Начало. Части 1-2 из четырех. Это иллюзия будто высшее начальство может мановением руки творить как добро, так и зло. Чем выше политик поднимается по лестнице власти, тем в большей зависимости он оказывается от внешних обстоятельств; наконец на самом верху эта зависимость может оказаться абсолютной: абсолютный властитель нередко оказывается рабом, игрушкой внешних сил. И лишь в редчайшие мгновения истории, когда эти самые внешние силы приходят в равновесие, политик, отдельный человек вообще начинает играть роль, его микроскопические силы могут оказаться определяющими, и он обретает возможность играть глобальными внешними факторами и силами как игрушками. В эти мгновения власть политика может ДЕЙСТВИТЕЛЬНО сделаться абсолютной, хотя номинально его «должность» может оставаться весьма скромной. И что же сказать о политике, который упускает подобный драгоценный шанс – шанс стать поистине «всем», шанс, которого иные, может более достойные и одаренные, безнадежно ждут всю жизнь, шанс, которого государства, народы, МИР могут ожидать десятилетия, а то и века? Самое меньшее: подобный политик ничего не стоит именно как политик, даже если он при этом является воплощением всех добродетелей. Можно сказать и больше: в таком случае и все его добродетели обесцениваются и не стоят ломаного гроша…
В работе описан экономический механизм погрома СССР. Он прост, как пареная репа. Но большинство граждан бывшего СССР этого не понимает, не осознает и не хочет знать. С глаз долой - из сердца вон.
А.Г.Купцов. На пальцах. Вместо введения
|
|
Движок - на 1:56:50. За 5 минут - что такое был СССР и как его грохнули. Гномы - люди, понимающие в искусстве управления деньгами. Как в официальном, так и в закрытом режимах управления.
ПРЕДИСЛОВИЕ
…Помню, ехали мы как-то с отцом в машине и он (это было в году 92-93) сокрушался: Гайдар де «всех ограбил» и т.п. Я же, будучи тогда ярым либералом, ему горячо возражал: причем, мол, тут Гайдар, когда: «общий кризис социализма», «денежный навес», дрянная экономика, «коммуняки» по прежнему везде и всюду у власти и т.д. и т.п. В конце концов, я сказал: «Надо было предыдущие 70 лет делом заниматься, а не строить дурацкий коммунизм, тогда б и инфляции сегодня не было». Отец замолчал, он видимо принял мои слова на свой счет: ведь это их поколение строило «дурацкий коммунизм». Я почувствовал, что брякнул лишнее и заткнулся, однако ничуть не раскаивался в сказанном. Про себя я продолжал лихорадочно соображать: ну хорошо, думал я, если оставить в стороне все эти распри отцов и детей, конфликт поколений и все тому подобное, то в чем я не прав? Мысленно я еще и еще раз прокручивал все звенья цепи своих аргументов, и всякий раз убеждался в их нерушимой прочности: я выходил куром прав. К тому времени я уже начитался умных книжек по экономике и к тому же пребывал в том счастливом возрасте, когда и без всяких книжек абсолютная истина у человека в кармане. Поэтому я не сожалел о своей заносчивости в разговоре с отцом: «…Истина дороже», - думал я про себя, надуваясь от важности. И хотя надувался я «про себя», это было, видимо, заметно и со стороны, потому что отец, покосившись на меня, усмехнулся и сказал: «Ты не очень-то… Капитализм то у вас, похоже, выходит еще дурнее нашего коммунизма». - «А что ты хочешь: яблоко от яблони недалеко падает», - парировал я, но про себя несколько растерялся; я чувствовал, что отец как будто попал в некую точку, но в чем эта «точка» и что это за «точка» никак не мог ухватить. В конце концов, я махнул рукой на все эти двусмысленности и вновь погрузился в блаженное состояние: так или иначе, но истина то при мне, чего еще надо?
Мое блаженство закончилось, и при том весьма болезненно, после выборов президента в 96г. Тогда, после победы Ельцина и с огромным запозданием (заслуга наших тогда еще очень свободолюбивых СМИ!) посыпались, словно булыжники на голову, «открытия» одно другого лучше: пьяный Ельцин дирижирует оркестром, его же пьяные (даже когда он был физически трезвым) комментарии текущих политических событий и собственных решений, смелая по видимости, но безобразная по политической сути авантюра с поездкой в Чечню во время предвыборной компании и т.д. Затем начался маразм покруче брежневского. Ельцин недееспособен – это очевидно уже было всей стране, но тем более навязчиво и бездарно официальные СМИ пытались навести тень на плетень: нам предъявляли по TV огромные пачки бумаг, с которыми Ельцин «работает»; нелепые диалоги с министрами перед объективами, долженствующие изображать бурную государственную деятельность президента (этот жанр пропаганды с тех пор так и укоренился на TV); опять таки «пьяные» комментарии Ельцина по поводу очередного теракта или дефолта, вакханалия с премьерами после дефолта и т.д. и т.п. Затем возникло дело Скуратова, какие то счета за границей, суета по этому поводу обитателей Кремля… За всем этим вырисовывалась простая правда: СТРАХ ельцинской «семьи» за себя, за свои деньги, за свою шкуру. Всех этих людей случай вынес на политический олимп, они извлекли из этого своего положения все мыслимые и немыслимые дивиденды и вот теперь, в связи с физической немощью Ельцина, почва под ними заколебалась. Им надо было или уносить ноги из «этой страны» или срочно сооружать какие-то гарантии на будущее. И пока не было определенности ни с тем, ни с другим, им необходимо было изо всех сил «наводить тень на плетень», т.е. поддерживать имидж Ельцина как эффективного государственного деятеля. И, как это всегда бывает у бездарных людей, чем больше они старались, тем хуже выходило…
Как не вспомнить в связи с этим времена классической древности, когда какой-нибудь римлянин из частного лица мог сделаться диктатором, ввязаться в гражданскую войну, одержать в ней победу и затем, бросив оружие, спокойно вновь удалиться в частную жизнь, не опасаясь удара в спину. И не потому что такой опасности не было – опасность была и даже очень, - а потому, что сознание своей правоты освобождает политика от суетных страхов и наполняет его характер и поведение такой силой и уверенностью в себе, которые обезоруживают даже его смертельных врагов. - Политика в те далекие времена была делом кровавым, но не подлым и не мелким; последние ее качества есть завоевание, насколько могу судить, новейшего времени.
С нашими доморощенными вождями и отцами демократии вышел, очевидно, совсем не тот случай… какие уж тут римляне… Солжет тот, кто скажет, что все политическое поведение Ельцина с 96г до добровольной отставки объясняется его старостью, слабостями, болезнями и прочь., и потому, по большому счету, ничего не значит. Наоборот: как раз в этот период Ельцин были искренен и правдив как никогда; он был САМИМ СОБОЙ. Он мог сказать в разговоре с Э.Рязановым ( в каком-то документальном фильме), что не знает для чего была начата война в Чечне просто потому, что действительно НЕ ЗНАЕТ этого. Он мог накануне дефолта и вопреки очевидности что-то нести насчет стабильности рубля просто потому, что он понятия не имел об этой самой «очевидности», т.е. о действительном положении дел в этой области (как и в любой другой). Он мог «подсовывать» депутатам во время правительственного кризиса 98г. то одну то другую заведомо неприемлемые кандидатуры в премьеры просто потому, что никакой «политики» в этом процесс для него и не существовало. Он назначал премьера как большой начальник назначает ночного сторожа: какая разница кто, лишь бы маячил в нужное время в нужном месте. В его поведении политика отсутствовала настолько, вернее ТАК отсутствовала, что сама собой являлась мысль, что ее никогда и не было. Далее, он мог открыто, по TV, пытаться подкупить депутатов (московскими квартирами и проч.) просто потому, что это был ОБЫЧНЫЙ метод его «политической» работы еще с советского времени. Словом, он мог все это и многое другое в том же духе делать просто потому, что был не политиком, а ВРЕМЕНЩИКОМ – именно это его фундаментальное качество и обнаружилось в полной мере в последний период его правления.
Между временщиком и политиком разница столь велика, что можно сказать, что ее нет вовсе, в том смысле, что ее невозможно преодолеть, в отличие от какой угодно реальной дистанции. Глухой никогда не станет композитором, и в то же время, настоящий композитор останется композитором, даже если оглохнет (пример Бетховена). Аналогичным образом: временщик никогда не сделается политиком, каких бы высот власти он не достигал, политик никогда не сделается временщиком, несмотря ни на какие падения, политические или физические. Поэтому если Ельцин был временщиком в 98 году, то он таковым был и во все предыдущие годы, просто тогда это его качество было менее заметно, хотя периодически и весьма резко оно выступало уже и тогда.
Это обстоятельство, ничего существенного не добавляя к фактуре пореформенного периода, коренным образом меняет взгляд на него, СМЫСЛ, СУЩНОСТЬ всех соответствующих событий. Оно-то и вынудило меня пересмотреть всю свою точку зрения на либерализм и демократию в нашей стране. Очевидно, например, что в этом случае выборы президента оказываются ФИКЦИЕЙ, причем НЕЗАВИСИМО от того насколько честно они проводились. Соответственно, вся политическая борьба вокруг выборов имеет совсем не тот смысл, какой ей придавали и до сих пор придают. Столь же радикального пересмотра требует и экономическая история реформ. – Ну и какие же, спрашивается, открытия нас ждут в таком случае? Что, кроме всем известных прокоммунистических лозунгов и оценок мы можем получить в итоге? – Но, во-первых, в этих лозунгах правды много больше, чем казалось прежде (мне, по крайней мере). «Всех ограбили», «антинародное правительство», «оккупационный режим» и т.п. - все это действительно имело место быть. Однако… если я отделался от одной крайности, то уж не для того, чтоб тут же бултыхнуться в противоположную. Действительный «ревизионизм» состоит не в том, чтоб перейти на противоположные позиции – этот переход и в самом деле не много бы стоил – а в том, чтоб, отталкиваясь от противоположностей, понять то, что их порождает – САМУ ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ. Эту то задачу я и ставлю перед собой в настоящей статье. Предвосхищать ее выводы заранее не за чем, вся работа еще впереди, тем более, что работа эта такого рода, что от нее весьма трудно отделить ее результат. Однако несколько предварительных соображений уместно высказать прямо сейчас.
Либералы так много говорили и говорят об инфляции, что… невольно задумываешься: а не это ли их ахиллесова пята, их больное место (по принципу «у кого что болит…»)? Так оно и есть. Причем насколько здесь не все в порядке видно уже в самом грубом приближении. За примером далеко ходить не надо. Б.Федоров, министр финансов в 1993г в своем обзоре «Российские финансы в 1993г.» говорит:
«Инфляция объективно приводит к поляризации общества, к исчезновению среднего класса, к увеличению разрыва между богатыми и бедными. Понять этого оппозиция не смогла, приписывая все результатам реформ». («Вопр. экономики» №1 1994 стр.18)
А сама-то инфляция - разве не результат реформ? Послушать Федорова, так инфляция – нечто вроде стихийного бедствия, с которым правительство самоотверженно борется, оппозиция же ничего не понимает и только путается под ногами.
