Статьи/видео.
19.02.2025 «Великая французская революция» - на самом деле она английская. Катасонов В.Ю.
Я уже неоднократно писал и говорил, что учебники по истории (как за рубежом, так и в России) в каком-то смысле оказываются инструментами нейролингвистического программирования (НЛП) сознания человека. Так, на протяжении многих десятилетий как советского, так и постсоветского периода нашей истории нашим согражданам внушали и продолжают внушать, что революции 1905-1907 гг., февральская революция 1917 года и октябрьская революция 1917 года - «русские». Т.е. их причинами были некие внутренние экономические, социальные и политические противоречия российского общества; а революции, мол, были способами преодоления этих противоречий. «Русскими» они считались и считаются также по той причине, что в подготовке и проведении этих революций участвовали исключительно граждане России. Но это совсем не так.
19.08.2022 Плоды Великой Французской Революции. Взгляд из XXI века. Дмитрий Евстафьев
Почти 250 лет назад во Франции произошла буржуазная революция, которую назвали Великой. Её лозунги – «Свобода. Равенство. Братство» – на многие десятилетия стали символами нового общества, где власть взял капитал. Только выяснилось, что европейская «Свобода» оказалась не для всех – африканские колонии не дадут соврать. Что «Равенство», по признанию Оруэлла, стало деформированным: «Некоторые животные более равны, чем другие». Про «Братство» разговор отдельный – это имя носят на Западе весьма специфические объединения. Сейчас, в Эпоху глобальных перемен, интересно оценить – какие плоды принесла западная политика, основанная на идеалах Великой Французской Революции, и каковы дальнейшие перспективы обществ, которые положили такие идеалы в основание своего развития? Эти нетривиальные темы в программе «Что происходит?» журнала «Международная жизнь» обсуждает известный политолог, профессор, кандидат политических наук Дмитрий Евстафьев. Программу ведет обозреватель журнала Сергей Филатов. Журнал "Международная Жизнь"
01.11.2016 О Всемирном значении Великой французской революции: взгляд из XXI века. Хачатрян Л.Г., Черноверская Т.А.
Восемнадцатый век в истории нового времени можно назвать переломным. Многие страны были абсолютными монархиями, где господствовал феодальный строй. Однако именно в это время начали формироваться предпосылки, предвещавшие падение существующих режимов. На протяжении всего столетия, в особенности в его второй половине, в Европе, как и в Новом свете, вспыхивали различные восстания и национально-освободительные войны. Но самые яркие и важные события, как для Европы, так и для всего остального мира, происходили именно во Франции. Великая французская буржуазная революция, пожалуй, это единственная революция, которая имела большое значение для всемирной истории и, безусловно, оказала значительное влияние на все остальные страны. Другие народы последовали примеру Франции.
Хачатрян Л.Г., студентка направления международные отношения Новосибирского государственного университета экономики и управления. Черноверская Т.А. научный руководитель, к.и.н., доцент кафедры Мировой экономики, международных отношений и права Новосибирского государственного университета экономики и управления
18.06.2015 Историческое значение Французской революции. Дмитрий Бовыкин
О единой французской нации, европейской политической модели и актуальности идей Французской революции. Д. Бовыкин - доктор исторических наук, доцент исторического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова, заместитель главного редактора журнала "Французский ежегодник"
30.10.2007 Французская революция: взгляд из XXI века. А.В. Гладышев
Разрушение историографических мифов Французской революции уже имеет свою, пока еще небольшую, традицию, заложенную знаменитой лекцией английского историка А. Коббена "Миф Французской революции", прочитанной в 1954 г. с успехом поддержанную современным французским историком П. Генифе1, а из отечественных - доктором исторических наук, ведущим научным сотрудником ИВИ РАН А. В. Чудиновым в его работе "Французская революция: история и мифы"2. Книга Чудинова на протяжении четверти века занимающегося историей революции, - некий (вероятно, промежуточный) итог его исследовательских усилий и методологических рефлексий.
Оригинальность авторского подхода, точнее - нетрадиционность основной авторской установки, проявляется уже в эпиграфе книги (с. 5), свидетельствующем о том, насколько посеянные ветрами постмодернизма споры релятивизма проникли в сферу отечественных исследований по Французской революции, сферу, остававшуюся очень долгое время для нашей историографии заповедной: методологические установки авторов колебались между марксизмом и, в лучшем случае, позитивизмом. Споря друг с другом, историки все время повторяли ранкеанское: "Вот, как оно было на самом деле"... А тут вдруг серьезный ученый помещает в эпиграф утверждение Г. Миллера: "история не ведает ни реальности, ни достоверности"... Вопросы истории, № 10, Октябрь 2007, C. 66-73. Гладышев Андрей Владимирович - доктор исторических наук, профессор Саратовского государственного университета им. Н. Г. Чернышевского.
19.02.2025 «Великая французская революция» - на самом деле она английская.
Я уже неоднократно писал и говорил, что учебники по истории (как за рубежом, так и в России) в каком-то смысле оказываются инструментами нейролингвистического программирования (НЛП) сознания человека. Так, на протяжении многих десятилетий как советского, так и постсоветского периода нашей истории нашим согражданам внушали и продолжают внушать, что революции 1905-1907 гг., февральская революция 1917 года и октябрьская революция 1917 года — «русские». Т.е. их причинами были некие внутренние экономические, социальные и политические противоречия российского общества; а революции, мол, были способами преодоления этих противоречий. «Русскими» они считались и считаются также по той причине, что в подготовке и проведении этих революций участвовали исключительно граждане России.
Но это совсем не так. Эти революции были привнесены в нашу страну из-за рубежа. Там готовились кадры революционеров, которые потому десантировались в России; оттуда шла финансовая поддержка бунтовщиков и смутьянов, действовавших изнутри; наконец, там разрабатывались программы преобразования российского общества, формировалась идеология революционеров. Конкретно все три революции в России проходили под знаменем идеологии марксизма. А Карл Маркс, как мы знаем, был гражданином не Российской империи, а Германии, а по своему духу он был близок к англосаксонской цивилизации. Если говорить про идеологию марксизма, то В.И. Ленин в своей работе «Три источника и три составные части марксизма» (1913 г.) показал, что, она, в свою очередь, зиждилась на таких идеологических столпах, как немецкая классическая философия (Кант, Фихте, Шеллинг, Гегель); английская политическая экономия (Адам Смит, Уильям Петти, Давид Рикардо); утопический социализм (К. А. Сен-Симон, Ш. Фурье, Р. Оуэн). Никаких признаков русских идей в марксизме при всем желании обнаружить невозможно. Скорее, наоборот, вся отечественная идеология и культура, уходящая своими корнями в христианство, марксизмом отрицается и даже оплевывается.
О том, сколько денег из-за рубежа было влито в три так называемые «русские» революции, я писал многократно. Помощь поступала из Англии, Японии, США, Германии и других стран. В целом на сегодняшний день имеется как минимум несколько десятков отечественных и зарубежных книг, авторы которых убедительно доказывают**, что все три революции, происходившие на территории Российской империи, были привнесенными извне. Назову только три книги, в которых главный акцент сделан на таком аспекте, как внешнее финансирование революций. Земан З., Шарлоу У. Кредит на революцию. План Парвуса. Перевод с англ. — М., 2007; Сикорский Е.А. Деньги на революцию: 1903-1920. Факты, версии, размышления. — Смоленск, 2004; Стариков Н. Кто убил Российскую империю? Главная тайна ХХ века. — М., 2006. *
К счастью, многое из того, что сегодня написано о «забугорном» происхождении революций начала прошлого столетия, пытливому отечественному читателю известно. Сейчас у нас в Российской Федерации готовят для школ и вузов базовые учебники по истории, которые, как нам обещают, будут очищены от чуждой идеологии Запада. Хотелось бы верить, что из названий трех революций, произошедших на земле России, слово «русская» будет исключено.
Но на самом деле такую же ревизию следовало бы провести и в отношении других революций, которые происходили за пределами России. Наиболее известная из них называется «Великая французская революция». Она обычно датируется: 1789-1799 гг. Кстати, в России еще с конца XIX века разного рода нигилисты считали ту французскую революцию образцом. Знаменем будущей революции в России они считали не только идеологию марксизма, но также идеологию французской революции с ее «свободой, равенством и братством».
Вместе с тем при более глубоком погружении в историю французской революции с удивлением узнаешь, что она также была привнесенной извне. А более конкретно — из Англии.
Одним из наиболее ярких деятелей французской революции считается Максимилиан Робеспьер. В 1793-1794 годах под его руководством проводилась кампания террора, когда революционный трибунал казнил тысячи людей, включая самого Людовика XVI и его супругу Марию-Антуанетту. Я вспомнил этого политического деятеля в связи с тем, что перед казнью (в 1794 году) он поведал о том, что революцию во Франции организовывали иностранные агенты (см.: Воробьевский Ю. Третий Карфаген. У каждого Рима свой Карфаген. — М., 2019, с. 204).
Агенты какого государства? — Несколько источников говорят, что это была Англия, британская корона. Англосаксы преследовали вполне конкретную цель: с помощью революции ослабить Францию, которая была существенно сильнее Британии (даже несмотря на то, что английская революция дала определенный толчок развитию страны).
Важнейшим инструментом ослабления Франции, равно как и других своих конкурентов в мире Лондон сделал Ост-Индскую компанию, которая была учреждена в 1600 году английской королевой Елизаветой. Ост-Индская компания, позднее получившей название «Британская Ост-Индская компания» (БОИК), занималась не только торговлей. Она получила в середине XVII века от короны полномочия в сфере внешней политики, военного дела и даже разведки. БОИК стало государством в государстве. И на службе у нее находились не только купцы и моряки, но также военные, финансисты, разведчики, церковные миссионеры и даже философы и разного рода «интеллектуалы».
