллионы поднятых профсоюзами бастующих рабочих), иссяк столь же безвременно и внезапно.

Одной строгой, краткой (четыре минуты) речи Де Голля 30 мая хватило, чтобы положить конец безобразию. Одного-единственного уверенного движения отца нации (вытягивающего даже не пистолет из кобуры, а ремень из своих генеральских штанов) оказалось достаточно, чтобы остановить эту радостную вакханалию «детей Маркса и кока-колы» (выражение Жан-Люка Годара) и спасти здравый смысл заодно с цивилизацией.

Впрочем, 13 мая, когда во Франции началась всеобщая забастовка, рыжий Дэня с друзьями уже отдыхал на Атлантическом побережье в Сен-Назере (что комично соответсвует еще одному лозунгу революционеров: «под булыжником –пляж!»). Первая Оранжевая, первыми «соцсетями» которой стали фильмы Жан-Люка Годара, памфлеты Жан-Поль Сартра, и, разумеется «секс, наркотики, рок-н-ролл» («три начала и три составных части» контркультуры 60-х), кончилась тем, чем она и должна была кончиться… В итоге на выборах в парламент за голлистов проголосовало 75% (!) французов – потрясающий результат. В США сенатор Джордж Уоллас, независимый кандидат, баллотировавшийся на президентский пост под лозунгами сегрегации, получил почти 10 миллионов голосов. А выборы 68-го выиграл республиканец Ричард Никсон под лозунгом «Закон и порядок». Нет, консервативный мир не собирался сходить с ума вслед за горсткой обдолбанных малолеток и голосовал за закон и порядок.

Но вирус «шестьдесятвосьмых» продолжал точить дряхлеющее тело мира. И не мытьем так катаньем, «шестьдесятвосьмые» (soixante-huitards, «парни 68-го», как их называют во Франции) побеждали. В феврале 1969-го, когда де Голль вынес на всенародный референдум реформу Сената, обещанную им ещё в мае 1968-го, заранее объявив, что в случае проигрыша уйдёт, он сдержал слово. Де Голля добили не «шестидесят-восьмые», его (при всех его прежних тяжких грехах) добили старые, консервативные представления о порядочности и морали.

К концу 60-х «Теория критики» Франкфуртской школы, тщательно разработываемая по многим направлениям («теория матриархата», упраздняющая идею традиционной семьи с доминирующим отцом; «андрогинная теория», представляющая мужчину и женщину как навязанные обществом роли и заменяющая их унисексом; «теория личности», «теория власти», «теория сексуальности», «расовая теория», «теория права», «теория литературы» и проч.) одерживала уверенные победы. Цитируя название песни The Beatles, «с небольшой помощью моих друзей» (а это означает: лево-либеральной прессы, мондиалистского лобби, пиар контор Мэдисон-авеню, секты «нью-йоркских интеллектуалов», контролирующей культурный мир США, битнического, хиппанского, новолево-студенческого, фрейдистского, боасианского, феминистского, расового, ЛГБТ-движений, экзистенциалистской и постмодернистской философий, и проч. и проч. и проч.) теориям Франкфуртской школы и следующим из них контркультурным практикам удалось добиться доминирования практически на всех направлениях.

Мессия более популярный, чем Иисус

Вообрази, что нет ни рая, // ни ада под нами, // что над нами лишь небо… // Вообрази, что все люди // живут сегодняшним днём… // Вообрази, что мир больше // не поделен на страны // и нет ничего, за что стоит умирать // или быть убитым, // что нет больше религий, // что все люди равны и живут в мире… // Вообрази, что нет больше ни собственности, // ни жадности, ни голода, // что все стали братьями… // Скажешь, что я мечтатель, // но присоединись к нам // и мир станет таким…

«Imagine» («Вообрази») была написана Ленноном в 1971-м, уже после распада The Beatles, но песню эту можно назвать квинтэссенцией послания рок-революции шестидесятых. Сам Леннон называл её коммунистическим манифестом (оговариваясь, впрочем, что сам не является коммунистом). Все благоглупости, все несбыточные фантазии, все технологии обработки сознания Фрейда, Райха, Адорно, Маркузе, Пола Гудмана и прочих властителей дум 60-х отражены в этом гимне волосатого поколения (и настоящем манифесте мультикультурализма, глобализма и политкорректности, как мы их знаем сегодня) в полной мере. Песня вполне могла бы стать гимном сегодняшней Демократической партии США или будущего мирового правительства.

Образ Джона Леннона в виде Большого Брата будущего неолиберального тоталитаризма выглядит немного жутковато, но, кажется, довольно точно. В списке 500 величайших песен всех времён журнала Rolling Stone «Imagine» занимает третье место. Профессиональное американское издание «Performing Songwriter» называет её «лучшей композицией всех времён и народов». Экс-президент США Джимми Картер утверждал, что «во многих странах мира, в которых он бывал, “можно услышать „Imagine“ почти так же часто, как национальные гимны». Наконец, в мае 2009-го года мелодия этой апологетически-атеистического гимна была исполнена на колоколах Ливерпульского кафедрального собора…

Содержание песни — совершенный инфантилизм, сущий детский сад, рассчитанный на людей, лишённых всякой исторической памяти, понятия об онтологической реальности, да и просто разума. Заметим, кстати, что эта и подобные ей благонравные колыбельные стерильных во всех отношениях умов, как будто только что вылезших из пробирки (очевидно, результат «электропрохладительных кислотных тестов» 60-х) — создание человека, явно не чуждого мессианского комплекса, говорившего в 1966-м в интервью газете Evening Standard, что рок-н-ролл переживет погибающее христианство.

В Англии этот выпад пропустили мимо ушей. Однако, когда пять месяцев спустя, перед новыми гастролями в США, американский молодёжный журнал Datebook вынес слова Леннона на первую полосу, с анонсом на обложке, в благочестивой ещё тогда Америке (не в Нью-Йорке, конечно, а в так наз. «библейском поясе») они вызвали настоящий скандал. На битлов посыпались нешуточные угрозы (так, перед концертом в Кливленде позвонил неизвестный и сообщил что на концерте Леннон будет убит). Более двадцати радиостанций Юга отказались транслировать Битлз. Эпштейн даже хотел отменить гастроли, и лишь угроза неустойки в миллион долларов заставила его решиться… Роковая фраза догнала Леннона 8 декабря 1980-го, в виде молодого фанатика Марка Чапмана, который, как доподлинно известно, был возмущён именно его репликой «Мы популярнее Иисуса». Ещё более возмутили его песни «God» и «Imagine». На судебном процессе он утверждал , что любил петь последнюю с изменённым текстом: «Imagine John Lennon dead» («Представь, что Джон Леннон мёртв…»).

Существует также мнение, что еврейские СМИ специально раздули скандал, чтобы заслонить другую неосторожную фразу Джона, прозвучавшую примерно в это же время: «Шоу-бизнес — это филиал еврейской религии». Как бы то ни было, в головах подростков, детей из всё ещё благочестивых белых семей, институциализированное христианство в ходе хиппанской революции было разгромлено. У нас в России случилось несколько иначе, что и понятно: советский истеблишмент исповедовал атеизм. Следовательно, и революция против него принимала зачастую формы возвращения к религиозной традиции. В самих названиях первых советских рок-групп звучит этот пафос возвращения к корням: «Санкт-Петербург», «Скоморохи», «Патриархальная выставка». (Впрочем, не обошлось и без типично русского религиозного безумия: печальной истории Коли Васина и его «Храма Джона Леннона».)

Недавно мне на глаза попался снимок: Пасха в Нью-Йорке 1950-х, небоскребы иллюминированные крестами светящихся окон… Представить себе такое сегодня совершенно невозможно. И это тоже — результат контркультурной революции. Да Джон и сам, как мы уже заметили, был не чужд мессианского комплекса. Пит Шоттон, близкий друг Джона, рассказывал, как 18 мая 1968 года, вызвав Маккартни, Харрисона и Старра на собрание в Apple Corps, Джон, очевидно, находясь под изрядным воздействием кислоты, заявил, что является реинкарнацией Христа и потребовал выпустить по этому случаю официальный пресс-релиз. «Я должен рассказать вам кое-что очень важное. Я — Иисус Христос. Я снова вернулся…» После неожиданного признания Джона заседание было прервано на обед. После обеда Леннона видимо отпустило, тему закрыли и более к ней не возвращались.

Когда в 1969-м Эндрю Ллойд Уэббер предложил Леннону роль Христа в опере «Иисус Христос — суперстар», тот отказался, заметив однако, что если бы Йоко Оно предложили роль Марии Магдалины, он бы подумал. Понятно, что бунтари-рокенрольщики из англиканских (Джон и Ринго) и римо-католических (Пол и Джордж) семей, не жаловали формализованной религии и были типичными агностиками. Что, в общем, и требовалось. В США молодёжь всё ещё была христианской. Консервативный по своим убеждениям Элвис Пресли критиковал Битлз именно за их чрезмерную расхристанность.

И, конечно, именно Джон стал иконой, мессианским ликом новой пост-религии, три источника и три составные части которой – секс, драгс, рокенрол – стали вдохновением поколения 60-х. Джон не был, конечно, марионеткой, он был личностью сильной и достаточно независимой. Вероятно, он немало мог бы рассказать о подоплёке происходящего в 60-е, и, вероятно, многие вздохнули с облегчением, когда его не стало. Тем более, что он был не первый (Джек Керуак, Элвис), кто готов был делать выводы, не укладывающиеся в сакральный канон лево-либерального дискурса.

Великий зверь, вождь и учитель

Особое и важное место в философии контркультурной революции занимает учение Алистера Кроули. На обложке альбома Битлз «Sgt. Pepper’s Lonely Hearts Club Band» среди других странных персонажей мы обнаружим и этого великого мага и волшебника. Ярыми адептами кроулианства были и The Rolling Stones. Альбом «Their Satanic Majesties» — прямая апология кроулианства. Убежденным кроулианцем был Джимми Пейдж (Led Zeppelin), купивший поместье Великого Мага недалеко от озера Лох-Hесс. И, конечно, деятели «лондонского эзотерического подполья»: Coil, Psychic TV Carrent 93, Death In June… Среди известных последователей Кроули называют также Артура Брауна, Стинга, Дэвида Боуи, Жана Жене, Юкио Мисиму, Пьера Паоло Пазолини. Одним словом, не ярко отсвечивая, но скорее тонким флёром кроулианство пронизывает современную культуру постмодерна. Что и не удивительно. Кроулианство созвучно контркультурной революции и рок-движению как её важнейшей части.

«Апокалипсис» — это настоящая пророческая книга, в которой говорится о смене земных эпох, но написана она с позиций учения уходящей эпохи, — говорит Кроули. На самом деле Зверь Апокалипсиса и Вавилонская Блудница – это пророк нового эона и его женская ипостась. Этим-то пророком Кроули себя и возвестил. Если верить Кроули, о начале нового магического эона ему поведал египетский бог Гор — сын Изиды и Озириса, а голос, назвавший себя демоном Айвасом, слугой Гора, надиктовал ему текст «Книги Закона» новой эры, идущей на смену эону Озириса. Итак, близится следующий цикл Великого круга — эон Гора (эра Водолея), несущий с собой иную религию и иную культуру. Отныне божество будет жить не вне, а внутри человека, и никаких ограничений не будет, наступит царство тотальной свободы. (Перед нами рецидив учения Иоахима Флорского о «третьей эпохе Духа», ставшее метафизической основой Модерна и созвучие философии хиппи.) Отсылая к «Телемскому аббатству» Рабле, единственным законом устава которого было: «делай, что хочешь», Кроули возглашает: «Делай, что ты желаешь, и таков да будет весь Закон. Лишь ограничение есть грех. Каждый мужчина и каждая женщина – звезда. Любовь есть Закон, Любовь, подчиненная воле» – таков закон Телемы, и, собственно, все принципы кроулианства. Не всё, однако, так просто. Кроули имеет ввиду не банальную вседозволенность, замечают его адепты, а лишь подлинную волю, которую необходимо обнаружить в себе, а затем исполнить (найти в себе крупицу алхимического золота). В первом ряду необходимых инициаций – всевозможный священный магический секс («любовь» — в терминологии Кроули), и наркотические практики (ибо «существуют наркотики, открывающие врата миров, скрытых под покровом материи»).

Итак, совсем скоро человечество ждет новое счастливое время, но между двумя эонами существует особый период – эпоха «бури равноденствий». Это эпоха торжества хаоса, анархии, революций, войн, катастроф, необходимых, чтобы смыть остатки старого порядка и расчистить место для нового. «Бурю равноденствий» служители эона Гора должны приветствовать, приближать и использовать. И Кроули начинает возвещать свое учение миру. В 1904 он записывает надиктованную ему «Книгу Закона». В 1907-м создает свой магический орден, в 1910-м вступает в Орден восточных тамплиеров (ОТО) и вскоре занимает пост главы ордена. В 1913 году он посещает Россию. Годы первой мировой войны проводит в США. Позднее живет на Сицилии и много путешествует, пропагандируя свое учение по всему миру и рассылая свою «Книгу Законов» сильным мира сего (в т.ч. Гитлеру, Ленину, Черчиллю и Троцкому). Его агенты-оккультисты работают в среде консерваторов, национал-социалистов и коммунистов, поддерживают ИРА и другие террористические организации. Кроули даже выражает желание приехать в Москву, чтобы «принять чествования народа, который разрушил храмы старого бога прошлого эона и водрузил пятиконечные звезды магии на своей святыне-Кремле». Таков был этот «самый ужасный человек ХХ века», ткущий «паутину нового эона в центре мирового заговора».

Оккультные идеи Кроули (тотальное освобождение, свободная любовь, магический секс, наркотические практики) оказались весьма популярны у бунтующей молодежи 60-х. Особенно, конечно, те, что имели отношение к сексу и наркотикам. Вот как описывает этот аспект кроулианства Юлиус Эвола в работе «Личина и лик современного спритуализма»: «Говоря о наркотиках, он также упоминает качество, присущее выдающимся личностям: наркотики могут служить пищей лишь “обладающему королевским достоинством”. Что касается сексуальной магии, то наиболее часто упоминаемая техника была связана с крайностями: при оргазме и опьянении должно достигаться состояние изнеможения, ведущее к экстремальным пределам, кои почти “не совместимы с жизнью”… Крайний предел истощения и оргиастический экстаз отмечают также момент возможного магического прозрения в ясновидческом трансе».

В качестве примера – Джон Бэлланс, лидер Coil, популяризируя кроулианскую философию, сам присягал на верность вере «в пришествие века Гора, века Телемы» и утверждал, что обязанность сильной личности и творца в наше время – «стремиться породить хаос и смешение, помочь уничтожению старого порядка, чтобы открыть путь новому эону»[12]. Джон Бэлланс погиб, упав, в состоянии алкогольного опьянения в лестничный пролет своего дома в Лондоне. Этот печальный факт не может однако удивлять. Связываться с Кроули мало кому удавалось безнаказанно. Начиная с первого ученика «Великого Зверя», Рауля Лавдея, умершего от отравления, после того, как учитель поднес ему чашу с кошачьей кровью, многие из тех, кто сближался с Кроули, теряли рассудок, большинство его бывших жен и любовниц после расставания с ним попадали прямиком в психиатрические клиники…

Пожалуй, здесь же имеет смысл вспомнить судьбу Сергея Курёхина, одного из лидеров нашей контркультурной революции. “Безнравственный, без царя в голове… растрачивающий себя по пустякам циник, распутное дитя, при всем том один из самых глубоких и самых серьезных людей, каких только в этой жизни я встречал”[13] , — так отзывался о Курехине режиссер Сергей Соловьев, знакомый с ним по работе над фильмом “Асса”. Характеристика, кажется, очень точная. Сергей Курёхин несомненно был одним из самых заметных явлений нашей контркультурной революции. Джазовый музыкант, авангардный композитор, демиург и шаман, он не развлекал, но священнодействовал. Его знаменитая «Поп-Механика» стала для нашего времени чем-то вроде мистериальных поэм Скрябина для предыдущей русской революции. Концерты «Поп-Механики» были весьма заметными явлениями культурной жизни конца 80-х — нач. 90-х гг. Молодой и здоровый, в расцвете сил и таланта, Курехин вдруг заболел странной, почти невероятной болезнью – злокачественной опухолью сердца (всего несколько случаев которой зафиксировано в мире) и сгорел в считанные недели…[14]

За всё приходится платить. Дэвид Тибет, выпутавшись из своих собственных тесных связей с кроулианством, заклинал и сегодня продолжает заклинать своих приверженцев ни в коем случае не связываться с «Великим зверем». Нам же остаётся лишь присоединится к этому мудрому совету.

В эпицентре «Бури равноденствий»

С начала 90-х в мире нарастает национал-консервативная реакция. Мы видим это и по нынешней политической повестке: успех Трампа, рост правых, консервативных, националистических сил и движений в Европе. Полностью в контексте революции против контркультуры лежит и набирающее популярность молодежное движение идентаризма. Этих молодых людей, «движение, созданное двадцатилетними для двадцатилетних», называют также «хипстаправыми» и «альтер-европейцами». Его центральный пафос — отвержение идеалов шестидесятых — раскрывается в манифесте австрийских идентаристов, книге Маркуса Виллингера (род. 1992) «Поколение Идентичности: объявление войны шестьдесятвосьмым» (2013). «Вы бросили нас в этот мир оторванными от корней… лишили нас всякой возможности сориентироваться… Вы подорвали авторитет церкви, обесценили государство, разделили семью, сделали из любви «редукционистский конструкт», развалили экономику, поставили все под сомнение… Вы не оставили нам ценностей… С нас хватит!… Ваша утопия утратила легитимность для нас… Мы — ответ вам и провалу вашей утопии. Потому что мы Поколение Идентичности» — заявляет Маркус Виллингер и объявляет войну шестидесятникам и «идеалам шестдесятвосьмого»… Идентарии, эти «правые хипстеры», отвергают глобализацию и мультикультурализм, выступают против исламизации и американизации Европы, за возрождение европейской идентичности. И в отличие от брутальных неонаци и слишком скучных классических правых, выглядят они модно и привлекательно для молодёжи.

Другой пример: «археофутуризм» ведущего идеолога европейских Новых правых Гийома Фая (1949-2019), представляющий собой некое новое переиздание идей консервативной революции. Гийом Фай стоит на позициях паневропеизма. Комплекс идей Фая: анти-исламизм, антисионизм и пересборка Евросоюза на основе автономных регионов, включая Россию. Последний проект Фай называет Евросибирь: «Нынешний Евросоюз это какая-то медуза без суверенной власти, с открытыми границами, подчинённая американской воле и стратегии НАТО. Надо подумать о будущей имперской федеральной великой Европе, этнически однородной, то есть европейской, основой которой станут большие автономные регионы. И эта Европа будет неразрывно связана с Россией, образуя огромный континентальный блок»[15].

Это лишь частные примеры. Но они показывают, что противостояние не завершено, «буря равноденствий» в самом разгаре. Нам же остается заметить, что, вопреки названию этой работы, революция о которой мы говорили, едва ли окажется последней. Революция — не то или иное событие во времени, но каскадный процесс, развивающийся в течение веков. То, чему положило начало война Рима и Карфагена (говоря словами Зигмунда Фрейда), или, –ограничивая рамками Нового времени, — Возрождение и Реформация, не закончится, пока не достигнет своей окончательной цели: открытия «мессианского века» или, следуя христианской символике: царства Антихриста.

Близки ли мы к этой цели? Очевидно, сегодня ближе чем вчера, десять, тридцать или пятьдесят лет назад. В то же время, никому из нас не дано знать сроков, ясно лишь, что борьба двух миров, двух мессианских идей, которые в сущности и породили историю, как мы её знаем, будет идти до самого конца. Целью нашей работы было прояснить некоторые перипетии этой борьбы, помятуя, что зло, названное по имени и разоблачённое, теряет свою силу и перестает быть столь опасным и страшным.

______________________

[1] Массовым тиражом начинают выходить брошюрки, чуть закамуфлированные под «научно-просветительские»: «Сексуальная патология», «Проституция», «Афродизиаки», «Извращённое», а на экраны страны вываливаются подобные же «научно-просветительские» фильмы. Научные площадки и колонки популярных изданий заполоняют доктора сексологии.

[2] Раен, Реймонд. Истоки политкорректности // Raymond V. Raehn. The Historical Roots of “Political Correctness”.

[3] См., к примеру: Gay, P. A. Godless Jew: Freud, Atheism, and the Making of Psychoanalysis. New Haven, CT: Yale University Press. 1987.

[4] Rothman, S., & Isenberg, P. Sigmund Freud and the politics of marginality, 1974.

[5] В 1923 году газета «Правда» публикует его статью «Литература и революция», в которой он решительно высказывается в его поддержку. Психоанализм был поддержан т. н. «педалогической школой» (А. Залкинд, С. Моложавый, П. Блонский, Л. С. Выготский, А. Грибоедов), которая всячески поддерживалась властями СССР в нигилистические 1920-е годы.

[6] Культом Фрейда и распространением его идей Америка обязана, в первую очередь, именно ему. Самого же Бернейса влёк не столько психоанализ, сколько перспективы, которые он открывал в общественном поле: то есть возможность управления массами при помощи воздействия на бессознательное и низшие инстинкты, наиболее сильными из которых Бернейс считал страх и сексуальное влечение. Термином PR Бернейс решил заменить показавшееся ему неудобным слово «пропаганда».

[7] В 50-е годы группа нью-йорксикх интеллектуалов уже полностью контролировала не только культурную жизнь деловой столицы США, но и культурную жизнь главных американских университетов, таких как Гарвард, Колумбийский университет, университет Чикаго и университет Калифорнии — Беркли (родина хиппи). Что же касается их рупора Partisan Review, то он не просто отходит ортодоксально коммунистических позиций, но и в рамках создания широкого фронта борьбы против СССР и просоветскими симпатиями западной интеллигенции, начинает тайно получать финансирование от ЦРУ (об этом можно прочесть, например, в английской википедии). Если этот журнал формировал сознание студентов высших учебных заведений, то в средних — царил фрейдизм.

[8] Штраус, Лео. Город и Человек, 1964.

[9] Дроне Е. М. Вопрос о необходимости осуществления революции в данный момент времени (работы Лео Штрауса) — М, 2004.

[10] Культурной доминантой национал-социализма действительно стала музыка Вагнера, которая созидала новый германский Рейх. Так может быть Адорно прав и классическая музыка действительно выдохлась? Так, что не осталось другой возможности спасти искусство, кроме как замены его на авангард? Но достаточно познакомится, например, с творчеством Антона Брукнера (1824-1896), чтобы увидеть иные пути развития классической музыки… Брукнеру не повезло быть другим, после Вагнера, любимым композитором Гитлера. Сегодня его исполняют не так часто, как какого-нибудь Малера. Но величественные симфонии этого «мистика-пантеиста, наделенного языковой мощью Таулера, воображением Экхарта и визионерским пылом Грюневальда» (по замечанию О. Ланга) ставят в центр человека вертикального, свободно утверждённого в Традиции и Боге, а не жалкую пародию на человека, — бунтующую и изнывающую от собственных страхов индивидуальность Адорно.

[11] Но и за железным занавесом происходит нечто подобное: протестное движение в Югославии… Пражская весна в ЧССР — попытка либерализации социализма и предания ему «человеческого лица»… Китайская культурная революция и разгул движения хунвейбинов… Начало правозащитного движения в СССР (демонстрация горстки диссидентов против ввода войск в Чехословакию на Красной площади и появление самиздатовского правозащитного бюллетеня «Хроника текущих событий», просуществовавшего 15 лет)…

[12] Кевин Дэвид. Эзотерическое подполье Британии, 2003

[13] Соловьев Сергей. Слово за слово. – СПб.: Амфора, 2008.

[14] В 1996-м (кажется, одном из самых мрачных в новейшей истории) состоялось последнее представление “Поп-Механики”, явившее нечто крайне неоднозначное: горящие каббалистические знаки… люди, распятые на перевернутых крестах… громадные вращающиеся колеса («вращай колесо, о сатана, о солнце!»)… Действие включало краткие выступления Эдуарда Лимонова и Александра Дугина, читавшие отрывки из произведений Кроули. А в его кульминации сам Курёхин прочел краткую лекцию об Алистере Кроули, после чего всем присутствующим было предложено встать и принести клятву верности «Великому Зверю 666»… Вскоре после скоропостижной смерти «Капитана» Дугин писал: «Люди с психологией “soft” видят грядущее в тонах инфантильного оптимизма — нью-эйдж, экология, дзэн-буддизм, пережитки “хиппи”. Курехину гораздо ближе апокалиптические краски Алистера Кроули. Новый эон будет жестоким и парадоксальным».

[15] Беседа с Гийомом Фаем // газета «Новый Петербургъ», №22(733), 26.05.2005 г.

Можегов В.И.

https://izborsk-club.ru/17655

16.08.2019 С изнанки лета любви

Леволиберальная общественность широко отмечает 50-летие рок-фестиваля в Вудстоке, ставшего символом 60-х. Секс, наркотики, рок-н-ролл – это принцип жизни оттуда. Это кара, которая постигла весь старый белый консервативный мир.

@ United Archives /kpa Publicity/imago images

Леволиберальная общественность широко отмечает 50-летие рок-фестиваля в Вудстоке, ставшего символом 60-х. Документальный фильм «Вудсток. Три дня мира и музыки» 1970 года сегодня снова на мировых экранах. Идут многочисленные, посвященные Вудстоку, фестивали, мероприятия, концерты. Культ Вудстока снова на пике популярности: дети-цветы, мир, любовь, братство, романтика, идеалы. Мир, который после Вудстока перестал быть черно-белым, стал цветным, разноцветным, разнообразным, как говорят адепты культа. Что же, всё это правда?

Что же это такое было на самом деле?

Музыкальный фестиваль, прошедший 15-18 августа 1969 года на арендованной ферме в местечке Бетел, штат Нью-Йорк, собрал многих знаменитых рок-музыкантов Америки и Европы: The Who, Jefferson Airplane, Дженис Джоплин, Creedence Clearwater Revival, Джими Хендрикс, Grateful Dead, Карлос Сантана и более пяти сотен тысяч американских детишек – стал, как мы уже сказали, символом 60-х.