Но допустим, что так и есть, допустим, что инфляция – некий объективный процесс, как же Б.Федоров объясняет его причины, его механизм? Цены в 1992г., говорит он, выросли в 26 раз, количество денег в обращении (М3) в 10 раз. (стр.10) Та же самая картина наблюдалась и в 93г.: рост цен в 10 раз, количества денег – в 3-4 раза. Вывод из этих цифр напрашивается, казалось бы, сам собой. И Б.Федоров, действительно, делает вывод, но совсем не тот, который «напрашивается» и извлекает его не из своих же цифр, а откуда-то с потолка:
«Можно с основанием (???) сказать, что в 1993г. на монетарные факторы инфляции приходилось порядка 70-75%, а остальное – на затратный механизм, валютный курс и др.» (17)
То есть причиной инфляции на 70-75% был рост денежной массы. – Как так? Ведь из цифр же следует, что цены росли БЫСТРЕЕ денег в обращении, т.е. количество денег в обращении СОКРАЩАЛОСЬ относительно уровня цен. Отсюда, казалось бы, следует вывод, что цены росли не по причине увеличения количества денег в обращении, а по какой-то другой «немонетарной» причине, рост же денежной массы СДЕРЖИВАЛ рост цен, а не стимулировал его (хотя бы «только» на 70-75%)? Б.Федоров с этим не согласен:
«… Сохранение высоких темпов инфляции на фоне реального сокращения предложения денег, нельзя объяснить усилением ее немонетарных факторов. Напротив, это результат стремительной монетизации экономики. Статистически динамика инфляции весьма надежно объясняется инфляционными ожиданиями, ростом предложения денег, т.е. превалируют монетарные факторы, непонятные для хозяйственников и банкиров, не изучавших рыночную экономику.» (17)
Каким образом «динамику инфляции» можно «надежно объяснить» РОСТОМ предложения денег, если тремя строками выше утверждается, что высокие темпы инфляции сохранялись «на фоне реального СОКРАЩЕНИЯ предложения денег»? – И это нам говорит «профессионал», рыночную экономику, по видимому, изучавший… Далее, что такое инфляционные ожидания? Это значит нет доверия к рублю. Но не потому, что завтра рублей напечатают больше; нет доверия, даже если точно знают, что их напечатают меньше, т.е. что происходит сокращение эмиссии. В этих условиях ЛЮБОЙ рубль, еще не вложенный в товар или валюту - ЛИШНИЙ рубль, ЛЮБОЕ количество денег в обращении избыточно, и инфляция будет происходить, даже если это количество будет сокращаться. Инфляционные ожидания в этом случае - это не просто ожидание инфляции, это ожидание дальнейшего развала, неверие во власть, ЧТО БЫ ЭТА ВЛАСТЬ НИ ДЕЛАЛА… По весне снег тает независимо от того много его или мало; подобным же образом в обществе могут возникнуть условия, при которых денежная масса будет обесцениваться НЕЗАВИСИМО от ее количественных изменений, даже при отрицательной эмиссии, т.е. даже в том случае, если правительство будет изымать из обращения «лишние» деньги. Анализ этих условий и есть ДЕЙСТВИТЕЛЬНАЯ задача политэкономии в этом вопросе, условия эти и есть тот подлинно «немонетарный фактор», о котором следует говорить. Инфляция – это та нить, которая может помочь добраться до самого нутра общественных отношений, - до отношений собственности с одной стороны, и политических отношений - с другой. - «Этак ты доберешься, пожалуй, до Ленина и его «Апрельских тезисов», а то и до Ноя с его ковчегом», – могут мне заметить. - Именно это я и собираюсь сделать… ну, пусть хоть не до Ноя и даже не до Ленина, но до кое каких корней я докопаться намерен…
Вернемся к Федорову. Исходя из столь путанного понимания инфляции он дает соответствующий по качеству рецепт борьбы с нею. Надо де сокращать расходы, научиться жить по средствам и т.п. – обычная песня либералов. Федорова не смущает, что затянуть потуже пояса он рекомендует тем, кто никогда и не имел лишнего, что его поучения насчет «жить по средствам» звучат в то время, когда происходит ПАДЕНИЕ реальных доходов населения, и что простое сопоставление цифр показывает, что даже если население начнет вымирать от голода – даже и это не остановит инфляцию. Я уж не говорю о том, что еще надо было доказать являются ли всевозможные дополнительные выплаты населению причиной инфляции или ее следствием, лишь отчасти компенсирующим потери от инфляции…
Обратимся к простому примеру. Предположим общество состоит из 2 человек А и Б, у каждого из которых по рублю в кармане. То есть количество денег в обращении = 2 рубля (две рублевых банкноты). Предположим, что эта денежная масса обладает покупательной способностью или стоимостью = Х. Предположим теперь, что А нарисовал еще две рублевых банкноты, при чем так, что его фальшивые банкноты невозможно отличить от настоящих. Количество денег в обращении таким образом увеличилось в 2 раза и составляет теперь 4 руб. Столь же очевидно, что стоимость этой денежной массы осталась неизменной и по прежнему =Х. Однако если раньше стоимость одного рубля была = Х/2, то теперь Х/4.
Этим примером я не сообщил, казалось бы, ровно ничего нового: то, что эмитент посредством эмиссии получает доход (эмиссионный налог, сеньораж или как там он называется), что эмиссия затем влечет за собой инфляцию – все это, опять таки, всем давно известно. - Известно то известно, но… представьте себе картину: Б, обнаружив, что его рубль подешевел в стоимости, обратился бы к А с вопросом: почему я обеднел, что случилось с моими деньгами?, в ответ на что А, сокрушенно вздохнув, ответил бы: их съела инфляция! – Казалось бы, театр абсурда в духе не то Гоголя, не то Кафки, между тем именно такого рода диалог происходит между народом и правительством на всем протяжении реформ! А главными запевалами в этом диалоге являются отнюдь не «рабочий и колхозница», а политики, идеологи, аналитики и прочая наша интеллектуальная аристократия.
Куда делись наши сбережения? – спрашивает народ у правительства. В ответ звучит: ну вот, понимаешь, коммунисты слишком много пустых денег напечатали, образовался денежный навес – он и вызвал инфляцию, рубль и обесценился. - Рубль то обесценился, но куда делась СТОИМОСТЬ того самого денежного навеса? В только что приведенном примере мы видели, что стоимость денежной массы как до, так и после эмиссии неизменна и равняется Х. В результате эмиссии эта стоимость воплощается в бОльшем числе «бумажек» и потому стоимость каждой из них снижается, но стоимость ВСЕЙ массы бумажек после эмиссии, как и прежде, осталась равной Х.
В результате эмиссии стоимость денежного навеса действительно уменьшается, но не потому, что она «усыхает» или «испаряется», а потому что ПЕРЕРАСПРЕДЕЛЯЕТСЯ в пользу «эмитентов» в самом широком смысле, т.е. в пользу тех, кто так или иначе тем или иным способом инициирует инфляцию. Инфляция – это, прежде всего, грабеж среди белого дня, а не стихийное бедствие.
Если инфляция всегда кому-то выгодна, так вот и ищите кому она выгодна, если только ДЕЙСТВИТЕЛЬНО хотите понять причины инфляции. Дефицит бюджета, эмиссия и т.д. и т.п. все это отчасти следствия, отчасти МЕХАНИЗМ инфляции. Выставлять все эти «вещи» в качестве причины инфляции примерно то же, что видеть причину убийства в том, что порох сгорает в стволе пистолета, пуля получает импульс со стороны образующихся газов, движется в направлении головы жертвы и т.д. и т.п. Гораздо правдоподобнее видеть причину убийства… в убийце, а не в пистолете, и не в пуле, и не в законах механики и т.п. – Так я и подхожу к делу: я рассматриваю инфляцию, с одной стороны как результат недееспособности правительства, с другой - как результат чрезмерной и притом антиобщественной «дееспособности» вполне конкретных лиц и общественных кругов.
Возьмем «наобум» несколько наиболее простых сценариев инфляции:
Естественная монополия поднимает цену. Цена на данный ресурс входит в цену всех других товаров. Поэтому повышаются цены всех товаров, т.е. происходит инфляция. Когда этот рост произойдет, правительство вынуждено печатать дополнительные деньги, дабы не затормозить товарооборот. Эмиссия здесь -следствие инфляции, а не ее причина. Но главное: рост цен происходит не мгновенно, а постепенно. И пока этот процесс не завершился, цена на монопольный ресурс относительно выше всех других цен, т.е. монополист извлекает монопольный доход, собирает своего рода дань с общества. После того, как равновесие цен восстановилось, этот источник пресекается, и монополист начинает готовить общество к очередному повышению цены на свой товар, обосновывая свои претензии инфляцией (!!!). Механизм всего этого процесса таков: сначала поднимают цены монополисты, потом собственники других ресурсов, в последнюю очередь собственники рабочей силы, т.е. трудящиеся, а среди последних – бюджетники, затем пенсионеры и остальные, наименее защищенные слои населения. Результат: экспроприация бедных и слабых в пользу богатых и сильных; бедные становятся еще беднее, богатые - еще богаче.
Правительство сталкивается с какой-либо масштабной и чрезвычайной проблемой, напр. войной или стихийным бедствием и вынуждено печатать деньги, дабы изыскать необходимые финансовые ресурсы. Инфляция в этом случае – разновидность чрезвычайного налога, а доходы от нее сгорают в огне войны или в борьбе со стихией.
Гиперинфляция. Предположим, что некто А в нашем примере, нарисовав несколько фальшивых бумажек не оставляет этого своего занятия, но продолжает рисовать их далее. Чрезмерное и бесконтрольное увеличение количества рублей может привести к тому, что Б и другие участники рынка откажутся использовать рубли в качестве денег и перейдут на бартер или другие деньги. Рубли перестанут быть деньгами и тем самым А, который хотел обогатиться за счет всех, может в итоге оказаться наиболее проигравшим, т.к. стоимость всей эмитированной им рублевой массы обнулится. Гиперинфляция и есть такой уровень инфляции (по мнению экономистов примерно 50% в мес.), при котором деньги не только обесцениваются, но начинают стихийно разрушаться уже как деньги, т.е. бумажки начинают терять само качество денег. Только лишь в этом крайнем случае инфляция обретает черты стихийного объективного процесса. Правительство печатает деньги уже не затем, чтоб получить какие либо ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ средства, а чтоб получить хотя бы что ни будь. Правительство печатает деньги потому что они обесцениваются на улице, а на улице они обесцениваются, потому что их печатает правительство. - Своего рода, короткое замыкание, в котором стоимость денежной массы стремительно сгорает, разоряя всех.
Экзотический вариант гиперинфляции: большевики после прихода к власти сознательно печатали пустые деньги, с тем, чтоб разрушить денежное обращение и перейти к натуральному обмену и коммунизму. Денежную систему разрушили, но перешли в результате не к коммунизму, а к разрухе. Ошибочка вышла… В любом случае выход из состояния гиперинфляции – радикальная денежная реформа – введение новых денег.
Ползучая инфляция – своего рода систематическое рассогласование между изменениями денежной массы и изменениями уровня цен. В силу того, что все стремятся повысить цены – это и удается всем и понемногу. Цены медленно и стихийно растут. Выгоды и потери от инфляции в этом случае более или менее равномерно распределяются между всеми экономическими субъектами.
Итак, за инфляцией могут скрываться столь разнохарактерные процессы, что сам этот термин утрачивает смысл, если нет ясности что за ним стоит, что в действительности происходит. И уж конечно ничего не говорят об инфляции инфантильные определения вроде «инфляция – это когда цены растут» (см. учебники по экономикс). И даже если мы скажем, что инфляция – это когда правительство печатает пустые деньги, то и этим ровно ничего не сказано об инфляции. Равным образом никак не может устроить ситуация, когда в объяснение инфляции звучит малоумное бормотание насчет «количества денег в обращении».
Первый закон инфляции: инфляция – это всегда экспроприация (за исключением случаев гиперинфляции и ползучей инфляции). Это и должно предопределять как теоретический, так и практический подход к этому явлению.
В магазине даже за мелкую покупку продавец нам выдает чек, в котором указано кому, за что и какая сумма выплачена – та же или даже еще большая ясность должна быть в вопросе: какие слои населения и за счет каких обогащаются в ходе инфляции, иначе говоря, кто кого экспроприирует, и какие могут быть предложены обществу основания, дабы не привлекать экспроприаторов к уголовной ответственности? Кто, кому и за что платит? – здесь должна быть полная ясность.