В разное время на службе БОИК находились те, кто сегодня значатся в учебниках как мыслители, внесшие большой вклад в развитие философии и разных наук.
Томас Ман (1571-1641) — экономист, последний из ранних меркантилистов. Автор таких известных работ, как «Рассуждение о торговле из Англии в Ост-Индию» (1621); «Сокровище Англии за счет внешней торговли» (1628). Тесно общался с Уильямом Петти (1623-1687), одним из основоположников классической английской политэкономии (наряду с Адамом Смитом и Давидом Рикардо).
Адам Смит (1723-1790), шотландский экономист и философ-этик, которого считают основоположником экономической науки, автор знаменитой книги «Исследование о природе и причинах богатства народов» (1776).
Иеремия Бентам (1748-1832) — согласно Википедии, «английский философ-моралист и правовед, социолог, юрист, родоначальник одного из направлений в английской философии — утилитаризма».
Томас Роберт Мальтус (1766-1834) — английский священник и учёный, демограф и экономист. Он положил начало так называемому «мальтузианству» — научному обоснованию сдерживания демографического роста и даже сокращения численности населения.
Джеймс Милль (1773-1836) — британский философ, историк и экономист, представитель классической школы политэкономии, сторонник идей Давида Рикардо (одного из столпов классической английской политэкономии наряду с Адамом Смитом).
Джон Стюарт Милль (1806-1873) — сын вышеупомянутого Джеймса Милля; британский философ, социолог, экономист и политический деятель. Внес основополагающий вклад в философию либерализма. Отстаивал концепцию индивидуальной свободы в противоположность неограниченному государственному контролю. Являлся сторонником этического учения утилитаризма.
Некоторые из названных интеллектуалов занимали высокие посты в БОИК. Так, Томас Ман с 1615 года стал директором компании. А вот Томас Мальтус в 1805 году, когда БОИК открыла свой колледж, был приглашен туда в качестве профессора. Причем профессора политической экономии. Говорят, что это был первый в истории не только Англии, то и всего мира профессор политической экономии. \
Подробнее об этих британских интеллектуалах, работавших на БОИК, можно почитать в книге американца Джона Коулмана «Комитет Трехсот» (первое издание книги – 1992 г.). Особо большое внимание Коулман уделяет Иеремии Бентаму. Он показывает тесные связи философа с БОИК и даже утверждает, что с 1782 года Бентам возглавлял компанию. Коулман, в частности, пишет: «Бентам стал «создателем королей» «Ост-Индской компании» и лидером «Философских радикалов» — предшественников «Фабианского общества». Он был первым, кто открыто высказался за идею создания Единого мирового правительства. Его мысли были положены в основу того, что сейчас известно под названием «философии утилитаризма»».
Также: «Я обнаружил, что Бентам играл главенствующую роль в «Ост-Индской компании» и был лидером «Философских радикалов». Бентам стал известен как влиятельное лицо «Ост-Индской компании». «Философские радикалы» — неформальное объединение интеллектуалов, целью которых стало низвержение многих аксиом философии, в том числе и в первую очередь, выработанных человечеством на протяжении веков представлений о ценностях. В работах «Введение в основания нравственности и законодательства» и «Деонтология, или Наука о морали» Бентам призывал отказаться от врождённых отвлечённых начал морали и законодательства и пытался выстроить всеобъемлющую теорию человеческих действий на основании якобы неоспоримых данных опыта. В конечном счете, целью Бентама и других «радикалов» от философии было низвержение христианства. Они реанимировали идеи уже хорошо к тому времени подзабытых язычников, гностиков, оккультистов, египетской и вавилонской магии, манихеев и проч. Если уже совсем глубоко копать, то Бентама можно назвать сатанистом. Чтобы не отвлекаться, адресую читателя по данному вопросу к статье Владимира Маслова «Иеремия Бентам — пророк беспредела ростовщиков, контрацептивной революции и нормализации содомии»
А вот цитата из Коулмана, которая раскрывает связь английского философа с французской революцией: «Одним из виднейших представителей «Ост-Индской компании» был Иеремия Бентам, стоявший за Великой Французской революцией и «дававший наставления» Дантону и Марату».
В других местах своей книги Коулмана кроме Бентама называет еще одного организатора Великой французской революции — Уильяма Петти (графа Шелбурнского), который также был тесно связан с БОИК. Уильям Петти (1737-1805) — английский военный и государственный деятель, член партии вигов, премьер-министр Великобритании (1782-1783). Не путать с Уильямом Петти, политэкономом, который жил веком раньше.
Чуть ниже читаем: «Пожар, разгоравшийся под ногами ни о чём не подозревавшего французского народа, в результате действий Бентама и Петти, использовавших сеть масонских лож, заполыхал в полную силу. Ранее скрывавшиеся факты ясно показывают, что Французская революция была спланирована в Англии, откуда осуществлялся также контроль за ее проведением, и это было делом рук нескольких членов двух — трёх тайных обществ, в том числе Иеремии Бентама и Уильяма Петти».
Кстати, на тему участия англичан в подготовке и развязывании Великой французской революции писал также Линдон Ларуш (1922-2019) — известный американский экономист и политический активист, основатель нескольких политических организаций, называемых также «движением Ларуша». Он, в частности, обращает внимание на то, что планы французской революции вырабатывались в клубе радикальных писателей и философов в Бовуде. Встречи проходили в Bowood House — резиденции лорда Шелбурна (Уильяма Петти); главной фигурой на встречах был Иеремия Бентам.
Помощь французским смутьянам из Лондона оказывалась в виде текстов и денег. Об этом пишет Юрий Воробьевский: «…речи (для французских революционеров — В.К.) писал Бентам, по дипломатической почте тексты переправлялись в Париж, где лидеры якобинского террора Марат, Дантон и Робеспьер…озвучивали пламенные призывы. Копии платежных документов, свидетельствующих о выплате денег якобинцам, до сих пор хранятся в запасниках Британского музея…» ((см.: Воробьевский Ю. Третий Карфаген. У каждого Рима свой Карфаген. — М., 2019, с. 210).
Кстати, денег у британской короны для оплаты разрушительной деятельности якобинцев и прочих революционеров в стране галлов был предостаточно. В XVIII веке БОИК получала баснословные доходы от продажи индийского опиума в Китай. Трудно себе представить более разрушительный вид бизнеса, чем выращивание и сбыт наркотиков. Итак, БОИК и британская корона за счет деструктивной деятельности в Азии проводили не менее разрушительные акции в Европе.
Прошло немного времени после победы Великой французской революции. После временного ослабления страны галлов, чего и добивалась английская корона, Франция вновь бросила вызов Туманному Альбиону. На политической арене Франции появился Наполеон Бонапарт, который уже в начале XIX века готовит войны против ряда европейских стран. Но главным противником Наполеон объявляет Великобританию. В 1804 году он готовит военное вторжение на острова Туманного Альбиона, но затем заменяет его на торгово-экономическую блокаду. Коулман отмечает, что Бентам и Петти умело управляли конфликтом вплоть до сражения при Ватерлоо, где Наполеон потерпел окончательное поражение и вскоре после этого оказался в ссылке на острове Св. Елены.
Коулман понимает, что возлагать всю ответственность за Великую французскую революцию лишь на двух деятелей — Иеремию Бентама и Уильяма Петти — нельзя. За ними стояла вся мощь Британской Ост-Индской компании и над ними были более высокие инстанции, которые управляли событиями по всему миру — в самой Британии, на европейском континенте, в Новом свете, в Индии, Китае, Южной Африке и т.д.
«Когда я обнаружил тот факт, что Великую французскую революцию организовали, проконтролировав ее осуществление из Англии, Иеремия Бентам и Уильям Петти (граф Шелбурнский), стало очевидно, что должен существовать некий управляющий орган-«вдохновитель». Я изучил ту роль, которую сыграли в Великой французской революции и тайная лондонская ложа «Четырёх корон», и парижская ложа «Девяти Сестёр». Я знал тогда, что «Девять Неизвестных», Петти и Бентам не могли осуществить Великую французскую революцию самостоятельно и без контроля со стороны самых высоких инстанций», — пишет Джон Коулман.
По его мнению, на протяжении, по крайней мере, двух с половиной столетий самой высокой инстанцией была Британская Ост-Индская компания, которая просуществовала до 1874 года. Как он отмечает, на момент упразднения БОИК она управлялась Советом Трехсот. Несмотря на закрытие БОИК Совет Трехсот сохранился, получив новое название: «Комитет 300». И он существует до сих, сохраняя свой статус «самой высокой инстанции». Как я уже отметил, некоторые историки называют БОИК «государством в государстве». Но в каком-то смысле БОИК уже было «государством над государством». Неким прототипом мирового правительства. Кстати, Иеремия Бентам был первым философом и политическим деятелем, открыто призвавшим создать мировое государство и мировое правительство. У нынешнего Комитета 300 признаки мирового правительства еще более явные, чем у БОИК. Впрочем, я бы назвал это не мировым правительством, а глубинным государством. Чтобы было понятно, что управление идет не сверху, а снизу, из преисподней, исходит от инфернальных сил.
