Наш народ внутренне объединен чувством справедливости, вековой тягой к социальной правде. На разных исторических этапах развития Русской цивилизации это начало находило разное воплощение, в том числе порою и деструктивное, бунтовское. Российская империя – держава Белого Царя [12] – была результатом многовековой деятельности народа, а потому она была пронизана чертами «красными», «социалистическими». (Но не в смысле того социализма, который проповедовал марксизм, называвший Россию главным препятствием на пути новой революции.) Естественное, природное социалистическое начало явственно проявило себя в русской общине, в осифлянском монастырском хозяйстве, в кооперативных и солидарных народных формах сотрудничества, артельном духе крестьянства. Это начало не растворяло в себе и не подменяло собой государство, но скорее постепенно пропитывало его. Особенно ярко эта тенденция проявилась в поздней Российской империи, шедшей к государственному социализму семимильными шагами. (При этом, конечно, параллельно развивался сильный конкурент царя – крупный капитал, что и составляло содержание главной политической дилеммы этого периода.)
Один из ведущих идеологов русского монархизма Иван Солоневич, ничуть не сочувствовавший социализму, в своей «Народной монархии» писал: «Императорская Россия была страной, в которой по тем временам «обобществленный сектор народного хозяйства» был больше, чем где бы то ни было в мире. Государственный Банк контролировал все банки России и имел исключительное право эмиссии кредитных билетов. Большинство железных дорог принадлежало казне, а оставшиеся частные дороги стояли накануне «выкупа в казну»; государство владело огромными земельными пространствами, владело заводами и рудниками. Земская медицина была поставлена так, как она и сейчас не поставлена нигде во всем мире. Земства начинали строить свою фармацевтическую промышленность — с помощью государственного кредита. Русское кооперативное движение было самым мощным в мире».
Исследователи отмечают, что в Российской империи казенные заводы вовсе не являлись коммерческими предприятиями, ? и это подчёркивалось в официальных документах. Особую роль играли государственные заказы, которые делали все ведомства. Безусловно, стоит отметить наличие казенных монополий и акцизов, дававших около половины всего дохода империи. «Итак, одна часть промышленности находилась в собственности государства, другая часть в той или иной степени подлежала государственному регулированию. Но обе эти части оставались практически вне сферы рыночных отношений» (А.А.Новиков. «История российского предпринимательства»)
Русские рабочие были великолепно организованы — в России наблюдалась самая большая концентрация производства и рабочей силы. В 1913 году на крупных отечественных предприятиях (свыше 1 тысячи работников) трудилось 39% всех рабочих (тогда как в Германии — 10%). В одном только Петербурге было сосредоточено 250 тысяч фабрично-заводских пролетариев. При этом в стране было разработано и принято совершенное рабочее законодательство, что президент США Тафт публично признал в 1912 году, говоря дословно, что ни одно демократическое государство не может похвастаться таким достижением.
В начале 1914 года правительство было намерено ввести пятилетние циклы планирования, намечающие темпы и сроки строительства железных дорог, портов и крупных ГЭС (Днепровской и Волховской). Это уже была заявка на плановую экономику, что в очередной раз роднит позднюю Российскую империю и СССР.
«Мало кто знает, - пишет современный исследователь Вадим Бондарь, - но с целью поддержания и ускорения роста отечественной хозяйственной системы, численности населения, его благосостояния и стабильности в обществе царский режим централизованным образом регулировал цены на основные товары и услуги: энергоносители (прежде всего нефть), марганец, хлеб, на железнодорожные и трамвайные билеты, почтовые и телеграфные тарифы. Домовладельцам было запрещено поднимать цены при сдаче квартир внаем. В итоге с 1894 по 1913 год русская промышленность увеличила свою производительность в четыре раза. В начале второго десятилетия прошлого века уже 63% оборудования и средств производства, используемых в промышленности, производилось внутри страны». («Невыгодные сравнения» // Однако 23 января 2013)
Обращает на себя внимание одна важная страница истории: конфликт власти и крупного капитала во время первой мировой войны. В 1915-1916 гг. правительство выступило против взвинчивания цен и «вакханалии наживы», резко ограничив права так называемых «военно-промышленных комитетов» (ВПК) а также установив жёсткий контроль за бюджетами Всероссийского земского союза, Всероссийского союза городов и других пролиберальных организаций, ориентированных на крупный капитал. Значительно выросла роль военной «госприёмки» профильной продукции, отдельные ведомства уже планировали создать собственные металлургические заводы и расширить сеть транспортного машиностроения. Характерно, что либеральная оппозиция охарактеризовала эти меры как «государственный социализм». (Возникает резонный вопрос: не этот ли конфликт подтолкнул российские «денежные мешки» к поддержке февральской революции? Во всяком случае, после Февраля была создана особая комиссия, которая свернула прежнюю систему государственного регулирования.)