Тех 60-х, которые начинались на калифорнийских пляжах и полузаброшенных районах Сан-Франциско, где старые битники, праздношатающиеся любители джаза и завсегдатаи кофеен стали постепенно превращаться в хиппи, чему способствовало несколько важных факторов.

Во-первых, широкая реклама ЛСД, проведенная безумным гарвардским профессором Тимоти Лири, молодым писателем Кеном Кизи (автором романа «Пролетая над гнездом кукушки»), поэтом-битником Алленом Гинзбергом, обладающим обширными связями среди культурных менторов Нью-Йорка и… ЦРУ с его программами типа «МК-Ультра», изучающими влияние ЛСД и прочих психоделиков на человеческое сознание.

Но поскольку тема эта слишком широка, остановимся только на паре моментов. Аллен Гинзберг, куратор сан-францисских детишек, придумавший философию хиппи (состоящую из беспорядочного секса, просветления с помощью ЛСД и дионисийски восторженного переживания текущего момента) и измысливший сам термин «власть цветов» (то есть мирное, с помощью музыки, секса и дзен-буддизма, противостояние «государственному насилию»), в начале 60-х не вылезал из ТВ, записав несколько больших передач с писателем Норманом Мейлером, в которых беседы о литературе перемежались рассказами об ЛСД. Тогда же крупнейшая американская газета «Нью-Йорк таймс» опубликовала пятистраничную статью о Гинзберге с той же ненавязчивой рекламой.

В это же самое время Кен Кизи и его «веселые прикольщики» – банда юных оторв, гоняющих на раскрашенном флуоресцентными красками школьном автобусе по калифорнийским дискотекам – знакомят с ЛСД продвинутую калифорнийскую молодежь, скармливая лошадиные дозы кислоты на так называемых кислотных тестах.

К 1965 году все три важнейшие составляющие контркультурной революции – секс, наркотики и рок-н-ролл (музыка, мутировавшая из черного чикагского ритм-энд-блюза и вызревшая в лондонских клубах) – были готовы к употреблению. 60-е начались.

Столицей движения хиппи стал район Хейт-Эшбери в Сан-Франциско, куда к 1965 году переползли сан-францисские битники, когда власти стали чистить от них их прежде традиционные места обитания. Здесь и начали возникать коммуны по типу веселых торчков Кизи, в то время как Аллен Гинзберг пас детишек, придавая им цветастую форму и сочиняя формулы их нового мультирасово-мультикультурного бытия.

Активное участие в формировании психоделической культуры принимала и группа «Битлз», впервые попробовавшая LSD в 1965-м, а в 1966-м уже активно популяризирующая духовные откровения психоделика в альбоме «Револьвер».

К 1966-1967 годам культ ЛСД среди детишек 60-х принимает характер эпидемии. 6 октября 1966 года, в день официального запрета ЛСД в Америке, активная молодежь с Хейт-Эшбери устраивает «Фестиваль любви». Который в следующем году выльется в глобальную тусу (более ста тысяч человек), так называемое лето любви: много секса, много ЛСД, бесплатная еда, отсутствие собственности и всякого взгляда в будущее – апофеоз хипповских мечтаний.

Впрочем, вера хиппи в мгновенное преображение мира посредством музыки, наркотиков и свободной любви (а также произнесением магической формулы «Делай любовь, а не войну», придуманной еще одним ментором детишек, членом марксо-фрейдистской группы социологов «Франкфуртской школы» Гербертом Маркузе) прожила ровно год. Уже в 1968-м дела пошли гораздо хуже. Обетованная земля Хейт-Эшбери стала превращаться в обычный порочный бардак, полный антисанитарии, проституции и преступности. Антивоенные марши – в хаос, а многообещающие начинания парижского «Красного мая» быстро кончились полным пшиком.

Следующий, 1969-й, который леволиберальная легенда окрестила именем Вудстока («тремя днями мира, музыки и любви») на самом деле был зловещим годом, которому более подошло бы имя Чарльз Мэнсон.

Сын 16-летней проститутки, несостоявшаяся рок-звезда Чарли Мэнсон – один из символов хиппанского движа и по своему замечательный феномен. В то легендарное лето любви 1967-го Мэнсон собрал в Калифорнии типично хипповскую коммуну, которой скоро придал вид апокалипсической секты, в центре учения которой оказалось пророческое послание «Битлз».

Просветленное чудовищными дозами ЛСД сознание Чарли опознало в «Битлз» четырех всадников апокалипсиса, а в их песне «Helter Skelter» с «Белого альбома» – описание последней эсхатологической расовой войны и указание лично ему, Мэнсону, эту войну начать. Во исполнение пророчества, летом 1969-го, члены секты Мэнсона совершат несколько убийств, апофеозом которых станет убийство беременной жены режиссера Романа Полански и ее друзей на одном из калифорнийских ранчо.

Свое последнее убийство члены коммуны Мэнсона совершат 9 августа 1969 года, за неделю до начала рок-фестиваля в Вудстоке, прощального эха «эры любви», апофеоза и святой иконы «шестидесятых».

На суде Мэнсон вполне здраво заметит: «Helter skelter – это неразбериха, бедлам. Неразбериха возникает быстро, и вы можете называть ее, как хотите. Это не мой замысел. Это не моя музыка. Я слышу, что она до нас доносит. Она говорит: «Восстаньте!» Она говорит: «Убивайте!» Зачем меня в этом обвинять? Я не писал музыку. Не я тот человек, который проецирует ее на ваше социальное сознание».

М-да, как-то так…

На самом деле и сам Вудсток мало походил на обетованный рай: ужасная организация, невообразимый наплыв людей, отсутствие достаточного количества еды, воды, туалетов, орудующие кругом наркодилеры, чудовищные терриконы грязи и мусора… Джон Фогерти, фронтмен Creedence Clearwater Revival, впоследствии вспоминал: «Поколение Вудстока? – о да, это было нечто! Пятидесятимильная автомобильная пробка… Ни еды, ни воды, ни крыши над головой… Льет дождь, все спят в грязи. «Чувак, это было круто! Какой сейшн! Кто, спрашиваешь, выступал? Так кто ж его помнит? Я ж был обдолбан».

Как гласит известная присказка: «Кто помнит шестидесятые, тот там не был».

Только чудом на фестивале удалось избежать серьезных эксцессов. Впрочем, три жертвы Вудсток все-таки взял: один умер от передозировки героина, второй попал под трактор, третий упал с высотных конструкций сцены. Одним словом, приближающуюся катастрофу уже можно было предвидеть.

Ее и явил следующий большой рок-фестиваль в Альтамонте 6 декабря 1969 года. «Роллинг Стоунз» еще только-только выйдут на сцену в сгустившихся калифорнийских сумерках и даже не успеют отыграть свой великий хит «Sympathy for the Devil» (Симпатия к дьяволу), как между нанятыми для охраны порядка «Ангелами ада» и группой зрителей-негров вспыхнет драка, которая перерастет в кровопролитие и убийство. Драки, поножовщина, многочисленные кражи, угоны авто – таким будет прощальное эхо «лета любви».

В это же время священные столпы движения, изнуренные наркотиками, начнут падать, как подкошенные, один за другим: Брайан Джонс в 1969-м, Дженис Джоплин и Джими Хендрикс в 1970-м, Джим Моррисон в 1971-м. К началу 70-х количество наркоманов в США, по данным министерства здравоохранения, перевалит за 20 млн человек.

Прекрасную эпитафию поколению 60-х оставит культовый американский писатель-фантаст Филипп Дик романом «Помутнение», посвященном его друзьям, не пережившим «лета любви». В романе описывается близкое и, кажется, вполне возможное будущее, в котором реальность 60-х становится повсеместной: в Америке свирепствует новый, вызывающий мгновенную зависимость и разрушающий сознание наркотик, 20% населения уже наркоманы, реальный мир и галлюцинации постепенно сливаются воедино.

В послесловии романа Дик так пишет о поколении 60-х:

«Они всего лишь хотели повеселиться, словно дети, играющие на проезжей части. Одного за другим их давило, калечило, убивало на глазах у всех, но они продолжили играть. Мы были очень счастливы – не работая и просто валяя дурака, – но такое короткое время, такое кошмарно короткое время! А расплата оказалась невероятно жестокой; даже когда мы видели ее, то не могли поверить. Какое-то время я сам был одним из этих детей, веселящихся на улице; подобно им, я пытался играть вместо того, чтобы расти – и был наказан. Злоупотребление наркотиками – не болезнь. Это решение, сходное с решением броситься под машину. Скорее даже это – ошибка в суждении. Если заблуждаются многие, это уже социальные ошибки, ошибки в образе жизни. Девиз этого образа жизни: «Лови момент! Будь счастлив сейчас, потому что завтра ты умрешь». Но умирание начинается немедленно, а счастье лишь остается в памяти… Все это – баклушничанье, шалопайство, болтовня с закадычными дружками под любимые записи, все это – ужасное решение шестидесятых. И нас постигла кара. Кара, как я уже говорил, невероятно жестокая, и я предпочитаю думать о ней с безучастностью греческой драмы, по-научному, как о предопределенном следствии, неумолимо вызванном причиной».

Так, усилиями фрейдо-марксистов «франкфуртской школы», властителей дум поколения и широкого пиара леволиберальной прессы, кара постигла весь старый белый консервативный мир. «И люди, стрелявшие в наших отцов, строят планы на наших детей…» – как можно было бы сказать, заканчивая этот небольшой обзор о вновь насаждаемом культе, словами одного из тех, кто вышел из «шинели» Вудстока.

Можегов В.И.

https://m.vz.ru/opinions/2019/8/16/992365.html

01.08.2019 Так кто же начал Вторую мировую войну

Вопреки распространенным заблуждениям, в большой европейской войне были заинтересованы не только и не столько немцы, сколько прежде всего англичане и американцы, опасающиеся роста могущества Германии и России.

@ DPA/TASS

Поляки не пригласили российского президента на торжественные мероприятия, посвященные началу Второй мировой войны. Ещё в апреле 2019-го канцелярия польского президента уведомила российскую сторону, что мероприятия пройдут в закрытом формате. Однако, на прошлой неделе польский вице-премьер Яцек Сасин озвучил иную мотивацию, заявив, что считает «неуместным отмечать годовщину начала вооруженной агрессии против Польши с участием лидера, который сегодня обращается со своими соседями такими же методами».

Что ж, этот пикантный момент заставляет нас взглянуть на события сентября 1939 года более пристально, чем это обычно делают на Западе.

В либеральном мире, традиционно стоящем на страже своих «священных коров», сильны тенденции, угрожающие историкам тюремным сроком за свободное исследование событий Второй мировой. Прежде всего – за сомнения в безусловной правоте действий союзников. Эти тенденции докатились даже до нас. Что ж, если бы сей, весьма действенный аргумент в учёном споре у нас заработал, первым претендентом на тюремный срок стал бы, безусловно, один из авторов ялтинских соглашений Иосиф Сталин.

В 1952 году советский вождь, победивший во Второй мировой, так говорил о причинах войны: «Каждая из двух капиталистических коалиций, вцепившихся друг в друга во время войны, рассчитывала разбить противника и добиться мирового господства. В этом они искали выход из кризиса. Соединенные Штаты Америки рассчитывали вывести из строя наиболее опасных своих конкурентов, Германию и Японию, захватить зарубежные рынки, мировые ресурсы сырья и добиться мирового господства». («Экономические проблемы социализма в СССР», 1952).

Еще более вопиющим выглядело бы сегодня другое утверждение Сталина, сделанное им в ответ на провокационное заявление агентства «Гавас», обвинявшего советского лидера в желании продолжать войну «как можно дольше, чтобы истощить воюющие стороны». В номере «Правды» от 1 декабря 1939 года Сталин, в частности, говорит: «как бы ни врали господа из агентства «Гавас», они не могут отрицать того, что:

а) не Германия напала на Францию и Англию, а Франция и Англия напали на Германию, взяв на себя ответственность за нынешнюю войну;

б) после открытия военных действий Германия обратилась к Франции и Англии с мирными предложениями, а Советский Союз открыто поддержал мирные предложения Германии, ибо он считал и продолжает считать, что скорейшее окончание войны коренным образом облегчило бы положение всех стран и народов;

в) правящие круги Англии и Франции грубо отклонили как мирные предложения Германии, так и попытки Советского Союза добиться скорейшего окончания войны. Таковы факты».

Как бы странно ни звучали для нас сегодня эти утверждения, обратимся к фактам. 1 сентября 1939 года начался локальный вооруженный конфликт между Германией и Польшей из-за неурегулированного вопроса вокруг немецкого города Данцига (нынешний Гданьск). Во всеевропейскую войну он перерос лишь 3 сентября 1939 года, когда Англия и Франция объявили войну Германии. А формально мировым конфликт стал еще несколько дней спустя, когда войну Германии объявили английские доминионы. Таким образом, Сталин совершенно прав: именно Англия и Франция, объявив войну Германии, раздули локальный германо-польский конфликт в мировую войну.

Первое мирное предложение англичанам, переданное через советника германского посольства в Лондоне д-ра Фрица Гессе, последовало уже 1 сентября 1939 года, через несколько часов после начала войны. За время двухнедельной польской кампании таких предложений было сделано еще семь. Сразу после разгрома Польши последовало знаменитое обращение Гитлера к Англии и Франции в рейхстаге: «Я не вижу причин, по которым эта война должна продолжаться… разве что она сможет поправить подорванные финансы некоторых военных промышленников и владельцев газет или ещё каких-нибудь интернациональных бизнесменов, наживающихся на войне»…

Таковы факты, которые и резюмирует Сталин. Лишь нападение Гитлера на СССР в июне 1941-го заставило советское руководство пересмотреть их и искать помощи на Западе. Тем не менее, как мы видим, и в 1952 году Сталин оценивал «помощь» и цели западных «друзей» вполне реалистично.

Посмотрим, что официальная английская историография говорила о причинах войны ещё в 50-е годы: «Гитлер совершенно не хотел еще одной большой войны», пишет, например, английский историк Б.Х. Лиддел Гарт, автор книги «Вторая мировая война», которая стала, по общему мнению, первой «официальной английской версией войны». Мнение Лиддел Гарта разделяет другой английский историк А.Дж.П. Тэйлор: «Что он (Гитлер) не планировал, так это большой войны» (Вторая мировая война: Два взгляда. – М.: Мысль, 1995).

Сам Лиддел Гарт уверен, что к большой войне и установлению европейского господства Гитлер мог быть готов не ранее 1947 года. К этому времени он отстроил бы и укрепил германский Рейх, построил флот, способный соперничать с английским и стратегическую авиацию. Но в 1939-м, имея армию, лишь немногим превосходящую польскую и уступающую французской, фактически не имея флота и, главное, необходимых для войны стратегических ресурсов (и прежде всего – собственных источников нефти), Германия не только не была способна оспорить британского мирового господства, но не имела возможности вести даже и сколько-нибудь продолжительной континентальной войны. Лишь «внезапный политический разворот Англии (то есть пресловутые «гарантии», данные английским премьером Чемберленом Польше) сделал войну неизбежной». Потому и требования Гитлера Польше были крайне мягкими.

Требуя возвращения Данцига (который полякам формально и не принадлежал, имея статус вольного города под мандатом Лиги наций) и экстерриториальной дороги к нему, Гитлер предлагал взамен признание всех восточных границ (то есть признавал за Польшей Восточную Силезию и прочие немецкие земли, отторгнутые у Германии Версалем), помощь в оборудовании нового польского порта в Гдыне и мирный договор сроком на пятьдесят лет.

Однако, получив английские «гарантии», поляки отвергли немецкие предложения и, наконец, начали репрессии против населения Данцига и других населенных этническими немцами земель, вызвав тем самым волну эмиграции. В период с марта по август 1939 года свыше 70 000 немцев бежали от польского террора в Германию. Саму же Польшу захлестнула военная истерия. Как замечает тот же Лиддел Гарт, немцам угрожали конной атакой на Берлин, обещая в две недели взять немецкую столицу.

Разумеется, и эти факты хорошо известны европейским историкам. Так, английский историк Дэвид Ирвинг приводит в своем капитальном труде «Война Гитлера» польские документы, найденные немцами в варшавских архивах (их подлинность после войны была подтверждена): «Депеши польских послов из Вашингтона и Парижа обнажают подстрекательские попытки Рузвельта в отношении Франции и Британии. В ноябре 1938-го Уильям С. Буллит, его личный друг и посол в Париже, указал полякам, что желанием президента является "столкновение Германии и России", чтобы демократические нации могли напасть на Германию; весной 1939-го Буллит процитировал Рузвельта, что он не намерен "участвовать в войне с начала, а вступит в конце"» (David Irving, Hitler's War, 1977).

Американский проф. Чарльз Танзилл так резюмирует свое исследование 1952 года: «есть, по-видимому, только одно объяснение стремлению Рузвельта к миру в Мюнхене 1938 г., и его же принуждению Англии, Франции, Польши к выступлению против Гитлера в 1939-м. Это объяснение таково: президент вовсе не хотел, чтобы в Европе началась война, которая могла бы закончиться прежде, чем США успели бы в нее вмешаться». (Charles C. Tansill, «The Back Door to War», 1952)

Итак, кто же всё-таки начал Вторую мировую войну? И не пришла ли уже пора взглянуть на события того времени не зашторенными либеральными мифами глазами? Резюмирующий тезис должен быть примерно таким, каким он предстает в приведенной выше трактовке Иосифа Сталина: в большой европейской войне были заинтересованы не только и не столько германские, сколько прежде всего английские и американские высшие политические и финансовые круги, опасающиеся роста могущества Германии и России.

Если мы сумеем оформить, обосновать и достаточно громко озвучить этот тезис, то не приходится сомневаться – гегемонии мирового либерализма, который выходит из своих кризисов через «гекатомбы мировых войн» и держится, главным образом, на мифе о Второй мировой, придет скорый и бесславный конец.

Мы в России должны понимать, какое мощное геополитическое оружие находится в наших руках. Российские историки, при помощи своих консервативных европейских коллег в Европе и Америке, в силах собрать эту поистине смертельную для либерального глобализма бомбу и привести её в действие.

Можегов В.И.

https://m.vz.ru/opinions/2019/8/1/989786.html

19.07.2019 Почему Германия проиграла Первую мировую войну

Ровно 100 лет назад парадом победы в Лондоне завершилась Первая мировая. Одна из причин поражения немцев – неумение, в отличие от англосаксов, вести пропаганду. Это один из важнейших «кейсов» Первой мировой, полезный и сейчас.

@ общественное достояние

19 июля 1919 года в Лондоне в течение 21 часа продолжался парад победы – это была торжественная кода Версальского договора, подписанного тремя неделями ранее. Так англосаксы праздновали победу демократии над старым миром традиционных империй и ценностей (четыре империи – Германскую, Австро-Венгерскую, Российскую и Османскую – мировая война обратила в прах).

Победа и правда оказалась многозначной. Версальский мир положил начало ХХ веку с его последующими (Второй и холодной) мировыми войнами, революциями, гекатомбами трупов и тотальной властью пропаганды, обращающей целые народы в армии зомбированных автоматов, готовых идти в бой за счастье всего человечества, новое «жизненное пространство» и мифические «права человека».

В деле тотальной промывки мозгов ХХI век принял эстафету ХХ, доведя искусство пропаганды до уровня совершенно эпического. Сегодня здесь беспредельно царит Голливуд, этот монстр мирового агитпропа и его детища, создающие народам новый иллюзорный мир прошлого, настоящего и будущего, будь то фантастический эпос «Игры престолов» или «Чернобыля» – шедевров мировой пропагандистской войны. Но юбилей окончания Первой мировой – это еще и прекрасный повод обратиться к началам. Нам уже приходилось писать об американской пропаганде времен Первой мировой, пропаганде предельно циничной, и потому – беспримерно успешной. Теперь же пришло время поговорить о тех, против кого она была направлена.

Германская империя начала ХХ века (как и Австро-Венгерская и Российская империи) была обломком старого мира с его старыми понятиями о достоинстве, благородстве и чести. Немецкая политическая философия в лице Вернера Зомбарта или Шпенглера представляла мировую войну – войной идеи культуры против идеи наживы. Это была вполне мощная и солидная идея. И, скажем прямо, – совершенно справедливая. Но, увы… Даже этот блестящий перл немецкой политической философии немецкая пропаганда развить не смогла. Да и сама идея оказалась совершенно бесперспективна. Увы, культуре нечего было противопоставить бесцеремонной лжи нового века. В этом ноу-хау старый мир отставал совершенно безнадежно. Прекрасной иллюстрацией тому и явила себя немецкая военная пропаганда.

После войны немцы горько сознавали, что проиграли войну не столько на поле брани, сколько в плане ментальном, в умах… Что же произошло? Почему немецкий взгляд на мир безнадежно проиграл англосаксонскому? Почему старый мир так и не нашел оружия против мира нового? Попробуем разобраться.

Немцы от природы очень добродушный народ, склонный к объективности и старающийся не причинить какой-нибудь неприятности другому. Эти качества прекрасны для философии и даже для старой доброй рыцарской войны, но для нового, насквозь циничного мира, они оказались совершенно непригодны.

Выдающийся немецкий разведчик, начальник разведуправления германского верховного командования Вальтер Николаи оставил воспоминания, в которых скрупулезно, объективно и честно описал ошибки немецкой пропаганды времен Первой мировой (См. Вальтер Николаи. Тайные силы. Интернациональный шпионаж и борьба с ним во время мировой войны и в настоящее время. М, 2005). «Да была ли у нас вообще какая бы то ни было пропаганда? – спрашивает Николаи. – К сожалению, я вынужден ответить на этот вопрос отрицательно. Все, что в этом направлении предпринималось, было с самого начала настолько неправильно и никудышно, что никакой пользы принести не могло, а зачастую приносило прямой вред».

В самом деле… Пропаганда требует напористой примитивной лжи с честным лицом. Для англичанина, который всю свою историю плетет заговоры, это в порядке вещей, у него всегда на лице одно, а в уме другое. Француз утончен и склонен к плетению словес – для пропаганды и это вполне сгодится. Немец же от природы прост, честен, наивен. Для пропаганды это – смертельный случай.

К началу войны у немцев даже не было единого пропагандистского ведомства. Более двадцати различных контор занимались этими вещами, каждая сама по себе, все годы войны безуспешно пытаясь собрать нечто единое. Что касается самого пропагандистского продукта, то и здесь немцы показали полную беспомощность. Как и в философии, немцы и в пропаганде старались быть объективными, умными, честными, как-то не слишком выходя за рамки здравого смысла и приличий.

В то время как англичане и американцы представляли немцев свирепыми гуннами, готовыми есть живых младенцев на завтрак, немцы лишь мягко журили своих врагов, рисуя их в жанре каких-то почти дружеских шаржей.

В то время, как англо-американцы говорили: немцы – это чудовища, развязавшие войну изо своей дикой природной свирепости и варварства, они варвары и садисты, вспарывающие животы беременным женщинам, подбрасывающие бельгийских детей за ноги и насаживающие их на штыки и т. д., одним словом, перемывали немцам кости, отделив их от мяса, немцы рисовали своих врагов в комичных тонах. Англичан немецкая пропаганда показывала утонченными аристократами, зацикленными на дворцовой жизни; французов – напыщенными и изнеженными трусами; русских изображала нищими пьяницами… Мало того, что это было глупо и неправдоподобно, это создавало у солдат ощущение, что воевать с такими людьми – плевое дело. На деле же оказывалось – совсем не плевое. Что не только сводило воздействие пропаганды к нулю, но и полностью убивало доверие к ней. Так что к концу войны немцы уже прониклись доверием к однообразной, но точно бьющей в одну точку пропаганде врагов.

Англичане же не церемонились от слова совсем. Обращаясь к немецкому солдату, они врали о бедственном положении немецких семей в тылу; с неба на немцев сыпались поддельные немецкие газеты с описанием тыловых ужасов, сообщавших о поражении немецких войск (в то время как они одерживали победы) и т. д. В ответ немцы все годы войны мямлили, что война – это какое-то ужасное недоразумение, в котором виноваты все. Понятно, что ни до народа, ни до армии это не доходило, в конечном же счете немцы сдались под тотальным напором англосаксов, обвиняющих немцев во всех смертных грехах. И весьма показательно, что ноябрьская революция 1918-го прошла фактически под лозунгами, навязанными британской пропагандой.

«Огромной принципиальной ошибкой было ставить вопрос о виновниках войны так, что виновата-де не одна Германия, но также-де и другие страны… Как только мы допустили хоть тень сомнения в своей правоте, этим самым создан уже целый очаг сомнений и колебаний… Что же тут удивительного, если, в конце концов, наш собственный народ начинает верить враждебной пропаганде больше, чем нашей собственной, – справедливо замечает Николае, заключая свою работу следующим пассажем: «Спустя четыре с половиной года в Германии вспыхнула революция. И что же? Эта революция почти все свои лозунги позаимствовала из арсенала военной пропаганды наших противников»…

Справедливо. Однако еще один факт, о котором Николае благоразумно умалчивает (поскольку пишет свои воспоминания во времена Веймарской республики), требует прояснения. Немецкая пропаганда не могла быть иной еще и вот по какой причине. Фактически вся немецкая пресса, как и немецкие финансы времен ПМВ находились в руках людей, которых было бы слишком опрометчиво назвать немецкими патриотами.

Крупнейшие газетные синдикаты Германии, концерны Ульштейна (Ullstein) и Моссе (Mosse), принадлежащие братьям Ульштейн и Рудольфу Мозесу, контролирующие до 90% всей немецкой прессы (общий тираж пяти больших ежедневных газет Ульштейна доходил до четырех миллионов), а все эти газеты, большей частью – либеральные, находились, по сути, в руках международного капитала и играли на его стороне, то есть фактически пели под дудочку пропаганды врагов (похожая ситуация была и в Российской империи). Влияние этой либеральной прессы было огромным. На крупнейшую газету Рудольфа Мозеса «Берлинер Тагеблатт» и в Германии, и за границей смотрели как на выразителя немецкого общественного мнения, в то время как она занималась фактически саботажем.