Красной нитью в книге Коулмана проходит мысль о том, что так называемые «русские» революции начала ХХ века инициировались теми же инфернальными силами, которые готовили и проводили Великую французскую революцию. И в обоих случаях эти инфернальные силы преследовали одну и ту же цель — уничтожение христианства. Коулман, в частости, пишет: «Особенно меня заинтересовало то общее, что связывало Великую французскую и большевистскую революции: единодушная ненависть к главной мировой религии — Христианству».
Нельзя сказать, чтобы в России в XIX веке ничего не знали о том, как БОИК и британская корона готовили и провели Великую французскую революцию. Но, видимо, действительно, «история учит, что она ничему не учит». Должных выводов не было сделано и адекватных действий по защите от назойливого вмешательства англосаксов в российскую жизнь не было предпринято. А потому и произошли те три революции начала ХХ века, которые в учебниках по истории называют «русскими», на самом деле были английскими. Если мы их будем именовать «английскими», то шансов на то, что у нас произойдет очередная революция, будет меньше.
Катасонов В.Ю.
Какие ваши будут доказательства?
Воланд
Беллетристика - легкая и занимательная художественная проза, а также — в уничижительном значении — сочинения-однодневки, чтиво.
* Все три упомянутых профессором Катасоновым В.Ю. источника относятся к литературному жанру исторической беллетристики. Склейка баек, домыслов и вырванных из исторического контекста эпизодов позволяет не стесняться в интерпретациях и выстраивать драматургию согласно утвержденной заранее идее: все три революции, происходившие на территории Российской империи, были привнесенными извне. Извне можно лишь подогреть социальные противоречия, которые созрели внутри и достаточно заметно накалились. То есть подлить масла. Какие-то внутренние процессы и тенденции усилить, какие-то ослабить...
** авторы которых убедительно доказывают... Никаких архивных документальных данных не приводится. А чем ребята оперируют? Непроверяемыми высказываниями не вызывающих доверия лиц (см. высказывания представителей современного истеблишмента: вычленение из лицемерия и лжи полезной или достоверной информации - целая проблема), фальшивками (Сикорский повелся на опубликованный в США фальшак - Документы Сиссона), априорной установкой "ВКПб - Антихрист". Вуаля. Сова - на глобусе. Аплодисменты
Земан Збинек единственный из упомянутых профессором историк. Специфический "историк". С 1949 года учился в Лондонском университете. Работал в журнале The Economist и международной организации Amnesty International (права человека и демократия - инструменты влома стран с авторитарными режимами, смены режима, организации гражданской ваойны и интервенции. Далее - установление колониальной администрации и разграбление страны. Последний пример: порошенко-зеленский на Украине). Почётный профессор современной истории в Оксфордском университете. Область научных интересов: дипломатическая и военная история стран Центральной Европы, военная пропаганда авторитарных и тоталитарных — нацистского и коммунистических режимов. С его подачи на английский язык переводились выпуски самиздатовского правозащитного информационного бюллетеня «Хроника текущих событий».... Если перевести на русский специализацию - подрывная спецпропаганда. Когнитивные войны (захват сознания нужными врагу нарративами). Сознание профессора Катасонова В.Ю. уже "поплыло".
Итого: допущение "все три революции, происходившие на территории Российской империи, были привнесенными извне" не имеет оснований, безответственно и находится за гранью критики. Одержимость idée fixe - весьма распространенное явление. Особенно в среде черносотенцев, для которых смыслом жизни стала декоммунизация и десоветизация РФ (См. украинский ленинопад и истребление всего русского и русских на востоке Украины 2014-2025 гг.). Отметим, что Катасонов В.Ю. примыкает к умеренно-антисоветскому крылу черных, часть которых даже симпатизируют некоторым из советских практик - планирование развития народного хозяйства, отмена института частного ростовщичества, всеобщее бесплатное жилье, образование, медицина; культ труда, приобщение всего населения к лучшим достижениям дворянской (своей и западной) культуры и др..
В распоряжении христианских церквей было 2000 лет (христианскими стали объявлять себя государства в 300-е годы н.э.). А виноват в современных бедах Маркс?
Адм.
19.08.2022 Плоды Великой Французской Революции. Взгляд из XXI века
|
|
Дмитрий Евстафьев
Почти 250 лет назад во Франции произошла буржуазная революция, которую назвали Великой. Её лозунги – «Свобода. Равенство. Братство» – на многие десятилетия стали символами нового общества, где власть взял капитал. Только выяснилось, что европейская «Свобода» оказалась не для всех – африканские колонии не дадут соврать. Что «Равенство», по признанию Оруэлла, стало деформированным: «Некоторые животные более равны, чем другие». Про «Братство» разговор отдельный – это имя носят на Западе весьма специфические объединения. Сейчас, в Эпоху глобальных перемен, интересно оценить – какие плоды принесла западная политика, основанная на идеалах Великой Французской Революции, и каковы дальнейшие перспективы обществ, которые положили такие идеалы в основание своего развития? Эти нетривиальные темы в программе «Что происходит?» журнала «Международная жизнь» обсуждает известный политолог, профессор, кандидат политических наук Дмитрий Евстафьев.
Программу ведет обозреватель журнала Сергей Филатов.
https://interaffairs.ru/news/show/36633?ysclid=m84n360atm854351759
01.11.2016 О Всемирном значении Великой французской революции: взгляд из XXI века.
27 Июля 1794 — Термидорианский переворот
Восемнадцатый век в истории нового времени можно назвать переломным. Многие страны были абсолютными монархиями, где господствовал феодальный строй. Однако именно в это время начали формироваться предпосылки, предвещавшие падение существующих режимов. На протяжении всего столетия, в особенности в его второй половине, в Европе, как и в Новом свете, вспыхивали различные восстания и национально-освободительные войны. Но самые яркие и важные события, как для Европы, так и для всего остального мира, происходили именно во Франции. Великая французская буржуазная революция, пожалуй, это единственная революция, которая имела большое значение для всемирной истории и, безусловно, оказала значительное влияние на все остальные страны. Другие народы, следуя примеру Франции, поднимались на борьбу за схожие изменения в своих странах.
Тем не менее, стоит отметить, что, как и любое другое историческое событие, революции во Франции нельзя дать однозначную оценку. Действительно, то великое наследие, которое она оставила после себя, сохраняется до сих пор. Были заложены фундаментальные понятия, такие как равенство всех перед законом, права и свободы человека и многие другие, которые составляют основу и современного мира. Так, например, в Конституции 1791 года были провозглашены основные права и свободы человека и принцип разделения властей, в Конституции 1793 года впервые были отмечены социально-экономические права. Более того конституция затронула и такие отрасли права, как уголовное, семейное и договорное, а также была определена граница свободы: закон запрещает те деяния, которые вредны для общества. В итоге было покончено с абсолютизмом и со средневековыми феодальными порядками «Старого режима».
Однако революция принесла и новые проблемы, которые не только затронули саму Францию, но и перенеслись на остальные государства. Прежде всего, уже к концу XVIII века ее лозунги и нововведения были подвергнуты критике в силу их буржуазной ограниченности. Так, Жак Ру объявил, что «Свобода - не что иное, как пустой призрак, когда один класс может безнаказанно изнурять голодом другой. Равенство - пустой призрак, когда богач благодаря монополиям пользуется правом жизни и смерти себе подобных»1. Учитывая, что борьба за либеральные ценности играла значительную роль в разворачивающейся революции, реальный прорыв на пути к предоставлению и обеспечению основных прав и свобод человека можно заметить лишь на начальном этапе, когда была принята Декларация прав человека и гражданина 1789 года и достаточно либеральная Конституция 1791 года. Но в течение следующих лет положение несколько усугубилось. Период 1792-1794 годов историки называют временем «заноса» революции, поскольку многие свободы, например свобода печати и слова, были упразднены.2 Что касается политики, то для нее стала характерна диктатура и террор, а в экономике доминировала регламентация. Вследствие возвращения экономической свободы после гибели М. Робеспьера положение бедного населения только усугубилось. В частности, мужчины могли заработать на жизнь, только приняв участие в завоевательных войнах.3 Наконец, в условиях якобинской диктатуры и осуществления террора права и свободы человека, отмеченные в главных документах, на практике могли и вовсе не соблюдаться. А в Конституции 1795 года изъяли положения об обязанности народа изменять Конституцию и праве на революцию, а также пункты о свободе собраний, митингов и социальные права, как преждевременные. Также в ней в принципе отсутствовало такое понятие, как «естественное право». Помимо того, что не упоминалось право на образование, которое присутствовало в предыдущих Конституциях, в реальности было ограничено право широких слоев населения принимать участие в политической жизни государства. Неслучайно французский историк П. Гаксотт писал о революции, что это разгул анархии и насилия, а якобинская власть «коммунистический террор».
1 Адо А. В. Живое наследие Великой революции: Предисловие к серии книг к 200-летию Великой французской революции [Электронный документ] // Кожокин Е.М. Французские рабочие: от Великой буржуазной революции до 1848 г. - М.: Моск. ун-т, 1985. - С. 5-22. - URL: http://istmat.info/node/28158.
2 Блуменау С. Ф. Французская революция конца XVIII века в современной научной полемике // Вопросы истории. - 1998. № 9. - С. 141-150.
3 Там же.