Но может быть все же никто конкретно не виноват, может в основании инфляции – некие трудно управляемые процессы, стихия, в худшем случае некомпетентность отдельных руководителей, объективные трудности, противоречия и проч.? - Не может! Если в результате стихии одни систематически богатеют, другие же столь же систематически нищают, то это не стихия. И там, где делят миллиарды, где прямо сталкиваются столь крупные интересы и ставки столь высоки, - там профан так же маловероятен, как девственница в борделе. Кончено бывают безграмотные премьеры, министры, президенты (нам ли этого не знать!), но как раз поэтому они всегда – ширма, а реальные дела делают совсем другие люди…
Такова общая направленность, которую я далее намерен развивать (по крайней мере, в вопросе об инфляции). Обращаю внимание читателя на форму изложения, которая достаточно оригинальна, при чем, скорее в худшем, чем в лучшем смысле. Первая часть называется «Гипотеза» - громкое название; скорее это догадка, предположение или домашняя (если угодно, доморощенная) заготовка. В ней я попытался сформулировать общий взгляд на инфляцию 92-94гг. безотносительно к фактам, вернее, имея в виду лишь самые глобальные, всем известные и бесспорные факты (падение производства, расслоение общества и т.п.). Поначалу я писал ее «для себя», без цели публикации, но потом, когда написал, мне захотелось узнать насколько я «заврался»: ведь я писал ее «по наитию», не обращаясь ни какой литературе, опираясь лишь на личные субъективные впечатления и воспоминания о первых годах реформ. И вот, ознакомившись затем с кое каким материалом, я увидел, что вышло у меня, в общем, неплохо: по некоторым ключевым пунктам я попал в точку. Тогда я и решил писать уже «настоящую» статью с целью публикации. Приступив к этой работе, я, однако увидел, что мою «Гипотезу» целесообразно включить в статью в том самом первоначальном виде, в каком она и была написана, т.к. речь в ней идет о ПРИНЦИПИАЛЬНОМ механизме взаимодействия явлений: валютный курс – инфляция – экспроприация – долларизация. Все ее шероховатости, проистекающие из вышеуказанных обстоятельств ее написания, не имеют никакого значения в сравнении с той принципиальной мыслью, которую я в ней попытался сформулировать… Известный либерал и бывший советник президента А.Илларионов неоднократно повторяет в своих статьях, что валютный курс в 92г. был УНИФИЦИРОВАН, с моей же точки зрения, он был максимально, так сказать, ЭМАНСИПИРОВАН, эмансипирован и от реального состояния экономики, и от правительства, и от ЦБ. Можно даже сказать, что валютный курс был ПРИВАТЕЗИРОВАН, т.е. доллар был превращен в нечто вроде акций МММ и др. липовых контор с аналогичными же последствиями для населения и экономики. – Это ПРИНЦИПИАЛЬНОЕ расхождение. Если будет доказано на этом принципиальном уровне что я не прав, все последующее содержание статьи теряет смысл. Поэтому я не стал устранять упомянутые шероховатости и даже явные ошибки - чтоб облегчить работу моим критикам, если таковые найдутся, и даже чтоб в каком-то смысле спровоцировать критику. Пусть мне докажут что я не прав, пусть даже меня обсмеют и выставят профаном… истина дороже.
Итак, сначала – «гипотеза», а затем - попытка воплотить ее в реальность, т.е. объяснить с ее помощью реальные процессы, затем политика, затем выводы «вселенского» порядка - такова в грубых чертах структура настоящей работы. Все эти части не только различны по сути, но и написаны в разное время, по разным поводам, т.е. это в значительной степени ОТДЕЛЬНЫЕ части. Я, конечно, пытался их максимально согласовать, гармонизировать между собой, но идеального соответствия и ЗАКОНЧЕННОСТИ так и не смог добиться. И не только по причине моего неумения, но и еще и по другой, более существенной причине: к окончательному взгляду на указанный исторический период я и сегодня не пришел. Вообще, к окончательному взгляду на всякий исторический период, как и историю России в целом, можно прийти лишь после того, как эта история закончится. Смысл прошлого раскрывается в настоящем и пока этот процесс не завершился, т.е. пока народ и государство ЖИВЫ, остается неясность, неопределенность – а значит, возможность каждому поколению сказать свое слово, выразить свою мысль и придать смысл не только настоящему, не только будущему, но и прошлому. В этом смысле мы творим не только настоящее и будущее, но и прошлое. Поэтому я отказался от попытки придать статье окончательный вид: ввиду сказанного она ПО СУЩЕСТВУ не может быть закончена. По этой же причине я отказался даже от косметической правки, и приведения ее в порядок даже в литературном отношении, ибо такая приглаженность была бы лишь ВНЕШНЕЙ, т.е. фальшивой. Поэтому всякий легко может заметить нестыковки, противоречия и прочие несогласованности между отдельными частями статьи - даже и этот, так сказать, строительный мусор я не стал убирать, ибо вновь и вновь размышляя над предметом, я часто перестаю понимать где строение, а где мусор. Пусть судит время. Возможно, что никакого строения нет вовсе, что весь строительный материал я перевел в мусор, может быть и так, но опять таки пусть решит время… если только «раньше времени» какой ни будь критик не раскатает в пух и прах все мои аргументы.
И в заключение несколько слов об общем ВНУТРЕННЕМ характере этой работы.
Предлагаемый ниже материал менее всего может быть назван историей, и даже «К истории…» - название условное. Скорее это «анатомия» реформ, т.е. попытка выяснить СМЫСЛ соответствующего исторического периода, СУТЬ происходящих на его протяжении явлений. Но смысл истории не вытекает из фактов, как музыка не «вытекает» из нот. Она может быть записана, передана при помощи нот, но ноты сами по себе не предопределяют никакой музыки. Тем-то творчество и отличается от ремесла, что художник в каком то смысле всегда выше наличного материала, всегда извлекает из него больше, чем он содержит, т.е. созидает нечто из ничего. Теоретик же даже более творец, чем художник: последний по крайне мере материал, из которого творит (мрамор, краски и т.п.) получает в готовом виде, теоретик в некоторых случаях не имеет даже и этого, т.е. не имеет даже и ОБЪЕКТА исследования как такового. В самом деле, экономическая жизнь, как и жизнь вообще, сплетается из бесконечного множества фактов. Эти факты совершенно разнородны, обладают различными и противоположными тенденциями развития, противостоят друг другу, нередко взаимоисключают друг друга и т.д. и т.п. – Спрашивается, ЧТО ЖЕ мы должны изучать, ЧТО объяснять? Чисто статистическая обработка материала может, казалось бы, дать представление о преобладающих тенденциях в экономике, но насколько иногда ложным, вернее бессодержательным, может оказаться это представление, - даже и тогда, когда статистика, вопреки расхожему мнению, объективно не врет. Кто бы мог в 1913 г. – году экономического роста, едва ли не процветания России – предугадать скорый крах, как экономический, так и политический? Какая статистика в 1985г. могла не то что бы предсказать, но хотя бы намекнуть на события 1991-1992 г – как экономические, так и политические? Но чего же тогда стоит статистика и вообще математическая обработка фактов, если она способна сказать сколько галош было или будет произведено, но совершенно не в состоянии ответить что станет со страной через какие-нибудь 3-4 года?
Отсюда ясно, что всякая теория, ставящая перед собой задачу объяснения самых глубинных общественных процессов, неизбежно отрывается от всего фактического материала, витает в воздухе, повисает в воздухе, и существует в идеальном пространстве чистой мысли. И только так она и может существовать. Даже в естествознании едва ли не любая теория продолжает оставаться гипотезой даже и после того, как правильность ее как будто доказана, причем многократно доказана опытом. - Продолжает, потому что никакие данные, подтверждающие эту теорию, не могут гарантировать, что в будущем не будут получены другие данные, опрокидывающие ту же теорию. Впрочем, аналогии с естествознанием в настоящем случае - непозволительная роскошь. Когда я вижу каким скудоумным враньем наполняются современные официальные (не говоря уж о «неофициальной» литературе) учебники по истории, то невольно становлюсь снисходительнее и к другим, и себе. Но отнюдь не в том смысле, что чужое вранье становится для меня оправданием собственного, а в том, что нет такого вранья, в коем не было бы хотя бы атома истины, что сомнительно, чтоб в истории вообще была возможна какая-то истина вроде математических истин. Всякий историк, как только он выходит за рамки простой констатации фактов неизбежно начинает излагать не столько историю, сколько СВОЕ ПОНИМАНИЕ истории. Он похож не на математика, который доказывает объективную истину, а – если продолжить «музыкальную» аналогию - на композитора. То есть он не «выводит» теорию из фактов, а, играя фактами, как композитор - звуками, он СОЧИНЯЕТ смысл, суть того или иного исторического события, как композитор сочиняет музыку. Это не уменьшает ценности истории, это многократно повышает ответственность историка перед самим собой как истинным творцом истории. Ну а если таковой ответственности нет, это открывает беспредельный просто для какого угодно вранья, которое, в силу сказанного, невозможно опровергнуть сколь бы беспардонным оно ни было. Остается лишь надеяться что, у читателя, опять таки по аналогии с музыкой, достаточно интеллектуального «слуха», чутья и вкуса, чтобы отличить дешевку и фальшь от настоящей гармонии.
Часть1. ГИПОТЕЗА
Какое главное, определяющее явление истекших 25 лет? Я полагаю, НЕ съезды нардепов, НЕ приезд Сахарова и его выступление на тех съездах, НЕ выборы Горбачева или Ельцина куда бы то ни было, НЕ 91 и 93 годы, НЕ война в Чечне и НЕ многое другое, что можно еще долго перечислять. Все эти события так и останутся навсегда предметом спора историков, политиков, граждан, я же говорю о таком явлении, которое ОПРЕДЕЛЯЛО бы, в смысле: ВЫЯСНЯЛО бы суть всех событий, давало бы ключ к их истолкованию. — Как в биографии отдельного человека возможны всякого рода двусмысленные эпизоды, но существуют и такие поступки, или хотя бы один единственный поступок, который не допускает никаких двусмысленных толкований, а наоборот, рассеивает всякую двусмысленность, бросает яркий свет на характер этого человека и всю его жизнь. В СВЕТЕ этого поступка ВСЕ становится ясно. – Так и в «биографии» общества всегда найдется такое явление, которое концентрирует в себе и предельно ясно выражает характер, природу общества и тем самым позволяет понять его историю. Таким «критерием истины» по отношению к указанному периоду является, на мой взгляд, инфляция 92 года.
Согласно количественной теории денег (КТД) количество денег в обращении = сумме цен реализованных товаров. В соответствии с этим положением одной из возможных причин инфляции является нарастающая «избыточная» масса денег в обращении. Чем больше денег на левой стороне указанного равенства, тем выше, при прочих равных условиях, цены. — Так и объясняли инфляцию со времен перестройки вплоть до наших дней. Между тем, уже между периодом перестройки и периодом реформ, начавшимся в 92 г., существует принципиальная разница. Она состоит в том, что время перестройки – время непрерывно углубляющегося товарного дефицита, в то время как с 92 года этот самый товарный дефицит начал стремительно ликвидироваться: после либерализации торговли на рынок хлынули как импортные, так и отечественные товары. То есть, если за время перестройки (и за предыдущие годы плановой экономики) «денежный навес» из «лишних», «необеспеченных» денег формировался и наращивался, то с началом реформ он начал «обваливаться», порождая инфляцию. Но КАК обваливаться, КУДА обваливаться?
Либералы нам уши прожужжали в свое время про этот «денежный навес», про то, каким злом он был для экономики, и как потом вызвал взрыв инфляции, но в их логике налицо чудовищный провал: если бы инфляция происходила оттого, что лишние деньги хлынули на рынок, то первым и ближайшим следствием этого явился бы РОСТ жизненного уровня потребителя. В самом деле, если сначала, за время перестройки деньги, необеспеченные товаром, накапливались, уровень жизни населения был низок и все время снижался сравнительно с брежневскими временами, то затем, когда товары хлынули на рынок и цены были отпущены, эти деньги начали «отовариваться», т.е. только с этого момента спрос начал по настоящему удовлетворяться. Разумеется, при этом начался и рост цен, но даже при возросших и все возрастающих ценах товары бы продолжали реализоваться, удовлетворять, насыщать спрос и это происходило бы до тех пор, пока тот самый «навес» полностью бы не исчез. Но это и означает, что уровень потребления в абсолютном и реальном выражении должен был расти сравнительно с предыдущим дореформенным периодом. Между тем этот УРОВЕНЬ ПАДАЛ. Следовательно, цены росли НЕ ПОТОМУ, что лишние деньги хлынули на рынок, т.е. НЕ ПОТОМУ, что спрос превышал предложение. Заметьте, однако: лишние деньги действительно вышли на рынок и спрос действительно возрос – это невозможно отрицать – но ЦЕНЫ РОСЛИ ЕЩЕ быстрее, их рост ОПЕРЕЖАЛ рост спроса и потому спрос и потребление в абсолютном выражении СОКРАЩАЛИСЬ.
Но это значит, что инфляция порождалась НЕ НА СТОРОНЕ спроса, не потому, что у населения было много на руках неотоваренных денег, а по какой-то другой причине. Вообще если мы обратим внимание на то, что на протяжении всего времени реформ уровень жизни основной массы населения по крайне мере НЕ РОС, если с другой стороны, на протяжении всего указанного периода происходила инфляция, то это означает, что главный лозунг либералов о том, что причиной инфляции является «лишние» деньги в обращении есть ложь, причем ложь очевидная. «Лишние» деньги были постоянно на языке и на уме либералов, но их не было в кармане потребителя, в противном случае потребитель бы обогащался, пусть не соразмерно номиналу этих денег (в силу инфляции), но ОБОГАЩАЛСЯ бы, а не нищал, что в действительности происходило. Это значит далее, что политика либералов, направленная на сокращение государственных расходов на социальные нужды, зарплату бюджетникам и прочь. есть ничто иное как экспроприация населения, проще говоря, грабеж среди бела дня. Вопрос лишь в том, сознательно они это делали или из бескорыстной веры в некоторые дурно понятые западные теории? В первом случае они преступники, во втором – дураки. На деле, я полагаю, имело место и то, и другое в разных пропорциях соответственно разным периодам и разным направлениям реформ.