Одна из самых влиятельных политических газет концерна братьев Ульштейн «Воссише Цайтунг» (Vossische Zeitung), редактором которой в 1913 году был назначен Георг Бернхард, бывший банкир, биржевой брокер и марксист, в июне 1919-го, в самые критические для Германии дни перед подписанием Версальского договора, писала: «Немецкий читатель легко смирится с той частью, где говорится об историческом происхождении войны и вопросом вины за неё… так нужно ли продолжать заниматься самобичеванием за этот параграф о вине?».

Понятно, что подобные тексты, продвигающие идею «германской вины» и представляющие чудовищные условия Версальского мира вполне приемлемыми для Германии, били под дых немецкому правительству, пытающемуся в условиях продовольственной блокады и свирепствующего в стране голода, каждый день уносящего сотни жизней немецких детей, пробить менее катастрофические условия послевоенного мира для немцев… Во время оккупации французами Рура в 1922 году тот же Бернхард снова работал на стороне врагов, организовывая политическую кампанию за отделение от Германии и поддерживая финансово рейнских сепаратистов. В таких условиях что еще можно говорить о немецкой пропаганде? И нужны ли еще факты для того, чтобы понять, почему Германия (как собственно и Россия) проиграла войну?

Замечательно, однако, что даже ко времени начала Второй мировой, когда гитлеровские национал-социалисты, кажется, вполне освоили методы англосаксонской пропаганды, немцы себе не изменили. Как они назвали свое пропагандистское ведомство? По-немецки прямо и просто: министерство пропаганды. Никаких тебе «связей с общественностью» и прочих змеиных уловок а-ля г-да Бернейс и Липпманн… Что вижу – о том пою, и в этом – весь немец. Впрочем, как говорят в одной телепередаче, это уже совсем другая история.

Можегов В.И.

https://m.vz.ru/opinions/2019/7/19/987641.html

10.06.2019 Может ли христианин быть националистом

В раю, вероятно, не будет ни иудея, ни эллина, ни мужчины, ни женщины. Но пока мы живем на Земле, мы сохраняем свои особенности и национальные культуры. Должны ли мы это отрицать?

@ Михаил Нестеров

После того, как на политическую арену стремительно ворвался американский националист Трамп, европейские националисты приободрились. Популистские партии (то есть отвечающие, как правило, традиционным национальным интересам), пусть и не слишком быстро, набирают популярность. Сами же националисты громко заявляют о защите ими традиционных христианских ценностей.

Последнее часто вызывает недоумение как у обычных либералов-космополитов, так и у либеральных христиан, в связи с чем уместно задать вопрос: а совместимы ли национализм и христианство?

Действительно, часто приходится слышать мнение: национализм противоположен христианству; нельзя быть одновременно националистом и христианином, поскольку христианство исповедует равенство людей перед Богом, национализм же основан на ненависти к другим или на превозношении над другими.

Конечно, христиане помнят слова апостола Павла о том, что в Христе нет ни иудея, ни эллина, ни мужчины, ни женщины… Конечно, любовь к своей семье, родине и народу может в каких-то случаях противостоять христианской любви, поскольку личная любовь к Богу и человеку выше этих форм любви. И конечно, существует и такой национализм, который основан на ненависти к другим или превозношении над другими. Но можно ли на основании этого отрицать естественные различия наций, национальных характеров, наконец, национальных культур?

Библия рассказывает историю строительства Вавилонской башни, горделивого устремления древнего единого человечества, которое повлекло за собой разделение наций и языков. Видите, говорят либеральные христиане – разделение было следствием греха. Да, конечно. Но по сути своей разделение имело нравственную основу. Оно дано было для того, чтобы разделённые народы имели меньше возможности заражать друг друга свойственным им грехом.

Наконец, что такое сама история христианства, как не история крещения наций, народов, племен – каждого со своим лица необщим выражением. Русское христианство иное, чем эфиопское, или коптское, или итальянское. И есть ли что-то дурное в том, что каждый народ привносит в свой образ веры нечто свое, только ему свойственное? Конечно, Христос освещает все народы, облагораживая их характеры, но не устраняет ни эти характеры, ни их различия…

Да, в раю, вероятно, не будет ни иудея, ни эллина, ни мужчины, ни женщины, но пока мы живем на земле, мы сохраняем свои особенности и национальные культуры. Должны ли мы этого пугаться? Должны ли мы это отрицать? Человечество ещё явно не готово к тому, чтобы отказаться от национальной идентичности. Что более чем убедительно показывают либеральные эксперименты «мультикультурализма»… Без хора разнообразных наций мы оказались бы в слишком скучном, унифицированном мире, который потерял бы гораздо более, нежели приобрёл.

И первое, что мы бы потеряли – национальные культуры. Более того, мы потеряли бы культуру в принципе. Известна ли нам хоть одна безнациональная культура? Кто-нибудь слышал о культуре, созданной на языке эсперанто? Может ли кто-нибудь назвать гения-постмодерниста? Едва ли. Ибо всякая культура национальна по своей природе.

Но существует и более глубокий взгляд на проблему. Его защитник говорит: «Национализм и, правда, сложное явление, даже в христианском катехизисе есть слова про любовь к родине, но это пережитки, дань кесарю. Христос никогда не говорил про любовь к родине и нации, потому что настоящая любовь всегда персоналистична. Национализм же есть поздняя идеология, созданная для поддержания государственной машины»…

Что ж, защитнику такого взгляда на национализм можно ответить: да, христианство есть высшая форма любви и, следовательно, явление сверхчеловеческого уровня; национализм – форма естественной, человеческой любви и, следовательно, явление человеческого уровня; либерализм же как форма животного самолюбия и «войны каждого за себя и всех против всех» есть, соответственно, явление ниже человеческого уровня… Человек без корней – национальных, народных, семейных – обречён стать ничем, щепкой, носимой ветром; общечеловек всегда неглубок и потому бесплоден; народ, лишённый корней, легко превращается в безмозглую толпу, которой может управлять кто угодно...

Но позвольте, – снова мы слышим голос защитника сверхнационального христианства: гении потому и становятся гениями, что перестают быть национальными. Достоевский потому и всемирный гений, что он перешагнул русское и отразил общечеловеческие проблемы и вопросы, которые касаются и русского, и француза, и всех. А например, его националистические тексты (он ведь был националистом) не гениальны и никому не интересны, кроме антикваров от литературы.

Есть национальные гении, которые не перешагнули этот порог, – Гончаров, Лесков – они понятны только русским, потому что отражают только русское сознание… Национальное – это как генетика, это природный дар. Нельзя отвергать того, что национальность сильно влияет на человека и многое определяет, но всё самое лучшее в культуре появлялось именно тогда, когда человек преодолевал национальность и становился тем самым «общечеловеком» – это как раз и есть Адам перед Богом.

Гений – обычно космополит, потому что первоначально человек был создан космополитом. Мы не можем избавиться от своей национальности, так же, как не можем изменить цвет глаз, рисунок на коже или набор хромосом, но эти природные данности надо преодолеть, не зависеть от них – во всяком случае не считать их важными и тем более ценными.

Что ж, снова согласимся с большинством из этих доводов. Ведь и мы говорим: личность на своих вершинах преодолевает законы природы, становится надприродной, всечеловеческой. Но! – добавляем мы – такая личность вырастает всё же из природы и из национального (а из «общечеловеческого» и безнационального личность вырасти просто не сможет, в «общечеловеческом» (то есть бескультурном вакууме) она будет обречена погибнуть. И второе: такая личность не отрицает свою природу, но преображает, просветляет её. И Христос окунулся в эту природу, хотя был совершенной Личностью и вошёл в мир как обычный бедный еврей.

И национальность – не какой-то нелепый вавилонский груз, который мы везём, как верблюды, но нечто гораздо более глубокое. Это – весь наш род от родителей и их родителей, который приводит в конце концов к нашему отцу Адаму и матери Еве. Если мы отречёмся от нашей национальности, нам придётся отречься и от родителей, и от прародителей. Именно это и происходит массово с общечеловеками, которые, отрекаясь от своих корней, стремительно обращаются в космическую пыль, хаос элементарных частиц, щепки, носимые космическим ветром…

Да, конечно, человек растёт из глубин рода, вырастает до сознания личности и преодолевает узы природы. Но разве он отвергает свои корни? Разве не дано ему задание: преобразить, просветить свою природу, свои корни и свою землю? Не в этом ли суть национальных гениев, которые, преодолевая всякую национальную узость, выходя на уровень всечеловечности, всё же остаются в то же время и до конца национальными? Данте, Гёте, Пушкин, Шекспир – всё это не какие-то никогда не бывалые «общечеловеки», но реальные люди с национальными корнями, настоящие мировые (и именно потому, что национальные) гении. И Данте, став всечеловеком, остался итальянцем, Гёте – немцем, Пушкин – русским, Шекспир – англичанином…

И да, конечно, христианство создаёт новую общность, живущую по иным, неприродным, надприродным законам. Но, во-первых, очень непросто такие духовные узы создать в реальности – в реальном, а не в идеальном мире. А, во-вторых, мы видим, что сейчас массово происходит с миром: люди избавляются от природной общности, но не обретают взамен ничего. Либерализм и современный мир пользуются идеями и словами христианства, но по сути своей это мошенники, которые занимаются жульнической подменой, которые просто заморочили всем головы.

Национальное, народ, крестьянство – это та «умная почва», из которой растёт всё настоящее и живое, из которой рождаются личность и свобода и в которую возвращается всё бренное. Так заведено Богом. И человек должен расти к солнцу, но расти из земли, а не носиться в поднебесье пылевым облаком, неприкаянным роем элементарных частиц.

Ну и, наконец, «разделив языки», дав каждому народу свой модус развития, разве Бог не указал тем самым пути покаяния? И не пытается ли космополитизм перешагнуть эти божественные запреты и, отрицая «вавилонский грех», прикрываясь в том числе и ширмой христианского универсализма, строить новую вавилонскую башню? И не окажется ли в конце концов на вершине этой новой вавилонской башни космополитизма стоящий за ним и превознесённый надо всем хищный, пышущий неприкрытой ненавистью, злобой и яростью сверхнационализм?

Можегов В.И.

https://m.vz.ru/opinions/2019/6/10/980923.html

22.05.2019 Блеск и нищета Первой Оранжевой

Революции часто начинаются из ничего, но приводят к более чем серьезным последствиям, разрушая жизненный уклад, страны и целые цивилизации. В эти майские дни нелишне вспомнить, с чего начались все революции второй половины ХХ века.

@ Roland Witschel/DPA/ТАСС

Май 1968 года в Париже стал апофеозом шестидесятых. Студенческие волнения, охватившие сперва ведущие университеты США, а затем и Европы, имели поводы самые нелепые. Лидеры студентов в Беркли (Сан-Франциско), откуда и начал распространяться пожар бунтов, Беттина Аптекер (дочь известного коммунистического писателя) и Марио Савио подняли детишек из-за того, что власти универа прирастили территорию кампуса сквериком, в котором те любили собирать свои политические сходки...

Парижский май 1968-го начался с повода еще более смехотворного. Как бы ни пытались облагородить причины бунтов сегодняшние апологеты «шестьдесят восьмых», детишки Сорбонны взбунтовались из-за того, что в определенные регламентом вечерние часы их перестали пускать в женские общежития.

Французскими Гинзбургом, Маркузе и Эбби Хоффманом (лидер американских йиппи) стали Жан-Поль Сартр, Жан-Люк Годар и маленький лидер парижских бунтовщиков – рыжий Дэня Кон-Бендит. Революция началась с того, что Дэня (называвший себя лидером «движения за сексуальную свободу») потребовал у министра образования, выступающего с речью в Нантере, свободного доступа в женские общежития. Эта и другие выходки рыжего Дэни привели к появлению «приказа об отчислении» из университета, что, в свою очередь, привело к акциям протеста и созданию анархистско-троцкистской группы «Движение 22 марта» (кстати, отец Дэни, юрист и пламенный немецкий троцкист Эрих Кон-Бендит, поддерживал дружеские связи с ключевыми фигурами Франкфуртской школы: Максом Хоркхаймером, Тео Адорно и Ханной Арендт).

То, что кучке юнцов, вооруженных переизбытком гормонов и лозунгами типа «Запрещается запрещать», «Анархия – это я», «Оргазм здесь и сейчас!», чуть было не удалось сорвать солидную европейскую страну едва ли не в революцию, представляет собой один из удивительных феноменов 68-го, возможно, даже главный из них. С другой стороны, невероятным можно назвать и тот факт, что 24 мая 1969-го, когда комиссариат полиции 5-го округа на площади Пантеон был атакован и забросан коктейлями Молотова, когда пылала Биржа – символ буржуазного общества, когда полиция никуда не поспевала, власть была растеряна, министерства и официальные здания не охранялись, то есть когда события мая 68-го имели все шансы перерасти в полномасштабное восстание, они никуда и ни во что не переросли... Да и не могли, конечно, никуда перерасти.

Предварительные ласки, стимуляция и эрекция – вот что такое Жан-Поль Сартр в Сорбонне или Герберт Маркузе в Беркли. Далее следует выброс позитивной энергии, после чего революция неизбежно должна обмякнуть... Что, собственно, и произошло. Бунт, как степной огонь, во мгновение ока захвативший десятки тысяч юнцов (а затем и миллионы поднятых профсоюзами бастующих рабочих), иссяк столь же безвременно и внезапно.

13 мая, когда во Франции началась всеобщая забастовка, рыжий Дэня с друзьями уже отдыхал на Атлантическом побережье («Под булыжником пляж!» – один из лозунгов Парижского мая) в Сен-Назере. Первая Оранжевая, первыми «соцсетями» которой стали фильмы Жан-Люка Годара, памфлеты Жан-Поля Сартра, сексуальные фантазии рыжего Дэни (и, разумеется, секс, наркотики, рок-н-ролл – самые воодушевляющие «три начала и три составных части» контркультурной революции 60-х), кончилась тем, чем она и должна была кончиться – пшиком...

В конце мая ползучий хаос был остановлен властями и порядок был наведен. В конце июня 1969-го на выборах в парламент за голлистов проголосовало 75% французов – потрясающий результат! В США сенатор Джордж Уоллас, независимый кандидат, баллотировавшийся на президентский пост под лозунгами сегрегации, получил почти 10 миллионов голосов. А выборы 68-го выиграл республиканец Ричард Никсон под лозунгом «Закон и порядок».

Нет, консервативный мир вовсе не собирался сходить с ума вслед за горсткой обдолбанных малолеток и голосовал за закон и порядок. И все же, не мытьем так катаньем, «шестьдесят восьмые» (soixante-huitards, «парни 68-го», как их называют во Франции) побеждали. В феврале 1969-го, когда де Голль вынес на всенародный референдум реформу Сената, обещанную им еще в мае 1968-го, заранее объявив, что в случае проигрыша уйдет, он сдержал свое слово. Разумеется, «шестьдесят восьмые» торжествовали, приписали победу себе и с тех пор гордо несут свои ордена. Но де Голля убили вовсе не они. Де Голля (при всех его прежних тяжких грехах) убили старые, консервативные представления о порядочности и морали...

Тем временем вирус «шестьдесят восьмых» продолжал точить дряхлеющее тело мира. К концу 1960-х «Теория критики» Франкфуртской школы, тщательно разрабатываемая по многим направлениям («теория матриархата», упраздняющая идею традиционной семьи с доминирующим отцом; «андрогинная теория», представляющая мужчину и женщину как навязанные обществом роли и заменяющая их унисексом; «теория личности», «теория власти», «теория сексуальности», «расовая теория», «теория права», «теория литературы» и проч.) одерживала одну уверенную победу за другой.

«С небольшой помощью моих друзей» (т. е. леволиберальной прессы, мондиалистского лобби, пиар-контор и рекламщиков Мэдисон-авеню, секты «нью-йоркских интеллектуалов», контролирующей культурный мир США, битнического, хиппанского, новолевого, студенческого, фрейдистского, боасианского, феминистского, расового, ЛГБТ-движений, экзистенциалистской и постмодернистской философий, и проч., и проч., и проч.) теориям Франкфуртской школы удалось добиться доминирования практически на всех направлениях. «Эти движения», как заметил Иммануил Валлерстайн, «вспыхнули и отгорели так же ярко и так же дымно, как порох, не оставив и следа. Но когда они отгорели, оказалось, что устои патриархального авторитарного общества выгорели и обуглились изнутри».

Впрочем, всякая революция, если она не достигает окончательной цели, откатывается назад. Так случилось и с «шестьдесят восьмыми». Открытия «мессианского царства» не состоялось, будущее, в котором не надо работать, а только играть, веселиться и загорать на пляже, не наступило. Недолгая эра Никсона отчасти вернула Америку в сознание и даже явила некоторую надежду на избавление...

Что же касается итога философских осмыслений этого поистине странного десятилетия, им стали две простые истины, высказанные понемногу трезвеющими деятелями контркультурной революции: небо нельзя купить ("Stairway to Heaven", Led Zeppelin), а стены, разделяющие нас, – разрушить ("The Wall", Pink Floyd)... Начинались 70-е – время ледяных сквозняков, которые уже начинали продирать мир сквозь дыры, понаделанные в мироздании шестидесятыми...

Чтобы окончательно посадить «шестьдесят восьмых» на их законное историческое место, воспользуемся исторической же метафорой.

Около 2400 г. до Р. Х. Египет, традиционный уклад жизни которого не менялся веками, потрясла гражданская война, приведшая к сильному ослаблению центральной власти, разброду и анархии. Началом тому, что египтологи называют «демократизацией культа Осириса», положила, вероятно, коррупция (порча) в среде жреческого сословия: ослабление веры в божественную сущность фараона и желание оттянуть на себя часть его харизмы. Сначала Осирисами почувствовали себя жрецы, следом – самые уважаемые и авторитетные граждане Египта, которые начали выбивать тайные «тексты пирамид», предназначавшиеся исключительно фигуре фараона, на стенах своих гробниц. За ними последовали богатые купцы и просто самые проворные и шустрые жители столиц. Кончилось тем, что Осирисом стал считать себя каждый. Что вылилось в неизбежное – страшный погром гробниц и жуткий вандализм.

Текст «Речений Ипуера» описывает масштабы потрясшей страну катастрофы. Некто Ипуер, встав перед лицом фараона, в духе библейских пророков дерзает говорить ему: «Вот, смотри, дело дошло до того, что горстка людей лишила страну царской власти... Царская резиденция может быть разрушена в течение часа... Бедняки вытащили царя... то, что скрывали пирамиды, теперь опустело...» Чернь преступила последнюю грань, не осталось ничего святого. Дело дошло до разрушения могил предков. Мертвецов вынимают из могил, выбрасывая в Нил, а их камнями украшают собственные могилы: «Водный поток стал могилой», – говорит Ипуер. Так буквально за два–три поколения весь тысячелетний уклад жизни Египта оказался обрушен. Период междуцарствия (т. е. смуты) продолжался около 150 лет. Порядок в конце концов был восстановлен. Но мир уже не был прежним. Классическому египетскому царству пришел конец...

Таковым, собственно, и было центральное послание «шестьдесят восьмых»: каждый – Осирис, я – индивидуальность, Я – БОГ! И, поскольку я – бог, Осирис и индивидуальность, мне должно быть позволено все... Разумеется, и христианство не отрицает божественной сущности человека. Но христианский Бог висит на кресте страстей, раздирающих человечество, рвущих на части земной мир. И тот, кто осознал себя богом, добровольно, как ему подсказывает совесть, идет на крест. Что, право же, далеко отстоит от центрального («Оргазм здесь и сейчас!») лозунга хиппи.

В 1976 году американская группа Eagles записала песню, которая подвела итог духовным исканиям шестидесятых. Вот этот впечатляющий образ постояльцев волшебной калифорнийской гостиницы, неспособных вырваться из тюрьмы своего эго: «На темном пустынном шоссе ветер трепал мои волосы... и запах цветов... и вдали я увидел свет... Она стояла в дверях, колокольчик звенел, и я подумал: может, это рай, а может, и ад... Много номеров в отеле Калифорния и всегда много места в любое время года... Как все они танцуют во дворе: одни танцы – чтобы помнить, другие – чтобы забыть... «Принес бы вина», – кликнул я Капитана. «Мы не пили его с 1969-го», – усмехнулся он... Но всегда тот же голос, пробуждая среди ночи, зовет: «Добро пожаловать в отель Калифорния! Какое милое место! Все они живут в отеле Калифорния, какой сюрприз, да и алиби... Зеркала на потолке, шампанское во льду... Все мы здесь узники наших уставов, и хозяин палат собирает на пир и колет ножами, но не в силах убить зверя... Последнее, что я помню, как пытался бежать, отыскав двери. Но голос из тьмы сказал: расслабься... этот отель настроен только на вход. В любое время ты можешь выписаться, но никогда не сможешь уехать отсюда...» ("Hotel California").

Можегов В.И.

https://m.vz.ru/opinions/2019/5/22/978168.html

19.05.2019 «Красный май» перевернул мир с ног на голову

В том знаменитом мае 1968 года на планете творилось невообразимое. Кажется, весь мир сошёл с ума, причём по всем поводам сразу. В этом состоянии он, собственно, до сих пор и находится.

@ AP/ТАСС

О шестидесятых и «красном мае» 1968-го, как их апофеозе, написано много. Как правило, с интонацией удивления. Действительно, феномен шестидесятых не вписывается в обычные рамки, лезет своими краями из любого контекста.

Студенческие волнения, начинавшиеся в университете Беркли (Калифорния) с движения студентов за свободу слова в 1964-м, подобно степному пожару охватили все университеты США, а затем перебросились в Европу (Западная Германия, Швеция, Италия, Франция) и даже Японию… Одновременно Америку потрясают чёрные бунты, Испанию, Великобританию, Францию – рабочие забастовки… И везде – пожары, баррикады, рукопашные столкновения с полицией, «коктейли Молотова» и т. д… Причём всё это на фоне беспрецедентного экономического роста как в США (где за первую половину 60-х безработица сократилась до рекордного уровня, валовой же национальный продукт, наоборот, показывал рекордный, 4-6% в год, рост), так и в Европе…

Но и за железным занавесом происходит нечто подобное: протестное движение в Югославии; пражская весна в ЧССР; культурная революция и движение хунвейбинов в Китае; начало правозащитного движения в СССР и появление самиздатовского правозащитного бюллетеня «Хроника текущих событий», просуществовавшего 15 лет…

И это далеко не всё: бушуют партизанские войны во Вьетнаме, Гватемале и Анголе, войны на Ближнем Востоке, беспорядки в Мексике, Бразилии, Аргентине, Австралии… Протесты в Египте и Турции, крестьянские и этнические восстания в Таиланде, Ираке, Северном Калимантане…

Одновременно мир переживает наступление религиозного экстремизма и всевозможных сект: исламизация негритянского населения Штатов, распространение буддизма, движений нью-эйдж в Европе и США, взрывной рост всевозможных религиозных и политических группировок, в том числе террористических, по всему миру… Во Франции 68-го каждая студенческая группка считала своим долгом создать свою партию и провозгласить программу (при полной неспособности договориться с соседней организацией); подобная же картина в ФРГ и Западном Берлине, где к началу 70-х существовало уже более полутора сотен левых партий.

Наконец, невиданный рост террора: убийство лидера президентской гонки Роберта Кеннеди и Мартина Лютера Кинга в США, угоны американских пассажирских авиалайнеров на Кубу и т. д.

Понятно, что попытки сложить весь этот калейдоскоп в единую сколько-нибудь устойчивую картину рождает недоумение: кажется, весь мир сошёл с ума, причём по всем поводам сразу. И всё же попытаемся. Правда, для этого нам придётся отодвинуть объективы наших камер достаточно далеко в историю: как минимум – к началу Нового времени.

Начало глобального мира

Весь контекст Нового времени зиждется на фундаменте «новой эсхатологии» Иоахима Флорского (1132–1202), учившего о грядущей «третьей эпохе духа», когда станут более не нужны ни церкви, ни монастыри, ни священники, но каждый человек будет знать Бога своим духом. Это была новая (точнее – хорошо забытая старая) мессианская парадигма иудаизма, ожидающего открытия «мессианского века»… Той же мессианской мечтой пылала Реформация Лютера и Кальвина, а позднее (при всех, конечно, издержках) – коммунистический мессианизм Маркса и Ленина… Теперь эстафету принимали новые левые и сопутствующие им разноцветные стада сан-францисских хиппи… При всей примитивности и «химической духовности», философия битничества, хиппанства и ново-левых («под булыжником пляж», «оргазм здесь и сейчас» – лозунги Парижского мая 1968-го) следовала той же логике…

В этом контексте мы и нащупываем некоторый духовный фундамент хаоса второй половины 60-х. Мир в это время стал по-настоящему глобален. Таким его сделали СМИ, ТВ, международная банковская система и экономика.

Американский профессор Уильям МакНил замечает, что в 1960-е впервые за 10 тысяч лет существования нашей цивилизации число горожан на планете превысило число крестьян. В США количество университетов за тридцать послевоенных лет выросло с 40 до 600, во Франции за то же время количество людей с высшим образованием – с 3% до 20%. Похожая картина наблюдалась и за железным занавесом.

Резкое повышение образовательного уровня плюс доступность информации (поп-хит, подобно спутнику, мгновенно облетающий мир) плюс резкое увеличение количества молодежи (последствие бэби-бума, послевоенного всплеска рождаемости) – таковы первые условия революции.