Итак, уже во время самой революции обнаруживались первые противоречия. Однако, помимо этого, в современном мире исследователи уже ставят вопрос не о том, насколько эффективны результаты и последствия событий конца XVIII века, а о сущности самой революции. Можно ли в принципе считать революцию, совершенную во Франции буржуазной? Если исходить из определения понятия «феодализм», то данный вопрос, действительно, заставляет задуматься. Ведь одной из основных характеристик феодализма является наличие системы феодально -вассалитетных институтов. А, как отмечает английский историк-«ревизионист» А. Коббен, во Франции эпохи революции феодальный строй в его классическом понимании давно утратил свое значение5. В то время существовала система платежей и повинностей, но они не были схожи с их аналогами в период феодализма и скорее рассматривались, как пережиток прошлого. Аргументирует историк свои тезисы еще и тем, что буржуазия отнюдь не составляла большую часть революционеров и, в целом, не играла ключевую роль в данном процессе. Им же была высказана другая не менее интересная идея о французской деревне в контексте революции. Историк пришел к выводу, что на самом деле революционные движения были направлены не против феодализма, а против распространения так называемого коммерческого духа, т.е. население боролось с проникновением капитализма из города в деревню. Таким образом, по мнению А. Коббена, Великая французская революция была не более чем восстанием консервативных представителей против новых форм капитализма, которые в итоге именно этим элементам общества принесли большую пользу.6 Действительно, если рассматривать события конца XVIII века в предложенном ключе, то можно поставить под сомнение ее природу, особенно учитывая, что этот период характеризуется частой сменой режимов, которая не всегда положительно сказывалась на основном населении Франции, которую составляли крестьяне, мелкие ремесленники и т.д.
4 Адо А. В. Великая французская революция и ее современные критики // Буржуазные революции XVII-XIX вв. в современной зарубежной историографии / Отв. ред. И. П. Дементьев. - М.: Моск. ун-т, 1986. - С. 98.
5 Там же. С. 101.
6 Адо А. В. Указ. соч. С. 103.
Хотелось бы отдельно отметить идеи представителей школы «Анналов», а именно Ф. Фюре и Д. Рише. По их мнению, Французская революция не является целостной, а состоит из нескольких отдельных революций, ничем не связанных между собой и совпавших по времени. Так, например, первый этап с 1789 по 1791 гг. описаны, как «Революция элит», в ходе которой были осуществлены все основные реформы либерального характера, предвещающие конец старой «Франции привилегий»7. И именно этот период был ознаменован позитивными изменениями, в отличие от последующих этапов, отмеченных диктатурой и террором. Возможно, несколько сложнее согласиться с тезисом о том, что события не были друг с другом связаны, однако их вполне можно рассматривать в качестве самостоятельных. Если расширить границы революции до 1814 года, как это сделал Ф. Минье8, и включить периоды консульства и первой империи Наполеона I, то резкие перемены той эпохи могут обосновать данную позицию.
В современном же мире все чаще рассматривается идея разочарования во Французской революции9. Исследователи акцентируют свое внимание на тех явлениях, которые расходились с основными призывами и лозунгами революционеров.
7 Адо А. В. Указ. соч. С. 105.
8 См.: Mignet F. Histoire de la Révolution française. Depuis 1789 jusqu'en 1814. T.1-2, Paris, 1824.
9 Бовыкин Д. Ю. Еще раз о Французской революции, или Некруглый юбилей [Электронный ресурс] // Электронный научно-образовательный журнал «История». 2016. - T. 7. Выпуск 1 (45). - URL: http://history.jes.su/s207987840001347-0-2.
Действительно, если интерпретировать революцию в общем контексте международных отношений, можно проследить главное противоречие: изначально благородные цели в итоге привели к диктатуре, а позже к войне, в которой были вовлечены практически все страны Европы. Данные рассуждения все больше убеждают в неоднозначности событий конца XVIII века.
Спорным до сих пор остается и вопрос о целях революции. Что именно хотели обеспечить во Франции: свободу или равенство? Достигли ли революционеры своей цели? Ведь в зависимости от периода ограничивали одну из данных составляющих, порой и вовсе делая выбор в пользу одной из них. Известный лозунг гласил: «Свобода, равенство и братство!». Тем не менее, на практике оказалось гораздо труднее осуществить его. Поэтому революционеры, хотя и неосознанно в большинстве случаев, выбирали на определенном этапе событий либо одно, либо другое10. Безусловно, идеалисты полагали, что это временно и в итоге оба компонента будут существовать в либеральном правовом государстве. Однако их попытки не увенчались успехом. Ведь данная модель не достигнута даже в современном мире, где существует больше демократий, чем когда-либо раньше, где на основных правах и свободах базируются главные законодательные документы, в том числе и международное право.
Обобщая вышесказанное, хотелось бы еще раз отметить, что революцию во Франции, действительно, можно назвать великой, поскольку ее наследие, а именно такие документы, как Декларация прав человека и гражданина и многие другие, в той или иной степени действуют и сегодня. Однако, принимая положительные последствия, нельзя не учесть и некоторые противоречия, которые она принесла с собой. Поэтому вопросы о том, была ли революция на самом деле эффективной, осуществила ли она свои изначальные цели, до сих пор не теряют своей актуальности в XXI веке. Более того, в последние десятилетия интерес к ней возрос в связи с недавними «цветными революциями» и событиями «арабской весны», которые также преследовали идеи демократизации и либерализации.
Литература
1. Адо, А. В. Великая французская революция и ее современные критики // Буржуазные революции XVII-XIX вв. в современной зарубежной историографии / Отв. ред. И. П. Дементьев. - М.: Моск. ун-т, 1986. - С. 96-126;
2. Адо, А. В. Живое наследие Великой революции. / Предисловие к серии книг к 200-летию Великой французской революции [Электронный ресурс] // Кожокин Е.М. Французские рабочие: от Великой буржуазной революции до 1848 г. - М.: Моск. ун-т, 1985. - С. 5-22. - URL: http://istmat.info/node/28158;
3. Блуменау, С. Ф. Французская революция конца XVIII века в современной научной полемике. // Вопросы истории. -1998. № 9. - С. 141-150;
4. Бовыкин, Д. Ю. Еще раз о Французской революции, или Некруглый юбилей [Электронный ресурс] // Электронный научно-образовательный журнал «История», 2016. - T. 7. Выпуск 1 (45). - URL: http://history.jes.su/s207987840001347-0-2;
5. Черткова, Г. С. Об антиномии свободы и равенства и проблеме выбора. // Актуальные проблемы изучения истории Великой французской революции: Материалы "круглого стола" 19-20 сентября 1988 г. - М., 1989. С. 85-91;
6. Mignet, F. Histoire de la Révolution française. Depuis 1789 jusqu'en 1814. T.1-2, Paris, 1824.
10 Черткова Г. С. Об антиномии свободы и
равенства и проблеме выбора. // Актуальные проблемы изучения истории Великой французской революции: Материалы "круглого стола" 19-20 сентября 1988 г. - М., 1989. С. 85-91.
Хачатрян Лусине Гагиковна, Черноверская Татьяна Александровна
Хачатрян Л.Г., студентка направления международные отношения Новосибирского государственного университета экономики и управления. Черноверская Т.А. научный руководитель, к.и.н., доцент кафедры Мировой экономики, международных отношений и права Новосибирского государственного университета экономики и управления
The Newman In Foreign Policy №33 (77), октябрь-ноябрь 2016г.
18.06.2015 Историческое значение Французской революции.
|
|
Чем отличались цели революций в Англии и Франции? Как Французская революция изменила социально-политическую организацию страны? Какую роль Французская революция сыграла в становлении современных политических систем Европы и США? На эти и другие вопросы отвечает кандидат исторических наук Дмитрий Бовыкин Источник — http://postnauka.ru/video/48455
О единой французской нации, европейской политической модели и актуальности идей Французской революции.
Совместно с издательством Альпина нон-фикшн у нас вышла книга о Французской революции. Ее авторы — два доктора исторических наук — Дмитрий Бовыкин и Александр Чудинов. Вы можете приобрести экземпляр со скидкой 20% по промокоду frrevolution с 21 сентября по 4 октября 2020 года.
Чем отличались цели революций в Англии и Франции? Как Французская революция изменила социально-политическую организацию страны? Какую роль Французская революция сыграла в становлении современных политических систем Европы и США? На эти и другие вопросы отвечает кандидат исторических наук Дмитрий Бовыкин.
Французская революция — явление абсолютно уникальное и в европейской истории, и, в общем-то, в мировой. С точки зрения фактов это не всегда просто уловить: что такого уникального? Казнили короля, установили республику — это было в Англии в годы Английской революции: и короля казнили, и республику устанавливали. Тогда во Франции правил Людовик XVI, и неслучайно его настольной книгой была история Карла I Английского, он смотрел на английский опыт, чтобы его не повторить и не взойти на эшафот. Велась политическая борьба, казнили людей — это тоже было в истории. Написали несколько конституций — французы прекрасно знали, что американцы написали конституции и для отдельных штатов, и после Войны за независимость. То есть по событийной канве значение революции трудно уловить. Но одновременно были вещи, которые делали Французскую революцию совершенно уникальной.
Во-первых, это первая революция, которая обращена в будущее. Что значило слово «революция» до этого, в Средние века? «Революция» — то есть возвращение в исходную точку. Планета совершает круг, начинает с некой точки орбиты, совершает круг и возвращается в исходную точку, и говорили, что планета совершила революцию. Говорили: больной пережил революцию, то есть не пережил Октябрьскую революцию, а болел, потом был, как мы сегодня говорим, кризис, и в итоге больной пережил революцию. И это не чисто филологическая особенность. В годы той же Английской революции все старались вернуться в прошлое: и король, и парламент, который с ним воевал, в то славное прошлое, когда Англия была великой державой.