Но вернемся к 92 году. Если инфляция тогда возникала не на стороне спроса, то она должна была возникать, согласно КТД, на стороне предложения. И действительно, на этой стороне мы обнаруживаем все элементы, способные породить инфляцию. Первое и самое главное, что особенно ощущалось в первое время реформ, — это вообще неспособность социалистической экономики реагировать на требования рынка. Советские «капитаны индустрии», оказавшись в условиях рынка, поняли только то, что они теперь могут безнаказанно и сколь угодно взвинчивать цены, закладывая в них все мыслимые и немыслимые издержки, и прибыль, и сверх прибыль, и зарплату, и СВОЮ сверхзарлплату, и воровство и т.д. и т.п. После того, как это первое опьянение прошло, и субъекты рынка стали приходить в себя, мало помалу стала выявляться и объективная «затратная» природа советской экономики, ее монополизм, иррациональные структура и разделение труда, изношенная и устаревшая техническая база и т.д. и т.п., словом все те «особенности», которые в рыночных условиях прямо порождают рост цен. Однако если мы предположим, что именно здесь, т.е. на стороне предложения сокрыт корень зла, то опять таки ошибемся. Во-первых, едва ли не с первых дней реформ цены на внутреннем рынке стали ограничиваться ценами на импортные товары. Это касается, прежде всего, цен на рынке потребительских товаров, т.е. на том рынке, где главным образом и раскручивалась инфляция. Во-вторых же, в данном случае должна работать та же логика, что и выше: если бы лишние деньги хлынули к производителю, то… по крайне мере не произошло бы столь обвального сокращения, едва ли не паралича производства, которое в действительности стало одним из первых следствий либерализации. В рост производства и доходов производителя я не верю ни в каком случае, но падение производства, по крайней мере, не должно было быть столь катастрофическим, каким оно действительно оказалось.
Логика, о которой я упомянул, в конце концов, предельно проста: если денежный навес представлял собой реальную стоимость хотя бы в какой-то части, — а это, несомненно, так, ибо в противном случае эту денежную массу вообще нельзя было бы рассматривать как деньги — то эта стоимость или богатство должно же было кого ни будь обогатить, раз оно пришло в движение, появилось на рынке и стало перетекать из одних карманов в другие, – обогатить либо производителя, либо потребителя, либо частично и того, и другого. В действительности не произошло ни того, ни другого, ни третьего. Произошло нечто четвертое: цены для потребителя постоянно были слишком высоки, для производителя не достаточно высоки и деньги в основной своей массе перетекали не от потребителя к производителю, а из карманов того и другого кому-то третьему – кому и куда? На рынке существовало еще только одно «место» куда могли бы убегать «наши денежки» — ДОЛЛАР, т.е. валютная биржа.
Почему может расти курс доллара? Если объединить обе предложенные выше точки зрения на инфляцию КАК ОНА МОГЛА БЫ происходить, если бы денежный навес обрушился на внутренний товарный рынок, то картина будет такой: сначала инфляционные деньги вызовут рост цен на отечественные товары, затем, если эти цены достигнут цен на импорт и станет очевидной их тенденция к дальнейшему росту, спрос чем далее, тем более будет переключаться с отечественных на импортные товары, а это в свою очередь вызовет рост курса доллара. Таким образом, последний становится вторичным показателем инфляции, т.е. рост курса доллара становится СЛЕДСТВИЕМ внутренней инфляции.
В действительности же дело обстояло как раз НАОБОРОТ. Курс доллара был первичным показателем инфляции, вообще главным финансовым показателем. Он сообщался ежедневно наравне со сводками погоды и в первых строках новостей, как важнейшая новость. В обществе развился некий даже психоз на этой почве: все напряженно следили за курсом доллара, малейшие признаки его стабилизации реформаторы провозглашали как свою победу, их критики, разумеется, доказывали противное, но внимание и тех, и других, и всего общества было приковано к доллару. Динамика падения рубля как бы провоцировала население поучаствовать в этой гонке, поставить на доллар, сыграть на понижение рубля. Что касается товарных цен, то они были привязаны к доллару. Происходил очередной взлет доллара, немедленно возрастали цены на импорт, а через пару недель и на отечественные товары. То есть внутренняя инфляция была СЛЕДСТВИЕМ обесценения рубля на валютном рынке.
Однако этот «нюанс» означает, что инфляция инициировалась НЕ НА ТОВАРНОМ РЫНКЕ, вообще, не в среде экономики. Она протекала и развивалась в этой среде, но ВОЗНИКАЛА НЕ В НЕЙ, а ВНЕ ЕЕ. Она была внешним по отношению к экономике фактором. И она НЕ ВОЗНИКАЛА как результат стихийной рыночной игры спроса и предложения, а искусственно СОЗДАВАЛАСЬ и затем подчиняла себе «стихию» рынка.
1.2
Как же это происходило? Но прежде ответим, КТО все это делал, КОМУ утекали «наши денежки»? За ответом далеко ходить не надо, ибо ответ существует «под носом» как глобальный, масштабный факт, который никто не в силах отрицать.
Одновременно с обнищанием как производителей, так и потребителей, буквально за каких то полгода «от Москвы до самых до окраин» возникла и пышным цветом зацвела сеть коммерческих банков во главе с Центробанком. Спрашивается, откуда столь бурное цветение на фоне всеобщего увядания?
Некоторые полагают, что банки богатеют за счет того, что прямо включают процент в цену продукции. Но мало ли кто и что не включает в цену, почему богатели исключительно банки? Ведь даже нефтяная отрасль была далеко не на подъеме, а банки разбогатели вдруг, ни с того, ни с сего, с пустого места, — так, что зарплата какого-нибудь банковского клерка превышала зарплату директора завода. Кроме того, учитывая общий спад производства и низкую конкурентоспособность нашей промышленности, банкиры за счет простого вздутия цен могли бы еще, пожалуй, стать рублевыми миллионерами и миллиардерами, но никак не долларовыми. Нет, чтоб достичь этой последней цели надо УКРАСТЬ ГОТОВОЕ, то, что накапливалось поколениями на протяжении десятилетий – ТОТ САМЫЙ ДЕНЕЖНЫЙ НАВЕС, о котором речь шла выше.
А теперь попробуем разобраться, как это происходило. Оставляю в стороне сугубо криминальные способы хищения или, например, тот факт, что на протяжении продолжительного времени ставка рефинансирования Центробанка была ниже процента инфляции, что означало, что Центробанк ДАРОМ раздавал деньги коммерческим банкам. – Подобные явления не нуждаются в комментариях, обратимся к процессам более тонким и запутанным.
Вспомним, к примеру, продолжительный период повсеместных задержек платежей. Явление это объяснялось самыми разными причинами, начиная от «маленьких технических неувязок» и кончая физической нехваткой наличных денег в стране. Главная причина же, полагаю, состояла в следующем.
Всем известно, что инфляция выгодна должникам и разорительна для кредиторов. По этой причине в период инфляции как заразная болезнь начинает распространяться, так сказать, «синдром должника»: все и всеми возможными средствами пытаются оттянуть выплату своих долгов. В наиболее выгодном положении оказываются банки – через них проходят все платежи и им поэтому проще, легче и выгоднее всего «заболеть» указанной «интересной» болезнью. Механизм в первом приближении топорно прост. Предположим, инфляция 30% в месяц (как оно иногда и было), т.е. 1% в день. Банкир задерживает платежи и вместо того, чтоб отправить соответствующие деньги их адресату, отправляет их на валютную биржу и покупает доллары. На другой день он продает эти доллары по цене, возросшей на 1%. Этот процент он кладет себе в карман, а остальные деньги отправляет, «как положено», адресату – невинная процедура, но это невинная процедура приносит прибыль в размере 1% в день от задержанных сумм. 1% в день – это десятки % в месяц, сотни – в год – это немыслимые для нормальной экономики проценты. Задерживать платежи должно было стать едва ли не столь же выгодным занятием, как наркоторговля. Неудивительно, что «синдром должника» охватил не только банки, но вообще все «конторы», через которые проходили хотя бы какие-нибудь деньги. (Я помню скандалы на почте, где люди требовали переведенных им денег, а им объясняли, что деньги «еще не пришли и неизвестно когда придут».)
Однако во всем этом есть одно «но». Делать деньги указанным образом я могу лишь в том случае, если инфляция происходит НЕЗАВИСИМО от меня. Следовательно, «синдром должника» — это «по определению» вторичный способ «зарабатывания» денег посредством инфляции. Он не объясняет САМОЙ ИНФЛЯЦИИ – этой, так сказать, «субстанции» всех спекуляций и махинаций. Как только мы попытаемся приложить его к САМОМУ процессу инфляции, т.е. как только предположим ЗАВИСИМОСТЬ между инфляцией и действиями «должников», так сразу все усложняется.
В самом деле, если величина инфляции оказывается в зависимости от масштабов моих махинаций, то чем глубже эта зависимость, тем менее рентабельными могут оказаться махинации. Например, допустим, инфляция 10%, я бросаю на валютный рынок такую сумму рублей, что инфляция подскакивает до 11%. Казалось бы, тем лучше, однако это отклонение чревато тем, что на следующий день цена доллара и именно вследствие моих же «интервенций» может отклониться в другую сторону. Доллар может упасть в цене, инфляция снизится, скажем, до 9-8%. Могу ли я что либо выиграть в таком случае? Вообще то да, но возникают «проблемы». Ведь если я покупал доллары по возрастающей цене, то продавать мне их придется по падающей цене и я могу не только ничего не выиграть в результате этого, но и легко оказаться в убытке. Если же зависимость инфляции от моих действий становится полной, т.е. я своими финансовыми операциями как раз и определяю инфляцию, тогда выигрыш становится заведомо невозможным. Сегодня я рублевой интервенцией взвинчиваю курс доллара, завтра долларовой интервенцией взвинчиваю, вернее «возвращаю на место» курс рубля – ясно, что я тем самым лишь играю сам с собой — конвертирую одну и ту же сумму денег сначала в доллары, затем обратно в рубли, но от этой конвертации сумма не меняется.
Следовательно, если все или большинство собственников рублевой массы ОДНОВРЕМЕННО вздумают играть на повышении доллара, то сначала они своими действиями вызовут инфляцию, затем подавят ее, т.е. произойдет всплеск инфляции, на котором по крупному никто не выиграет. Здесь, как и во всякой игре, выигрыш, действительно, будет тем крупнее, чем больше будет участников игры, т.е. чем большая рублевая масса будет втянута в игру, но выиграть может лишь МЕНЬШИНСТВО в ущерб или за счет большинства. В соответствии этим принципом и должна быть организована игра.
Хотя курс доллара формируется «как бы» во всех точках купли продажи валюты, т.е. повсеместно, хотя каждый банк или спекулянт может проводить какую-то свою «политику», оказывающую бОльшее или мЕньшее влияние на валютный рынок, настоящим, официальным курсом является курс ММВБ. Это учреждение является своего рода монополистом на валютном рынке, является НЕЗАВИСИМО от того, вмешивается государство в его деятельность или нет. Просто если государство во имя либерализма отстраняется от регулирующих функций, то все потенциальные возможности ММВБ начинают эксплуатировать спекулянты в своих корыстных интересах. Попробуем представить себя на месте воротил валютного рынка – как мы должны действовать?
Если мы хотим присвоить чужие деньги, причем в крупных масштабах, и не прибегая к криминалу, то инфляция – как раз то, что нужно для этой цели. Следовательно, нужно ее инициировать. Для этого ММВБ как раз подходит наилучшим образом. Если Петя или Вася станут скупать доллары — никто не обратит на них внимания, но если то же самое начнется на ММВБ, все подумают: начинается всплеск инфляции и бросятся избавляться от рублей, т.е. инфляция ДЕЙСТВИТЕЛЬНО начнется. Поэтому мы должны приступить к скупке долларов и покупать их до тех пор, пока курс $ не полезет вверх. В этот момент следует прекращать скупку долларов, а инфляцию – продолжать раскручивать иными способами, — посредством психологической атаки на рубль. Нужно вбить в каждую голову, что рубль – это тьфу – не деньги, что каждый владелец рублевых накоплений уже завтра останется в дураках, если сегодня не отнесет их на валютный рынок и не обменяет на доллары и т.д. и т.п. Теперь курс доллара будет продолжать расти, но не потому что мы его покупаем, а потому что его начинают покупать другие. При этом, чем более стремительно будет происходить обвал, тем лучше. Нам остается только потирать руки и ждать, когда обесценение рубля достигнет максимума. Как только это произойдет, мы должны будем продать свои доллары.