Одновременно мир, который вдруг стал глобален, начал терять объединяющий его до сих пор духовный фундамент. Второй Ватиканский собор (1962–1965) явил собой, по сути, тотальную капитуляцию Католической церкви перед либерализмом. И, как следствие, повлёк за собой резкое ослабление католического влияния в мире. Католические институты, которые до сих пор держали мир как в некоем духовном каркасе, вдруг резко ослабли и мир пришёл в движение… Или, лучше сказать, стал скатываться в хаос. Последнее, конечно, объясняет не всё, но, во всяком случае, цунами сектантства всех видов, экспансию ислама и индуистских сект, неоязычества и нью-эйдж, успех сексуальной революции, феминизма и ЛГБТ-движения, резкое ослабление цензуры, в результате чего Америку и остальной мир захлестнул вал порнографии, закон о миграции 1965 года, обрушивший на США огромное количество цветных мигрантов, признание нормальности гомосексуализма в 1973 году (после беспрецедентной атаки гомосексуального лобби, начавшейся стоунволлскими бунтами 1969-го) – хотя бы отчасти, но объясняет…

Make love, not war

Наконец, в 1969 году мировой неомарксизм мог бы помпезно отпраздновать пятидесятилетний юбилей деятельности Франкфуртской школы социологии, которая начиналась деятельностью Дьёрдя (Левингера) Лукача в красном Будапеште 1919-го с продвижения секспросвета в венгерские школы, а теперь торжествовала в деятельности гуру новых левых Герберта Маркузе…

Именно книги Маркузе и прежде всего его «Эрос и цивилизация» (1955) обрели колоссальную популярность в студенческих кругах середины 60-х. В «Эросе и цивилизации» идейный завершитель Франкфуртской школы перелагал философию Макса Хоркхаймера и Теодора Адорно, рассчитанную на культурную элиту, на язык, понятный бэби-бумерам: «делай то, от чего получаешь удовольствие», «никогда не заставляй себя ходить на работу», «занимайся любовью, а не войной». В этих и подобных им незамысловатых формулах, в которые Маркузе перевёл основные наработки Франкфуртской школы, фрейдо-марксизм доходил до сознания любого студента.

Сирены «Эроса и цивилизации» Маркузе пели свои сладкие песни прямо в уши детишкам–бэби-бумерам: личность, которую порождает существующий порядок вещей, есть личность угнетённая, личность «с поднятыми руками», измученная неврозами, поскольку её сексуальность подавлена государством, церковью и авторитарной семьёй. В том светлом будущем, к которому мы идём, мы освободим Эрос и выпустим на свободу Либидо; в нашем чудном новом мире «полиморфной порочности» каждый будет делать только то, что захочет; в нём не будет работы, мы будем только играть…

И детишки внимали, открыв рты, истекая либидо и выпадая из конвергентного общества. Если Аллен Гинзберг был живым вождём, увлекающим за собой нестройные толпы новых левых (Карло Маркс – как называл его Джек Керуак), то Маркузе стал их главным духовным ментором. В 1965 году опрос лидеров новых левых показал огромную популярность Маркузе в сравнении с Марксом и левыми старой школы (слишком, разумеется, сложными и скучными).

Проповедь «великого отказа» Маркузе призывала к отречению от всех завоеваний белой цивилизации. Ведь именно белые виновны в мировой эксплуатации! И прежде всего – в эксплуатации меньшинств. Главным же орудием борьбы против белого мира и цивилизации должно стать освобождение «мощной, первобытной сила секса от всех цивилизационных ограничений» («Эрос и цивилизация»). Лозунг Маркузе MAKE LOVE, NOT WAR (занимайтесь любовью, а не войной) и стал главным лозунгом контркультурной революции 60-х.

Непосредственной ученицей Маркузе была и известная террористка Анжела Дэвис, которую гуру новых левых наставлял в массачусетском университете – символ движения «Чёрных пантер» и левого террора 60-х и, конечно, большой друг Советского Союза (в 1980-м с ней лично встретился дорогой Леонид Ильич Брежнев).

К началу 60-х кампусы (а во многом уже и кафедры) американских университетов оказались полностью захвачены леволибералами и ультралевыми идеями. В них царили журналы вроде «Партизан ревю» и фрейдо-марксизм. А с началом вьетнамской войны час революции пробил – культурные менторы студенческих кампусов поняли, что настало их время…

Можегов В.И.

https://m.vz.ru/opinions/2019/5/19/977575.html

13.04.2019 Как Голливуд попал в жернова ГУЛАГа

Для американского консерватора «чувство братства», этого «сборища блудниц и красных», означало заговор с целью свержения традиционного строя. Поэтому масштабные проверки «кошерной долины» общество восприняло с одобрением.

@ «Ребёнок Розмари»/Paramount Pictures

1969 год был, наверное, последней точкой, поставленной над прежней, консервативной христианской традицией Америки. Хотя и позднее были рецидивы – президентство Никсона (1968–1972), Рейгана (1981–1989), наконец, Трампа) – прежний консервативный мир перестал существовать в 1960-х. Почему именно 1969-й – поясню позже. Пока же просто зафиксируем: в этом году – юбилей последних попыток (продолжавшихся не одно десятилетие) консервативной Америки сохранить свои традиционные устои и ценности.

Понятно, что сегодняшний леволиберальный истеблишмент и контролируемые им СМИ (то есть добрые 95% всех мировых СМИ) подают события того времени совершенно иначе. Но нам нет нужды следовать парадигме мейнстрима, поэтому посмотрим на них теми глазами, какими смотрела консервативная Америка того времени. А поскольку эпоха эта слишком масштабна для небольшой статьи, ограничимся событиями вокруг Голливуда, обратившегося сегодня в самый важный рупор влияния на умы и сознание всего мира и ставшего своего рода центральным министерством Агитации и Пропаганды леволиберальных ценностей.

Впрочем, по порядку. Первые киностудии в этом северо-западном районе Лос-Анжелеса начали основываться в 1910-е годы, а уже к началу 20-х Голливуд обращается в разветвленную империю, владеющую не только крупнейшими студиями, но и всей киносетью страны – это более 15 тыс. кинотеатров (на тот момент – четверть мировой сети), принадлежащих шести крупнейшим киноконцернам: «Юниверсал», «Парамаунт», «Коламбия», «ХХ век-Фокс», «Метро-Голдвин-Майер» и «Уорнер бразерс».

Тогда же экраны Америки начинают заполонять все более скандальные фильмы, а сам Голливуд – потрясать еще более грандиозные скандалы. Огромный резонанс вызывают дело кинозвезды Роско Арбакла (который продвинул в киномир Чарли Чаплина), обвиненного в изнасиловании и смерти актрисы Вирджинии Раппе (1921), и убийство режиссера и актера Уильяма Десмонда Тейлора (1922). Нравы Голливуда, процветание порока в этом «городе грехов» вызывают всеобщее возмущение, которое усугубляется тем, что в обоих случаях дела удалось замять. (Последнее, заметим, стало для Голливуда традицией).

В это время организации американских евангелистов и католиков начинают движение против голливудских нравов, особенно упирая на то, что Голливуд – детище, главным образом людей не христианской и не американской морали и идентичности, и требуя «вызволить кино из лап дьявола и пятисот неправоверных евреев».

Последнее было для Голливуда особенно тревожным. Действительно, все основатели крупнейших студий Голливуда: Карл Леммле («Юниверсл пикчерз»), Адольф Цукор («Парамаунт пикчерз»), Уильям Фокс («Фокс филм корпорейшн»), Луис Б. Майер («Метро-Голдвин-Майер»), Гарри, Сэм, Алберт и Джек Уорнеры («Уорнер бразерс») были выходцами из восточноевропейских местечек. Как заметит позднее сценарист Уильям Гольдман: «Я всегда говорил, что два величайших изобретения евреев в XX веке – это Государство Израиль и Голливуд. Оба этих эксперимента являются попыткой бегства от реального положения вещей. Евреи создали Израиль для того, чтобы отделиться от остального мира, а Голливуд – чтобы помочь миру закрыть глаза на реальность» (Нил Гэблер, «Собственная империя. Как евреи изобрели Голливуд», Искусство кино, 1999, №8-12).

Однако в начале 20-х закрыть глаза на реальность не очень-то получалось. То, что мощнейший механизм влияния на умы, накрывающий собой всю Америку, оказался сконцентрирован в руках нескольких магнатов, предельно далеких от христианских ценностей и традиций, не могло не вызвать понятных вопросов. И опасаясь дальнейшего разрастания скандала, студии сочли за благо пойти на соглашение с обществом.

В 1922 году киноконцерны создают, в качестве некоего органа самоцензуры, ассоциацию MPPDA, приглашая на пост председателя политика-республиканца и пресвитерианца Уильяма Хейса. Последний формирует свод правил, который, в частности, запрещал изображать в фильмах соблазнительную наготу, нетрадиционные отношения, наркоманию, высмеивание духовенства и религии, а также не рекомендовал изображать сцены насилия, применения оружия, жестокости, технику совершения убийств и т. д.

К концу 20-х усиливается нажим на студии со стороны католических организаций. Код цензурных стандартов, складывающийся в это время, получает неофициальное название «Кодекса Хейса», которым на протяжении последующих 30 лет будут руководствоваться производители фильмов. Это были все те же правила, дополненные общими положениями, которые запрещали производителям фильмов «снижать моральные стандарты зрителя», изображать привлекательными внебрачные отношения, позволять насмешки в отношении закона или «сочувствие к его нарушению». И в целом предписывали продвигать на экраны ценности традиционного христианского общества.

Наибольшее влияние кодекс имел с 1934-го по 1954 год, когда руководителем нового «цензурного комитета» (Управления производственного кодекса, РСА) был католик Джозеф Брин. В это время критики кодекса едко называли американскую киноиндустрию «еврейским бизнесом, продающим католическое богословие протестантской Америке».

Но главная напасть обрушилась на Голливуд в конце 40-х, на волне первой антикоммунистической кампании начинающейся холодной войны, когда президент Трумэн инициировал проверки госслужащих на предмет выявления левых симпатий, а Комиссия по расследованию антиамериканской деятельности при палате представителей обратила пристальное внимание на голливудские студии. Голливуд тогда действительно буквально «кишел объединениями коммунистов, социалистов и либералов», как с гордостью пишет один леволиберальный автор.

Да и в самом Голливуде этого особо не скрывали. «Быть коммунистом – это был шик. Коммунисты были – или казались – единственной силой, противостоящей нацизму», говорил режиссер Фриц Ланг, а сценарист Гай Эндор вспоминал «изумительное чувство братства» тогдашнего Голливуда: «Я каждый день пожимал руку черным товарищам, на равных работал с женщинами».

Однако для традиционного американского консерватора «чувство братства» этого «сборища содомитов, блудниц и красных» означало нечто иное: заговор с целью свержения традиционного строя Америки. Поэтому, когда директор ФБР Гувер инициировал масштабные проверки «кошерной долины» (как называли тогда Голливуд в Лос-Анжелесе), общество восприняло это с большим одобрением.

Действия ФБР и его комитета HUAC поддержали и немногие голливудские консерваторы: Рональд Рейган, Роберт Тейлор, Гэри Купер, Уолт Дисней… В составлении досье на неблагонадежных принял участие и писатель Джордж Оруэлл. В его списке из 38 имен (для британского МИДа, но попавшем в ФБР), окажутся Чарли Чаплин, Майкл Редгрейв, Орсон Уэллс, Поль Робсон…

Понятно, что сегодняшняя леволиберальная пресса расписывает тогдашние события как чудовищные гонения и «большой террор», сравнимый с ГУЛАГом (я не шучу, вот типичный пассаж: «Настоящие победители Голливуда – председатели HUAC… Мартин Дайс (1938–1944) и Эдвард Харт (1945–1946) провели в Голливуде разведку боем. Джон Парнелл Томас (1947–1948) сломил его волю. Джон Стивенс Вуд (1948–1953) сделал террор «большим», а Гарольд Химмель Вельде (1953–1955) и Фрэнсис Уолтер (1955–1963) поддерживали его пламя»)…

На самом деле пепел голливудских звезд едва ли носился над крематориями Голливуда, и сам террор оказался более чем скромным. Да в условиях тогдашней Америки и ее судебно-правовой системы он и не мог быть иным. Никаких реальных черных списков, разумеется, не было, как не было и застенков.

Пресловутая «голливудская десятка» сценаристов, главных героев – узников режима Гувера – Трумэна, пострадает даже не за членство в компартии (которая к тому времени даже не была запрещена), а за отказ давать показания комиссии Конгресса. Их страшным наказанием станет полуофициальный запрет на профессиональную деятельность, который они, впрочем, ловко обойдут. Среди пострадавших от большого террора окажутся также композиторы Леонард Бернстайн и Аарон Копленд, режиссеры Стэнли Крамер и Фред Циннеман, актеры Филипп Лееб и Сэм Джаффе. Чудовищному гонению будет подвергнут и Чарли Чаплин, которого в 1952 г. лишат обратной визы из Лондона. А пламенному коммунисту Бертольду Брехту, когда-то бежавшему в США из национал-социалистической Германии, теперь покажется своевременным бежать из ставшей вдруг неуютной Америки в социалистическую ГДР.

Также благополучно смоется из США и Орсон Уэллс, который в 1959 году в интервью журналу Esquire будет с гордостью рассказывать про то, как «выбрал свободу» (именно так). Говорят, правда, что сбежал Уэллс не столько из-за гонений, сколько из-за того, что был замешан в очередном громком убийстве голливудской звезды Элизабет Шорт.

Чудовищные гонения, впрочем, прекратились уже к 1948-му. И, вероятно, не возобновились бы, если бы не громкое дело супругов Розенбергов (1950–1951), обвиненных в передаче СССР секрета атомной бомбы, и не взошедшая на фоне нового общественного возмущения звезда сенатора Маккарти.

К 1952 году сенатор (деятельность которого по изобличению «врагов народа» поддержат сенатор Роберт Тафт, будущий президент Ричард Никсон и Роберт Кеннеди) станет едва ли не самым влиятельным и популярным человеком страны. Однако восход его будет недолгим. Преисполнившись самоуверенности, Маккарти обратит острие своего оружия против Пентагона, чем вызовет сильное раздражение военных. И в конце 1954 года (несмотря на то, что большинство американцев останутся ему верны) будет отстранен Конгрессом от деятельности. Что, в свою очередь, обернется торжеством леволиберальных сил.

Американская политико-юридическая система, где суд является самостоятельным центром власти (которой во многом подчинен и сам президент) и, прежде всего, прецедентное право, слишком уязвима. Достаточно одного прецедента, чтобы пробить в ней брешь. И сильное лобби рано или поздно это делает.

Так и произошло. Тотчас после краха маккартизма леволиберальные СМИ поднимут невероятную шумиху, а леволиберальные силы перейдут в мощное контрнаступление.

Консервативная Америка начинает демонизироваться. В том же 1954-м католик Джозеф Брин покинул пост председателя Управления производственного кодекса (РСА), который удерживал в строгих моральных рамках продукцию Голливуда. Теперь один за другим суды начинают выигрывать процессы над прежде запрещенными фильмами. То же происходит и в литературе, где судебные процессы над книгами битников (поэма «Вопль» Алена Гинзберга и «Голый завтрак» Уильяма Берроуза) открывают шлюзы валу наркомании, гомоэротики и порнографии в литературе…

То же происходит в пластиночном бизнесе, на радио и танцплощадках, которые атакует музыка, прежде признававшаяся расовой (то есть исполняемая черными для черных) и слишком сексуальной. Так, одна за другой Америку начинают потрясать контркультурная и сексуальная революции.

В 1968-м, на пике молодежной революции хиппи, Кодекс Хейса (все еще в минимальной степени соблюдаемый) будет окончательно отброшен и заменен индексом MPAA (системой индексацией фильмов для разных категорий зрителей) и начнется расцвет эры порноиндустрии и «порношика», когда ходить на порнофильмы в крупнейшие кинотеатры Америки станет по-настоящему модным.

Но почему в начале статьи – 1969-й?

В 1968 году на американские экраны вышел один из самых шокирующих для своего времени фильмов «Ребенок Розмари» режиссера Романа Полански, в котором героиня зачинает ребенка от самого сатаны… 9 августа 1969 года жена Полански, Шарон Тейт, находящаяся на восьмом месяце беременности, и ее друзья будут зарезаны группой детей-цветов под предводительством типичного хиппи и гуру нового религиозного культа Чарльза Мэнсона (на стене детишки напишут кровью: «буржуазные свиньи»)…

Так для Америки кончался ее старый добрый и начинался новый железный век – век торжества свободы и либеральных ценностей…

Можегов В.И.

https://m.vz.ru/opinions/2019/4/13/972573.html

31.03.2019 Как сексуальная революция в США победила «фашизм»

Если ещё недавно резкие феминистки, веселые геи и защитники прав всевозможных меньшинств вызывали лишь лёгкое удивление добропорядочных граждан, то сегодня эти городские сумасшедшие обратились в монструозную силу. И диктуют нам как жить.

@ из личного архива

Идеология политкорректности давно пробивала себе дорогу в западном мире. Но ещё недавно малозаметная, она шаг за шагом, захватив университетские кампусы и кафедры, ведущие издательства, газеты и ТВ, вылилась на улицы нескончаемыми гей-парадами, чтобы обратиться в магистральную идеологию неолиберализма – абсолютно тоталитарную и нетерпимую. В сегодняшней Америке, будучи лишь заподозренным в недостаточном уважении к мигрантам, чёрным или геям, вы рискуете вылететь с работы, подвергнуться общественному остракизму и остаться навсегда стигматизированным приклеенным на вас ярлыком расиста и фашиста.

Если ещё недавно феминистки, веселые геи и защитники прав всевозможных меньшинств, животных и зеленых насаждений вызывали лишь лёгкое удивление добропорядочных граждан, то сегодня эти городские сумасшедшие обратились в настоящую монструозную силу, голливудского кинг-конга, грозящего сокрушить своим молотом остатки западной цивилизации и вызывающего у запуганного им обывателя уже совсем иную реакцию: «Кто подобен зверю сему?» – спрашивает он в ужасе перед этим монстром.

Как же и где был рождён этот монстр? Какая колыбель напитала его молоком? Где он вырос и обрёл сегодняшнюю могучую силу? Вот это мы и попробуем сейчас выяснить.

Корни идеологии политкорректности уходят в 20-е годы ХХ века: Веймарская республика, город Франкфурт-на-Майне, 1923 год. Именно в этом чёрном для Германии году, когда страна рухнула в бездну гиперинфляции, в Университете Франкфурта-на-Майне был организован Институт социальных исследований. У истоков института стояли социолог Фридрих Поллок, Феликс Вайль (Felix Weil), сын богатого торговца из Буэнос-Айреса, и философ Макс Хоркхаймер, будущий директор института. Все они были марксисты, все желали скорейшей победы коммунистической революции, однако считали, что более верным путём завоевания мира была не социальная, а скорее культурная революция.

Их вдохновляли идеи Дьёрдя Лёвингера Лукача, активного члена Коминтерна, считавшегося наиболее крупным теоретиком марксизма, и итальянца Антонио Грамши, также агента Коминтерна, попавшего в итальянскую тюрьму, где им были написаны знаменитые «Тюремные тетради». Суть революционной теории Грамши сводилась к следующему: человек нового типа должен появится ещё до того, как победит марксизм, а захвату политической власти должен предшествовать захват «царства культуры». Подобно Грамши, Лукач считал, что победе новой культуры должно предшествовать уничтожение старых ценностей. В красной Венгрии, при правительстве Белы Куна, в качестве замнаркома по делам культуры, Лукач занялся претворением в жизнь своих теорий, которые главным образом сводились к сексуальному просвещению школьников. Здесь детям проповедовались идеи свободной половой любви и феминизма, архаичности семьи и религии.

Вдохновленные этими идеями, наши друзья приступили к делу. Вначале организацию хотели назвать «Институтом марксизма» (ориентируясь на институт Маркса – Энгельса в Москве), но затем сочли более удобным и безопасным остановиться на нейтральном названии. Весь проект целиком и полностью профинансировал деньгами отца сам Вайль.

Вплотную к учению Франкфуртской школы примыкали и идеи доктора Вильгельма Райха (1897–1957), также коммуниста и ученика Зигмунда Фрейда, известного в веймарской Германии своей сетью «клиник сексуальной гигиены» (то есть секспросвета) для рабочих Германии… Книга Райха «Сексуальная революция» (1934) предвосхищала (точнее – намечала) главные формулы будущей мировой секс-революции: широкое введение секс-образования; полная либерализация контрацепции, абортов, разводов; эмансипация брака (признание факта законности брака незначимым); отказ от наказания преступников, совершивших преступления на сексуальной почве, и их лечение техниками психоанализа.

Другой важной идеей Райха было утверждение, что фашизм имеет не социальную, а биологическую природу, а причиной его является подавление с детства сексуальной энергии, чему виной являлись авторитарная семья и церковь…

К тем же выводам скоро пришли и философы Франкфуртской школы, главным направлением которой к 1930-м годам становится симбиоз идей Маркса и Фрейда. Созданная на основе этого симбиоза «критическая теория» Хоркхаймера представляла собой тотальную критику всех без исключения элементов традиционной европейской культуры: христианства, семьи, власти, патриархального уклада, иерархии, морали, традиции, сексуальных ограничений, патриотизма, национализма, консерватизма и т. д.

Скоро к семье франкфуртцев прибиваются закадычный приятель Хоркхаймера, Теодор Адорно, ученик венских авангардистов Шёнберга и Берга, философ и теоретик «новой музыки», и Герберт Маркузе, которому суждено будет стать главным духовным гуру «новых левых» молодёжной революции 60-х (именно ему принадлежит знаменитый лозунг хиппи: «Делай любовь, а не войну»).

В 1933-м, после прихода к власти в Германии национал-социалистов, членам Франкфуртской школы Райху и другим апологетам секспросвета пришлось бежать из Германии. Обосновавшись в США, они принялись за переложение идей «критической теории» на американскую почву.

В 1947 году выходит «Диалектика просвещения» Хоркхаймера – Адорно: «самая чёрная книга критической теории», по слову последнего из могикан Франкфуртской школы, Юргена Хабермаса. Вся западная цивилизация объявлялась в ней клинической патологией и представала бесконечным процессом подавления личности и утраты индивидуальной свободы. Поскольку в тогдашних США издать такую откровенно антихристианскую книгу было невозможно, она вышла в Амстердаме. Но на волне молодёжной революции 60-х обрела вторую жизнь, активно распространяясь среди бунтующих студентов и став фактической программой студенческого движения и неомарксизма.

В 1950 году выходит «Авторитарная личность» Адорно – книга, которой суждено было стать настоящим тараном в руках леволиберальных сил в их кампаниях по борьбе с расовой дискриминацией и прочими «предрассудками» традиционной Америки. В книге муссировалась всё та же любимая мысль франкфуртцев: христианство, церковь и традиционная патриархально-авторитарная семья неизбежно ведут к фашизму, а если их не искоренить – к «новому холокосту в Америке».

Вслед за Зигмундом Фрейдом и Вильгельмом Райхом Адорно сводил всю сложность политических, исторических, социальных вопросов к чистому психологизму. «Авторитарную личность» (то есть «фашиста») порождает подавление сексуальных инстинктов и традиционное воспитание авторитарной семьи, церкви и государства. Следовательно, во избежание «повторения фашизма» авторитарную систему образования, классической культуры, всякого понятия «истины» и всякого единства в принципе – необходимо сломать. «Любые попытки добиться примирения между общим и частным всегда будут означать ликвидацию частного»; «Счастье может заключаться только в индивидуализации, в полном уходе из общества» – такова ведущая (и, в общем, единственная) мысль Адорно. Иными словами, белым народам предлагалось разрушить все свои культурные, национальные, семейные связи и обратиться в низкоорганизованный сброд. Перед нами фактически готовая идеология хиппи.

Восстание детей против родителей, сексуальная свобода, пренебрежение социальным статусом, негативное отношение к патриотизму, гордости за свою культуру, нацию, семью – всё то, что получит яркое выражение в революции 60-х, будет уже ясно проговорено в «Авторитарной личности»… Здесь будут досконально разработаны концепции культурмарксизма, мультикультурализма и политкорректности, которые станут сперва идейной основой «молодёжной революции» 60-х, а затем и мейнстримом современного неолиберализма.

В 1960 году выйдет книга Герберта Маркузе «Эрос и цивилизация», в которой идеи Адорно и Хоркхаймера будут переведены на язык, понятный молодёжи, и бомба, подведённая под традиционный консервативный мир, будет наконец взорвана.

Сексуальная революция сорвёт все прежние консервативные табу. Закон о миграции 1965 года откроет шлюзы и в страну хлынут потоки мигрантов из азиатских стран. С начала 1970-х годов неолиберальная идеология постепенно становится доминирующей в Демпартии США и наш мир покатится к тому состоянию мультикультурного хаоса, в котором он оказался сегодня…

Результаты контркультурной революции 60-х были поразительны. Если в 1965 году почти 70% американских тридцатилетних отзывались о добрачном сексе однозначно плохо, то к 1972 году эти цифры упали до 23%... В 1990 году только 6% тридцатилетних в Англии отзывались о добрачном сексе негативно.

При этом количество наркоманов к началу 70-х перевалило за 20 млн человек. Число самоубийств среди подростков США за полтора следующих десятилетия выросло на 53%.

Уже к концу ХХ века уровень рождаемости белого населения Америки упал ниже уровня воспроизводства. Уже сегодня почти половина американских граждан – небелые, поголовно голосующие за Демпарию, то есть – за дальнейшее уничтожение традиционной христианской культуры и цивилизации. То же стремительное вырождение наблюдается и в Европе, которую затапливают волны мигрантов из Африки и арабских стран…

Кажется, что сегодняшние национальные, популистские европейские движения и президентство Дональда Трампа дают традиционной европейской культуре и цивилизации последний шанс на выживание. Воспользуется ли традиционная Европа этим шансом?

Владимир Можегов

https://m.vz.ru/opinions/2019/3/31/970256.html

06.02.2019 Несносное дитя русской философии

Возможно, именно Василий Розанов угадал истинную роль русской философии: быть мимолетными замечаниями одновременно обо всем и ни о чем; игрой смыслов в духе буддийских коанов или даже созерцанием в духе исихастских мистиков.

Столетие со дня смерти Василия Васильевича Розанова проходит у нас почти незаметно... Мы как-то уже почти смирились с равнодушным отношением к культуре в нашей стране, и всё же оно не может не печалить.

Василий Розанов был, конечно, необычным и неоднозначным человеком. Своего рода Enfant terrible русской философии, обладающим удивительным даром рассориться в мгновение ока с кем угодно, исповедовать одновременно диаметрально противоположные взгляды и оставаться ярким философом, не обладая в сущности сколько-нибудь внятным мировоззрением.

Сам он охотно признавал свою роль некоего русского диогена, своего рода хулигана от философии, и сам готов был множить о себе всевозможные неоднозначности: «литература – мои штаны, что хочу, то в них и делаю», «мелочи суть мои «боги», «моя душа сплетена из грязи, нежности и грусти» и тому подобное.