Французская революция — первая, которая поставила своей целью, как привычно для нас говорить, «мы наш, мы новый мир построим». Это, конечно, сделала Французская революция первой на основе того, что писали просветители, им очень верили — образованная элита, конечно. И казалось, что нужно принять ряд каких-то правильных законов, написать правильную конституцию, перестроить страну, и тогда наступит счастье. Этим, собственно, Французская революция занималась.
Если говорить современным языком, то страна была полностью переформатирована. Раньше были провинции, привычные для нас: Бургундия, Нормандия, Шампань или Прованс. У каждой провинции были свои обычаи, привычки, языки, говоры, на границах провинций стояли таможни, то есть проехать беспошлинно, провести товар было нельзя. Жители части провинций даже не считали себя французами, они говорили: «Там у них во Франции какая-то революция, а нам чего в это лезть». Революция это полностью изменила: провинции отменили, на месте провинций появились восемьдесят с лишним департаментов, более-менее равных по количеству населения, названия провинций ушли в прошлое, и департаментам дали названия по географическим привязкам: Сена и Марна, Верхние Альпы, Монблан и так далее. Кроме этого, была поставлена цель бороться с независимостью провинций, поэтому все департаменты обладали совершенно равными правами.
Была поставлена цель, чтобы все говорили на французском языке. Понятно, что реализовать это за год, за два или за десять нереально, но путь, который для этого был обозначен, появился в годы Французской революции — это начальная школа и средняя школа. То есть школа должна научить детей говорить правильно, школа должна воспитать гражданина будущей Франции. Век с лишним за это боролись, в полной мере эта система заработала в конце XIX века. Уже с того момента была поставлена задача, чтобы французы говорили по-французски.
До этого француз, который отправлялся из Парижа куда-нибудь в Монпелье, считал себя просто иностранцем, он ничего не понимал.
Это есть в воспоминаниях от XVII века, когда один французский драматург писал, что он, как московит, не понимает ни слова из того, что ему говорят на улицах.
Кроме этого, Французская революция, насколько это было возможно, полностью покончила со всеми делениями французов, чтобы создать единый французский народ, или, как тогда говорили, единую французскую нацию. Неслучайно нация была, и в Англии была нация, и было понятие французской нации, но нация в современном смысле слова со всем вытекающим, с национализмом, с шовинизмом — это, конечно, творение Французской революции. И было провозглашено полное равенство, но перед законом. Говорили: понятно, что умный не будет равен глупому, сильный не будет равен слабому, но перед законом все должны быть равны. И Французская революция отменяет все, что нацию делило: отменяет сословия, отменяет дворянские титулы, ремесленные цехи, корпорации — все это было отменено.
Появился принцип выборности. При старом порядке, как стали называть то, что было до, господствовал принцип назначаемости на должности. Суверенитет у короля, король назначает на все должности, часть должностей продается. Теперь появляется понятие «суверенитет нации», и на все должности выбирают, вплоть до епископов, то есть даже на церковные должности. Впоследствии, конечно, это все корректировалось, часть просветителей писала, что голосовать должен весь народ, нереально, чтобы народ принимал законы, народ избирал представителей, и те принимали законы. Потом при Наполеоне (Наполеон, конечно, часть революции) появилась идея о том, что государство назначает должностных лиц, префектов — это все дожило до сегодняшнего дня, — чтобы контролировать то, что происходит на местах. Но в общем и целом принцип выборности восторжествовал.
Начал реализовываться принцип, который получил название «меритократия» — править должны лучшие: лучшие по способностям, лучшие по талантам. Никакая европейская страна этого не провозглашала, непонятно, может ли какая-то страна вообще этого добиться, поскольку всегда будет какая-то борьба между людьми. Но французы это провозгласили, стали претворять в жизнь, это пошло с Наполеона. Маршал Ней — сын бондаря, маршал Мюрат — сын трактирщика, но никого это не волновало — ни происхождение не играло роли, ни богатство, ни какие-то другие достоинства, а назначали по таланту — в идеале, конечно. Потом Франция примерно за век выстроит специальную систему под это, и сегодня, если вы хотите занять многие государственные должности вплоть до школьного учителя, вы должны проходить конкурс, сдавать экзамены. То есть на уровне официальной идеологии на должности назначаются лучшие.
Таких фрагментов в истории Французской революции очень много, и в целом они формируют французскую политическую систему, причем сегодняшнюю. Если для нас Октябрьская революция — событие, которое было неизвестно когда, а Французская была 225 лет назад, даже больше, и у нас нет таких событий, которые были бы столь важны, то для Франции Французская революция совершенно официально, на уровне официального дискурса — это событие основополагающее. И это не просто идеология, это живет в головах рядовых французов, их воспитывает все та же школа. Когда возникает какой-то скандал на религиозной основе или еще какой-то, всегда говорят: это покушение на республиканские ценности, это ценности Французской революции, они были заложены, и менять их нельзя ни в коем случае.
Естественно, революция — событие основополагающее во многом не только для Франции, но и для всей Европы. В 1792 году начинается война, Франция сама ее начинает, никто, конечно, не мог себе представить, что война продлится двадцать с лишним лет, до 1815 года, — современники иногда называли ее тридцатилетней войной. Революционные войны перерастут в наполеоновские, и после Венского конгресса будет выстроена Венская система — 1815 год. Карта Европы изменится, изменятся принципы, которые были положены в основу международной политики. Историки спорят, сколько эта система прожила в изначальном виде — 10 лет, 15 лет, 20 лет. Но есть очень любопытный факт, что XIX столетие оказывается самым мирным из всех предыдущих. То есть некую международную систему по итогам революции все-таки смогли построить.
И значение для всего мира, которое не ограничивается ни Францией, ни Европой.
Принцип 1789 года, как принято говорить во Франции, — это то, что является сегодня основой, аксиомой европейской политической модели.
Свобода, равенство всех перед законом, презумпция невиновности, закон един для всех, народный суверенитет, все должны избираться — это остается базой и европейской политической модели, и американской политической модели, и оттуда уже распространяется на весь мир. Если взять идейные течения, которые задавали координатную сетку для событий в Европе и во всем мире в XIX–XX веках — либерализм, социализм, консерватизм, коммунизм, что угодно, — все ищут и находят себе предшественников именно в годы Французской революции, все ведут свои истоки именно оттуда.
Практически любая революция XIX века поверяет себя по Французской революции — и не только XIX века: Октябрьская революция — начало XX века, и для Октябрьской революции Французская была совершенно официально признана (это есть в официальных выступлениях) революцией-прототипом. То, что происходило во Франции 200 с лишним лет назад, стало прототипом для того, что происходило в совершенно иных условиях в абсолютно иной стране, причем прототипом на многих уровнях, начиная от лексики — те же самые нам привычные комиссары появляются в годы Французской революции — и кончая тем, что во время Октябрьской революции постоянно следили, какие этапы прошла Французская, как в ней шла политическая борьба, вот у них террор и у нас, а будет ли у нас термидор. Это официально обсуждалось на уровне Центрального комитета партии, на уровне крупнейших партийных деятелей.
Дмитрий Бовыкин - доктор исторических наук, доцент исторического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова, заместитель главного редактора журнала "Французский ежегодник"
https://postnauka.org/video/48455
См. Карась-идеалист. Михаил Салтыков-Щедрин.
Карась с ершом спорил. Карась говорил, что можно на свете одною правдою прожить, а ерш утверждал, что нельзя без того обойтись, чтоб не слукавить. Что́ именно разумел ерш под выражением «слукавить» — неизвестно, но только всякий раз, как он эти слова произносил, карась в негодовании восклицал:
— Но ведь это подлость!
На что ерш возражал:
— Вот ужо увидишь!
***
Без идеалов жить невозможно. Любые идеалы в ходе исторической практики извращаются до прямого, откровенного, публичного глума правящим буржуазным классом, подчиненным воле Фининтерна в экономике рефинансирования растущих долгов. Адм.
30.10.2007 Французская революция: взгляд из XXI века.
История Французской революции, из которой черпали вдохновение и аргументацию представители самых различных политических убеждений - от марксистов до анархистов, с годами обросла мифами, которые оказались тем прочнее, чем выше был научный или идеологический авторитет их создателей и "ретрансляторов".
Известный историк Французской революции Р. Кобб, стремившийся создать у читателя своих исследований "эффект присутствия", как-то написал: "Главная цель историка - оживить мертвых. Как похоронных дел мастер, он может позволить себе несколько профессиональных ухищрений. Подобная позиция человека, считающего историю не "строгой" наукой, а художественным творчеством и позволяющего себе, когда данные источников не поддаются желаемым манипуляциям, "слегка переосмыслить тексты", - это собственно даже не мифологизация, ибо автор не скрывает своей позиции. Мифы, о которых пойдет речь ниже, имели (и имеют) ярко выраженную и даже агрессивную "научную окраску", они не допускают и доли авторской самоиронии к результатам своего творчества.
Разрушение историографических мифов Французской революции уже имеет свою, пока еще небольшую, традицию, заложенную знаменитой лекцией английского историка А. Коббена "Миф Французской революции", прочитанной в 1954 г. с успехом поддержанную современным французским историком П. Генифе1, а из отечественных - доктором исторических наук, ведущим научным сотрудником ИВИ РАН А. В. Чудиновым в его работе "Французская революция: история и мифы"2. Книга Чудинова на протяжении четверти века занимающегося историей революции, - некий (вероятно, промежуточный) итог его исследовательских усилий и методологических рефлексий.