Зачем это делать, откуда вообще здесь можно извлечь прибыль, если оставить в стороне «топорные» приемы с задержками зарплат, пенсий и т.п.? Прибыль можно получить на том, что во время описанного обвала рубля, рубль на валютном рынке обесценивается быстрее, чем на товарном. За «валютной» волной инфляции следует ее «товарная» волна и все искусство состоит здесь в том, чтоб вовремя перескочить с одной на другую. Покажем это графически:
На рис.1 ось 0t – время, ось 0y – средний уровень цен или, что тоже самое, цена некоего средневзвешенного товара. Предположим, что инфляция отсутствует, что импорт-экспорт и прочие показатели рынка сбалансированы, что курс доллара является «нормальным», т.е. ни заниженным, ни завышенным. Поэтому цена доллара входит в средний уровень цен и никак не выделяется из массы цен других товаров. Поэтому средний уровень цен в течении времени 0-t0 показан одной горизонтальной линией. Цена доллара в этот период равна, положим, 10 руб. В момент времени t0 начинается инфляция, причем падение рубля становится причиной роста товарных цен, это значит, что рубль на валютном рынке обесценивается быстрее, чем на товарном. Поэтому в точке t0 линия среднего уровня цен расщепляется на две линии одна $ показывает рост курса доллара (=падения рубля), другая Т – рост товарных цен. В момент времени t1 инфляция на валютном рынке заканчивается, цена $ достигает 20 руб., с некоторым запозданием, в момент времени t2 цены и на товарном рынке достигают своего потолка, и вся система вновь приходит в равновесие.
Как на этом процесс можно заработать деньги, полагаю, ни для кого не является секретом. Если мы предвидим инфляцию, тем более являемся ее инициаторами, то до момента времени t0 мы должны скупать доллары и создать некий, так сказать оборотный капитал. Допустим, мы его создали в размере 1 млн. $. Затем в момент времени t1, когда инфляция достигнет максимума, мы должны продать этот миллион и получить в обмен 20 млн. руб. Далее перебрасываем эти деньги на товарный рынок и покупаем, скажем, дом за 20 млн. руб. После того, как инфляция закончиться так же и на товарном рынке, продаем купленный дом по возросшей цене, скажем, за 30 млн. руб. Конвертируем эти деньги в доллары по новому курсу и получаем 1,5 млн. $. Чистая прибыль, таким образом, 500 тыс. $ или 50% — неплохие деньги, если учесть, что весь процесс и соответствующая операция занимают по времени каких-то несколько недель.
Обобщим сказанное при помощи рис.2
На этом рисунке горизонтальная ось – время, вертикальная — % инфляции. Прямая cd – средняя величина инфляции за некоторый период времени. Кривая ab показывает падение (a) или рост (b) курса рубля относительно среднего уровня cd (т.е. инфляция на валютном рынке больше (a) или меньше (b), чем на товарном). Разумеется, курс рубля влияет на среднюю величину инфляции, т.е. курс рубля либо стимулирует, либо сдерживает рост товарных цен, однако от этого влияния я в данном случае абстрагируюсь, поэтому cd показана как прямая.
Как «делать деньги» на изображенном процессе колебания курса рубля опять таки комментариев не требует. В течение времени t0-t1 играем, как в описанном выше случае, на росте курса доллара и на рынке отечественных товаров, в течение времени t1-t2 играем на относительном росте («укреплении») курса рубля и на рынке импортных товаров. Вот и все, что касается технической стороны вопроса, а теперь займемся, так сказать, «метафизикой» этого процесса и некоторыми «нюансами».
Прежде всего, что такое площадь фигуры между cd и верхним горбом «a» кривой ab? Эта площадь показывает величину возможного спекулятивного дохода, так сказать спекулятивной ренты, которую можно извлечь из отставания товарных цен от валютных. Чем она определяется? Иначе говоря, насколько вообще инфляция на валютном рынке может отклониться от инфляции на товарном рынке? Величина этого отклонения определяется наличием в обществе свободных, т.е. не связанных товарным рынком денег, т.е. объемом сбережений; т.е. в нашем случае речь идет о том самом инфляционном навесе, о котором говорилось выше. Каким же образом можно «мобилизовать» эти деньги, т.е. вытащить их на валютный рынок? Для этого нужно создать ажиотаж, панику вокруг падения рубля. В таком случае даже незначительное первоначальное падение рубля вызовет обвал рублевой массы на валютный ранок и тем самым — взрыв валютной инфляции. – Никому ничего это не напоминает? Правильно, это ничто иное, как ФИНАНСОВАЯ ПИРАМИДА.
Правда в случае с заурядной пирамидой, в обращение вбрасываются пустые бумажки, затем обещаниями баснословных процентов создается ажиотажный спрос на эти бумажки. Пока этот спрос растет, т.е. доходы от продаж превышают выплаты дивидендов, пирамида растет, привлекая все новых и новых акционеров. Как только этот процесс останавливается или даже становится обратным, т.е. требования по дивидендам начинают превышать поступления от продаж, пирамида разрушается, ее основатели исчезают со всеми деньгами в неизвестном направлении, а последние покупатели оказываются первыми дураками, т.е. наиболее пострадавшими. В случае с валютной пирамидой в обращение выбрасываются отнюдь не пустые бумажки, а реальные деньги, в нашем случае – доллар. Однако сущность пирамиды от этого не меняется, просто если в первом случае стоимость пустой бумажки искусственно взвинчивалась начиная с нуля, то в случае с долларом – начиная с некоторого реального уровня, соответствующего реальной стоимости доллара. Даже более того, то, что доллар – реальные и не просто реальные, но мировые деньги лишь облегчало задачу строителям долларовой пирамиды – тем меньше надо было тратить силы, чтоб набить ему цену, раз он в глазах всего мира обладает твердой ценой. А то, что это цена потом искусственно завышается – кто это измерит и в этом разберется в условиях инфляционной паники – в этих условиях все ценности и критерии обретают призрачный характер.
Впрочем, для того, чтоб подорвать рубль и набить цену доллару, реформаторам, или дельцам, которым они потворствовали, и не понадобилось ничего делать, ибо все что можно и нельзя было уже сделано до них, «прокоммунистическим» правительством за время горбачевской перестройки.
Перестройка и началась с того, что с чего-то что вдруг взяли и всей стране повысили зарплату (на 20-30%). Вообще то этого повышения никто не требовал, никто никаких митингов с подобными требованиями не проводил (как это происходит сейчас), но правительство взяло и повысило, как будто со специальной целью вызвать инфляцию. Причем это было сделано без лишних слов, вообще молча, что само по себе уже подозрительно, ибо о каждом своем очередном благодеянии коммунисты обычно заранее трубили на весь мир.
Затем организовали алкогольный дефицит. Затем разразился (или так же был организован?) дефицит табачных изделий, затем — одного за другим — всего остального. В результате к 91 году с товарного рынка исчезло все, включая продукты первой необходимости. Где-то в средине этого процесса было принято постановление, разрешавшее свободное хождение доллара на внутреннем рынке. Это было сделано, как говорили, «в целях укрепления рубля», но эта мера так же укрепляла рубль, как удавка на шее повешенного укрепляет здоровье последнего. Правительство как будто официально отрекалось от собственной валюты, — не знаю, найдется ли в истории другой пример подобной «денежной» политики. Имея в виду общий «государственнический», «патриотический» характер тогдашнего правительства трудно предположить, что это решение было свободным и обдуманным. Скорее всего, некие «темные силы» навязали его правительству или каким-то образом протолкнули, пользуясь некомпетентностью министров и высших чиновников. — Вообще, если мы когда ни будь узнаем, каким образом это постановление появилось на свет, то мы поймем о перестройке больше, чем из бесконечной болтовни Горбачевых, Яковлевых и прочих прорабов и архитекторов перестройки.
Результатом всех этих усилий правительства явилось то, что к 91 году даже на бытовом уровне исчезли объявления типа «куплю-продам» взамен появились объявления «меняю» — бартер, словно раковая опухоль охватывал всю экономику. Рубль практически престал быть деньгами. Однако ничего, что могло бы заменить рубль, в экономике не было. Это означает, что рубль легко мог бы вновь СТАТЬ деньгами. Судьба рубля висела на волоске и полностью зависела от решений правительства.
Каковы могли быть возможные решения? Денежная реформа, в каком угодно виде была невозможна по причинам политическим. Оставалась единственная мера, которая сама собой напрашивается на ум, хотя бы потому уже, что полностью вписывается в контекст той политики либерализации торговли, которую потом начали проводить. Она состояла в том, чтоб выбросить на рынок государственные ресурсы, начиная от запасов потребительских товаров и кончая мелкими государственными предприятиями (ибо приватизация крупных не может быть проведена «немедленно»). Но правители, как всегда, пошли другим путем. Они не стали спешить с наполнением рынка, вообще ничего не сделали в этом направлении. И, кажется, не трудно понять почему: ведь в этом случае инфляционный навес стал бы таять и так, пожалуй, ушел бы сквозь пальцы. Мало того, еще чего доброго, сработал бы обратный механизм, так сказать, паники наоборот: ведь, в сущности, вселить веру в людей так же легко, как и подорвать ее. Инфляция, в конце концов, феномен не столько «денежный», сколько политический и психологический. Наблюдая как рубль на глазах «тяжелеет», т.е. обретает реальную стоимость, настроение населения могло бы радикально измениться: оно, возможно, не стало бы спешить с конвертацией сбережений в товары или валюту, и пожар инфляции начал бы угасать сам собой даже и без каких либо чрезвычайных усилий власти. Политические предпосылки для этого были – доверие к Ельцину было велико. Оставалось хотя бы отчасти наполнить это доверие «товарным» содержанием, хотя бы только продемонстрировать усилия в этом направлении и тем самым «придушить» инфляцию. Пусть бы даже у либералов ничего не вышло, но хотя бы их совесть была чиста в этом случае. Но, как видно, иные планы были на уме «финансовых стабилизаторов». Они либерализовали торговлю, т.е. предоставили гражданам свободу торговать всякого рода бытовым хламом, но вместо товарного они создали… ВАЛЮТНЫЙ РЫНОК и начали наполнять экономику не товарами, а… долларами. Это значит, они по своему решили судьбу рубля и решили В СВОЮ ПОЛЬЗУ.
Как уже было замечено, благодаря усилиям сначала коммунистов, а потом либералов, доллар и не пришлось «раскручивать». Либералам было достаточно ОБРАТИТЬ ВНИМАНИЕ населения на доллар, как единственную в «этой стране» реальную ценность, как немедленно возник едва ли не массовый психоз. Население страны, еще не зависящей ни от какого импорта, когда даже «Сниккерс» еще был едва ли не диковинкой, вдруг вообразило, что отечественные «денежные» бумажки – это только бумажки, а вот отпечатанные за океаном бумажки – так то настоящие деньги… Говорят, пустым рублям ничего не соответствовало на рынке, — а доллару то что соответствовало? Западный рынок? Но западный ранок тогда еще был на Западе, а не в России. В России же доллару «соответствовали» те же пустые прилавки. Но сверх того, в отличие от рубля доллару «соответствовало» нечто подороже любых товаров — слепая детская вера населения в Запад, т.е. в доллар. Доллар был не деньгами, а чем-то вроде фетиша (отчасти и до сих пор им остается для иных умов) и производил на среднего россиянина такое же впечатление, как консервная банка на дикаря. В преддверии рынка не дурно было бы рассеять этот гипноз, либералы же наоборот, принялись его культивировать и эксплуатировать.
В этих условиях достаточно было либерализовать валютный рынок и доллар сам полетел вверх. Но вот здесь встает тонкая проблема, которой мы уже касались выше.
Если бы реформаторы действительно либерализовали валютный рынок, т.е. оставили бы его в покое, то $ так бы и «улетел», т.е. цена его поднялась бы так высоко, что он стал бы недоступен для большинства населения, не нужен предприятиям, за исключениям экспортеров-импортеров; в тех условиях это означало, что он был бы вытолкнут на периферию экономики. Затем, поболтавшись в заоблачных высотах, он, в конце концов, опустился бы на почву торгового баланса и стал бы, с одной стороны, реальным показателем реальной инфляции, с другой – рычагом макроэкономического регулирования. Т.е. валютный курс начал бы играть свою нормальную, заурядную роль в экономической жизни… Но в этом случае возможность спекуляций была бы ограничена, долларовая пирамида в сколько ни будь значительных масштабах стала бы невозможной! Для того чтоб обеспечить то и другое, нужен стабилизационный кредит.