Надо заметить, что перед февральской революцией царская власть начала масштабную национализацию, и уже первые ее итоги были весьма внушительными. Так, правительство взяло под опеку знаменитый Путиловский завод, обанкротившийся вследствие финансовых махинаций его владельца. До национализации завод практически не выпускал шестидюймовых снарядов, но после он давал уже половину от всего количества снарядов. «После мобилизации оборонной промышленности к 1917 г. военное производство в России выросло в 2, 3 раза, полностью удовлетворяя потребности фронта в оружии и боеприпасах, - комментирует эту и другие меру правительства историк В. Н. Галин. - Производство одних снарядов выросло в 40 раз. Снарядов наделали столько, что их хватило на всю Гражданскую войну, и даже в 1941 г. Красная Армия использовала шрапнели 1917 года выпуска». («Тенденции. Интервенция и гражданская война». Т. 2)
Можно с полной уверенностью утверждать, что царское правительство собиралось идти во многих отношениях тем же руслом развития, которым впоследствии пошли большевики [13]. Конечно, меры были бы не такими жёсткими, как в Гражданскую войну и эпоху коллективизации. Тем не менее, нельзя отрицать, что продразверстку пытались ввести еще в ноябре 1916 года, объясняя это военными нуждами (постановление «О развёрстке зерновых хлебов и фуража, приобретаемых для потребностей, связанных с обороной», подписанное министром земледелия А.А. Риттихом). Впрочем, сам Риттих настаивал на «добровольном» характере этой кампании, во избежание принудительных реквизиций – как обращении к патриотическим чувствам крестьян и землевладельцев. Идею продразверстки подхватило и попыталось воплотить в жизнь Временное правительство (монополия на хлеб), которое прибегало и к реквизициям. И только советское правительство, готовое к предельной жесткости, добилось, да и то не сразу, в этом деле очевидного успеха, поскольку организовало для целей продразверстки специальный аппарат: особую Продармию, действующую в комплексе с другими силовыми органами и комбедами.
К 1917 году самым острым из нерешенных политических вопросов оставался земельный вопрос, а самым острым из стоящих духовно-идеологических вопросов – вопрос о глубочайшем кризисе ценностей в образованных слоях общества, упадке патриотизма, росте презрения к России, ее традициям и истории, огромном самомнении политизированной интеллигенции, по сути, ставшей «пятой колонной» в стране. По всей видимости, именно два эти вопроса, несмотря на бурное развитие страны, ее демографический бум, впечатляющий рост производства, благосостояния и грамотности, определили главные предпосылки крушения самодержавия в условиях изматывающей войны и раскола в элите.
Вопросы о земле и о верности собственному народу были глубоко поставлены некоторыми из представителей русского народничества. При этом народническое движение было весьма разнообразным. К нему можно отнести и анархистов, таких, как М.А. Бакунин, и бланкистов-заговорщиков типа П.Н. Ткачёва. Были «либеральные» народники (Н.К. Михайловский), выступавшие за примирение с царем и монархией. Магистральным направлением внутри народничества было лавровское (П.Л. Лавров), связанное со стремлением служить народу и в конце XIX века во многом влившееся в земское движение. Наконец, существовало мало изученное консервативное народничество (П.П. Червинский), которое примыкало к «правому» славянофильству. В сближении народничества и самодержавной власти не было ничего невероятного. Так, например, и государь Николай II, был, по выражению Н.О.Лосского, своего рода «христианским народником». В то же время часть народников, особенно радикального толка, как мы уже писали выше, несомненно, использовалась врагами России в «право-левой игре». И здесь можно видеть существенную разницу между социалистическим пониманием справедливости и революционными проектами, в которых сама проповедь справедливости зачастую выступала лишь как средство к достижению иных целей – в частности, полного разрушения существующего строя любой ценой.