Оригинальность авторского подхода, точнее - нетрадиционность основной авторской установки, проявляется уже в эпиграфе книги (с. 5), свидетельствующем о том, насколько посеянные ветрами постмодернизма споры релятивизма проникли в сферу отечественных исследований по Французской революции, сферу, остававшуюся очень долгое время для нашей историографии заповедной: методологические установки авторов колебались между марксизмом и, в лучшем случае, позитивизмом. Споря друг с другом, историки все время повторяли ранкеанское: "Вот, как оно было на самом деле"... А тут вдруг серьезный ученый помещает в эпиграф утверждение Г. Миллера: "история не ведает ни реальности, ни достоверности".
Автор берет на себя весьма ответственную роль ниспровергателя "прописных истин", но делает это без излишней пафосности, по-деловому. "Критический анализ едва ли не любого из освященных традицией историографических стереотипов способен принести самые неожиданные результаты" (с. 8).
А. В. Чудинов призывает "определиться с терминами" (с. 104), в том числе и с такими привычными как "феодализм", "абсолютизм", "буржуазия". Историки столь часто использовали их, что убедили и себя, и своих читателей, что они это видели. Автор отважился и усомниться самому, и поддержать тех, кто усомнился ранее. Такой, казалось бы, "наивный" подход приводит нас к весьма неожиданным результатам.
Книга Чудинова состоит из трех частей. Первая часть объединяет ряд очерков по историографии Французской революции (общий обзор отечественной историографии XIX - начала XX вв., детальный разбор сочинений Н. М. Лукина и анализ концептуальной марксистской формулы: буржуазная революция разрушила феодально-абсолютистский строй и открыла дорогу капитализму).
Автор вслед за П. Нора рассматривает революцию как явление "исторической памяти", что позволяет ему представить ее и как "явление русской культуры", и как часть "исторической памяти русской интеллигенции" (с. 10). Речь идет о том, что русские вольнодумцы и либералы всех мастей, начитавшись французских авторов, придумали идеализированный образ "великой французской революции". Русские историки были здесь "не слишком беспристрастны" (с. 18). Действительно, еще М. Ф. Орлов называл Французскую революцию - "Великой эпохой", эпохой человека и разума, но это не освобождало ее от критики. Полностью одобряя Декларацию прав человека и гражданина 1789 г., - "правила французской революции", - Орлов отвергал якобинскую диктатуру, считая ее "великим бедствием" в истории революции3. Конечно, говорить за всю "русскую культуру" да и даже за всю "русскую интеллигенцию" весьма проблематично. Каждый найдет в истории то, что захочет в ней найти! На практике речь идет о памяти вполне конкретной социальной группы. Да, "революция-праздник" была не такой уж безоблачной, что видно было даже по гимназическому учебнику (если уж вести речь о формировании коллективной памяти) Р. Ю. Виппера, И. П. Реверсова, А. С. Трачевского, заслужившего популярность "увлекательностью чтения". Здесь гимназист нашел бы и "парижскую чернь" (а не только "санкюлотов" или "народные массы"), и "грабежи", "истребление и воров, и детей" и т.д.
В очерке о Лукине автор рассматривает "механизм формирования советской интерпретации Французской революции" (с. 26). Чудинов решительно протестует против схематизации истории, вульгарного социологизирования, гипертрофированного классового подхода (с. 35, 36). Автор демонстрирует читателям, как научно-популярные сочинения Лукина, написанные в пропагандистских целях, приобрели со временем статус научно-исследовательских. По-видимому Чудинов - первый, кто в этом статусе печатно усомнился. Дело не в том, что автор не принимает метод Лукина как таковой, - метод "априорно заданных схем" (с. 38), его "методологию примеров" (с. 41), - а в том, что подобный метод приводит к искажениям (с. 52). Фактически речь идет о последовательном опровержении концептуальной основы марксистско-ленинской интерпретации Французской революции (с. 56).
Еще один историографический миф или, как его обозначает автор, "фантом": "феодально-абсолютистский" строй во Франции накануне Революции. Здесь речь идет уже о втором поколении советских историков Французской революции. Чудинов называет вещи своими именами: несмотря на все разногласия, "дискуссии" между "московской" и "питерской" школами историографии Французской революции, концептуальная основа у них, естественно, одна - марксистская. Несущей конструкцией советской историографии была социологическая схема: "буржуазная революция" разрушила "феодально-абсолютистский строй". Вопрос, который ставит перед собой автор, достаточно претенциозен: "В какой степени эта теоретическая конструкция соответствует историческим реалиям Франции конца XVIII в. и объясняет происходившие там события?" (с. 57). Вообще подобная оговорка для автора не характерна: весь тон книги говорит о том, что "исторические реалии" - вещь мало реальная. Более осторожно можно было бы сформулировать вопрос так: насколько эта теоретическая конструкция соответствует результатам последних исследований в данной области? Кстати говоря, автор делает вывод уже совсем в иных выражениях: "таким образом, как показывают результаты специальных исторических исследований..." (с. 97). Но дело здесь не в позитивистских привычках, въевшихся в наше подсознание со школьной скамьи, а в том, что автор заставляет читателя, мало-мальски знакомого с историей или даже многие годы ее преподававшего, замахнуться на то самое школьно-вузовское и потому, казалось бы, очевидное, само собой разумеющееся, почти сакральное - "феодально-абсолютистский строй". Оказывается, это понятие, которое нам казалось фрагментом действительности, изобретение чисто советское.
Чудинов последовательно рассматривает, какой "феодализм" был во Франции накануне революции и, что в ней еще оставалось "абсолютистского"4. Современные исследователи, кажется, уже признали, что "феодализма" накануне революции (если не вообще) не было. С абсолютизмом дело еще сложнее. Для таких "патриархов" отечественной историографии как Н. И. Кареев и Е. В. Тарле, отмечает Чудинов, "характерна экстраполяция французского исторического опыта на русскую действительность" (с. 72). Советская историография восприняла "абсолютизм" как данность: предстояло лишь уточнить его "классовую природу".
Но даже идеологи французского абсолютизма, обосновывая "абсолютный" характер власти своего монарха, не говорили о неограниченной власти, о произвольном ее использовании и т.д. Как оказалось на поверку, абсолютизм не был абсолютным: ограничения существовали (не только в теории, но и на практике) - и морального, и религиозного, и институционального порядка. Чудинов вынужден разочаровать желающих блеснуть своим знанием истории перед подчиненными: "Как говорил Людовик XIV, "государство - это я!". Оказывается и это миф, точнее - апокриф (с. 87).
А. В. Чудинов не только констатирует "долговечность историографического фантома", но и пытается ее объяснить. И объяснения, на его взгляд, надо искать не в научной, а в идеологической плоскости (с. 97). Но речь здесь идет о гораздо более интересном и важном феномене - о том, как мифологизированный образ того или иного пережитого события становится частью коллективного воображаемого и, какую функцию он здесь выполняет. Любая революция требует самооправдания, потому-то именно революционеры стали основоположниками мифов о себе. И в этом отношении создатель "наполеоновской легенды" лишь достойное дитя своего времени. В нашем же случае получилось так, что публицисты времен революции расставили оценки, а либералы эпохи Реставрации их транслировали в историографию.
Вывод Чудинова: "История мифа о "королевском самодержавии" может рассматриваться как весьма показательный и достойный хрестоматии пример деформирующего влияния идеологии на научные исследования" (с. 99).
Автор последовательно рассматривает и вторую часть ключевой формулы марксистской интерпретации французских событий - "буржуазный" характер революции. Чудинов отслеживает, кто первый указал на "буржуазию" (из современников, из историков), кто и как затем интерпретировал этот термин. В качестве первых историков предложивших "буржуазную" трактовку характера революции Чудинов называет Ф. Минье и А. Тьера, которые смотрели на революцию как на борьбу общественных "классов" (с. 101). Действительно, исследователи (особенно советские) довольно охотно упоминали и упоминают о вкладе историков Реставрации в историю разработки теории классовой борьбы, тем более что очень хорошо известно, какое значение марксисты придавали усилиям, предпринятым в этом направлении Тьерри, Гизо, Тьером и Минье. Понятие "класс" в годы Реставрации вторгается в область истории сначала в чисто полемической практике, а затем и на теоретическом уровне.
Один из источников концепта "борьба классов" кроется в реактивации в то время теорий XVIII века об истоках дворянства, наложенных на политические конфликты эпохи Реставрации. Иными словами в годы Реставрации происходит возврат к исторической полемике XVIII века. Хотя "возврат" в данном случае - понятие весьма условное: эти исторические теории полностью никогда и не забывались, прямо или косвенно их ментальные следы присутствовали и в текстах периода революции. Возьмем, к примеру, знаменитый памфлет Э. Н. -Ж. Сйиеса, где автор в поисках истоков дворянства доходит до завоевания франков. Германские истоки французских дворян ("дикарей, вышедших из лесов и болот прежней Германии", - как писал Сийес) символизируют чуждость института дворянства по отношению к нации5.
Возвращение к аргументации достаточно обильно использованной в годы революции (Сийес здесь далеко не одинок, примеры можно множить и множить) было положено публикацией работы графа Монлозье "О французской монархии от ее истоков до наших дней". В 1814 г. он опубликовал свою книгу "О монархии французской от ее рождения до наших дней", где проводил главную свою идею, что государство - результат завоевания, а неизбежный результат завоевания, в свою очередь, - борьба расы победителей и расы побежденных. Франция, по Монлозье, - результат германского завоевания. Аристократия - потомки завоевателей франков, третье сословие - потомки завоеванных галлов6. Распространение идей Монлозье и активизировало историко-политические размышления его современников. Начало 1820-х гг. - время своеобразного "прорыва" в создании теории классовой борьбы. Помимо вышеназванной книги Монлозье, важнейшими источниками при изучении рассматриваемого вопроса будут работы Тьерри ("О французской монархии по состоянию на 1 января 1821 года", "О расовой антипатии, которая разделяет французскую нацию" - статья, опубликованная 2 апреля 1820 г. в "Европейской цензоре" и "Об освобождении общин" - статья, опубликованная 13 октября 1820 г. в "Курьер франсез") и Гизо ("Об управлении Францией после Реставрации и о современном правительстве"). В 1823 г. Гизо переиздаст "Наблюдения за историей Франции" Мабли, предварив их своим предисловием, в котором он будет утверждать, что Буланвилье, Монтескье, Дюбос, Мабли, - все они защищали свои частные интересы.