Когда его упрекали в том, что он пишет одновременно в черносотенные и либерально-демократические издания, он столь же невозмутимо отвечал, что в обоих случаях говорит сущую правду, и поучал своих критиков: «На предмет надо иметь именно 1000 точек зрения. Это «координаты действительности», и действительность только через 1000 и улавливается».

Он называл себя мещанином от философии и бравировал собственным мелкотемьем. Его религиозность довольно точно окрестили «индивидуальной религией», а его философию – философией «маленького религиозного человека». И всё это вместе могло, конечно, возмутить кого угодно. Но было в Василии Васильевиче и нечто, что делало его живым и настоящим, а его высказывания – заслуживающими пристального внимания.

Его главным талантом была, пожалуй, цепкая наблюдательность, помогающая ему вдруг выхватывать суть той или иной вещи. И в этом его талант был в чем-то конгениален пушкинскому. Не случайно сам Василий Васильевич Пушкина боготворил (в то время, когда к таланту нашего первого поэта относились, за исключением узкой группы декадентов во главе с Мережковским, довольно скептически и прохладно).

Розанов, кажется, первым увидел в Пушкине русского Адама, ходящего в Божием Саду и «как бы вторично, в уме и поэтическом даре» повторяющего «дело Божиих рук», то есть называющего все вещи этого мира их истинными именами («О пушкинской академии», 1899). Столь глубокомысленное наблюдение стоит, право же, многих философских томов.

Конечно, в розановском Пушкине – многобожнике и пантеисте, всё познающем и всё тут же мгновенно забывающем, чтобы быть готовым вновь и вновь восхищаться совершенно противоположными вещами – нам не трудно узнать (как это часто бывает) самого Розанова. Но, не обладая пушкинской гениальностью, и сам Розанов был способен на эти мгновенные «пушкинские» прозрения... Порой столь язвительные, что они наживали нашему философу множество врагов.

«Отца русской философии» Владимира Соловьева Розанов мог назвать, например, «красивым брюнетом Антихристом» и убедительно пояснить свое наблюдение: «Соловьев был странный, многоодаренный и страшный человек. Несомненно, что он себя считал и чувствовал выше всех окружающих людей, выше России, ее Церкви, всех тех «странников» и «мудрецов Пансофов», которых выводил в «Антихристе» и которыми стучал как костяшками на шахматной доске своей литературы... Он, собственно, не был «запамятовавший где я живу» философ, а был человек, которому с человеками не о чем было поговорить, который «говорил только с Богом». (В.В. Розанов, «Литературные изгнанники»).

Можегов В.И.

https://m.vz.ru/opinions/2019/2/6/962820.html

04.02.2019 Два мессианства. Противостояние

Обстрел стен Иерусалима римскими катапультами. Современный арт.

Веспасиан не мог покинуть Рим (смерть Нерона, волнения в столице...), поэтому он отправил подавлять мятеж в Иудее своего сына Тита Флавия-младшего. Весной 70 г. н.э. тот выдвинулся из Александрии с частями легионов: III Галльского и XXII Дейотара. Римские армии объединились в Цезарии — там к тому времени находились V Македонский, X Стремительный и XV Аполлонов легионы, к которым вскоре присоединился XII Молниеносный. Через Самарию римские войска продвигались к Иерусалиму, замыкая его в кольцо. Осада и штурм Иерусалима продлились 5 месяцев.

Разграбление храма Соломона. Современный арт.

Рельеф на триумфальной арке Тита, возведённой в 82 г. н.э., с изображением трофеев, взятых в Иерусалиме. Пленные евреи из Иудеи на внутренней стене Арки Тита.

Авторский доклад Изборскому клубу

Практически все философы Нового времени начиная с просветителей интерпретировали историю в безусловно прогрессистском духе: сегодня лучше, чем вчера, завтра будет лучше, чем сегодня. Время постмодерна, почти покончив с прогрессистскими иллюзиями, сбивчиво заговорило то о «конце истории», то о «столкновении цивилизаций», одновременно пугая обывателя различными версиями антиутопий и постапокалипсисов. Однако начиная смутно догадываться, что «просветители», обещавшие Светлое завтра, обвели его вокруг пальца, человек постмодерна не может уже и вернуться к стройным картинам Священной истории Средних веков: он слишком много узнал и уже почти во всём разуверился.

Современный историк, если он хочет вернуть истории смысл (а следовательно, и смысл существования современному человеку), должен увидеть отражение священной истории в зеркале истории политической; услышать биение сердца Священной истории в эмпирических тканях истории мировой. Таким будет и наш подход. Мы предлагаем посмотреть на историю как столкновение двух глобальных мессианских проектов, двух проектов священной истории или, условно говоря, двух идей: римско-имперской и иудео-мессианской.

Начиная с III в. до н.э. два эти проекта формировались в тесном взаимодействии, чтобы к V-VI вв. н.э. кристаллизоваться уже в новом качестве в виде христианско-мессианского (далее ХМП) и антихристианско-мессианского (далее АМП) проектов.

Своё высшее воплощение христианский мессианизм находит при римских императорах Юстиниане и Ираклии (VI-VII вв.). Ещё одну попытку реализовать христианскую мессианскую программу предпринимает католический Запад в экспансии Крестовых походов. После неудачи этих попыток всё большую силу начинает набирать альтернативная мессианская программа, которая с падением Константинополя (1453) и началом Реформации (1517) переходит в решительное наступление. Важными фазами реализации АМП становятся: Реформация, захват Европы ростовщическим капиталом, английская, французская, американская, русская революции, мировые войны ХХ века, послевоенное наступление идеологии неолиберализма, культурмарксизма, неоконсерватизма и проч. Сегодня, когда АМП близок к своему завершению, внимательное изучение этого феномена становится как никогда актуальным. Этому и будет посвящена наша работа

История начинается

Обозревая с высоты сегодняшних знаний горизонты человеческой цивилизации, не трудно убедиться, что большую часть бытия человечества история как таковая отсутствует. От едва являющейся из тумана времён цивилизации шумер до самых последних веков дохристианской эры нам откроется лишь неспешное медитативное кружение архаичных культур вокруг своих сакральных центров, абсолютно равнодушных к истории. Такое принципиально внеисторическое бытиё архаичного человека, как убедительно показал Мирча Элиаде (см. М. Элиаде «Миф о вечном возвращении») было совершенно осознанным, а формула жизни архаичных цивилизаций “Так делали боги – так делают люди” оставалась неизменной тысячелетиями. Выйти из зачарованного хоровода вечного возвращения и бросить историю вперёд могло только нечто совершенно новое — некое ожидаемое ещё Событие, которое переводило бы мир в новое качество. По-видимому, впервые идея такого События является у персов, в мировоззрении которых мир представлял собой арену священной войны божественных армий Ахура-Мазды и противостоящих ему демонических полчищ Ахримана. История в представлении персов становилась, таким образом, полем битвы сил света и тьмы в ожидании Спасителя-Саошьянта, который положит конец демоническому смешению Ахримана и даст сигнал к воскресению мёртвых и преображению вселенной. Так, впервые является идея Священной истории, исполненной великого смысла и великой мечты. Этой сверхидеей инспирирована была и персидская империя Сасанидов, принявшая Зороастризм в качестве государственной религии.

Империя Александра Македонского, принявшая у Сасанидов эстафету империи, переняла и её главный принцип: настоящая империя должна иметь сверхидею (imperio – высшая власть, власть всевышнего). Сверхидеей греков стала высокая эллинистическая культура, которую они несли миру. Наконец, в римском прочтении принцип империи получил политическое значение справедливой власти над миром.

Я же могуществу их не кладу ни придела, ни срока,

Дам им вечную власть…

Римлянин! Ты научись народами править державно –

В этом искусство твоё! – налагать условия мира,

Милость покорным являть и смирять войной непокорных… —

в этих эпических формулах «Энеиды» Вергилий оформил политическую программу Рима.

Рим, однако, оказался не одинок в своих притязаниях… Иудеи кажутся народом, во всём противоположным римлянам. Их крайний национализм и патернализм как будто бросают вызов универсализму и открытому духу Рима. Лишь в одном они оказываются схожи: непреложном убеждении своего права на владение миром. «… И всю землю, которую видишь, дам тебе и потомству твоему навеки… И сделаю потомство твоё как песок земной… И благословятся в тебе все племена земные…» (Быт. 13:14-17) – этим обетованием праотца Авраама, полученным от Иеговы, обосновывает иудей свою мессианскую религиозно-политическую программу.

Позднее Христианская церковь назовёт Авраама «отцом всех верующих» и отнесёт свершение обетований к Иисусу Христу, придав завету Авраама с Богом поистине универсальный, всечеловеческий смысл. Но народ, имевший основания называть себя «детьми Авраама», относил обетования, прежде всего, к себе лично. Так, на стыке римской и иудейской идеи, римского и иудейского политического проектов начинается движение истории, как мы её знаем. Истории, во внутренних тканях которой начинает формироваться и биться сердце истории Священной.

Священная история: Христос и Антихрист

Свое окончательное оформление еврейская мечта о Мессии, инспирированная обетованием Авраама, сформированная в духовной инициации Моисея, вызревшая в царствах Давида и Соломона, получит в Вавилонском плену. Здесь, под влиянием вавилонского пантеизма, иранского дуализма и элитаризма, мечта эта оформится в идеологию национальной избранности и обратится ожиданием земного царя, который принесёт жреческой касте Израиля власть над всеми царствами мира.

Уже псалмы Давида полны пророчествами о мессии-царе, которому Яхве дарует власть над всем миром (Пс. 71:8), который «будет властвовать от моря до моря и от реки до концов земли» (Пс. 72:8), воссядет на троне одесную Бога (Пс. 109:1) и т.д. Теперь же слова Исайи «И жезлом уст своих будет пасти народы» начинают пониматься в предельно буквальном репрессивном духе.

К тому времени, когда Иудея окажется под властью Рима, все три мировых центра еврейства: Вавилон – сосредоточение тайной мудрости Израиля; Александрия – финансово-культурный центр и Иерусалим – политический центр, — будут страстно ожидать скорого прихода Мессии. Политическое единство столь разобщённого народа (эллинизированного еврейства Александрии, мистиков Вавилона и фанатиков-зелотов Иерусалима) обеспечит Синедрион – высшая инстанция политической власти Израиля. Синедрион объединял в себе парламент, правительство и верховный суд, под санкции которого при определённых обстоятельствах мог попасть и сам царь Израиля. В состав его входили представители жреческой, финансовой и интеллектуальной элиты (всего 71 или 72 человека), в основном члены саддукейской и фарисейской партий. В сущности, перед нами нечто вроде ограниченной президентской республики, напоминающей строй современной Америки и вообще нынешнюю демократию. Что и не удивительно: пуритане, отцы-основатели Америки, ориентировались именно на политические реалии древнего Израиля. В системе Синедриона еврейский народ оказался крепко связан властью священнической, финансовой и учёной аристократии.

Религиозный закон позволял иудейской элите глубоко проникать в сознание народа, на котором она оттачивала технологии тотальной власти над умами. В исторический момент прихода Мессии вожди Синедриона вынесут вердикт о виновности Иисуса и предадут его, с разрешения римского прокуратора Пилата, казни, заставив народ кричать: “Кровь Его на нас и на детях наших” и “Нет у нас царя, кроме кесаря”. Через три века после Пилата Римская империя станет христианской. Иудейская же элита, не принявшая Мессию-Христа, продолжит подготовку прихода иного Мессии. Так будет завязан трагический узел всей последующей истории западной цивилизации. Однако для понимания её политических механизмов необходимо более внимательно осветить историю экспансии еврейства в античном мире на пике его мессианских ожиданий.

Рим и Иудея: мессианская война

В III-I вв. до РХ еврейство предпринимает колоссальную по масштабам и страсти религиозно-культурную экспансию, цель которой – подготовить мир к принятию Мессии. Центром экспансии становится Александрия. Здесь на греческий язык переводится Библия (Септуагинта, перевод Семидесяти); здесь же Филон Александрийский предпринимает попытку перевести на язык эллинской мысли еврейскую систему мира, уча о том, что Платон почерпнул свою философию у Моисея.

Еврейский прозелитизм был планомерным наступлением, направленным своим остриём на обращение культурной и политической элиты римского мира. Некоторые исследователи утверждают, что на пике экспансии религию Моисея исповедовало до 7-8% жителей Римской империи, в основном горожан из высших и средних слоёв общества. Особенно много прозелитов было среди жён римских аристократов. Своего апогея экспансия достигает в эпоху Юлия Цезаря.

Цезарь благоволил к евреям, остро нуждался в их деньгах, и финансовая аристократия Александрии охотно шла ему навстречу. Личным банкиром Цезаря был финикиец Луций Корнелий Бальб (Бальб – очевидно, от Баал), о котором Моммзен говорит, что, покидая Рим, Цезарь имел обыкновение оставлять ему все свои политические дела.

Влияние иудеев в Риме в эпоху Цезаря выросло необыкновенно. Первосвященник Аристовул, ожидая скорого прихода Мессии, даже принял титул царя. Однако этим надеждам не суждено было сбыться. Светоний в «Жизни двенадцати цезарей» пишет об огромных толпах иудеев, которые шли за гробом Цезаря, оплакивая его, и потом ещё «много ночей подряд собирались у погребального костра»…

В эпоху Августа Рим, переживший двадцать лет гражданской смуты и хаоса, умер и воскрес, одетый в зарю новой эры. Новый имперский мир оказался гораздо менее уютен для иудеев, нежели старая разложившаяся республика.

Надежды на скорый приход Мессии начинают таять, и в 67-м году происходит срыв: в Иудее вспыхивает восстание националистов-зелотов. Жестоко подавив восстание, Тит сровнял с землей и Иерусалимский Храм (о чём в своё время пророчествовал Иисус: «Не останется здесь камня на камне, всё будет разрушено»). Иудеи, однако, не смирятся с поражением и возьмутся за подготовку новой мессианской революции, которая вспыхнет в 135 году. Духовный лидер еврейства, рабби Акива, провозгласит боевого вождя революции Мессией и наречёт его именем Бар-Кохбы (Сын Звезды). Война, чудовищная по жестокости, продлится два года и вновь закончится для иудеев полным разгромом. Иерусалим вновь будет до основания разрушен, евреи изгнаны, еврейский прозелитизм официально запрещён. Так завершится первая попытка установления всемирного царства Израиля.

Однако до своей смерти раби Акива успеет возродить в изгнании древний Синедрион и приступить к созданию Талмуда – фундамента новой мощной идеологии. С появлением Талмуда древняя религия иудеев будет фактически отвергнута, а Септуагинта, пророчества которой указывали на Христа, — признана вне закона.

Одновременно с завершением формирования Талмуда в V веке собственную мессианскую идею кристаллизует и обновлённая Римская империя. Так две мировые силы мобилизуют свои армии, чтобы начать новый акт всемирно-исторической драмы. Сердцем одной становится универсальная христианская доктрина и универсальная римская государственность; сердцем другой – жёсткая национальная спайка на основе Талмуда, этой титанической попытки вновь привалить камень к гробнице воскресшего Христа, посредством которой иудаизм надеялся преодолеть метафизическую катастрофу христианства…

Мессианский проект Востока: Богословие Троицы и Богочеловека

«Один Бог на небе, один император на земле» – такова центральная мессианская формула Восточного Рима. При императорах Юстиниане (отвоевавшего у варваров западные земли империи) и Ираклии (поразившего извечного врага Византии – персов) эта мечта почти обретает реальность. В это же время складывается эсхатологическая модель Византии: Римская империя будет стоять вечно, до конца времён, расширяясь до пределов земли и «проповедуя Евангелие всем народам»… Тогда на короткий срок на её троне сядет Антихрист, власть которого прекратит Второе Славное Пришествие Иисуса Христа…

Увы, очень скоро этой благополучной «свершившейся эсхатологии» суждено будет потерпеть сокрушительное фиаско. Из глубины Аравийской пустыни является ислам. Обретя в кратчайшие сроки невиданную пассионарность, ислам завоюет все азиатские владения империи, подойдя к самым стенам Константинополя.

В чём причина столь обескураживающей неудачи? Одна из них – глубокие внутренние проблемы империи, пребывающей в бесконечных внутренних расколах и борьбе церковных партий. Другая – выдающаяся активность акторов АМП, стоящих за всеми серьёзными конфликтами эпохи. Крупнейшие, богатейшие еврейские диаспоры Александрии, Антиохии, Константинополя неизменно поддерживают врагов империи: принимают активное участие в восстании Ника, поддерживают остготов, вандалов и персов, учиняют жестокую резню христиан после захвата персами Иерусалима в 614 году. Наконец, крупнейшая еврейская диаспора в Медине (Ясрибе) играет определяющую роль в становлении ислама…

Так, под внутренними и внешними ударами, цивилизационный проект Восточного Рима терпит крах.

Поражение Византии не должно, однако, закрывать от нас всемирноисторического значения этой цивилизации. Именно здесь Римо-Христианская идея пережила свой небывалый взлёт. Именно здесь явилось богословие Святой Троицы и Богочеловека, создавшее духовный и интеллектуальный горизонт европейской цивилизации. Именно здесь является идея Личности, недетерминированной никакими законами космоса, Свободы, как закона её бытия и Общности, как невиданного ещё идеала человеческого всеединства… Символами полномасштабного имперского проекта Византии становятся теория Симфонии и собор Айя-Софии, тысячу лет остававшийся непревзойдённым архитектурным шедевром. Римское же право, кодифицированное императором Юстинианом, и сегодня остаётся правовой основой европейской цивилизации. Можно, таким образом, утверждать, что именно в эпоху императора Юстиниана (последнего – по слову Данте — великого императора Рима) европейская цивилизация достигает своей абсолютной вершины…

После краха византийского мессианского проекта эстафету главного актора ХМП принимает Рим Западный.

Мессианский проект Запада: Крестовые походы

В то время когда Византия переживала свой невиданный культурный расцвет, Западный Рим, завоёванный варварами, пребывал в пучине тёмных веков. Карл Молот, остановив арабов в битве при Пуатье (732), дал Европе возможность спокойного развития.

Постепенно Запад начинает приходить в себя, и к X веку оказывается готов развернуть собственный великий мессианский проект. Суть Крестовых походов: священная война воинства Христова против воинства сил Антихриста, сынов света – против детей тьмы. В этом стихийном шествии духа за освобождение Креста Господня выразил себя героический кшатрийский дух Запада так же, как в «штурме небес» патристического богословия Востока выразил себя его брахманический дух.

Но, увы, и этот великий поход терпит неудачу. Из Крестовых походов простой, прямой, честный дух Рима возвращается заражённый тлетворным дыханием Азии…

В завоёванном крестоносцами Иерусалиме происходит таинственное перерождение Ордена тамплиеров, прикоснувшегося к тайнам Иерусалимского храма.

А в Пуатье, при дворе Алиеноры Аквитанской (там, где некогда Карл Молот остановил арабских завоевателей), берёт начало куртуазная культура «нового сладостного стиля», дух Intelligenza — тайных обществ, тайного знания, антицерковной и антиимперской фронды интеллектуальной элиты (те же цветущие и проклятые поля Прованса много позднее станут центром гугенотства, откуда по Европе начнёт расползаться ядовитое учение кальвинизма). Постепенно чистую мистику Креста Господня начинают подменять мечтательные сказки о св. Граале; чистую веру — идеи равенства всех религий. Наконец, учение Иоахима Флорского о «третьей эпохе Духа» переворачивает всю эсхатологическую перспективу христианства, возрождая древний иудейский милленаризм. К XV веку болезнь принимает необратимый характер… С падением Константинополя (1453) Запад начинают заливать мутные потоки гностических учений и герметизма, казалось бы, похороненного тысячу лет назад. Начинается Возрождение – и традиционному Средневековому миру приходит конец…

Мессианский проект Нового времени. Начало

1492 г. был ознаменован не только открытием Америки и изгнанием евреев из Испании. По византийскому календарю это был 7000-й год от сотворения мира. Восточные христиане ожидали начала эсхатологических событий, евреи же связывали «год искупления» с началом мессианского века, уверенно предсказывая скорый приход Мессии. Реальность, однако, оказалась для евреев обескураживающей: «освобождение» обернулось изгнанием.

Испанские король и королева, Фердинанд и Изабелла, не вкладывали, впрочем, в свой эдикт об изгнании евреев никакого мистического смысла. Будучи форпостом католического Рима, Испания готовилась к прямому столкновению с османами. А в такой войне оставлять в тылу столь неблагонадёжный элемент, как еврейство, всегда готовое выступить на стороне мусульман, было слишком опасно. Тем более что все попытки ассимиляции евреев с помощью крещения терпели крах.

Для евреев же, три века пребывания которых в Испании под мусульманским владычеством стали настоящим «золотым веком», временем расцвета их культуры, богатства и мессианских чаяний, изгнание стало катастрофой космического масштаба. (Даже в католической Испании крещёные евреи занимали всё более влиятельные позиции, так что уже можно было предвидеть еврейскую аристократию во главе церковной и светской власти страны). Такую Катастрофу надо было как-то осмыслить. И если на победу христианства еврейская элита ответила созданием Талмуда, то ответом на испанский исход стало широкое распространение эзотерического до сих пор учения каббалы.

Каббалисты объясняли случившееся следующим образом: подобно тому, как, задумав творение мира, Бог Израилев сначала умалился, чтобы дать место творению, так и изгнание еврейского народа стало лишь первым этапом освобождения. Теперь же сам еврейский народ должен взять дело освобождения в свои руки. Ибо сам еврейский народ и есть, в сущности, по мнению каббалистов, «коллективный Мессия». Чтобы принести избавление Израилю, каждый еврей отныне должен участвовать в деле «освобождения искр божественного света из плена клипот» (то есть рассеянных частей еврейского народа), собственными активными усилиями приближая наступление мессианского царства…

Это был поистине революционный переход: от пассивного ожидания – к активному движению. Мессианская программа включалась, таким образом, в каждом еврейском сердце. Более того, новая революционная концепция прямо коррелировала с тем, что происходило в христианском мире, где также росло увлечение иудейской каббалой и герметизмом. В сущности, и в герметических транскрипциях гуманизма Бог устранялся, человек сам брал на себя ответственность за собственное бытиё, сам желал стать богом, освободиться из пут природы и необходимости (а заодно – от власти церкви и государства). Так, в одно и то же время христианский и еврейский миры приходят в движение.

Первые репетиции «всемирного пожара»

Решающему стратегическому наступлению АМП на христианский мир предшествовала артподготовка: распространение печатного станка и, с его помощью, «новых прогрессивных идей». Непосредственно же началу Реформации предшествует так называемый «спор о еврейских книгах», разразившийся за десять лет до её начала. Скандал был вызван тем, что к началу XVI века христиане выучились, наконец, еврейскому языку и заглянули в Талмуд, исполненный ужасающей хулы на Христа и христианство. Над еврейством нависла самая серьёзная опасность со времени высылки из Испании. Желая нивелировать угрозу, евреи привлекли на свою сторону не только своё традиционное оружие: огромные суммы денег на подкуп властей, но и всех своих друзей в христианском мире из среды гуманистов.

Главным защитником евреев выступил доктор Иоганн Рейхлин, известный гебраист и большой почитатель каббалы (с которой его познакомил отец гуманизма граф Пико делла Мирандола). Скоро вся умственная Европа разделяется на два теологических лагеря. Стороны обмениваются жгучими памфлетами. На церковь и папу обрушиваются потоки клеветы и насмешек… Замечательный пример тактики АМП представляет антиклерикальный пасквиль под названием «Письма тёмных людей» (1515). Будучи откровенной дезинформацией (анонимный автор умалчивал, что письма вымышлены), они призваны были, с одной стороны, ввести в заблуждение колеблющихся, а с другой – открыть шлюзы потоку хулы в адрес доминиканцев, папы и церкви в целом (прямая репетиция будущих инвектив Лютера). Убоявшись дальнейшего разрастания скандала, папа оправдывает Рейхлина на Латеранском соборе 1516 года. А уже в следующем году из кишащего «новыми людьми» Виттенбергского университета выступает со своими тезисами и громовыми инвективами доктор Мартин Лютер…

Революция Лютера, называющего папу Антихристом, а Католическую церковь вавилонской блудницей (типичная для АМП технология переворота смыслов), освобождает колоссальные энергии распада и достигает своего апогея в анабапатистской диктатуре в Мюнстере. Мессианское царство анабапатистов в Мюнстере – настоящая икона царства Антихриста на все последующие времена. Лидер анабапатистов (перекрещенцев) Иоанн Лейденский, захватив в 1533 г. Мюнстер, объявил себя Мессией и царём Сиона, провозгласил пришествие Царства Божия, переименовал город в Новый Иерусалим, вырезал всех горожан, несогласных принять «новое крещение», ввёл обобществление имущества, переименовал улицы и дни недели, отменил деньги, сжёг все книги (исключая любимый им Ветхий Завет), наконец, ввёл многожёнство и обобществление женщин. Идея равенства в этом апокалипсическом Новом Иерусалиме получила следующее выражение: приказав снести всё экспроприированное имущество горожан в царский дворец, новый Мессия облёк себя и семнадцать своих цариц в золото и драгоценные камни. Из прочих нововведений владыки Сиона отмечают практику еженедельных явлений перед народом, обставленную «с роскошью восточных деспотий», и характерную человеческую «слабость» владыки – его пристрастие собственноручно рубить головы еретикам и недовольным.

С ужасом глядя на эту репетицию будущих «великих демократических революций», Лютер заметил: «Нет столь малой искры, которой не мог бы диавол при попущении Божьем раздуть во всемирный пожар». Раскаялся вспыльчивый и увлекающийся доктор теологии и в своей дружбе с евреями, скоро обрушившись на них с ещё более ужасающими инвективами, чем ранее на Католическую церковь (всё это потом ещё воскреснет в немецком национал-социализме). Дело, однако, будет сделано. Христианский мир соскочит со своей оси и понесётся в развёрстую пропасть. Евреи же, отвернувшись от своего старого друга, скоро найдут себе в рядах реформистов нового фаворита в лице Кальвина.