Если «хождение в народ» 1870-х годов выявило глубокое несовпадение теоретического социализма интеллигенции и того исконного «социального уклада», реальными носителями которого были крестьяне, то практика развития крестьянской кооперации в конце XIX – начале XX века показала, что «социалистическая» тенденция не была чисто интеллектуальной. Эта была эпоха необычайного развития кооперации во всех ее видах, невиданный рост кооперативов, артелей и кустарных производств. Одновременно с этим шел и рост кооперативных союзов, лидеры которых предложили свой термин для описания будущего экономического строя России – «кооператизм». Он рассматривался как альтернативный капитализму самостоятельный путь низовой народной самоорганизации, развития сети кооперативных хозяйств, охватывающей постепенно все мыслимые и немыслимые сферы рынка. Этот путь представлялся народникам-социалистам единственно правильным, дающим шанс народной артели сохраниться и обрести зрелые формы. К осени 1917 г. общее количество кооперативов в России достигло 63-64 тыс., они охватывали не менее 14 миллионов человек. Россия по размаху кооперативного движения вышла на первое место в мире. При этом важнейшим фактором для развития производственной кооперации были государственные заказы, что лишний раз указывает на государственно-социалистическое русло развития, которым шла страна. Любопытно, что в годы Гражданской войны большевики использовали эту сложившуюся при царе систему – число госзаказов кустарям и артельщикам даже возросло.
Ставка на общину и артель как форму альтернативную западному капитализму была общей чертой не только революционных течений, но также и славянофилов, правых народников, части представителей консервативного спектра. Так, экономические программы «Союза Русского народа» и «Союза Михаила Архангела» во многом были именно народно-социалистическими. В пользу «коммунизма русской поземельной общины» решительно высказывался такой «пламенный реакционер» как Константин Леонтьев. Кроме того, этот «столп реакции» весьма уважал Герцена и многое почерпнул из его трудов. Показательное совпадение – Леонтьев был весьма близок по взглядам к Льву Тихомирову, одному из ведущих теоретиков правого монархизма и бывшему крупному функционеру «Народной воли». Сам Тихомиров, перестав быть народником, тем не менее, постоянно подчеркивал «заслуги социализма», к которым он относил: 1) укрепление коллективных начал в излишне индивидуализированном обществе; 2) усиление общественной поддержки; 3) справедливое и равномерное распределения средств к жизни. Вопрос о ликвидации злоупотреблений капитализма он считал «даже более чем нравственным», говоря о том, что общество просто обязано изменить существующие порядки («Заслуги и ошибки социализма»).
Марксисты (Плеханов, Ленин) жёстко критиковали народников, утверждая необходимость капитализации России, которая якобы и создаёт базу для последующего рывка к социализму. И в этом они выступали против самого К. Маркса, который подчёркивал необязательность для других цивилизаций того пути развития, который он описал в своей очерке возникновения капитализма в Западной Европе (Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 19. С. 250). Поздний Маркс прямо говорил о возможности революции в России с ее неразвитым капиталистическим укладом. В письме Вере Засулич, долго время остававшемся неопубликованном, он утверждал: «Если революция произойдет в надлежащее время, если она сосредоточит все свои силы, чтобы обеспечить свободное развитие сельской общины, последняя вскоре станет элементом возрождения русского общества и элементом превосходства над теми странами, которые находятся под ярмом капиталистического строя» (Сочинения. Т. 19. С. 410) [14].
Практическим воплощением идей Тихомирова и других консерваторов, искавших синтеза социализма и традиционализма, стал пресловутый «полицейский социализм» полковника С.В. Зубатова – который, кстати говоря, был дружен с Тихомировым. Это была попытка выдвинуть реальную альтернативу как союзу бюрократии с капиталом, так и революционной социал-демократии. По определению Зубатова, революционные идеи, прежде всего, марксизм, суть не идеи рабочего класса, но идеи о рабочем классе, являющемся лишь орудием внешней по отношению к нему силы. Он предложил создать сеть легальных рабочих профсоюзов и назначать на их руководство людей верующих, преданных монархическому строю, не связанных с капиталистами. Результат сказался немедленно: во всех трудовых спорах «зубатовские организации» вставали на сторону не капиталистов, а рабочих. Они вели легальную борьбу за повышение заработной платы, сокращение рабочего дня, брали на себя от имени и по поручению самих рабочих все переговоры с работодателями. Сам Зубатов лично отстаивал право рабочих на забастовку. При последовательном внедрении по всей России модели Зубатова рабочий класс становился не орудием революции, а опорой самодержавия. Зубатов выдвинул цель: превращение русского пролетариата в признанное государством сословие. Другим важным направлением внутри зубатовской модели было стремление повышать образование рабочих с целью постепенного формирования «народной интеллигенции» (термин, который затем, при Сталине, станет официальным!), которая по своему уровню образования не уступала бы высшим классам, но тесно была бы связана с рабочей средой и не порывала бы связей с православием. Конец зубатовскому движению был положен в 1903 году, после спровоцированного в ходе разгорающейся «право-левой» игры «кишиневского погрома», в результате которого распалась созданная Зубатовым Еврейская независимая рабочая партия. Идейный монархический социализм, разрабатываемый крупнейшим полицейским и профсоюзным деятелем России, был дискредитирован. С этого момента инициативу в рабочем движении перехватывают радикалы.