Обратимся вновь к рис.2. Мы говорили, что до момента t0, спекулянты должны скупать $. Но первое правило спекулянта – купить как можно дешевле. Это значит, что они должны скупать доллары, не вызывая роста его курса. На свободном рынке такое невозможно; это становится возможным, если Центробанк в этот же момент проводит валютную интервенцию за счет стабилизационного кредита. После того, как спрос спекулянтов насытился (точка t0), предложение $ сокращается, начинается его рост. В этот момент включаются механизм пирамиды, но опять таки, если в этот момент чрезмерно сократить предложение долларов, то курс «мгновенно» взлетит, потом, когда доллары начнут в массовом порядке продавать, он столь же «мгновенно» упадет, пирамида выродится в «пшик». Спекулянты в этом случае будут играть главным образом между собой; между ними будет циркулировать известная пусть даже крупная сумма денег, но это все «не то». Для того чтобы началась настоящая игра, необходимо привлечь на рынок ИЗ ВНЕ как можно бОльшую массу рублей, т.е. как можно больше игроков.
Пусть «денежный навес» был каким угодно большим, пусть он готов был в любой момент обрушиться на валютный рынок, но эти большие деньги рассеяны среди миллионов граждан, на каждого из которых, в среднем, приходилась относительно небольшая сумма. Но для того, чтоб пирамида начала выстраиваться, доллар должен быть доступен большинству населения. Это значит, что он должен расти не слишком быстро и на протяжении достаточно продолжительного промежутка времени, ибо помимо прочего многочисленная армия владельцев сбережений достаточно инерционна и требуется время, чтоб ее расшевелить. Все это легко представить с качественной стороны: для того, чтобы привести в движение значительную рублевую массу, противостоящая ей долларовая масса должна быть сопоставимых масштабов, иначе первая же волна рублей сметет доллары, последние вылетят с рынка и вообще из экономики и на этом игра закончится.
Стабилизационный кредит как раз и обеспечивает необходимую устойчивость и интенсивность долларового напора. За счет этого кредита динамика роста доллара поддерживается такой, чтобы стимулировать, провоцировать рост спроса на доллар со стороны все более широких кругов населения. Валютный рынок становится не просто «площадкой» где торгуют валютой, он становится насосом, активно втягивающим в себя все свободные рублевые сбережения населения. И какая при этом замечательная политика Центробанка: курс доллара растет, банк проводит долларовые интервенции – все «правильно», пойди кто и разберись сдерживается этим рост курса или наоборот поддерживается и подталкивается!
Так в самом общем виде выстраивается валютная пирамида. «Инфляционный навес» таким способом перекачивается из карманов граждан в закрома банков и карманы спекулянтов и немедленно выбрасывается на товарный рынок — отчасти с целью продолжения спекуляции, отчасти с целью удовлетворения спроса изголодавшихся по шикарной жизни бывших партийных и комсомольских работников (ибо они то и стали первыми банкирами). В бедной стране вспыхивает бешеный спрос на предметы роскоши. «Лишние» деньги из карманов реальных потребителей, минуя карманы реальных производителей, направляются в это противоестественное русло. В результате производство сокращается ускоренными темпами, себестоимость единицы продукции непомерно возрастает и таким-то образом и возникает парадокс, когда для потребителя цены слишком высоки, для производителя – недостаточно высоки, реальный сектор не может прийти в равновесие ни при каких ценах и обрекается на деградацию. «Шоковая терапия», таким образом, действительно обеспечивала шок, но безо всякой терапии. Однако вернемся к валютному рынку.
1.3
Еще более интересно продолжение описанного процесса, т.е. нижний горб кривой ab на нашем рисунке. Валютную пирамиду должна была постичь судьба всякой пирамиды – рано или поздно она обязана обрушиться. Однако этого НЕ ПРОИЗОШЛО! Оно конечно, доллар – не какая ни будь липовая акция, его стоимость ни в каком случае не может «обнулиться». Однако если его курс какое-то время рос быстрее инфляции и оказался завышенным, если сальдо торгового баланса, если не ошибаюсь с 93 г. было положительным (т.е. в результате внешней торговли в страну ввозилось больше долларов, чем вывозилось), если и в стабилизационных кредитах отказа не было со стороны западных кредиторов, то доллар просто обязан был упасть и, соответственно, должен был начаться обратный процесс сброса долларов в пользу рубля. И вот, этого то НИ РАЗУ не произошло! Центробанк рублевыми интервенциями поддерживал доллар на плаву. То есть во имя доллара он сам уже закачивал «лишние» деньги в экономику. Борцы с инфляцией поддерживали таким образом инфляцию даже и в тот момент, когда она могла бы снизиться сама собой безо всяких усилий с их стороны. То есть вместо того, чтоб подавить инфляцию, используя благоприятную конъюнктуру, вместо того, чтоб хотя бы ПРОСТО НИЧЕГО НЕ ДЕЛАТЬ, они подстегивали инфляцию, дабы подогнать товарные цены под сложившийся курс доллара, т.е. подвести под этот курс экономический фундамент! Российская экономика становилась, таким образом, простым придатком доллара.
(С учетом сказанного ясно, что вторая «половина» графика на риc.2 (нижний горб d) изображена неверно. Она должна была бы быть такой, как на рисунке, если бы ЦБ проводил здравую политику. Каковой же она должна быть в случае «больной» политики, согласно ее словесному «портрету», данному только что — пусть читатель нарисует сам. Я же и те два графика рисовать замучился – с моей квалификацией «чайника» это не просто.)
Однако этот этап инфляции не похож на предыдущий, здесь имеются «нюансы». Доллар относительно дешевеет, рубль дорожает – это значит, импорт становится относительно более дешевым и потому — более конкурентным и выгодным сравнительно и с отечественными товарами. В этом случае ЦБ своими рублевыми интервенциями оплачивает, прежде всего, прибыль импортеров – теперь на их улице праздник.
С другой стороны, цены на монопольные товары (сырье и энергоносители, жилье, услуги ЖКХ и т.д.) не сдерживаются никаким импортом и потому продолжают расти. Таким образом, отечественные производители оказываются между молотом и наковальней: с одной стороны, их «давит» конкуренция со стороны импорта, с другой – «душат» цены отечественных монополистов.
Если уж правительство сдерживает цены на потребительские товары посредством импорта, то оно обязано другой рукой сдерживать цены на энергоносители – вот тогда это будет борьба с инфляцией. Если же этого не происходит, если с инфляцией борются только «наполовину», то хотя номинально инфляция в этот период и снижается, в экономике начинает накапливаться «потенциал» инфляции. «Давление» в этот «котел» нагнетается еще и с другой стороны: «дешевый» $ выгоден импортерам, но невыгоден экспортерам, а они тоже хотят «праздника», их интересы на валютной бирже тождественны интересам спекулянтов, играющих на росте $. С другой стороны, если правительство не сдерживает их аппетиты на внутреннем рынке, то ясно, что и на валютном рынке оно долго упрямиться не будет, да это и бесполезно раз ситуация упущена на внутреннем рынке и повышение курса $ с каждым днем становится все более настоятельным объективным требованием экономики. «Упрямство» здесь даже вредно и не разумно и приводит лишь к тому, что в один прекрасный момент правительство сдает все позиции, так сказать, обращается в бегство, доллар взлетает, начинается паника и очередной виток инфляции. Но это уже вторичные процессы, вернемся на шаг назад.
Поскольку доллар таким образом держался (вернее его держали) на плаву, от него никто и не стремился избавиться; спекулянты, разумеется, играли на этом относительном понижении доллара, но население не спешило переводить свои сбережения, теперь уже долларовые, обратно в рублевые. Даже больше того, оно продолжало покупать $. То есть если раньше оно их покупало, потому что они были дороги, то теперь – потому что дешевы – это не какое-то чудесное свойство самого доллара, это особенность внутренней экономической политики. Именно эта «особенность» и составляет истинную суть «политики реформ» и только теперь мы эту суть можем до конца уяснить.
Прежде всего, ясно, что дело обстоит совсем не так что вот бушует стихия рынка, а либералы с нею самоотверженно борются. В реальной стихии за каждой волной следует спад, провал и чем выше гребень волны, тем глубже провал. Если же у вас есть волны, но нет провалов, если у основания волны у вас происходит то же самое, что и на ее гребне… другими словами, если подбрасываемая вами монета раз за разом становится… на ребро, то ясно, что тут что-то и не так. Это значит, что перед нами процесс не случайный, что нет никакой стихии или что эта «стихия» сознательно регулируется, направляется, ЭКСПЛУАТИРУЕТСЯ в определенных целях. Что же это за цели? Отчасти это уже ясно. Во-первых ясно, что дело, опять таки, обстоит не так, что накопленный при социализме инфляционный навес обрушился на рынок, вызвал инфляцию и тем самым разорил население. Посредством валютного рынка этот навес был аккуратно перекачен в карманы банкиров – в этой сфере и таким именно образом и был создан первоначальный капитал. Это первое.
Второе и, пожалуй, более существенное. Валютный рынок, как мы видели, был устроен таким образом, что действовал, как и всякий насос, по системе «ниппель»: посредством него доллары в экономику закачивались, но обратно не возвращались. Отсюда вывод несколько шокирующий, но от него уже невозможно уклониться: НЕ БЫЛО НИКАКОЙ ИНФЛЯЦИИ! в смысле: не в ней суть дела. Происходила долларизация, т.е. замещение, вытеснение рублевой массы долларами. Денежный навес никуда не исчезал, и он оставался столь же инфляционным в конце процесса, как и в начале (или, если угодно, в обоих случаях он был одинаково неинфляционным), он лишь перекачивался в карманы банкиров и одновременно конвертировался в доллары. – Вот это и есть главная мысль, ради которой написана эта статья. Поясним ее примером.
Положим, первоначальный рублевый денежный навес = 100 руб. При этом, булка хлеба = 20 коп. На 100 руб. можем купить 500 буханок хлеба. Если 1 $ = 1 руб., то на 1 $ можем купить 5 буханок хлеба. После «ликвидации» денежного навеса рубль оказался обесцененным, допустим в 10 раз. На 1 руб. мы можем купить теперь поэтому уже не 500, а 50 буханок хлеба. 1$ теперь = 10 руб. Не трудно видеть, что на один $ теперь, как и прежде можем купить 5 буханок хлеба. Спрашивается теперь – внимание!- а каков по величине ВОЗНИКШИЙ ДОЛЛАРОВЫЙ денежный навес? В процессе инфляции первоначальные 100 руб. постепенно разбухали номинально. НО РЕАЛЬНАЯ ТО ИХ СТОИМОСТЬ НИКАК НЕ МОГЛА УМЕНЬШИТЬСЯ, если только рубли не жгли, не оклеивали ими стены, т.е. не уничтожали их физически! Пусть прежние 100 руб. стали превращаться сначала в 200, затем в 500, наконец, в 1000 руб. Однако на эти 1000 руб. можем по новым ценам купить все те же 500 буханок хлеба, как и на прежние 100 руб. То есть реальная стоимость 1000 руб. = реальной стоимости прежних 100 руб. Если теперь предположим, что в любой точке инфляционного процесса стоимость $ не изменялась и при каждом обмене 1 $ на рубли обмен был эквивалентным, т.е. на каждый доллар обменивалась равное по стоимости (в данный момент) количество рублей, если, далее, рубли не жгли, не оклеивали ими стены, т.е. не уничтожали физически, то прежний навес, равный по стоимости прежним 100 руб. теперь существует в размере 100 $! То есть навес в результате инфляции не уменьшился, а был лишь конвертирован из рублевого в долларовый. На это можно возразить, что в ходе инфляции-конвертации тающий денежный навес (иначе говоря, остатки сбережений) никто не индексирует и не компенсирует, т.е. он уменьшается не только номинально (вследствие утечки рублей на валютную биржу и прочих «потерь»), но и по своей реальной стоимости, — ведь в этом-то и состоит весь «негатив» инфляции. Иначе говоря, рублевый навес «тает» (по стоимости) быстрее, чем формируется долларовый. Поэтому возникший долларовый навес по реальной стоимости заведомо меньше соответствовавшего ему рублевого. Это верно, если предположить, как мы и сделали, что реальная стоимость $ неизменна. Однако в действительности она РОСЛА. (Реальная стоимость доллара в период инфляции выросла по одним оценкам в 50 раз, по другим – в 10 раз. При этом, естественно, чем ближе оценщик к либеральным кругам, тем оценка ниже). То есть в результате инфляции не только обесценивался рубль, но и взвинчивалась реальная стоимость доллара; инфляция так сказать, выкачивала покупательную способность из рубля и закачивала ее в доллар. Поэтому количественные оценки здесь вообще весьма затруднительны и приблизительны. Но цифры здесь и не принципиальны, принципиален сам механизм этого процесса, принципиально то, что он вообще ИМЕЛ МЕСТО – т.е. то, что инфляция была механизмом не ликвидации, а экспроприации денежного навеса.