К каким бы лагерям не принадлежали публицисты эпохи Реставрации, питали ли они ностальгию по Старому порядку, как Монлозье, или же были защитниками духа революции, как Гизо и Тьерри, все они использовали одинаковую схему XVIII века - схему нации, разделенной на две нации, то есть, по выражению Тьерри, теорию "национальной дуальности". Именно здесь мы находим первые примеры совместной встречаемости в текстах "классов" и "борьбы", именно здесь мы встречаем "буржуазный" характер революции. Но при этом надо помнить, что эта теория была в годы Реставрации ничем иным как политическим оружием историков, ярким примером неразрывной связи истории и политики. Возможно, что особая живучесть мифа о "буржуазном" характере революции определяется тем, что этот постулат разделялся одновременно и марксистскими, и либеральными историками.
Классовый подход к революции был подвергнут ревизии именно через понятие "буржуазия". А. Коббен указал на различие между тем смыслом, каким наделяли термин "буржуазия" французы XVIII столетия, и тем смыслом, которым наделяли его марксисты XIX и XX веков. Те, кого марксисты привычно называли "классом буржуазии", представляли собой весьма разношерстный конгломерат людей с различными экономическими интересами, политическим влиянием, социальной психологией и т.д. Коббен фактически указал на существование различных "буржуазии", его поддержали французы П. Губер, Д. Рош, Ж. Л. Иссартель и др. Историки поделились на "классиков" и "ревизионистов". Итак, заключает Чудинов: "казавшееся некогда простым и самоочевидным понятие утрачивает в свете новейших исследований прежний смысл и определенность, распадаясь фактически на несколько других, одинаково именуемых, но почти не связанных между собой" (с. 109).
Но, кто же все-таки "буржуазия"? Еще Коббен указал, что это оффисье и лица свободных профессий, которые возглавили движение против монархии, а последующие исследования подтвердили: так называемая "предпринимательская буржуазия" "сознательно действующим субъектом последней она явно не была" (с. 113). Почти те же цифры получила и Лёмэй: 50% депутатов от третьего сословия - оффисье и еще 26% - лица свободных профессий. Чудинов испробовал разные критерии в их совокупности, чтобы доказать или опровергнуть тезис о руководящей роли в революции "капиталистической буржуазии", но результат неизменно оказывался один и тот же: среди активных ораторов Учредительного собрания предпринимателей было "крайне мало", не приходится говорить и о единстве их политической позиции (с. 116, 118). "Капиталистические элементы не только составляли явное меньшинство среди депутатов Учредительного собрания, но и меньшинство к тому же политически расколотое". Лишь половину депутатов-предпринимателей можно отнести к сторонникам революции (с. 124). Конечно, можно умозрительно предположить, что, допустим, оффисье просто мечтали пополнить ряды предпринимателей и оттого объективно выражали интересы этой группы. Но тогда мы должны признать, что общность интересов была только вне самой группы, которая не демонстрирует группового поведения: проявляет себя пассивно и действует несогласованно.
Чудинов предлагает скорректировать и положение, что революция дала мощный импульс развитию капитализма (с. 125 - 127), он ставит вопрос так: происходило ли развитие французского капитализма "благодаря революции" или же "несмотря на нее" (с. 127).
Во второй части монографии Чудинова, следуя авторской терминологии, речь заходит уже не столько о "мифах", сколько о "легендах". Советская историография Французской революции (как довоенная, так и второй половины XX века) одинаково нетерпимо относились к любым немарксистским интерпретациям революции: и к консервативному, и к "ревизионистскому" направлениям: "за кулисами научного диспута увидели политический "заговор" против социалистического лагеря" (с. 130).
Чудинов предлагает на суд современного читателя свой полемический текст 16-летней давности, призывающий, по меньшей мере, хотя бы к "новому отношению" к консервативной историографии. Тогда, в 1988 г. был поставлен вопрос о том, чтобы не просто "осуждать", но и "изучать" альтернативные точки зрения на революцию. "Круглый стол" 1988 г. - сам по себе уже почти легенда, но в данном случае автор, называя вторую часть своей монографии "Черные легенды историографии", имея в виду, естественно, другое.
Насколько полезен синтез достижений различных историографических направлений и, в частности, использование "консервативной крови", автор монографии показывает на примере исследования двух таких идеологически острых проблем революционной истории как роль в революции масонов и янсенистов. На первый взгляд, масонство изучено достаточно полно и хорошо. В одной только Франции каждый год появляется более дюжины книг по истории масонства. Свидетельства громадного внимания к этой теме читатель может найти, открыв хотя бы прекрасную работу Шарля Порсэ7, подводящую некий итог тридцатилетним усилиям исследователей, или же, пройдя метров сто от магазина "Жибер Жён" на бульваре Сен-Мишель до набережной Сены и открыв дверь известного магазинчика с эзотерическим уклоном, в котором небольшая комнатка с полками от пола до потолка специально отведена под книги по оккультизму и масонству.
Но, как это часто бывает и в других областях исторического знания, где писательская тематическая мода да читательский спрос вовлекают в свой круговорот все новых и новых восторженных, среди этой массы глянцевых обложек с непременными Всевидящем оком, циркулем и мастерком, далеко не все работы соответствуют даже самому аморфно-размытому представлению о "научности". Издательский ажиотаж лишь создает иллюзию, что с изучением масонства все в порядке. За Монбланами и Эверестами книг очень не просто разглядеть пейзаж научно-исследовательской равнины.
В действительности писанием книг о масонстве занимаются по большей части сами масоны. Наверное, было бы уместно оговориться, что мифологизация масонами собственной истории - сюжет вполне достойный отдельного исследовательского внимания!8. (Такую литературу я назвал бы даже не масоноведением, а "масонологией"...) Немасонская (хотя, порой, их не так легко и отличить) историография масонства не столь уж и значительна. Долгое время масонство оставалось на обочине исследовательского интереса историков. И хотя в последнее время все чаще стали появляться серьезные исследовательские работы по истории социабельности, элит века Просвещения и т.д. и т.п., где масонству отведена глава-две, тем не менее, ведущий на сегодняшний день специалист по истории масонства во Франции П.-И. Борэпер сетует на "слабость научной осады" этой проблемы9. Тем более надо приветствовать усилия Чудинова, предлагающего читательскому вниманию историографический очерк вопроса, снабженный к тому же аналитическими выводами.
С теорией масонского "заговора" выступили два аббата: сначала Ф. -Ф. Лефранк, затем О. Баррюэль (вспомним, что еще в 1738 г. масонство было осуждено специальной папской буллой как вредная секта10). Но их рассуждения историками очень долгое время не принимались всерьез. Сочинение Баррюэля раскритикованное еще в 1801 г. Ф. -Ф. Мунье, подверглось пренебрежению и забвению представителями "классической" историографии Французской революции. Другое дело, что к вопросу о связи масонов и революции время от времени обращались "масонологи". Здесь я бы отметил такую тенденцию: в зависимости от политической ситуации масонские авторы и органы признают (при этом, преувеличивая) или, напротив, отрицают связь масонства с политикой и, например, роль масонов в вызревании революции.
Если Борепэр критикует в основном "внеуниверситетские" исследования масонства во Франции (то есть "масонологию"), которые описывают этот сюжет что называется "веруя" и тем самым дисквалифицируют свою цель с научной точки зрения11, то Чудинов обращается как раз к работам не любителей и популяризаторов, а специалистов. Л. Блан, Г. Бор, О. Кошен, А. Олар, А. Матьез, Г. Мартен, Д. Морне, А. Лантуан, Б. Фей, П. Шевалье, А. Ле Биян, А. Собуль, Ф. Фюре, Д. Рош, Р. Алеви, и, наконец, Д. Лигу, М. Джейкоб и, конечно, сам П. -И. Борепэр, - вот историографические вехи, которые расставляет автор. При этом отмечается, что как только историки отбросили в сторону эмоции и обратились к документам, то выяснилось, что "если не все масоны стали якобинцами, то большинство якобинцев все же были масоны", что, собственно, утверждал и Баррюэль" (с. 146). И хотя на протяжении XX века неоднократно предлагалось перенести дискуссию из "заговорщической" плоскости в русло рассуждений об "идейном влиянии" масонов на революционеров, о распространении "духа масонства", тем не менее, как показывает Чудинов, историки "классического" направления в историографии революции и сегодня готовы бороться с "баррюэлизмом" (с. 172).
Главный недостаток "классической" интерпретации темы "Масоны и Революция", по мнению автора - "метеорологическая ограниченность", "однолинейность", сведение многогранной проблемы к дилемме: был ли "заговор" или нет. Но 1990-е гг. привнесли и сюда новые веяния: представители "классической" школы историографии все еще для порядка борются на два фронта, критикуя и консерваторов, и "ревизионистов", а сами уже используют предложенные оппонентами социологические, антропологические, квантитативные методы. Автор заключает: сегодня в историографии "наметились перспективы достижения консенсуса" (в конечном итоге едва ли достижимого) и выражает надежду, что постепенное идеологическое "охлаждение" темы и использование все более разнообразного методологического инструментария откроют новые горизонты (с чем и мы полностью согласимся) (с. 176).