В связи с только что сказанным не будет казаться шокирующим тот факт, что многие монархисты-государственники предпочли белому движению советскую власть. Так, согласно современным историческим исследованиям, более половины лидеров правых политических течений уже осенью 1917 года или в 1918 году увидели в большевиках силу, которая против своей воли будет вынуждена стать квазимонархической и авторитарной. Характерно, что монархисты с большим удовлетворением восприняли разгон Учредительного собрания. Среди известных монархистов этого толка были академик Никольский, бывший лидер Союза русского народа доктор Дубровин и выдающийся русский философ Лосев, с удовлетворением записавший в своем дневнике о наступающем тождестве социализма и монархизма. С другой стороны, высказывания о том, что в России возможна или монархия, или большевизм либо анархизм, но не промежуточные режимы, прозвучали из уст Льва Троцкого и Нестора Махно.
Нередкими были случаи, когда черносотенцы шли на службу к большевикам. Отчасти это объясняется тем, что после февральской революции монархическое движение пережило упадок, вызванной, в немалой степени, репрессивными мерами «демократического» Временного правительства, запретившего все правые партии и организации. В этих условиях наиболее правыми политическими силами стали кадеты, стоявшие на позициях национал-либерализма. Уже весной 1917 года Временное правительство начало чистку армии от монархически настроенного офицерства и генералитета. В результате, впоследствии почти 80% царских офицеров стали служить советской власти. После Брестского мира командующими 83 из 100 полевых армий, формируемых большевиками, были не члены партии, а царские офицеры.
Разделение русского военного руководства, заложившее основу будущего противостояния «красных» и «белых», произошло в середине лета 1917. Борьбу против Временного Правительства – но также и против «спасителя русской демократии» генерала Л.Г.Корнилова (который весной 1917 года лично возглавил арест Царской семьи) – вел в это время генерал Н.М.Потапов [15]. Совместно с Потаповым действовали военный министр генерал-майор А.И.Верховский, главнокомандующий Северным фронтом генерал от инфантерии В.Н.Клембовский, начальник штаба и комендант Псковского гарнизона генерал-майор М.Д.Бонч-Бруевич.
Большинство военных, пошедших на службу в РККА, придерживались монархических взглядов. Об этом откровенно сообщает в своих мемуарах и А.И. Деникин. 23 ноября 1917 года Н.М.Потапов был назначен начальником Генштаба и управляющим Военным министерством, с декабря 1917 г. — управляющим делами Наркомвоена. 4 марта 1918 г. в Республике Советов был учрежден Высший Военный совет, его возглавил генерал М.Д.Бонч-Бруевич. Полковник Императорского Генерального штаба П.П.Лебедев стал начальником Штаба Красной Армии, полковник И.И.Вацетис — Главнокомандующим Вооруженными Силами Республики Советов, полковник Генерального штаба Б.М.Шапошников — начальником Оперативного управления Полевого штаба РККА (с 1937 года — начальником Генштаба РККА, в 1941-45 гг. — заместителем Сталина в Наркомате обороны). Генерал-лейтенант Н.Д.Парский командовал Северным фронтом, генерал-майор Н.Н.Петин — Западным, Южным и Юго-Западным фронтами, генерал-майор А.А.Самойло — Северным и Восточным. Этот список можно продолжить. Флот вообще весь целиком находился в руках старого русского морского офицерства. Им руководили контр-адмиралы М.В.Иванов, В.М.Альтфатер, А.В.Нимитц, вице-адмирал А.А.Развозов и др. Беспартийная прослойка адмиралов и капитанов существовала и была влиятельной на протяжении дальнейшей истории советского ВМФ.
В июне 1917 года министр Временного правительства меньшевик И.Г. Церетели говорил: «Через ворота большевиков войдет генеральская контрреволюция». Однако, история пошла по другому пути. Очевидно, что офицеры-монархисты не разделяли идеалов и стратегических целей большевиков. Они переходили к красным по тактическим мотивам. Вместе с тем судьба большинства монархически настроенных офицеров, военспецов, военных советников сложилась в Советской России трагично. Среди полководцев Великой Отечественной войны почти нет этой категории кадровых военных. По данным исследователя Я.Ю. Тинченко, «основная масса русского офицерства, оставшегося или вернувшегося в СССР, была истреблена до 1931 года – в основном в ходе операции “Весна” ? чистки Красной Армии органами ОГПУ от бывших военспецов. Всего было арестовано более 3 тысяч человек» («Голгофа русского офицерства в СССР»).