Еще один принципиальный момент: а откуда взялись эти 100$ долларового навеса, которые мы взяли в качестве примера? Притекли с Запада? Но оттуда они не могли прийти «просто так», ведь это, как нас уверяют, твердая валюта, в массе долларов нет ни одной пустой, необеспеченной банкноты, т.е. деньги на западном рынке связаны товарной массой. Правда, существуют всяческие сбережения, резервы и частные, и государственные. Но либо эти резервы так или иначе обеспечены, — и тогда непонятно как они могли появиться в России БЕЗ товарной массы, с которой они якобы СВЯЗАНЫ и которой ОБЕСПЕЧЕНЫ — либо они НИЧЕМ не обеспечены, т.е. столь же пусты, как и рубль… Не мудрствуя лукаво можно сказать, что пресловутые 100$ были попросту НАПЕЧАТАНЫ на Западе специально для России, дабы удовлетворить «законную» потребность россиян в «твердой» валюте. Итак, ПУСТЫЕ 100 руб. замещаются ПУСТЫМИ же 100 $. Или еще «лучше»: реальная стоимость выкачивается из рубля и закачивается в пустые доллары; пустой доллар становится полноценной валютой ЗА СЧЕТ обесценения рубля. — Такова суть гайдаровских реформ в денежной сфере. Можно восхитится, как посредством этого фокуса был произведен глобальный переворот: экспроприация населения, создание первоначального капитала, подкуп Западом нашей так называемой элиты, подпадание России под экономическую зависимость от Запада, наконец. Доллары втягивались в экономику уже и не только в качестве средства сбережения, но и как средство обращения. То есть доллар захватывал экономическое пространство России – В ЭТОМ действительная суть процесса, а не в инфляции, которая явилась лишь механизмом его реализации.
И не затем сдерживалось падение доллара, чтоб облагодетельствовать потребителя (дешевым импортом) как заявлялось, а потому что именно в случае этого падения рубль мог бы стать РЕАЛЬНЫМИ ДЕНЬГАМИ. В этом случае с глаз населения спала бы пелена, оно воочию бы увидело, что доллар не обладает никакими чудесными свойствами, что это в конце-концов такая же бумажка, как и рубль, что вся эта возня с «бумажками» на валютной бирже – всего о лишь спекулятивная игра с сомнительными целями, а не какое-то таинство, где правят «законы рынка», понятные лишь «профессионалам»; что государство своей денежной политикой должно укреплять рубль, а не подрывать его, прикидываясь, будто рубль «по природе» ущербен в сравнении с долларом. Короче говоря, вселить доверие к рублю и тем самым ликвидировать наиболее глубинные корни инфляции и долларового предрассудка – вот что было БЕЗУСЛОВНО НЕДОПУСТИМО для реформаторов. Рубль не должен был эмансипироваться от доллара, не должен был обрести «суверенитет», единственной «суверенной» денежной единицей в России должен быть доллар, а его ВЛАСТЬ – единственной реальной властью.
Отсюда ясно, почему западные кредиторы были столь лояльны к реформаторам и продолжали выдавать стабилизационные кредиты, прекрасно видя, что эти кредиты, по меньшей мере, ничего не стабилизируют. Решалась огромной важности задача: шел процесс долларизации российской экономики, т.е. процесс ликвидации финансового суверенитета России. Эта задача дорогого стоит на ее фоне воровство каких ни будь банкиров – пустяковая разменная карта.
Наконец третья цель, в достижении которой так же был глубоко заинтересован Запад – захват западными производителями российского рынка. Какой бы ни была кредитная и денежная политика реформаторов – дело десятое, другим важнейшим ее свойством, помимо перечисленных было то, что она выкачивала деньги из реального сектора и тем самым оказывала разрушительное воздействие на экономику, следовательно, распахивала двери для импортных товаров и тем самым ставила Россию так же и в товарную зависимость от Запада.
Итак, не финансовая стабилизация, не рыночные реформы и прочее тому подобное, но обслуживание стратегических интересов Запада – вот что было действительным, ГЛАВНЫМ содержанием политики реформаторов. Финансовая зависимость России от Запада была достигнута еще при Горбачеве (внешний долг). Реформаторы были призваны затем, чтобы продолжить и углубить ту же политику. Их воровство с этой точки зрения даже и не воровство, а своего рода зарплата, награда за службу. Так в старину царь направлял своих бояр в провинцию, дабы они правили от его имени, а заодно и кормились за счет населения. А что бы те бояре себя не обижали и кормились как следует, царь предоставлял им иммунитет, т.е. узаконенную безнаказанность за действия на «подведомственной» территории. — Так и реформаторы: занимались тем, что правили «именем Запада», т.е. отстаивали и выстраивали суверенитет (финансовый и экономический) Запада на территории России и за эту верную службу Запад предоставил им свободу вознаграждать самих себя «не скупясь». — Как иногда легко политические модели сермяжной русской старины вписываются в современную «постиндустриальную» и компьютеризованную «прозападную» действительность!..
Период валютных пирамид закончился, я полагаю, примерно в 94 г. Тогда некоторые коммерческие банки на свой страх и риск сами начали выстраивать пирамиды, привлекая вкладчиков обещаниями высоких процентов и временно выплачивая эти проценты за счет притока вкладов – верный признак, что игра на валюте «по крупному» закончилась – «денежный навес» в основной своей массе был «приватизирован» и поделен. В то же время начали плодиться как грибы после дождя всякого рода АО (вроде МММ) – пирамиды уже в самом чистом виде. Тогда только общество поняло, да и то с запозданием, после того, как рухнули наиболее скандальные из этих пирамид, с чем имеет дело. То, что и с самого начала реформ денежная политика правительства состояла в строительстве пирамид – об этом как-то не догадывались. Некоторые даже вообразили, что Мавроди (основатель МММ) и является настоящим изобретателем пирамиды, в то время как ее придумали за несколько столетий до него. Между тем правительство оставалось верным себе: как только прошла первая волна приватизации и оно вновь «сосредоточилось» на финансовых проблемах, так немедленно занялось строительством очередной пирамиды – ГКО – пирамиды уже в среде самих банков и иностранных спекулянтов. Однако все это уже другая история.
Часть 2. РЕАЛЬНОСТЬ.
2.1 Неплатежи
В первые дни 92 года, едва очнувшись после новогодних праздников, общество было оглушено очередным, вторым по счету – первым был развал СССР – подарком демократов – либерализацией цен. В результате этого мероприятия цены мгновенно взлетели, и далее начался их неудержимый рост. Причем цены росли БЫСТРЕЕ денежной массы (денег в обращении), БЫСТРЕЕ доходов, БЫСТРЕЕ валютного курса. И еще особенность: цены на товары производственного назначения росли быстрее цен на потребительские товары. Отсюда казалось бы сразу же следует вывод, что антиинфляционная политика реформаторов, направленная на сдерживание роста денежной массы, в корне была не верна, ибо инфляция возникала не в монетарной сфере, а в реальном секторе, в сфере производства; т.е. не на стороне спроса – из чего как будто исходили реформаторы, — а на стороне предложения. Какой же смысл, спрашивается, ограничивать рост денежной массы, если этот рост являлся, по видимому СЛЕДСТВИЕМ, а не ПРИЧИНОЙ инфляции? Однако, не будем спешить с выводами: из указанного выше факта еще ровно ничего не следует…
Что касается причин роста цен, то многие из них были очевидны не только для экономистов, но и для рядовых обывателей. Экономическая ситуация в стране являла собой адскую смесь инфляционных факторов. Первый из таковых – практически уничтоженный потребительский рынок.
Это было главной «победой» «нового мышления» в области экономики. Но что удивительно, пришедшие на смену «новым мыслителям» реформаторы, не только не попытались реанимировать рынок, но и произвели, так сказать, контрольный выстрел: о либерализации цен был объявлено за пару месяцев ДО либерализации. Это все равно что в переполненном кинотеатре наглухо запереть все входы-выходы и потом завопить «Пожар!!!». Население бросилось в магазины, смело последние остатки товаров, рубль не то что бы рухнул, он просто перестал быть деньгами. – Это мера, вернее черточка, штришок в политике реформаторов – нечто иррациональное, необъяснимое, настораживающее; это как иногда в поведении какого-нибудь «казачка» проскальзывает нечто такое, что наводит на мысль: а не «засланный» ли он?… Ничего не сделали для наполнения рынка товарами? – пусть. Даже не попытались этого сделать? – пусть. Вообще бы ничего не делали – и это было бы понятно. Но зачем делать нечто прямо противоположное тому, что требовалось: зачем провоцировать панику и тем самым добивать рынок? Объявлять населению заранее о либерализации цен дабы оно, в преддверии этого бедствия, запаслось впрок товарами. – Это что: слабоумие или некий тонкий ход? Или следствие обычной советско-колхозной неразберихи, бестолковщины и «заботы о трудящихся»? – Каждый волен догадываться как ему угодно, однако, только лишь ДОГАДЫВАТЬСЯ: точных ответов на поставленные вопросы, по видимому, уже не добиться ни от кого и никогда…
Разваленный рынок означал диктат продавца и производителя. Этот диктат многократно усиливался монопольным положением производителя:
«На территории СССР возник единый народнохозяйственный комплекс, где почти каждое звено является уникальным, не имеющим заменителя, а все звенья связаны единым технологическим процессом». (С.Алексашенко. «Жесткая финансовая политика…». ВЭ №12 1992г. стр.43)
Конкуренция при социализме немыслима, таков его принцип, соответственно, трудно себе представить что-либо более антирыночное, чем социалистическое производство, антирыночное уже по одной своей материальной структуре, когда едва ли не каждый производитель является монополистом. Можем поэтому оценить всю отвагу, или авантюризм, или невежество (нужное подчеркнуть) реформаторов, надеявшихся именно на этой производственной базе создать рынок в течении полугода или года. – Прямо как большевики, надеявшиеся после захвата власти построить в крестьянской России коммунизм в течении 10-15 лет.
И опять таки указанная особенность советской экономики многократно усугублялась той юридической атмосферой, которая сложилась к концу перестройки. Именно атмосферой – статусом или состоянием это не назовешь, ибо к 92 г. в этой области не осталось уже ничего «состоятельного», определенного. Государство оставалось собственником всего и вся, но сложило с себя «руководящую и направляющую» роль. При этом приватизация к концу 92г. по всем отраслям – единицы проц. вместо планировавшихся 50-60 (ВЭ №2 1993 стр.6). Экономика в 92г. — это царство бесхозяйственности и безответственности в самом прямом и полном смысле этих слов.
Можно было бы предположить, что если не юридическим, то фактическим собственником в этих условиях оказалось руководство предприятий, но и этого не произошло. Социализм взрастил целое поколение совковых «хозяйственников», которые умели лишь выполнять план… впрочем, даже и этого не умели. Они могли лишь втирать очки министерскому начальству, подтасовывать показатели; при этом, разумеется, интриги, карьера, сопутствующая всему этому возня т.д. и т.п. Плюс марксистско-ленинская фразеология на устах. С пустотой в башке, марксизмом-ленинизмом на языке, с одними шкурными инстинктами за душой – не столько хозяйственники, сколько антихозяйственники, способные ни за понюх табаку развалить любое дело.
Таким образом объективная, юридическая бесхозяйственность гармонично дополнялась бесхозяйственностью субъективной, когда среди толпы «крепких хозяйственников» не найти и одного толкового хозяина.
Итак, бесхозяйственность изнутри и снаружи, «и в головах, и в клозетах», технологический монополизм и диктат производителя на рынке, вернее на его развалинах – таковы главные причины инфляции (на множестве второстепенных не останавливаюсь). Любой из этих причин достаточно, чтоб и здоровую экономику опрокинуть, тут же сошлось все к одному. Отсюда ясно, что хотя деньги переоценить и мудрено – ибо деньги и есть овеществленная ценность — монетаристы допустили именно эту ошибку. Даже если бы вообще денег не было, даже если бы правительство их уничтожило, даже если бы никто не покупал никаких товаров, цены все равно бы росли — как монумент иррационализму социалистической экономики а так же вечному вожделению хозяйствующей «элиты» решить «на халяву» все проблемы.