Революция Кальвина

Духовное сердце кальвинизма – Доктрина предопределения, делящая мир на извечно избранных и извечно проклятых Богом. Доктрина предопределения есть, в сущности, новое переиздание идеи избранного народа. Как и сам кальвинизм с его обращением к неумолимому Богу Ветхого Завета можно назвать лишь причудливым ростком иудаизма, выросшим на христианской почве.

Доктрина предопределения безнадёжно расколола Христианский мир, позволив Кальвину объявить папу и всю Католическую церковь «отверженными», утвердить на «скале предопределения» новую церковь. Такова и была цель — проложить в полыхающей эсхатологическими предчувствиями и религиозными бунтами Европе непроходимую пропасть между старым и новым миром.

Сама же реформистская церковь скоро сложилась в разветвлённую сеть тайных обществ (конгрегаций), связанных жесточайшей дисциплиной и идеей священной войны с Римской империей и Католической церковью. Поскольку главным врагом Кальвина был старый мир – сословный и монархический, то естественно, что и новое общество, им возводимое, оказалось принципиально антисословным и антимонархическим. Современные принципы республиканизма и демократии, теория общественного договора, теория тираноубийства, доктрина фундаментальной изменчивости, идеи равенства, прогресса, прав человека, разделения властей, чисто материалистическая наука, капиталистические отношения – всё это было рождено или репродуцировано в современный мир кальвинизмом.

Как и сама современная машина пропаганды, налаженная и отточенная кальвинистами, главными рычагами которой стали страх и надежда; страх перед скоро уже ожидаемым Вторым пришествием и неминуемой геенной огненной для всех, не успевших покаяться, и надежда на избавление. Попеременно давя на эти рычаги, революционные агитаторы вербовали в свои ряды сотни тысяч объятых эсхатологическим ужасом крестьян Северной Европы.

По своему устройству кальвинистская конгрегация напоминала Синедрион. Во главе сект стояли крупные финансисты и фрондирующая аристократия, желающая эмансипации от королевской власти. В тисках Доктрины предопределения, как в некоей алхимической реторте, выращивался новый человек — гомункулус, радикально оторванный от прежней родины, веры, своих родных, культуры, цивилизации. Идеальным творением кальвинизма стали Соединённые Штаты Америки – исполненная мессианского пафоса демократическая антиимперия, основанная на противоположных Традиции основаниях…

Возвращаясь к спору о еврейских книгах, с которого мы начали эту главу, вспомним также знаменитое дело Дрейфуса, в начале ХХ века раскалившее атмосферу в Европе и открывшие двери Первой мировой войне. Войне, в которой мессианский проект АМП вышел на финишную прямую…

Умственное движение: мировоззренческий переворот

Эпоха Возрождения – центр мировоззренческого переворота, совершённого акторами АМП. Центральная идея возрождения – возможность автономного (отдельного от Бога) существования человека, его центральное учение – герметизм.

Корпус Гермеса Трисмегиста представляет собой свод гностических текстов II-III в. н.э., приписываемых мифическому носителю изначальной египетской мудрости, к которой обращались якобы Платон, Пифагор и Моисей. Главная идея герметизма, таким образом, – равенство всех учений перед лицом довлеющей эзотерической мудрости. Герметизм учит о единстве макрокосма и микрокосма (“два модуса творения” каббалы Зогара, учения о взаимовлиянии и равенстве Бога и избранного народа). Наконец, герметизм элитарен (доступен лишь избранным).

Герметизм, таким образом, становится идеальной основой науки Нового времени. (Платоновские академии, в которых гуманисты начинают изучать герметические трактаты, представляют собой, по сути, протомасонские организации.)

Наука эпохи Возрождения целиком проходит под эгидой герметизма и каббалы. Через учение Спинозы и Якова Бёме каббалистические представления проникают в просвещенческую науку и современную философию. А «операционной системой» самого просвещения становится механическая философия Декарта, утверждающая автономность человека, гомогенность пространства, разделяющего объект и субъект (т.е. отделяющего человека от Бога, дух от природы и изгоняющего из мира духовные энергии). Именно по пути постепенного вытеснения духа из природы ведёт науку просвещённое масонство.

Однако после того, как классическая наука (картезианство) окончательно изгоняет Бога из природы, а христианство – из сознания человеческих масс, наступит время возвращения квазимагических представлений. На границе XIX-XX веков с появлением теории относительности, квантовой и атомной физики совершается переход от классической к неклассической науке (где субъект и объект уже не отделены друг от друга, но приведены в новое взаимодействие) и, далее, — к постнеклассической науке (предметом манипуляции которой становятся уже целые субъектно-объектные системы), с ясно просматриваемой перспективой: цифровым управлением громадными конгломератами человеческих осколков, лишённых всякого божественного измерения…

Революционное движение: цареубийство

Параллельно с мировоззренческим переворотом запускаются процессы социально-политического переворота. Задача социальных революций Нового времени та же — уничтожить традиционный Христианский мир (то есть прежде всего — власть церкви и императора), но уже не на уровне идеи, но физически.

С начала революции Лютера и сквозь все революции Нового времени (включая научную, техническую, молодёжную, сексуальную, феминистскую и проч.) мировая революция предстаёт как единый непрерывный процесс уничтожения Традиционного мира и замещения его Мессии — Иисуса Христа – другим Мессией. Особое место в этом процессе занимает мистика цареубийства. Цареубийство – один из определяющих феноменов Нового времени. Среди разработок кальвинистских умов (наряду с идеями республиканизма, демократии, общественного договора и оправдания ростовщичества) доктрина цареубийства занимает центральное место. Имя монархомахов (цареборцев) стало, по сути, вторым именем французских гугенотов. Детально разработанная кальвинистскими теоретиками доктрина цареубийства будет переосмыслена французскими просветителями в чисто секулярном духе. Руссо объявит кальвинистскую Женеву «идеальной республикой» и «наглядным примером» для современной ему Франции. (Вообще, следует признать справедливым взгляд на Французскую революцию 1789 года как заключительный аккорд реформации Кальвина.)

Понятна ненависть революции к монархии. Согласно традиционному христианскому взгляду, царь есть местоблюститель Царя царей – Иисуса Христа. Символика византийского двухместного трона красноречиво свидетельствовала, что император оставляет первое место за Христом. Упразднение хранителя трона означало бы обрыв непрерывной нити истинной власти и, следовательно, открытие дороги Антихристу. Вспомним, что, говоря об «удерживающем», которому дано сдерживать лавину мирового зла, апостол Павел указывает на римскую государственность, следовательно, прежде всего, на символизирующую её фигуру царя.

Христианский мир знал немало дворцовых переворотов. Однако убийство монарха, обставленное как «законный приговор» и покушающееся на саму мистику царства, – преступление особого рода. Таких великих преступлений история знает всего три, каждое из которых становилось ещё одним витком катастрофы Христианского мира.

Первой жертвой революции пал Карл I Стюарт, казнённый 30 января (9 февраля) 1649 года в Лондоне по “приговору” кромвелевского парламента, изображавшего правосудие. Первым же действием Кромвеля после убийства монарха стал геноцид верной Католической церкви Ирландии. За четыре года карательных экспедиций Красной армии Кромвеля (которой будет подражать впоследствии и Лев Троцкий) из 1,5 миллиона жителей Ирландии в живых едва останется 150 тысяч человек.

Ещё более ужасные события последовали за казнью Людовика ХVI. Современники рассказывают, как согнанные палачами к эшафоту парижане, в ужасе наблюдавшие за казнью своего короля, были прямо с эшафота окроплены его святой кровью (словно в повторение библейского: «кровь его на нас и на детях наших»). В следующие полтора года карательная машина французской революции уничтожит до миллиона жителей монархической Вандеи. Опыт французской «машины демократии» в виде потопления барж, доверху груженных людьми, впоследствии будет использован Розалией Землячкой в Крыму.

Третьим и самым мрачным злодеянием этого рода стал расстрел царской семьи в России в 1918 году. Преступление это до сих пор покрыто сплошным туманом тайн и недомолвок. Однако и здесь, как и в приведённых выше примерах, многое указывает на сакральный характер произошедшего. Знаменитая надпись на стене подвала Ипатьевского дома, воспроизводящая строку из стихотворения Г. Гейне «Валтасар»: Belsatzar ward aber in selbiger Nacht // Von seinen Knechten umgebracht («Валтасар сегодня ночью был убит своими слугами»), интересна прежде всего написанием имени вавилонского царя Belsa-tzar, что на «лоскутном диалекте идиша» читается как «Белый царь». Эту игру слов (легко понятную и по-немецки) использовал уже сам Гейне, с большим сочувствием относившийся к революционному движению. Под Белым царём соплеменники Гейне должны были понимать правителей белых, христианских народов, прежде всего, германского кайзера и русского царя. В общем же революционном контексте строка Гейне воспринимается как призыв и пророчество. И ещё один глубоко символичный момент: так же как гибель библейского Валтасара сопровождала переход империи от семитских народов к арийским (на смену вавилонскому царству приходит персидское), так же, в глазах акторов АМП, убийство Николая (Belsatzar) должно было символизировать обратную передачу мировой власти: от арийских народам – семитским…

Эпоха мировых войн: захват политической власти

Мировая война – один из самых действенных инструментов уничтожения Традиционного мира. В мире, управляемом империей, мировая война немыслима. В мире, расколотом на два непримиримых лагеря, она – лишь дело времени и технологий.

Первая мировая война, т.н. Тридцатилетняя война (1618-1648) между католическим и протестантским миром, привела к установлению нового Вестфальского порядка Европы. Вестфальская система разрушила старый порядок, который определялся властью Священной Римской империи и Католической церкви, и положила начало созданию национальных государств (каждое со своим суверенитетом и правом объявлять войну соседям.) С наступлением Вестфальской эры Европа рассыпается на множество национальных государств, манипулировать которыми (и сталкивать при необходимости лбами) становится очень удобно…

Именно благодаря Вестфальскому порядку, установившемуся в Европе, станет возможна следующая мировая “тридцатилетняя война” (1914-1945), разразившаяся спустя 300 лет после начала первой. Таким образом, политическая история Нового времени оказывается прочно заключена между двумя 30-летними войнами XVII и XX веков.

Тридцатилетняя война 1618-1648 гг., погрузившая континентальную Европу в страшное разорение, даст возможность подняться героям Нового мира: торговым «объединённым республикам» Нидерландов, кальвинистской Швейцарии и прогрессивной Англии, распорядившейся выпавшим ей шансом удачливее всех.

В атаках на измотанную войной Испанию (которая уже не оправится от её последствий) Голландия и Англия начнут овладевать морями. Начав с работорговли и каперских налётов на гружённые золотом испанские галеоны, блокируя своим быстро развивающимся флотом обессиленную войной Европу, Англия через сто лет обратится в могущественнейшую морскую империю (точнее сказать, это будет торговая Ост-Индская компания, обладающая собственной денежной, налоговой системой и армией – именно она и станет Британской империей, предвосхищая собой ТНК ХХ века).

Одновременно Европу начнёт захватывать ростовщический капитал, форпостами которого становятся центробанки (по сути, независимая банкирская сеть, обладающая эксклюзивным правом эмиссии национальных валют). Постепенно властный тандем Традиционного мира: церковь–император сменяется тандемом Нового мира: банк–государство. В 1913 году банкирской сетью создаётся крупнейший мировой Центробанк США (Федеральная резервная система), способный профинансировать большую всеевропейскую войну.

(Замечательно, что в то время, когда совладелец гамбургского банкирского дома «М.М. Варбург», Пол Варбург работает над созданием ФРС, его родной брат Макс Варбург занимает пост главы Секретной службы Германии. Будучи в то же время личным банкиром Кайзера, Макс Варбург уже торит пути, по которым потекут пресловутые «деньги германского генштаба» на русскую революцию.)

Мировая война приводит к уничтожению последних осколков традиционного мира (Российской, Австро-Венгерской, Германской и Османской империй) и ряду социальных революций в Европе… Новая мировая война (торжественной кодой которой становится создание Государства Израиль) завершает уничтожение остатков Христианского мира, кладёт конец европейскому доминированию в мире и самой Вестфальской системе, на руинах которой начинает создаваться уже совершенно новый, предмессианский миропорядок…

Захват царства культуры

В своё время итальянский революционер Грамши выдвинул теорию, согласно которой захвату политической власти должно предшествовать завоевание «царства культуры». Ничего нового в этой теории, конечно, не было. Акторы АМП пользовались её наработками за тысячу лет до Грамши.

Новый этап войны за искоренение Христианского мира на поле «царства культуры» начинается уже после Второй мировой. Её ведут небольшие штурмовые отряды культурных элитариев вроде т.н. «Нью-Йоркских интеллектуалов» – сплочённой семьи культуртрегеров, вышедшей из среды авторов троцкистского журнала «Партизан-ревю». В Америке 1940-1950-х гг. без санкции этих культуртрегеров невозможно было стать писателем или иной заметной фигурой культурного небосклона. На этой же группе лежит во многом ответственность за подготовку и проведение «культурной революции» 1960-х.

Другая подобная штурмовая группа философов, Франкфуртская школа, создавала теории «тоталитаризма» и «авторитарной личности», враждебной демократии. Работая бок о бок с «Нью-Йоркскими интеллектуалами», франкфуртцы также готовили молодёжную революцию 1960-х, обрушивая свои удары на традиционную семью и христианскую идентичность.

Подобными боевыми сектами, работающими уже на поле психологии, были фрейдистская и боасианская антропологические школы, ставившие своей задачей стирание генетических, национальных и расовых различий между людьми, размывание национальных культур белых народов. (В это время психоанализ в Америке становится чем-то вроде новой квазицеркви, подменяющей традиционные христианские институты.)

Все эти группы, похожие по своему устройству, координировали между собой свою работу, а многие их деятели (как, например, Ханна Аренд) были участниками сразу нескольких групп. При этом «Нью-Йоркские интеллектуалы» контролировали элиту главных американских университетов (Гарвард, Беркли, Колумбийский и Чикагский университеты), боасианская школа – средние учебные заведения, а психоаналитики окормляли средний класс американских городов.

Главными объектами атак этих штурмовых бригад были традиционная белая семья, институт отцовства и христианская культура как «неизбежно порождающие фашизм». Белый человек, христианин, осознающий при том свою культурную и национальную идентичность, оказывался с точки зрения этих культуртрегеров «трижды фашистом» и подлежал немедленной перекодировке.

Сегодня идеология этих групп стала абсолютно доминирующей и исповедуется всей колоссальной пропагандистской машиной либерального мира.

Творец постмодернистской философии, Жак Деррида, выходец из семьи испанских марранов, понимал идею деконструкции, прежде всего, как деконструкцию «сильных государств-наций с их развитой иммиграционной политикой». Однако, деконструируя «риторику национализма, политику своего отечества, метафизику родной земли и родного языка», разоружая «бомбы …идентичности, которую создают государства-нации для своей защиты от посторонних лиц, евреев, арабов и иммигрантов», Деррида защищал от деконструкции собственную еврейскую идентичность. Исследователь еврейского участия в интеллектуальных движениях ХХ века доктор Кевин Макдональд иронически замечает по этому поводу: «Как можно одновременно быть постмодернистом и убеждённым евреем? …Интеллектуальная последовательность требует, чтобы все персональные идентификации были подвержены той же самой деструктивной логике, в противном случае персональная идентичность сама будет включать двойственность, обман и самообман» (см. Кевин Макдональд «Культура критики»).

Но именно «двойственность, обман и самообман» являются общим знаменателем подобных рассмотренным нами сообществ, а их политическая программа (будь то постмодернизм, Франкфуртская школа, психоанализ Фрейда или школа PR-технологий, созданная племянником Фрейда Э. Бернейсом) практически идентична.

Стратегия АМП: иудеохристианство, гибридизация

Поскольку главным врагом АМП является христианство (антимессия не придёт, пока не будет «обезврежен» христианский Мессия), стратегической целью акторов проекта остаётся всяческая нивелировка христианской идеи вплоть до её полного устранения. Эту стратегическую задачу акторы АМП успешно решали уже в Средневековую эпоху. Гностицизм, арианство, несторианство, монофизитство, манихейство, альбигойство, катаризм — всё это так или иначе были попытками иудаизировать христианство или же перенести центр тяжести духовной войны в иную плоскость…

В полной мере иудаизировать христианство удалось кальвинизму. В кальвинизме (и наследующем ему современном иудеохристианстве) оппозиция Христа–Антихриста оказывается снята: иудеи признаются народом-водителем ко Христу, а Моисей просто передаёт свой жезл наследующему ему Пастырю. Трагедия распятия, таким образом, устраняется. Само христианство оказывается полностью обезвреженным…

Сегодняшний кальвинизм, рассыпанный в тысяче реформистских деноминаций, потерял свою воинственную энергетику. Однако дело его живёт. Дальнейшую диффузию и разряжение энергии христианства продолжают тысячи протестантских сект, следуя в том числе по путям христианского сионизма. Такое развитие АМП вполне одобряет. С его точки зрения христианство должно деградировать настолько, чтобы и христиане приняли Антихриста…

Формирование иудеохристианства – блестящий пример того, как, с помощью внедрения чуждых элементов, можно нивелировать, обезвредить своего главного врага. Но подобные же стратегии АМП использует и на других направлениях своей деятельности. Важнейшее из них — исламское.

Мы уже говорили о деятельном участии еврейской диаспоры в Медине (Ясрибе) в становлении ислама. Ещё один пример того же рода — формирование ваххабизма в конце XVIII века на территории Саудовской Аравии.

Ваххабизм (этот «исламский пуританизм», как его порой называют исследователи) был вызван к жизни не без деятельного участия английских спецслужб, использовавших новую религиозную структуру для борьбы с Османской империей. Позднее, хотя и обретя известную самостоятельность, ваххабизм использовался американцами для создания сил «Аль-Каиды» в Афганистане и борьбы с баасистскими режимами в ближневосточном пространстве.

Глобальной матрицей гибридизации стал плавильный котёл Соединённых Штатов Америки – создание английских пуританских сект, место встречи “избранных всех народов”.

Примером политической гибридизации могут служить структуры, подобные Совету по международным отношениям, являющиеся инструментом влияния больших денег на большую политику.

Последними примерами гибридизации становятся мультикультурализм, ведущий к подмене национальных культур и традиций масскультом, и идущая полным ходом исламизация Европы, направленная на уничтожение белого человека как носителя римской и христианской идеи.

Американский военный стратег Томас П.М. Барнетт в своей книге «Новая карта Пентагона» (Thomas P.M. Barnett. The Pentagon New Map. War and Peace in the Twenty-First Century. New York, 2004), не стесняясь, пишет, что конечной целью проекта глобализации, направленного на Европу, является создание светло-коричневой расы, обладающей достатчным IQ, позволяющим работать со сложными технологиями, но недостаточным, чтобы сопротивляться.

Наконец, цифровая революция позволит не только полностью подчинить человечество электронному контролю, загнать человека в полностью детерминированную систему, лишить его личности и свободы, которые даровало ему христианство, но и, возможно, создать компьютерное постчеловечество, собранное из мириадов человеко-квантов. Появление квантовых компьютеров уже через несколько лет грозит сделать эту сказку былью или, во всяком случае, приблизить её вплотную к реальности. Конечная точка этого вектора: человечество, полностью оторванное от Бога, и замена Бога антибогом…

Перед последней битвой: технологии Апокалипсиса

Говоря о тысячелетней мессианской «перманентной революции» еврейского духа, невозможно пройти мимо такого ярчайшего её эпизода, как движение Саббатая Цви, лжемессии, всколыхнувшего своим появлением громадные массы еврейства, вызвавшее неутихающее до сего дня брожение умов и – что для нас наиболее важно – отбросившее колоссальную тень на события ХХ века.

Саббатай Цви — родившийся в османской Смирне мистик, каббалист и аскет, являющий очевидно все признаки глубокого маниакально-депрессивного психоза, в преддверии апокалипсического 1666 г. (в атмосфере вновь усилившихся эсхатологических ожиданий еврейства) объявил себя Мессией, чем вызвал неслыханное еще мессианское движение еврейства. Громадные толпы евреев двинулись вслед за новообретённым Мессией на освобождение Иерусалима, где Саббатай должен был заявить о своих правах на владение миром…

Восходя в Иерусалим, Саббатай провозгласил себя наместником и самим Богом Израиля («Я Господь ваш Бог Шабтай-Цеви», — подписывал он свои грамоты) и даровал своим сторонникам короны двадцати шести частей света, на которые предусмотрительно поделил земной шар. По плану Саббатая, султан Мехмед IV должен был мирно даровать ему трон Константинополя и Иерусалима, после чего власть Мессии должны были признать и прочие правители мира. Однако, вопреки ожиданиям, султан Мехмед, вместо того чтобы уступить ему трон, арестовал Мессию и поставил его перед поистине мессианским выбором: казнь или принятие ислама…

Подумав, Саббатай выбрал второе и, переименовав себя в Мухамед-Эффенди, согласился надеть вместо короны царя мира мусульманский тюрбан.

Измена Мессии стала сильным потрясением для еврейских масс, ожидавших немедленного открытия мессианского века. Однако посвящённые каббалисты скоро нашли объяснение. Поскольку, согласно Лурианской каббале, целью творения является освобождение всех «божественных искр» из плена «клипот», то не спасти даже одну душу еврея значило бы не выполнить божественный план. Так вот что сделал Мессия! Приняв на себя весь грех Израиля, он проследовал в преисподние обиталища, чтобы, подобно ныряльщику, вынести падшие души евреев к свету…

Эта теория вновь вселила в поколебленные было еврейские массы энтузиазм. И даже со смертью Мессии (которого султан скоро, от греха подальше, сослал в далёкую Албанию) движение саббатианства не утихло и дало многочисленные всходы. Оно оказало сильнейшее влияние на появление либерального и реформистского иудаизма, эмансипацию еврейства, франкистское движение и хасидизм, а также революционное движение ХХ века.

Так, из многочисленной секты приверженцев Саббатая, получившей среди турок кличку «дёнме» («вероотступники») и обосновавшейся в Салониках, образовался костяк турецкой партии «Единение и прогресс», поднявшей в 1908 году младотурецкую революцию, свергнувшую султана Абдул-Хамида.

Будучи по своему характеру типичным тайным обществом, связанным масонскими корнями с ведущими ложами Европы, партия «Единение и прогресс» вновь подняла «в тренде» потускневшие было лозунги русской революции 1905-1907 гг. Впрочем, настоящей целью младотурецкой революции было, очевидно, не столько восстановление конституции и либерализация страны под лозунгами свободы, равенства, братства, сколько освобождение Иерусалима от власти турок.

В разгар младотурецкой революции в ряды партии активно вливаются сионисты со всех концов мира. Искры «освобождения из плена клипот» крепили, разгораясь, и русско-турецкую дружбу. Русские революционеры (такие как Милюков и Гучков) гордо именовали себя младотурками.

Похожими на российские оказались и результаты смуты. Захватив власть, младотурки установили в стране террористический режим, несравнимый по своей лютости с добродушным царствием Абдул-Хамида II, и переименовали Константинополь (ненавистный им именем христианского императора) в нейтральный Стамбул. Главным же деянием, которым младотурки увековечили своё имя в истории, стал геноцид армян.

Здесь же, в Константинополе, в самый разгар младотурецкой революции объявляются Парвус и его преданный ученик Троцкий. Силою вещей именно Константинополь оказывается в этот момент эпицентром той «сети тайных обществ, которыми покрыта Европа подобно сети железных дорог» (говоря словами британского премьера Бенджамина Дизраэли)… Перед самой войной Троцкий по заданию Парвуса прибывает на фронт греко-турецких войн на Балканах в качестве проводника политики младотурок и корреспондента газеты «Киевская мысль»… А 28 июня 1914 года член тайной организации «Чёрная рука» Гаврила Принцип убивает в Сараеве эрцгерцога Франца Фердинанда, полагая тем самым начало мировой войне…

* * *

История партии «Единение и прогресс» даёт представление о том, насколько сильные изменение может претерпевать мессианская идея, не теряя при этом своей революционной сути. Мы видим, как глубоко проникли в ткань еврейского общества чисто саббатианская мысль о том, что Мессия уже пришёл, и сам дух его может реинкарнировать и претерпевать любые метаморфозы.

Какие бы лица ни обретало мировое еврейство в ХХ веке (либеральный и реформистский иудаизм, франкизм и хасидизм, наконец, светский сионизм и даже революционный марксизм), оно нигде не теряет своего мессианского вдохновения. Замечательный пример последнего даёт нам троцкизм. Сам Троцкий, очевидно, ни в коей мере не был правоверным иудеем. Однако «перманентная революция», бесконечная, нескончаемая революция до самого торжества мирового пролетариата, – что это, если не мессианизм? И в какой бы степени сам Троцкий ни ощущал себя новым Бар-Кохбой, с его именем связана история ещё одной замечательной мессианской партии.

После высылки из России и прихода к власти в Германии Гитлера в 1933 году Троцкий бежит из Европы и оказывается в Мексике, где ему предоставляет убежище президент Л. Карденас. Здесь его доверенным лицом и официальным представителем в США становится один из лидеров американского IV троцкистского Интернационала Макс Шахтман.

Когда на рубеже 1939-1940-х годов идея перманентной революции стала терять популярность в глазах американских троцкистов, Макс Шахтман, Ирвинг Кристолл и их группа, напуганные пактом Молотова–Риббентропа, выходят из IV Интернационала и начинают быстро праветь. Теперь им кажется, что добиться мировой гегемонии можно единственным способом – поддержав самую сильную либеральную страну мира.

После Второй мировой войны новая политическая сила начинает быстро набирать политический вес. На границе 1980-х группа оказывается в команде республиканца Рональда Рейгана (именно в это время к ним приклеивается кличка «неоконы», которую они с удовольствием подхватывают). Теперь бывшие троцкисты ведут себя как крайние консерваторы, защищают традиционные американские ценности и вплотную заняты переформатированием традиционной американской реал-политик в идейную мессианскую войну с «империей зла».