Но здесь важно было бы отметить и следующее. Масонство как явление гораздо более разношерстно, разномастно и разнопородно, чем это обычно представляют. Особенно этот момент следует иметь в виду, если мы говорим о XVIII веке. Именно попытки (иногда целенаправленные, иногда нет) представить масонство как нечто цельное, единое, сплоченное, о чем, казалось бы, свидетельствуют его иерархиезация, степени, обряды, да и сам концепт "Орден", именно эти попытки и приводят к мифологизации масонства. Мы редко рассуждаем о "революционерах" вообще, у нас там и "бриссотинцы", и "робеспьеристы", и, на худой конец, "жирондисты" с "фейянами", но мы охотно слушаем о неких "масонах", как будто если бы они были партией, построенной по принципу "демократического централизма", как будто все масонские ложи XVIII в. действительно кем-то управлялись из единого центра, а братья единодушно подчинялись приказам их невидимых начальников. Между тем, как-то упускается из виду, что соперничество было не только между "ветвями" масонства или между его различными "системами", но и внутри них - на уровне лож. Еще до революции известны случаи, когда масонские братья доносили друг на друга в полицию и строили прочие козни. Мне представляется, что история масонства эта редкая область в современной историографии, где еще необходимы исследования написанные, если хотите, в позитивистском или эрудитском ключе, здесь еще востребована событийная история. Двигаясь от истории конкретных лож к истории "систем", мы рано или поздно выйдем на уровень генерализации не легенд и мифов, а результатов исследовательской деятельности. И только после этого снова вернемся к новым интерпретациям. Без этого, как мне представляется, споры об уже набившей у профессиональных историков оскомину теории "заговора" бессмысленны, а многочисленные исследования, якобы, "популяризующие" историю этой тайной организации, являются лишь переливанием воды из пустого в порожнее и повторением на разные лады уже давно известного.
Другая легенда, рассматриваемая А. В. Чудиновым, - роль янсенизма в подготовке революции. Первыми об этом заговорили все тот же О. Баррюэль и еще один аббат - А. Грегуар. Долгие годы причастность янсенизма к революции оставалась даже не легендой, а чем-то вроде "научного слуха". Чудинов в качестве принципиальной вехи в изучении вопроса называет книгу 1929 г. Э. Преклена, которая стала отправной точкой рассуждений и через 60 лет для участников коллоквиума "Янсенизм и Революция", который, в свою очередь, стал мощным импульсом для развития исследований по истории янсенизма. Из литературы, вышедшей по теме в 1990-е гг., Чудинов анализирует работы Д. Ван Клэя, М. Котре, К. Мэр, У. Доила. Вывод автора строг: "Ведущие специалисты в данной области существенно расширили наши представления о феномене янсенизма, однако к объяснению его связи с Французской революцией они, надо признать, практически не приблизились" (с. 191). Эту связь тщетно искать в идеологии, трудно в политике, и, как указывает, автор, главная проблема современных исследователей, ходящих в изучении этой проблемы по кругу, все та же - методологическая. Чудинов предлагает поискать связь янсенизма с революцией с точки зрения социокультурной истории, как это сделали специалисты по масонству (с. 192), то есть в общем-то, вернуться к изучению "революции в умах" (но на уровне повседневной культуры), предшествующей политической революции.
Третья часть монографии А. В. Чудинова посвящена "людям-символам". Все та же троичная структура, что и во второй части, а, по сути, и в первой (в третьей и четвертых главах первой части рассматривается одна и та же методологическая формула): Шарлота Корде, Жорж Кутон и Павел Строганов. Их имена на слуху, каждое из них "символизирует некую абстрактную идею". Автор справедливо указывает, что подобная "известность" в практике историографии ведет лишь к схематизации и стереотипизации личности. Согласен, как, наверное, согласится со мной и автор, что не лишним было бы сдуть пыль и с других портретов известных революционеров, и выбор в нашем случае персонажей определяется не столько их особым "символизмом", сколько авторской практикой историописания. Юная дева с жертвенностью Жанны д'Арк, жестокий и мечтательный инвалид, русский якобинец, кинжал и эшафот... Я советую читателям просто прочитать эти хорошо фундированные документами и прекрасно написанные с литературной точки зрения очерки.
"Вместо заключения" А. В. Чудинов предлагает читателю свою версию событий - краткий очерк истории Французской революции. Подводя итоги, он пишет: "Однако все, что сегодня является современным, когда-нибудь устареет: будут введены в научный оборот новые источники и придуманы новые методы анализа уже известных, новые результаты конкретных исследований дадут основание для новых обобщающих интерпретаций, а потому охотно допускаю, что изложенный мною ... взгляд на тему своего рода моментальный снимок из проходящего поезда времени - когда-нибудь тоже может быть признан историографическим мифом..." (с. 308).
Примечания
1. См., например: ГЕНИФЕ П. Политика революционного Террора 1789 - 1794. М. 2003. В основе философии интерпретации истории Французской революции у этого автора лежат две мысли: Ж. де Местра о революции как саморазвивающейся системе, из которой следует, что террор - результат динамики любой революции, а также Р. Кобба, заявившего, что не было "Французской революции", за которую, как правило, выдают события в Париже 1789 - 1799 гг., Вандея, Сомма, Гасконь и т.д. имеют свои истории революции. Из чего следует, что необходимо изучать опыт каждой из местностей со всеми ее характерными особенностями, и тогда мир окажется гораздо более сложным и многообразным, чем до этого думали.
2. ЧУДИНОВ А. В. Французская революция: история и мифы. М. 2007 (далее сноски на это издание даются в тексте).
3. ОРЛОВ М. Ф. Капитуляция Парижа. М. 1963, с. 55 - 56.
4. См. также: ЧУДИНОВ А. В. "Королевское самодержавие" во Франции: история одного мифа. - Французский ежегодник (ФЕ). 2005. М. 2005.
5. PIGUET M. -F. Classe. Histoire du mot et genese du concept des Physiocrates aux Historiens de la Restauration. Lyon. 1996, p. 146.
6. Время рождения германо-романской проблемы во Франции - 1714 год. У Н. Фрерэ в работе "Об истоках французов и их становлении в Галлии" "еще в общей форме, но с достаточной отчетливостью сформулирована романтическая концепция". См.: АЛПАТОВ М. А. Политические идеи французской буржуазной историографии XIX века. М.-Л. 1949, с. 31. Около века вокруг этой теории разгорались политические страсти. Спор в XVIII в. Буланвилье и Дюбоса отражал точку зрения дворянских писателей, которые выступали с позиций германизма, и буржуазных, которые придерживались романистической точки зрения. Мабли, Монтескье, Сийес, Турэ, Франсуа (из Невшателя) и многие другие обращались к этой проблеме.
7. PRORSET СН. Hiram Sans-Culotte? Franc-macjmerie, Lumieres et Revolution. Trente ans d'etudes et de recherches. P. 1998. Ш. Порсе был, кажется, первым из французских исследователей, кто ознакомился с масонскими фондами, хранящимися в России, и в немалой степени способствовал их возвращению на родину.
8. "Масонология часто изнуряет себя в напрасных поисках истоков ордена и отказывается от многочисленных легенд об его основании, никогда при этом не изучая их по примеру этнологов как мифические конструкции, не оставляя нам ни одного труда, который можно было сравнить с работой Д. Стивенсона об истоках шотландского масонства". См.: BEAUREPAIRE P.-Y. L'espace des francs-macons. Une sociabilite europeene au XVIII siecle. Rennes. 2003, p. 31. Борепэр в этой связи весьма критически оценивает усилия А. Кервела. См.: KERVELLA A. Aux origines de la Franc-Maconnerie francaise (1689 - 1750). Exiles britanniques et gentilshommes Bretons. Rouvray. 1996; eiusd. La Maconnerie ecossaise dans la France de l"Ancien Regime. Les anneees obscures 1720 - 1755. Monaco. 1999. Многочисленные издания на русском языке так же по большей части направлены лишь на популяризацию темы, но не на исследование вопроса.
9. BEAUREPAIRE P.-Y. L'espace des francs-rnacons. Une sociabilite europeene au XVIII siecle, 2003, p. 16.
10. BOUTIN P. La philisophie naturelle comme enjeu institutionnel: l'opposition de l'eglise catholique a la franc-maconnerie. - Dix-huitieme siecle. 1998. N 30, p. 397.
11. "Великие масонологические маневры" проходят вне Университета и ни для какого обмена с университетскими исследованиями не находится места: если на каком-то научном мероприятии и появляется горсточка университетских ученых, то не в качестве представителей университетской науки, а в качестве франкмасонов или членов кружка масонских исследований. См.: BEAUREPAIRE P. -Y. L'espace des francs-macons. Une sociabilite europeene au XVIII siecle. Paris, 2003. P. 30. Современное положение масонологии во Франции очень неудобно, она стремится к академической легитимации, но происходит это вне поля научного исследования: не просто разорвать кордон - орденскую ленту, обвивающую масонское тело.
Доктор исторических наук А.В. Чудинов в 2018 году
Гладышев Андрей Владимирович - доктор исторических наук, профессор Саратовского государственного университета им. Н. Г. Чернышевского.
Вопросы истории, № 10, Октябрь 2007, C. 66-73