Моментом подлинной инициации неоконсерватизма становится кафедра политической философии Чикагского университета под руководством Лео Штрауса, через которую в шестидесятых годах прошлого века прошли главные интеллектуальные силы неоконов. Будучи еврейским традиционалистом и консерватором, Штраус признавал традицию иудаизма идеальной основой для цивилизации, способной успешно противостоять опасности как коммунизма, так и фашизма. Штраус учил, что мир делится на два рода людей – «избранных», призванных править, и прочие «безмолвные массы». И именно формирование группы «избранных», способных, захватив власть в США, распространить её затем на весь остальной мир, он положил в основание своей политической школы.

Будучи большим почитателем Маймонида (Рамбама), Штраус, вслед за своим учителем, смотрел на иудаизм не столько как на религию, сколько как на общественно-политическую программу, ставящую своей целью наступление мессианского века. При этом успех в «захвате царства власти», учил Штраус, ждёт того, кто сможет правильно использовать и направлять религиозные представления масс.

Пророчества священных книг, в трактовке Штрауса, оказывались неким метафизическим планом действий. Сформулировать главную неоконсервативную идею можно, следовательно, таким образом: опираясь на эсхатологические представления религиозных масс, освободить их психическую энергию и сделать исполнение библейских пророчеств настоящей стратегической программой политических действий.

Именно в этом русле и действовали неоконы на пике своей политической карьеры. Убедив Рейгана отказаться от политики конвергенции (сосуществования двух систем), они объявили мессианскую войну с империей зла и вместо диалога с вождями СССР перешли к прямой поддержке диссидентства (то есть своих агентов влияния в Москве). Успех превзошёл все ожидания. Победу над СССР в холодной войне неоконы и сегодня считают главным своим достижением.

В момент сноса Берлинской стены неоконы объявили всему миру о «конце истории». (Сам Френсис Фукуяма, автор одноименного эссе, признавался, что идею «конца истории» заимствовал у А. Кожева, который, в свою очередь, подобрал её у Вл. Соловьёва и его «Краткой повести об антихристе».) А позднее — о «Столкновении цивилизаций»…

Трагедия 11 сентября 2001 года произошла удивительно вовремя для планов неоконов на Ближнем Востоке и, по поразительной случайности, именно тогда, когда они занимали ключевые места в администрации президента Буша, Пентагоне и ЦРУ. Далее последовала победоносная война Буша-младшего в Ираке, распространение «Исламского государства», вспышки «арабской весны», ввергающие в хаос всё новые и новые страны региона, гражданская война в Ливии, Сирии…

Наибольший интерес в смысле «исполнения эсхатологических пророчеств» представляет идеология ИГИЛ, основанная на ожидании и подготовке «судного дня» и последней эсхатологической битвы. Название главного пропагандистского рупора «Исламского государства» – глянцевого журнала «Дабик» (оставляющего полное впечатление, что над ним работают лучшие пиар-конторы Мэдисон-авеню) — отсылает к одному из хадисов пророка Мухаммеда, в котором говорится о последней эсхатологической битве добра и зла. Мусульмане верят, что в конце истории верные Пророку воины под знаменем последнего имама Махди встретятся в последней битве (у сирийского местечка Дабик) с полчищами «крестоносцев» (то есть европейцев-христиан) и победят их, после чего настанут последние дни мира.

Транслируемая необычайно продвинутым информационным аппаратом «Исламского государства», эта эсхатологическая картина определяет сегодня сознание миллионов мусульман по всему исламскому миру.

Свой эсхатологический сценарий есть и у традиционных иудеев. Он повествует о последней битве Гоги и Магоги, в которой христиане и мусульмане, ответственные за гонения на Израиль, должны почти полностью перебить друг друга, после чего и явится долгожданный царь-машиах. Знаком прихода последнего должно стать также восстановление Иерусалимского храма, на месте которого сегодня стоят мусульманские мечети.

Конечные цели неоконов, зная их идеологический бэкграунд, можно было бы реконструировать следующим образом: развязать большую войну на Ближнем Востоке, а затем, постепенно расширяя зону «конструктивного хаоса» (термин Лео Штрауса), довести её до планетарного, эсхатологического масштаба. Перед нами, таким образом, всё та же мировая «перманентная революция» с сияющей над ней мессианской звездой нового Бар-Кохбы, только под консервативными знамёнами. Итак, вызвать и выпустить наружу спящие в человеке иррациональные силы, втянуть в глобальное противостояние фундаментальные религии с их мощным эсхатологическим базисом, столкнуть их в «последней эсхатологической битве»; создать глобальный хаос, в котором европейская, китайская и исламская цивилизации предельно ослабят друг друга, и, оседлав этот хаос, прийти и овладеть тем, что останется от мира, – кажется, что подобные планы может лелеять только безумец, но кто сказал, что неоконы нормальны? И кто поручится, что нормален мир, в котором мы живём?

Сегодня неоконсервативной идеологией глубоко заражены обе американские партии. Неоконы стояли во многом за четой Клинтон. И если бы на последних американских выборах победила Хиллари, думается, подобный сценарий уже начал бы приводиться в жизнь. Победа традиционного консерватора-изоляциониста Трампа отчасти расстроила эти планы.

Конечно, проект неоконов, если он таков, не может быть единственным в замыслах АМП. Очевидно, есть и иные, менее шумные их ветви, например, неолиберальные. Очевидно также, что между разными течениями АМП существуют большие напряжения. Наконец, очевидно, что до сих пор все попытки довести мессианскую революцию до конца проваливались, сама же революция неизменно откатывалась назад. Та же неудача может постичь акторов АМП и сегодня. Однако что же сегодня может по-настоящему противостоять духу революции?

Заключение. Рим против Карфагена и миссия России

Христианство и империя — духовная родина и судьба Европы. Идея справедливой власти над миром и идея Всевышнего, спасающего мир, – как горизонталь и вертикаль креста, – слиты в сознании европейских народов воедино. История Европы – это история Римской империи, родившейся в борьбе с Карфагеном, зловещим миром торгашей, поклоняющихся своим мрачным богам, требующих массовых детских жертвоприношений. Победив зло Карфагена, Римская империя утвердила нравственные начала европейской цивилизации, принесла высокую эллинскую культуру в варварский мир.

Справедливый мир на всей земле и благословение всем народам – такова вечная идея Рима. Во Втором послании фессалоникийцам апостол Павел говорит, что до тех пор, пока существует Римская империя, нравственные начала мира, которые она защищает, не позволят свершиться последним эсхатологическим событиям.

Историческая действительность подтверждает правоту ап. Павла. Конец Восточной (1453) и Западной части Римской империи (формально упразднённой лишь Наполеоном Бонапартом в 1806 г.) не стал ещё концом римской государственности как таковой. Свет Вечного Рима продолжал мерцать в его осколках: Германской, Австро-Венгерской, Российской империях (даже Османская империя и Албания, через династию Ангелов, ощущали себя продолжательницами Рима).

ХХ век стал реваншем «мирового Карфагена», эпохой тотального геноцида христианских народов. Но даже после двух мировых войн, целью которых было уничтожение остатков римской государственности, дух её всё ещё оставался жив. И даже сегодня, в тотально сгустившемся тумане заката Европы, продолжает удерживать мир от окончательного распада.

Из всех традиционных миров, вероятно, только Россия сохраняет ещё сегодня этот дух Рима: уже не на уровне идеологии и государства (целиком либерального и безыдейного), но лишь на уровне интуитивно защищаемых ею консервативных ценностей. Таким образом, вероятно, только Россия (отчасти Иран, Италия, Испания – государства с имперским прошлым) способна ещё противостоять сегодня духу мирового Карфагена.

Россия – особый мир, не похожий ни на Восток, ни на Запад: ни на возвышенный, но слишком искусственный дворцовый мир Византии, с её бесконечным церемониалом и недвижным сознанием «свершившейся эсхатологии», ни на бурный, но несколько приземлённый Западный мир. Пушкин справедливо заметил, что история России требует иной мысли, нежели история Запада.

В отличие от Византии, равнодушной к истории, Русь заворожена историей (чего стоят только её грандиозные летописные своды, как будто желающие запечатлеть всю историю “от Адама” – единый текст, создающийся на протяжении чуть ли не 800 лет!). Ещё более зачарована Русь видениями будущего преображения мира: новой земли и нового неба. Уже первое же рождённое на Руси литературное произведение – «Слово о Законе и Благодати» митрополита Илариона задает модус всей последующей истории. Уже с Илариона, в свете приближающегося конца времён, Русь выбирает путь скорее святости, нежели культуры, скорее благодати, нежели закона. Этот выбор определяет все её взлёты и падения, всю двойственность нашей истории. Космичность, всечеловечность, софийность Русской души.

Уже при Иване III (1440-1505), осознав себя духовной правопреемницей Второго Рима, Русь крайне серьёзно восприняла и свою функцию Катехона (Удерживающего). Катастрофа Христианского мира докатывается до нас в виде новгородской ереси (“ереси жидовствующих”), имеющей вид полноценного дворцового заговора с целью замены традиционного христианства новым «прогрессивным учением». С начала революции Петра Русь оказалась захвачена в орбиту англо-саксонской политики, что предопределило её революционное крушение. Тем не менее в своих глубинах Русь всегда оставалась и остаётся глубоко традиционным миром. Следовательно, и её геополитическая и метаисторическая задача остаётся прежней: продолжать, насколько это возможно, сдерживать нравственно и культурно релятивистский хаос, продолжить выполнять свою стратегию Катехона.

Что это может означать сегодня, когда неслыханная афера грандиозной духовной подмены в целом завершена? Вероятно, только одно: вновь и вновь ясно и чётко являть оппозицию Священной истории, оппозицию Христа и Антихриста в современном мире. Необходимо искать определения, разрушать стены умолчания и говорить прямо о вещах, являющихся самыми важными для нашего времени. (Названное по имени зло престаёт быть устрашающим.)

Понятно, что в нашей брани против духа Антихриста нет никакого «антисемитизма» (провокационное и абсурдное слово, не имеющее никакого ясного смысла). Брань наша не против плоти и крови, не имеет этнического или расового характера. Наш конфликт с духом Карфагена – мировоззренческий.

Громадные массы евреев сегодня (особенно со времени еврейской эмансипации XVIII-XIX вв.) не имеют отношения к антихристианскому мессианскому проекту, и, наоборот, громадные массы неевреев так или иначе вовлечены в его орбиту и его структуры. Мы также имеем ясное апостольское свидетельство того, что остаток Израиля спасётся (уже из самой бездны Апокалипсиса). И эти таинственные измерения драмы Священной истории всегда надо иметь в виду.

Наконец, побеждающему духу Антихриста мы должны ясно и недвусмысленно противопоставлять собственную мировоззренческую парадигму: цветущая сложность мира, бесконечность лица необщих выражений наций, племён, народов, культур, утверждённых на идеалах Традиции, – такова наша антитеза глобализму как последнему всесмешению человечества, обращённого в рой элементарных частиц, кружащихся вокруг скопища банков; таков ответ Вечного Рима своему извечному врагу Карфагену.

Можегов В.И.

https://izborsk-club.ru/16461

Рим и Иерусалим нашли друг друга и на Капитолийском холме, и в деликатном деле печати денег в экономике наращивания долгов до небес и выше.

Здание ФРС США

Картинки вставлены в текст без ведома автора.

Своё высшее воплощение христианский мессианизм находит при римских императорах Юстиниане и Ираклии (VI-VII вв.)

Чтобы вслед за автором не говорить пропагандистскими "христианскими" штампами, нужно хоть немного почитать о войнах Юстиниана. Есть все основания приписать падение Западной Римской империи не варварам, как это принято в Западной версии истории, а Юстиниану, опустошившему и разорившему земли Рима и отдаленных его окрестностей с ветхозаветной беспощадностью:

"Теперь иди и порази Амалика [и Иерима] и истреби все, что у него [не бери себе ничего у них, но уничтожь и предай заклятию все, что у него]; и не давай пощады ему, но предай смерти от мужа до жены, от отрока до грудного младенца, от вола до овцы, от верблюда до осла". Первая книга Царств (15:3)

Адм.

18.01.2019 Версальский «мир», или Где рождаются Гитлеры?

Немецкий народ будет обращен в полнейшую нищету, сама же страна обратится даже не в колонию, а во что-то вроде публичного дома для заокеанских банкиров. Так начинались «золотые двадцатые» Веймарской республики…

@ U.S. Signal Corps

100 лет назад, утром 18 января 1919 года, к старинному зданию французского министерства иностранных дел на набережной Кэ д'Орсе потянулись вереницы роскошных кортежей и пафосных делегаций. В этот день в Версале открылась мирная конференция – событие, которое, как ожидали измученные войной народы, принесет долгожданный мир на землю Европы и которое, как уверено сегодня большинство историков, стало первой и главной причиной новой и еще более чудовищной войны, которая разразится всего лишь 20 лет спустя...

Тот, кто не хочет повторения трагедий, должен учить уроки истории. Увы, за гомоном голосков, нашептывающих о сиюминутных выгодах, эта банальная истина редко бывает услышана. Но уроки Версаля стоят того, чтобы вспомнить его столетний юбилей.

Время и место Версальской конференции было выбрано французским премьером Клемансо, вложившим в них всю возможную глубину символа. Именно здесь, в Зеркальной галерее Версальского дворца, 18 января 1871 года, после победы во Франко-прусской войне Отто фон Бисмарк провозгласил рождение новой Германской империи – Второго рейха. Теперь здесь же, в Версале, Германской империи предстояло исчезнуть...

Столь явный символизм указывал на то, что союзники не собираются шутить, что они пришли для того, чтобы искромсать труп поверженного врага. Так и случилось. На Версальскую конференцию съехались тысячи делегатов из 27 стран. Однако настоящими победителями и вершителями судеб мира чувствовали себя Англия, Франция, США. Они и стали творцами новой Европы.

Прежде всего «большая тройка» объявила главным и единственным виновником войны Германию. Допустим. Однако для того, чтобы обрести статус гегемона Европы, именно Германии не так уж и нужна была война. Своих целей Германия вполне добивалась чисто экономическим путем. Для этого ей нужно было завершить строительство своих железных дорог из сердца Азии. Последнее же, разумеется, требовало мира.

В то же время войны страстно желала Франция, мечтающая о военном реванше и стремящаяся вернуть потерянные в 1871-м Эльзас и Лотарингию... Войны желала и Англия, со все возрастающей тревогой глядящая на быстрорастущие амбиции Германии и России и видя в них угрозу своей мировой гегемонии... Наконец, войны желали настоящие хозяева Америки – крупнейшие банкирские дома Уолл-стрит, без которых и сама эта война просто не могла бы состояться или, во всяком случае, продлиться достаточно долго...

Сегодня вспоминать об этом стесняются, однако стоит напомнить: война стоила странам-участницам баснословных денег. Одни только прямые военные расходы 1914–1918 годов составили, по подсчетам английских экономистов, 186 млрд золотых долларов США. Общие же расходы превысили 360 млрд тогдашних золотых долларов. Всего за сутки войны воюющие страны тратили около 250 млн (!) долларов (свыше 15 млрд на сегодняшние деньги). Приняв во внимание, что накануне войны ежегодный национальный доход Англии и Германии оценивался примерно в 11 млрд золотых долларов, России – 7,5 млрд, а Франции – 7,3 млрд, нетрудно убедиться, что уже к концу первого года войны все воюющие страны были фактически банкротами.

Как же война могла продолжаться? Очень просто. У стран-участниц были мощные кредиторы, не забывающие подбрасывать уголек в тлеющий и грозящий совсем погаснуть огонь войны. Главным (и по сути, единственным) кредитором мировой войны стала так называемая Федеральная резервная система США – крупнейший мировой Центробанк (то есть частный банк, имеющий эксклюзивное право эмиссии денег), созданный в 1913 году указом президента Вильсона и аккумулирующий активы крупнейших банкирских домов Уолл-стрит. Все четыре года войны ФРС исправно снабжала деньгами воюющие страны. Точнее, так: конгломерат американских банкирских домов субсидировал Англию, Англия – Францию, Франция – Россию. Не оставались обиженными и Германия с ее союзниками, которых окормляли материнские банки немецких Варбургов и Шиффов.

Итак, всего 186 млрд долларов прямых военных расходов... Чтобы оценить значение этой суммы, достаточно сказать, что она в три раза превышала стоимость всей железнодорожной сети планеты к началу XX века. К концу войны одна только Англия оказалась должна банкирам США более 8 млрд фунтов стерлингов (притом что ее совокупные затраты на постройку самого мощного в мире флота дредноутов в 1907–1914 годах не превысили и 50 млн фунтов).

Итак, понятно, кто оказался настоящим победителем этой войны. Именно они, настоящие победители, и шествовали теперь во главе американской делегации по коридорам Версаля – все эти Куны, Лебы, Морганы, Варбурги, Шиффы со своей многочисленной свитой – всего около 1300 (!) человек деятельных советников и помощников президента Вудро Вильсона...

И еще одна пикантная подробность: в то время как Пол Варбург, творец ФРС и первый ее глава, в составе делегации Вильсона принимал капитуляцию Германии, его родной брат Макс Варбург, банкир кайзера Вильгельма и глава Секретной службы Германии, был в составе делегации, которая эту самую капитуляцию подписывала. Какие чудные совпадения, не правда ли?

Сделать мир безопасным для демократии – так официально звучала объявленная президентом Вильсоном цель вступления США в мировую войну. Что это означало на деле? Необходимость снести с лица земли все эти традиционные европейские монархии и империи, мешающие свободному хождению капитала – вот что это означало и вот что было блестяще достигнуто в ходе мировой войны.

Германская, Австро-Венгерская, Русская, Османская империи прекратили свое существование, американский банковский капитал одержал полную победу над европейским (то есть английским), американский доллар вытеснил фунт стерлингов с позиции основной мировой валюты, а в качестве финансовой столицы мира эстафету у Лондона отныне принимал Нью-Йорк...

Каковы же оказались последствия войны для Европы и прежде всего Германии? По Версальскому мирному договору территория Германии сокращалась на 70 тыс. кв. км. Германия лишалась всех своих колоний (площадью 3 млн кв. км и населением 13 млн человек). Эльзас и Лотарингия отходили Франции, Мальди и Эйнеп – Бельгии; Италия получала австрийский Южный Тироль, вновь созданная Польша – Познань, части Поморья, Пруссии и Верхней Силезии; Данциг (будущий Гданьск) становился вольным городом. Населенные этническими немцами провинции Судет, бывшие частью Австро-Венгрии, становились отныне частью Чехословакии, новоявленной демократии, слепленной Францией и США в качестве вечной угрозы Германии.

Германии запрещалось также иметь военный флот и современные вооружения. Ее армия сокращалась до 100 тыс. вооруженных винтовками человек. На страну были наложены неслыханные репарации в размере 132 млрд золотых марок (сумма, вдвое превышающая национальный доход Германии за 1913 год). И все это были еще цветочки.

В 1921 году Германия начнет выплачивать свой астрономический долг, и ее финансовая система будет ввергнута в хаос гиперинфляции... В начале 1923 года угольные месторождения Рура – индустриального сердца Германии – будут оккупированы французскими и бельгийскими войсками, а город Мемель (будущая Клайпеда) – бандитски захвачен Литвой (!) при полном попустительстве мирового сообщества...

В ноябре 1923 года золотая марка будет стоить уже триллион бумажных, а уровень детской смертности достигнет 20%. Страна будет отдана на разграбление олигархам, возникшим буквально из ничего, и мелким спекулянтам из Восточной Европы. Дж. Г. Уэллс назовет это безумие «массовыми экономическими убийствами». Гиперинфляция довершит тотальное разграбление страны, одновременно в Баварии и других «красных районах» активизируется Коминтерн, а по окраинам – сепаратисты, финансируемые французами и итальянцами. Германия окажется на грани полного развала и хаоса...

А уже в следующем 1924 году все железные дороги, основные производства и финансовая система страны перейдут согласно «плану Дауэса» под контроль группы Моргана. Под контролем американских банкиров окажутся и основные статьи бюджета, акцизы, пошлины и, наконец, право эмиссии немецких денег. Сама марка прекратит свое существование и будет заменена «золотым стандартом» (то есть де-факто долларом). Немецкий народ будет обращен в полнейшую нищету, сама же страна обратится даже не в колонию, а во что-то вроде загородного отеля и публичного дома для заокеанских банкиров. Роскошные отели вдоль центральных улиц Берлина и Гамбурга, перед ними толпы немецких детей обоего пола, промышляющих проституцией, а вокруг бескрайняя мусорная пустыня с копошащимся на ней нищим вымирающим населением – так начинались «золотые двадцатые» Веймарской республики...

На этом, пожалуй, можно и завершить наш краткий исторический очерк. Тот, кто не хочет повторения трагедий, должен учить уроки истории. Увы, за гомоном голосков, нашептывающих сильным мира сего о сиюминутных выгодах, эта банальная истина редко бывает услышана. Но теперь, во всяком случае, читателю станет немного более понятно, где рождаются и откуда приходят в наш лучший из миров Наполеоны и Гитлеры, не так ли?

Можегов В.И.

https://vz.ru/opinions/2019/1/18/959702.html

16.05.2018 Для Израиля большая война – это вопрос выживания

В последние дни мир снова оказался на грани большой войны. Но теперь дело кажется серьезней. Почему, вероятно, события и развиваются без всяких «твиттерных залпов», в атмосфере невнятного информационного бормотания.

@ Amir Cohen/Reuters

Само нарастание напряженности выглядит примерно так: США демонстративно выходят из ядерной сделки с Ираном... «Хезболла» побеждает на выборах в Ливане... в Ираке на парламентских выборах побеждают шиитские партии... Израиль атакует иранские позиции в Сирии...

Министр обороны Израиля Либерман (несколько уклончиво) заявляет о готовности Израиля к войне, а министр обороны США Джеймс Мэттис, напротив, безо всяких экивоков уверяет, что война между Израилем и Ираном – дело решенное...

Премьер Израиля Нетаньяху принимает с президентом России парад Победы, обрамляя свой визит в Москву ракетными залпами по территории Сирии, самыми мощными с прошлой войны 1974 года...

В день 70-летия основания Израиля (14 мая 1948 г.) Трамп совершает давно обещанный перенос посольства США в Иерусалиме (признав тем самым де-факто его столицей Израиля), что вызывает массовые волнения в палестинской Газе и ответный огонь израильских солдат, в ходе которого погибли, по официальным данным, более 50 человек и более 2000 получили ранения.

И эта бойня только начало того, что может последовать дальше. Ведь следующий за днем основания Израиля день связан с изгнанием 700 тыс. палестинских беженцев в ходе палестино-израильской войны (1947–1948 гг.) и отмечается ими как день Накбы (то есть Катастрофы).

Что же за всем этим стоит и чего можно ждать дальше? Часто можно услышать, что большой войны в регионе не будет, потому что никто ее по-настоящему не хочет. Это не совсем так.

Да, Трамп (в отличие от Хиллари Клинтон) не хочет войны. Не хотят войны Ирак и арабские страны региона. Но вот с Израилем всё не так просто. Для Израиля большая война – это вопрос выживания.

Сегодняшнее усиление Ирана и расширение «шиитской дуги» внушает Израилю большую тревогу. А люди в таком состоянии способны на многое. Подходящее и время. Серьезный оборот события могут принять, например, во время или в преддверии чемпионата мира по футболу.

Второе, что необходимо принять и не строить на этот счёт ненужных иллюзий, – разрядка напряжённости на Ближнем Востоке в принципе невозможна. Не стоит всерьез внимать и обещаниям Трампа уйти из региона.

Наконец, надо понимать и то, что происходящее сегодня – не случайное обострение застарелого конфликта, но планомерное осуществление геополитических планов.

США и Израиль едут сегодня, как говорят в Китае, «верхом на тигре», причем на одном. И уже не воля Трампа или Нетаньяху диктует развитие событий. Но сами события, как громадный оползень, влекут их за собой, подобно стихии, у которой, однако же, есть своя логика.

Конечно, восточная логика, тем более логика ближневосточных дел, довольно замысловата. Но всё же не настолько, чтобы её нельзя было понять, озвучив в нескольких простых тезисах.

Для полноценной жизнеспособности «Проект Израиль» нужно довести до требуемого формата. Сам же формат не представляет из себя большой тайны. О нём может поведать любая доступная нам еврейская энциклопедия.

«Страна Израиля» (Эрец-Исраэль, Палестина, Ханаан, Иудея), как пишут эти энциклопедии, – это такое государство, которое обеспечено заветом Бога с Израилем (Быт.15:18) и которое, по утверждению библейских книг, существовало в эпоху царя Давида.

В естественные геополитические границы «Страны Израиль» входят, как сообщают те же энциклопедии, помимо территории теперешнего Израиля, также «Синайский полуостров, Ливан, часть Сирии до южных притоков Евфрата, включая сирийское побережье Средиземного моря, и Заиорданье (часть современной Иордании)».

Правда, те же энциклопедии и школьные учебники объясняют, что «ошибочно отождествлять границы Эрец-Исраэль с границами государства Израиль», ибо «сегодняшние границы Государства Израиль не совпадают с границами «Земли Израиля».

Но совпадая с границами царства Давида (2 Цар. 8), эти границы не просто желательны, но прямо необходимы, исходя из религиозных, политических и геополитических реалий Израиля.

Прежде всего, именно в этих «естественных границах» пустынь, морей и рек эта страна может чувствовать себя спокойно и защищенно.

Начиная с 1904 г. основатель и первый президент Всемирной сионистской организации Теодор Герцль утверждал: «Еврейское государство должно включать в себя области от египетской реки Нил до реки Евфрат».

Именно таким представляло себе сионистское движение «Страну Израиля», когда, воодушевленное Декларацией Бальфура, в феврале 1919 г. представило свой проект «создания еврейского национального очага в пределах естественных и исторических границ Эрец-Исраэль» на мирной Версальской конференции по итогам Первой мировой войны.

Однако тогда сионисты натолкнулись на мощное противодействие Англии, Франции и Арабского мира. Приступив к дележу Ближнего Востока, англичане и французы прихотливо нарезали куски Египта, Ирака, Ливана и Сирии.

В итоге, когда уже после Второй мировой Израиль был наконец создан, его реальные границы никак не могли удовлетворить религиозных чувств и национальных амбиций евреев.

В 1950-м премьер-министр Израиля Давид Бен-Гурион повторял (в беседе со студентами Иерусалимского университета) то же: «Вы должны неуклонно и непрерывно бороться – как на полях битв, так и на дипломатическом фронте – за создание Израильского царства, которое включит в себя области от Нила до Евфрата».

Последующие войны Израиль вёл именно за то, чтобы эти границы стали наконец для него приемлемы.

В этом еврейском «имперском комплексе» нет, конечно, ничего уникального. Все уважающие себя государства стремятся к расширению до своих «естественных границ», а зачастую и гораздо шире.

Персидская, Османская, Российская империи, Королевская или демократическая Франция, «Великая Польша от можа до можа», или, наконец, США, распространившиеся до естественных границ двух океанов – все ведут себя в этом смысле схоже.

Проблема лишь в том, что, в отличие от прочих сегодняшних государств, «имперские комплексы» которых активно подавляются «демократическими идеалами», Соединенным Штатам (теми же самыми идеалами) позволяется развивать свой комплекс до ширины всего мирового пространства, делая мир все более и более «безопасным для демократии».

Также и Израилю позволено свободно исповедовать естественную для него идею «Великого Израиля от Тигра до Евфрата». Но, конечно, лишь в собственном узком кругу. Ни Нетаньяху, ни Либерману не придёт сегодня в голову озвучивать подобные планы с высоких трибун. Ведь осуществление их возможно лишь посредством войны.

Осуществлению этих планов была посвящена и стратегия американских неоконов последней четверти века; стратегия, которой они неукоснительно следовали со времени победы США в холодной войне и крушения СССР.

Как бы ни называлась она в каждом подходящем случаю меморандуме – «переформатирование БВ», «создание мира, безопасного для демократии», «наказание агрессоров и тиранов» – суть остается той же: формирование Израиля в его естественных границах; Израиля, который бы доминировал в регионе, контролируя арабские народы.

Понять, почему для самих арабов (а также турок и персов) эта стратегия неприемлема, также не трудно. Такой «идеальный», с точки зрения Израиля, Ближний Восток можно наблюдать сегодня в Газе.

Однако план, осуществлению которого неоконы посвятили столько времени и сил, сегодня, похоже, входит в горячую фазу.

Главное, что нужно нам сейчас осознать, – это ту важность, которую для Израиля и США имеет задача сокрушения «дьявольской оси Сирии – Ирана – «Хезболлы».

Если Израилю уничтожение Ирана и всей его «шиитской дуги» необходимо для уничтожения политического конкурента и доминирования на Ближнем Востоке, то США сокрушить несговорчивых персов нужно, прежде всего, затем, чтобы замкнуть цепь своих военных баз, которые тянутся через Турцию, Ирак, Афганистан и Пакистан, выстроив тем самым «геополитическую стену» против России и Китая.

Завершение этой «стены» даст США возможность через дестабилизацию Средней Азии и Кавказа (куда, несомненно, переместится «творческий хаос» после уничтожения Ирана и Сирии) окончательно вытеснить из большого мира Россию и обратить в полыхающий хаос её южные границы.

Таким образом, сегодняшний Иран оказывается стратегическим плацдармом не только для США и Израиля, но и для самой России, для которой поражение Ирана означало бы собственное геополитическое поражение.

Поэтому не будем строить иллюзий, ожидая мира.

Мира на Ближнем Востоке не будет. Будет большая геополитическая игра, схватка, к которой России следует быть готовой, по возможности сдерживая распространяющийся хаос, накапливая силы и выбирая правильную стратегию и союзников.

Можегов В.И.

https://m.vz.ru/opinions/2018/5/16/922854.html

28.03.2018 Мистическое сердце советского проекта

С тем, что СССР – творение Ленина и Сталина, никто спорить не будет. Есть, однако, еще одно имя, без которого первое государство рабочих и крестьян не смогло бы состояться, точнее – стать тем, чем оно стало.

Это имя – Максим Горький: флагман цеха советских писателей, живой классик соцреализма, лицо и двигатель советской культуры, идущей на смену культуре буржуазной. 28 марта исполняется 150 лет со дня рождения писателя.

Не будем забывать, что культура в зрелой советской империи заняла совсем не то место, которое уготовил ей Маркс. Она была не той необязательной надстройкой над производственными отношениями, какой представала в трудах классиков марксизма, но истинным базисом советского общества.

Подлинным же ее олицетворением, живым памятником советской культуры, вождём авангарда культуроцентричной советской империи был Максим Горький. Вождь среди вождей, красный Вергилий при красном Августе – таково место Горького в СССР, и вот почему значение его для адекватного понимания всего красного проекта невозможно переоценить.

Собственно говоря, и задача, которую ставил перед ним Сталин, была подобна задаче Вергилия: создать культурный миф новой империи. Такой советской «Энеидой» стал, несомненно, роман «Мать».

Но здесь же начинаются и сложности восприятия. Отношения Горького и большевиков никогда не были, мягко говоря, безоблачными. Сам Горький никогда не был не просто правоверным, но и вообще марксистом. А его роман «Мать», полный религиозных аллюзий, менее всего можно трактовать как простую революционную сагу.

Кем же был Горький? Каким было его мировоззрение? Поняв это, мы начнём лучше понимать духовную природу и самой советской империи.

Несомненно, Горький был революционер. Причём революционер, свято верящий в мировую революцию. После поражения революции 1905 г., в которой он принял самое непосредственное участие, уже весьма популярный на Западе и обласканный прессой писатель начинает активно помогать большевикам.

По заданию Ленина и Красина Горький отправляется в Америку налаживать связи с местной элитой – не только культурной и социал-демократической, но и финансовой.

Приёмный сын Горького Зиновий Пешков (Свердлов) – старший брат американского бизнесмена и банкира Вениамина Свердлова – берётся организовать встречи своего приемного отца с Якобом Шифром (владельцем банка «Кун, Лёб и К°»), Оскаром Соломоном Штраусом, госсекретарём по торговле и труду, и даже самим президентом Теодором Рузвельтом.

Одним словом, к этому времени Горький познал не только романтику революций, но и их технологии.

Для чего революции деньги, Горькому мог пространно объяснить Парвус, отец идеи «перманентной революции», учитель Троцкого и прямой финансовый посредник Горького.

Впрочем, в это же время на Горького обрушиваются испытания и жестокие разочарования. Его поездка за океан оборачивается скандалом. Провинциальная пуританская Америка возмущена моральным обликом писателя, оставившего в Европе жену с малолетними детьми и путешествующего по Америке с молодой дамой. Следом разворачивается скандал с Парвусом, опустошившим партийную кассу (пополнявшуюся в основном гонорарами Горького) и истратившего ее на турне по Италии с любовницей.

Раздражение Горького пуританами, финансистами и авантюристами выливается в ряд жёстких очерков об Америке, царящем здесь культе «жёлтого дьявола», с отвратительными образами банкиров, мечтающих о власти над миром и исполненных религиозной веры в силу денег, которые «делают деньги».

В это время Горький всерьез увлекается идеями А. Богданова, который учит, что социальной революции должно предшествовать культурное созревание пролетариата, и верой Луначарского в социализм как «пятую и последнюю религию человечества». С большим энтузиазмом он помогает Богданову организовать пролетарскую школу на Капри. Однако и здесь его постигает разочарование.

Взбешенный «заигрываниями с идеализмом» (а еще более обеспокоенный своей властью в партии и судьбой партийной кассы, находящейся в руках группы Богданова), Ленин разгоняет школу на Капри и подвергает нещадному разгрому «эмпириомонизм» Богданова и «богостроительство» Луначарского.

Вскоре вся еретическая группа оказывается изгнанной из партии. Горький, искренне преданный идеям эмпириомонизма и богостроительства, также оказывается за бортом. Впрочем, ненадолго. Рвать контакты с главным спонсором партии вечно нуждающемуся в деньгах Ленину оказывается не с руки, и уже в 1910-м Горький снова принимает вождя на Капри.

Однако и самому Горькому нет причин отказываться от своих убеждений. Он по-прежнему уверен, что воспитание нового человека должно предшествовать революции, а новая пролетарская культура – вызревать в недрах старой. Он нещадно критикует революционный авантюризм большевиков в цикле статей в «Новой жизни» (под общим названием «Несвоевременные мысли»).

Предупрежденный о подготовке октябрьского переворота, разражается энергичным воззванием, предостерегая большевиков от необдуманных шагов:

«На улицу выползет неорганизованная толпа, плохо понимающая, чего она хочет, и, прикрываясь ею, авантюристы, воры, профессиональные убийцы начнут творить «историю русской революции» («Нельзя молчать!», 18(31) октября).

После переворота его отношение к вождям революции ничуть не меняется. Он по-прежнему считает их кучкой авантюристов, ответственных за разруху, голод и гибель интеллигенции. Обвиняет их в отношении к русскому рабочему как к хворосту, брошенному в костёр всемирной революции (статья «Плоды демагогии»). Достается и Ленину, и Троцкому, и особенно Зиновьеву.

Тем не менее в 1918–1921 гг. Горький работает в связке с Луначарским, не оставляя идею культурного просвещения масс. Его чудовищно-громадный проект всемирной литературы для пролетариата в самые тяжкие годы гражданской войны фактически спасает от голодной смерти все пишущее сословие Петрограда.

Наконец, конфликт с большевиками становится невыносимым и в 1921 г. Горький отправляется в полуизгнание. В следующем году, уже из Италии, он пишет Ромену Роллану: «Ошибочно думать, что русская революция есть результат активности всей массы русского народа... Революции всегда совершались – Вы это знаете – волею немногих безумцев...».

Горький вернулся в СССР, лишь поверив Сталину и его строительству новой культуроцентричной, гуманизированной империи. Тон его письма Ромену Ролану из Сорренто 29 января 1928 г. совсем иной: «Советская власть по природе своей становится всё более действительной властью рабочих и крестьян»...

Триумфально вернувшийся в СССР Горький становится живым классиком, культурным знаменем империи Сталина. И даже её, можно сказать, духовным сердцем. Но каково же его собственное мировоззрение?

Здесь нет большого секрета. Мировоззрение Горького формировалось вполне традиционно для того времени: Шопенгауэр, Ницше, Гартман, Бергсон, Оствальд...

Подобно Богданову и Луначарскому, Горький был истинным русским ницшеанцем и верил в нового Сверхчеловека, вернее – коллективное Сверхчеловечество. Философским же основанием его новой этической максимы был энергетизм. Горького вполне можно назвать атеистом-мистиком и богостроителем, но менее всего – материалистом. Горький не верил в материю, он верил в энергию.

Опираясь на идеи «творческой эволюции» Бергсона и энергетизма Оствальда, Горький считал, что по мере развития человечества и мировой гармонии материя должна все более уступать место энергии. В конце концов, вся несовершенная материальная вселенная должна, по мнению Горького, перетечь в новое качество – стать чистой энергией, человечество же – обрести бессмертие. Бессмертие не личное (ни в коей мере Горький не был персоналистом), но – всеобщее.

«Человеческий разум объявляет войну смерти как явлению природы. Самой смерти, – говорит Горький в лекции 1920 г. – Мое внутреннее убеждение таково, что рано или поздно, может быть, через 200 лет, а может быть, через 100 лет, но человек достигнет действительно бессмертия».

Пафос веры Горького раскрывается в трех простых словах: «Создать новый мир!» Новый мир – для нового Сверхчеловечества! – такова религия, увлекавшая не только Горького, но и Богданова с Луначарским и многих других русских ницшеанцев, правда, в типично русской коллективистской форме.

Как «Энеида» Вергилия оформляет идею Римской империи и её власти над миром, так и роман «Мать» (1906) предвосхищает приход нового эона, идущего на смену христианскому миру: эона нового бога, «великой матери».

«Переменить Бога надо, мать, очистить его», – говорит Павел Власов. «Там, где Бог живет, – место наболевшее, – вторит ему другой персонаж романа, еретик Рыбин. – Ежели выпадает он из души, рана будет в ней, вот! Надо... веру новую придумать... надо сотворить Бога – друга людям!».

И, как Христос, «первый истинно народный Бог», возникает «из духа народа, яко птица феникс из пламени» («Исповедь»), так и новый бог должен возникнуть из нового революционного пламени. И сам народ-богостроитель станет творцом нового бога...

Такова истовая вера Горького. Таково – позволим себе сказать это – мистическое сердце самого советского проекта. Так чем же все-таки этот проект был?

Разумеется, меньше всего он был версией марксистского диамата. Гораздо больше в нём было от утопий Н. Федорова, от русского космизма и всеединства (одним из изводов которого и был эмпириомонизм А. Богданова).

Сверхколлектив Богданова, совершающий прыжок из царства необходимости... Сверхразум Вернадского, претворяющий материю ветхой вселенной в энергию новой... Вхождение в Новый эон великой матери-земли, преображенной народом-богостроителем...

Великая утопическая мечта о преображении мира, гораздо более близкая эсхатологическим чаяниям древних русских мистиков, нежели выкладкам марксистских экономистов – вот чем был Советский проект.

В этом смысле мы смело можем говорить о непрерывности русской цивилизации. Юбилей Горького – хороший повод задуматься не только об этом, но и том, какие формы Русская цивилизация может принять завтра, избавившись от большевистских утопий, но не от тысячелетней русской веры, философии и культуры.

Можегов В.И.

https://vz.ru/opinions/2018/3/28/914343.html

08.12.2015 Все, что вам нужно знать о ближневосточном Апокалипсисе

Сирия оказалась сегодня точкой столкновения целого вихря геополитических векторов и интересов. Как бы странно это ни прозвучало, но разобраться нам помогут несколько древних исламских пророчеств.

Что происходит сегодня в Сирии?

Происходит там, разумеется, много чего: противостояние президента Асада с оппозицией; попытка салафитов из запрещенной в РФ организации ИГ основать новый халифат (плюс деятельность многих других исламистских организаций – от ваххабитского «Фронта ан-Нусра» до «демократических» «Братьев-мусульман»); попытки курдов получить наконец собственное государство; попытки Турции, исполненной имперскими амбициями, утвердить свой контроль над значительной территорией Сирии и борьба с терроризмом, которую ведет здесь Россия и США со своими союзниками по коалиции, и т.д., и т.п.

В нашем подлунном мире нашлись-таки силы, которые не поленились взять на себя труд по активации сценария Апокалипсиса

Одним словом, Сирия оказалась сегодня точкой столкновения целого вихря геополитических векторов и интересов. Разобраться во всех взаимопересечениях не так просто, тем более что корни их уходят в глубокое прошлое. Тем не менее нащупать доминанту необходимо. Ведь как можно разрешить конфликт, не поняв его сути? Как бы странно это ни прозвучало, но разобраться нам помогут несколько древних исламских пророчеств.

Битва Судного Дня

Согласно хадисам (преданиям) пророка Мухаммеда, в последние дни, когда мир погрузится во тьму всеобщего нечестия, когда истины ислама будут забыты, а люди больше возлюбят грех, в Сирийской пустыне состоится великая битва, в которой сразятся между собой армия римлян (христиан), которые соберутся здесь под «80 флагами», и армия мусульман, которой будет руководить последний имам Махди.

В этой кровопролитной битве, которая будет длиться несколько дней, мусульмане одержат победу. Вскоре же после этой битвы придет Даджаль (антихрист). Он явится где-то между Сирией и Ираком (а быть может, в Иерусалиме) и, собрав вокруг себя толпы иудеев, объявит себя богом. В кратчайшие сроки его власть признает весь мир, кроме двух священных городов – Мекки и Медины.

С воцарением Даджаля мир погрузится в самые мрачные глубины зла и нечестия. Однако в самую черную годину на один из минаретов мечети в Дамаске опустится с неба пророк Иса-бен-Мариам (то есть Иисус, сын Марии), чтобы призвать людей к покаянию. Неверные и грешники будут умирать от дыхания уст его. Последние же праведники, оставшиеся на земле, и имам Махди со своим войском присоединятся к нему.

Возможно, здесь же, в Сирии (а возможно, в Иерусалиме, у мечети Аль-Акса) состоится еще одна эсхатологическая битва, на которую пророк Иса и имам Махди поведут последних праведников-мусульман против нечестивых полчищ Даджаля. В этой битве пророк Иса убьет Даджаля ударом копья…

ИГ придает огромное значение пропаганде своих взглядов (фото: Reuters)

Рассказ о событиях последних дней можно было бы продолжить, но для наших целей достаточно пока и этого. Можно как угодно относиться к этим пророчествам (весьма, надо сказать, странным, как с точки зрения христиан, так и с точки зрения иудеев), однако одна маленькая деталь придает им значение.

То, что вы сейчас прочитали, и есть суть идеологии салафитов группировки «Исламское государство*». Совсем не случайно главные рупоры пропаганды ИГ носят название «Дабик», по имени крошечного городка на севере Сирии, где и должна состояться решающая битва мусульман с «80 флагами» Запада.

А поскольку ИГ придает огромное значение пропаганде своих взглядов, весь исламский мир уже оповещен о том, что «время близко». И популярность этой организации связана в большой степени именно с этой ее бескомпромиссной эсхатологической верой в «светлое завтра».

Десятки тысяч мусульман, съезжающихся сегодня со всего мира в Сирию и Ирак, ведет тот же священный пламень, который в 16-м веке вел европейских пассионариев в Женеву Кальвина, а в начале 20-го века – в революционный Коминтерн.

Надо отдавать себе отчет в том, что в недалеком будущем перед каждым мусульманином может встать принципиальный вопрос: ты с имамом Махди, истиной и Пророком, или с разложившимся и погружающимся во мрак миром, ожидающим Даджаля-антихриста?

Современный мир может сколько угодно смеяться над фанатиками, верящими в «сказки о Даджале, имаме Махди и пророке Исе», но, если он осознает, какие деньги и влияние стоят за людьми, готовыми умирать за эти «сказки», смех, скорее всего, застрянет у него в горле.

Именно горючая смесь из эсхатологического фатализма с одной стороны и Больших Денег и политического влияния с другой во все века взрывала этот мир.

И вот выясняется, что в нашем подлунном мире нашлись-таки силы, которые не поленились взять на себя труд по активации сценария Апокалипсиса. (Что само по себе есть, конечно, выдающееся произведение актуального искусства, превосходящее своим размахом даже пресловутое событие 9/11, которое небезызвестный Карлхайнц Штокгаузен назвал «величайшим перформансом века».)

Будучи поставлены перед этим фактом, мы (как и полагается в постмодерном мире) не вполне уже способны понять, собака ли здесь виляет хвостом, или хвост виляет собакой? Но это уже не столь и важно.

Важно осознать, что война, которая ведется сегодня в Сирии, для немалой части вовлеченных в нее имеет ярко выраженный эсхатологический смысл. Что заставляет нас, во-первых, перестать закрывать на это глаза, а во-вторых – несколько углубиться в историю вопроса.

Конец истории, вчера и сегодня

В 6–7 вв. Восточная Римская империя достигла пика своего могущества. Императоры Юстиниан и Ираклий завоевали практически весь цивилизованный Запад и Восток. В 628 г. перед войсками Ираклия пал главный враг Византии – Персидская империя.

Это было время торжества исторического финализма, когда ромеи верили, что власть христианской Римской империи распространилась (или вот-вот распространится) по всему миру. А значит – близко время Второго Пришествия (по слову Христа: «И проповедано будет сие Евангелие Царствия по всей вселенной, во свидетельство всем народам; и тогда придет конец»).

Ромеи были убеждены, что их царство будет существовать до конца времен. Лишь в последние дни оно будет омрачено явлением антихриста. Но эта темная и смутная година скоро будет прервана победным Вторым Пришествием. Причем, возможно, уже в царствование самого Ираклия, чьим победам придавали поистине мессианский, эсхатологический смысл.

Однако предаваться этим прекраснодушным мечтам суждено было лишь три–четыре года.

Неожиданно для всех из Аравийской пустыни (которая до сих пор была просто черной дырой, никогда и ничего не рождавшей на свет) явилась неведомая сила, вдохновленная невероятно пассионарной идеей. Это были арабы-мусульмане. Стремительным вихрем они прошли по сирийской пустыне. Летом 634 г. была взята Газа, в сентябре 635 г. – Дамаск. Наконец арабы вплотную подошли к Иерусалиму.

Не в силах смириться с потерей Сирии и святого города, Ираклий собрал армию, намного превосходящую арабскую, и в августе 636 г. на реке Ярмук (район Голанских высот) состоялась решающая битва. Если бы византийцы победили в ней, «исламский вопрос» был бы закрыт навсегда, и понятие «ислам» едва ли покинуло бы Аравийский полуостров. Но случилось иначе. В битве, которая продолжалась шесть дней, византийцы были наголову разбиты.

Исламские пророчества о грядущей эсхатологической битве, несомненно, берут начало именно в этом событии.

Эта ужасная катастрофа навсегда положила конец могуществу Византии. Иерусалим пал в 638-м. Египет был сдан коптами, массово переходящими на сторону врага, в 640 г. Таким образом, в течение буквально семи лет все восточные земли были потеряны христианами. Отстоять удалось лишь Константинополь. Натиск же мусульман, наступающих на Западе, удалось остановить лишь на границе Испании с Францией в знаменитой битве при Пуатье.

К 10-му веку, войдя в силу, Запад окажется способен на великую экспансию крестовых походов (в сущности, еще одну попытку построения всемирной христианской империи). Но и ей суждено будет захлебнуться во внутренних усобицах, алчности и несбыточных мечтах.

Когда же в 1453 г. Константинополь падет под ударами турок, христианский мир начнет стремительно распадаться. Через полвека грянет революция Лютера. Создав из энергии, освобожденной Лютером, мощную и хорошо организованную революционную силу, Кальвин объявит смертельную войну империи и Католической церкви.

На обломках традиционного христианского мира начнет возникать новый мир: мир торжества капитала и «либерально-демократических ценностей».

Пройдет еще три века перманентных революций и войн, и в конце 20 в. новый мир будет праздновать свою полную и убедительную победу.

Наиболее яркое выражение эйфория этой победы найдет в книге модного американского политолога Фукуямы. Книга будет носить торжественно-финалистский характер и иметь шикарное название: «Конец истории».

Конец эйфории наступит, однако, гораздо быстрее. Вся несостоятельность атеистической теологии Фукуямы будет обнаружена 11 сентября 2001 года. А эйфория – погребена под обломками двух башен. Событие 9/11 мгновенно переведет мир в формат «столкновения цивилизаций» более пессимистично настроенного политолога Хантингтона.

Но поводов для пессимизма будет еще больше, если за развалами модернистских идеологий суметь различить контуры настоящих акторов настоящего «конца истории». Ими, разумеется, окажутся мировые авраамические религии, то есть именно те, которые, собственно, и породили некогда этот феномен.

При этом каждая из древних традиций предложит свою версию «конца».

Христос, Антихрист и интерпретации

Мессианизм трех авраамических религий основан на обетовании Иеговы, данном некогда патриарху Аврааму: «произведу от тебя народ, как звезды на небе, и всю землю дам тебе... и благословятся в тебе все народы». Трактует это обетование каждая религия по-своему.

С точки зрения иудаизма история должна завершиться приходом еврейского царя-мессии, который должен дать всю полноту власти религиозным евреям. Сегодня эйфория ожидания мессии (машиаха) среди этой части населения мира достигла абсолютного пика.

В свою очередь христианская традиция отнесла обетование Авраама к «Новому Израилю», то есть христианам; ожидаемого же евреями машиаха почитала антихристом, указывая на известные слова Христа: «Я пришел во имя Отца Моего, и не принимаете Меня; а если иной придет во имя свое, его примете» и «отец ваш диавол». Что и понятно. Раз евреи отвергли истинного Мессию, то и обетование, данное им, перешло к тем, кто Его принял – всем народам мира, принявшим христианство.

Несколько сложнее обстояло дело с исламом. Пророк Мухаммед никогда, в сущности, не утверждал, что основывает новую религию. Он говорил, что приносит на землю то самое неизменное откровение, которое уже было предложено иудеям и христианам, но которое те испортили и исказили.

Мухаммед, в начале своего поприща вполне расположенный и к евреям, и к христианам, рассорился к концу жизни и с теми и с другими. Ислам обратился в совершенно самостоятельное религиозно-политическое движение, обладающее своеобразной духовностью и огромной пассионарностью. В чем можно было наглядно убедиться, наблюдая неслыханные по своей скорости и размаху завоевания последователей Пророка.

Тем не менее иудейские и христианские корни движения оставили в исламе глубочайший след. Фактически исламская религия есть причудливая смесь иудейских и христианских идей и догматов. То же касается и исламской эсхатологии.

Считая себя детьми Авраама (мусульмане ведут свой род от другого сына Авраама, Измаила), мусульмане верят, что обетование Аврааму относится к ним. Отсюда и идея «всемирного халифата», которой вдохновлялись уже первые арабские завоеватели.

Но один из самых глубоких следов – образ пророка Исы-бен-Мариам, занимающего в исламе исключительно важное (фактически второе после Мухаммеда) место. Это связано, разумеется, с той эсхатологической ролью, которая ему отводится.

В раннем исламе образы пророка Исы и последнего имама Махди часто сливались в один. Сегодня эти фигуры разводятся.

Что же касается образа антихриста, то и у мусульман, и у традиционных христиан (православных и консервативных католиков) он по-прежнему ассоциируется с еврейским мессией.

Совершенно иначе выглядит эсхатологическая логика Нового мира. Еще Лютер окрестил «антихристом» римского папу, в кальвинизме же образ антихриста оказался прочно закреплен за Римской империей и Католической церковью.

Как носители пуританской духовности в той же парадигме находятся современные американцы. Только эсхатологический смысл протестантов принимает у них вид «борьбы за священные идеалы демократии».

Таковы самые глубоководные течения и «гад морских подводных ход» сегодняшнего конфликта в Сирии. Самое же любопытное в этом, что, одев вызванных нами «древних демонов» в одежды современных политических теорий, мы обнаружим не так уж много нового. Мы увидим все те же дуальные противостояния, представленные конфликтом Нового мира с Традицией, и все тех же их вечных акторов: сил революционного хаоса (разумеется, управляемого) и национально-государственного порядка в разных своих ипостасях.

Однако на все это нам придется теперь взглянуть более пристально и внимательно.

* Организация (организации) ликвидированы или их деятельность запрещена в РФ

Можегов В.И.

https://vz.ru/opinions/2015/12/8/782591.html