Поэтому нет ничего удивительного, что, собственно говоря, именно это и произошло. То есть… НИЧЕГО НЕ ПРОИЗОШЛО, в смысле: с началом гайдаровских реформ ничего не изменилось, предприятия продолжали работать как и прежде, не обращая внимания на спрос, вообще на «денежный» фактор:
«… цены повышаются, счета не оплачиваются и все ждут, что государство в лице ЦБ единовременным актом обслужит сумму неплатежей новой чрезвычайной кредитной эмиссией». (ВЭ №12 1992 стр.14)
При социализме убытки предприятий либо списывались, либо покрывались банковскими кредитами – это было почти технической процедурой: ведь согласно марксисткой науке деньги и финансы вообще были чем то вторичным по отношению к материальному производству. И Гос. банк СССР был, в полном соответствии с ленинскими идеями, не кредитным учреждением, а счетоводческой конторой, обязанной ОБСЛУЖИВАТЬ реальное производство. Соответственно, и понятие банкротства отсутствовало даже и в теории. Поэтому для предприятий был чем-то неслыханным, непостижимым отказ государства и ЦБ выполнять свою «фундаментальную» функцию — финансировать производство, – а как раз в этом и стоял смысл политики Гайдара по отношению к производственной сфере. «Самофинансирование», о котором болтали с 60-х годов на деле оказалось праздной выдумкой «передовых экономистов», с которой предприятия и не думали считаться, не желали даже «понимать». «Спросовые ограничители почти не воспринимаются как реальные», — вынужден был констатировать сам Гайдар (ВЭ №2 1993 14). Мало того, предприятия не только игнорировали спрос со стороны внешнего потребителя, даже в своей внутренней деятельности они ничего не желали менять:
«Предприятия, получив информацию о росте цен на энергоресурсы в 5 раз, включили этот рост в себестоимость, не утруждая себя снижением затрат, т.е. к концу января (92г.) ценовые искажения, существовавшие в советской экономике были воспроизведены в новом масштабе цен». (С.Алексашенко. ВЭ №12 1992 45).
То есть не изменилось ничего.
«Для нашей монопольной экономики вполне естественно, что неплатежеспособность (политика ограничения денежного спроса) не привела ни одно из предприятий к реальному банкротству: не прервалась инерция деятельности, вернее, инерция поглощения материальных ресурсов и выплаты зарплаты, на что был сделан расчет монетаристского курса…» (Рогова. ВЭ №12 1992 69)
И наконец, главный вывод, вернее, главное явление:
«Естественной реакцией госпредприятий на жесткость финансовой политики… стала фактически деятельность… вообще без денег: до 3 трлн. руб. неплатежей только по России…» (Рогова ВЭ №12 1992 68)
Это называется «нашла коса на камень»: в ответ на жесткую финансовую политику правительства предприятия начали кредитовать друг друга, т.е. отпускать друг другу продукцию в долг и тем самым поддерживать производство друг друга. Неплатежи, таким образом, стали разновидностью кредитных денег и предприятия сами стали эмитентами этих денег.
«Сверхжесткая денежная и кредитная политика практически не оказала действия на поведение предприятий. Они стали искать заменители денег – неплатежи.» (Алексашенко №12 1992 46)
В ответ на «антисоциалистическую» политику правительства, социалистическая, по сути, экономика сама начала генерировать среду своего существования. Причем процесс этот зашел значительно дальше, чем можно было бы предположить, и принял тупиковый характер: а именно, даже те предприятия, продукция которых была востребована на рынке и которые потенциально могли бы успешно функционировать в рыночных условиях, не могли осуществить соответствующий переход как раз по тем самым причинам, которые создало правительство (зажатый кредит, высокие налоги и проч.). Им было выгоднее подчиниться общей тенденции и работать как прежде и как все, не обращая внимания ни на какой рынок. То есть, рыночные реформы провоцировали антирыночное поведение предприятий! (Алексшаенко. ВЭ №12 1992 53) Это уже и не «коса на камень», это – лобовое столкновение: с одной стороны, инертность всей экономической махины, которая каждым мгновением и во всех точках своего функционирования ломает логику реформ, с другой стороны — воля нескольких лиц во главе с Гайдаром, на которой эта логика только и держалась. Здесь не было и речи о каком-то компромиссе, о некой «равнодействующей», это было чисто разрушительное противостояние: правительственная политика загоняла экономику в тупик, с другой же стороны тяжесть всех соответствующих издержек ложилась исключительно на правительство. Поэтому: либо правительство рано или поздно должно было быть раздавлено этой тяжестью, либо, в случае победы правительства, производство должно было едва ли не полностью остановится, при этом не трудно представить, что первым следствием этой катастрофы явилась бы ликвидация всеми ненавидимого правительства. И опять таки можно подивиться оптимизму (или критицизму) либералов: к концу первого полугодия 92г., когда неплатежи достигли запредельной отметки (3,1 трлн. руб.) они воображали (а иные из них и до сих пор воображают!) что экономика «стояла на пороге стабилизации, структурной перестройки». (ВЭ №3 1993 31) Казалось еще немножко «дожать» и желанные рыночные сдвиги в реальном секторе наконец начнутся… И они были правы: если бы дожали, додавили до последнего, то соответствующие сдвиги непременно начались бы, простое чувство голода заставило бы предприятия «сдвигать» свою деятельность в рыночном направлении. Но и предприятия и население в целом были совершенно правы в нежелании своей шкурой расплачиваться за реформы. И дело не только в «шкуре»: тупиковый характер ситуации обрекал экономику на разрушение, а не на перестройку, переход к рынку в этих условиях если и был возможен, то ценою огромных материальных потерь и на самом низшем уровне, как в технологическом, так и в социальном отношениях. Причем велика была вероятность того, что стихийный распад общества начался бы прежде, чем этот уровень был бы достигнут. Соответственно, противодействие реформам со стороны общества было уже простым проявлением инстинкта самосохранения, а не сколько ни будь осознанной антирыночной «политики». Но тем самым борьба обретала тем более бескомпромиссный характер.
Самым худшим исходом этой ситуации была бы «безусловная победа» той, либо другой стороны: в случае победы предприятий – гиперинфляция и развал, в случае победы правительства — нулевая инфляция и остановка производства, т.е. то же развал. Каждая из сторон не позволила другой одержать победу, и слава богу; чувство самосохранения обоих не позволило довести напряженность противостояния, до той степени, когда стал бы неизбежен взрыв (и, стало быть, опять таки развал), и опять таки слава богу . Но и развал, т.е. стихийное разрушение социалистической экономики, как ни крути, был неизбежен. Единственный «компромисс» состоял в том, чтоб его смягчить, РАСТЯНУТЬ ВО ВРЕМЕНИ. Впрочем сознательно этот компромисс никто не озвучил: все пошло просто и само собой, т.е… стихийно. Дабы не допустить массовой остановки производства, ЦБ в середине года начал выдавать кредиты, были проведены взаимозачеты. То есть правительство оплатило таки совокупный вексель (в виде неплатежей), предъявленный ему предприятиями. Иначе говоря, оно признало неплатежи за настоящие деньги, соответственно, денежная масса возросла на величину «учтенных» неплатежей. Тем самым было обеспечено продолжение воспроизводства, но и одновременно, рост цен, валютного курса, т.е. ускорение инфляции. Временной интервал между вбросом денег в экономику и инфляцией давал некоторую передышку, однако по истечении этого времени правительство было вынуждено вновь начать зажимать денежную массу, вызывая со стороны предприятий ответную и описанную выше реакцию. Таким образом начинался очередной «диалектический» виток спирали, но не развития, а разложения и развала…
2.2 Валютный рынок
А что же валютный рынок – что там происходило, в смысле каковы были действия реформаторов в этом секторе экономики? Странно, но к этой теме у экономистов в 92 и последующих годах интерес вялый. И напрасно, т.к. именно здесь раньше всего и острее всего проявился весь драматизм реформ, в отличие от «тупого» противостояния реформаторов и директоров предприятий в реальном секторе.
По причине этой вялости интереса информации о мерах правительства в сфере обращения валюты очень мало и она носит отрывочный, «точечный» характер. Поэтому я вынужден «интерполировать», т.е. имея перед глазами несколько таких «точек», попытаться восстановить «траекторию» правительственной политики и общий характер ситуации в данной сфере.
Первый факт, имевший место еще до начала реформ – завышение реального курса доллара, произошедший в 91г: если в 90г. $ стоил 5 руб., то в конце 91г. – 150 руб. И это легко объяснимо: ведь именно в 91г. рубль уже не просто обесценивался, а как бы утрачивал уже само КАЧЕСТВО денег. За 92г. курс подскочил еще в 3 раза, т.е. до 450 руб. (цены за этот же год выросли в 26 раз.) Но это – номинальные показатели, во сколько же раз был завышен реальный курс, мнения разные. Некоторые считают – в десятки раз (напр. Рогова ВЭ №12 1992), Хасбулатов в одном из своих «критических» выступлений того периода называл цифру – в 15 раз, видный либерал Е.Ясин соглашается на 7 раз, наконец в докладе Б.Федорова (министр финансов в 1993г.) приводится цифра — в 6 раз на начало 93г. (ВЭ №1 1994г.)
Но это – цифры, а как нам оценить само КАЧЕСТВО ситуации в валютной сфере, сущность и тенденцию процессов, которые там происходили? На настоящую дорогу в этом вопросе нас выводит, как мне кажется, статья Дж.Росса «Российская экономика в тупике» в «Вопросах экономики» №3 1994г.
Дж.Росс пишет – как топором рубит. Главная мысль статьи: с начала 90-х годов Россия наращивает экспорт металла и энергоресурсов. В результате мировые цены на эти товары на протяжении того же времени падают, что влечет за собой падение темпов инфляции в странах Запада. С другой стороны, рост российского экспорта обусловлен падением внутреннего производства в России и высвобождением соответствующих ресурсов. Таким образом за счет России обеспечивается снижение инфляции на Западе. – Это одна сторона дела. Другая сторона – вывоз капитала: средства от экспорта продукции всеми путями, законными и незаконными, вывозятся на Запад же в размере примерно 15 млрд. в год, и этот процесс идет по крайней мере с 1990 (!) года.
«Вывоз денег из России в страны «большой семерки» намного превосходит перевод средств из стран «большой семерки» в Россию… Вопреки расхожему мнению совершенно ясно, что не «большая семерка» предоставляет свои ресурсы России, а Россия помогает «большой семерке»… Помощь, оказываемая Россией «большой семерке», составляет как минимум 20 млрд. $ в год – 15 млрд. путем вывоза капитала и по меньшей мере 5 млрд. вследствие поставок дешевых энергоносителей и металлов. Обратно в виде помощи Россия получила около 2 млрд. $.» (ВЭ №3 1994 23.)
Вывод из сказанного:
«Кризис бюджетного дефицита и обменного курса рубля был полностью искусственным. Приведенные данные показывают, что рост бюджетного дефицита и падение… курса рубля вызваны искусственными причинами, т.е. они стали результатом экспорта капитала, а не каких-либо внутренних процессов в российской экономике.» (24)
Дж.Россу почему то не пришло в голову, что зато сам этот экспорт капитала является результатом как раз этих «внутренних процессов в российской экономике». – Замечание по ходу дела, но мы к нему еще вернемся…
Вывозимые средства могли бы быть заимствованы государством и использованы для безинфляционного покрытия бюджетного дефицита (приводится пример Италии). Но поскольку они утекают за границу, государство оказывается вынужденным либо сокращать расходы, что влечет за собой невероятные социальные и экономические трудности, либо повышать налоги, что подавляет внутренне производство. – Эти соображения Дж.Росса вскрывают весьма простую, даже примитивную анатомию наших пореформенных проблем. Всеобщее безденежье буквально душило страну, реформаторы поучали нас, что надо жить по средствам, затянуть пояса, экономить на том и на этом, несли прочую галиматью в подобном же духе. И при этом они же спокойно смотрели, как миллиарды долларов утекают за рубеж. Но «спокойно ли»? Скорее сочувственно и даже заинтересованно. Дж.Росс приводит следующие слова тогдашнего зам. министра внешнеэкономических связей И.Матерова:
«К следующему лету, когда цены в России достигнут мирового уровня, внутри страны останется очень немного платежеспособных покупателей. Предприятия обанкротятся, а у нас будет еще значительный запас сырья, которое, конечно, пойдет на экспорт.» (22)
А вырученные $ пойдут на заграничные счета деятелей, вроде Матерова. В предвкушении этой приятной процедуры Матеров как будто потирает руки и с нетерпением ждет «следующего лета», когда предприятия наконец-то обанкротятся…
И наконец. Последний вывод Дж.Росса:
«… В России не существует ни кризиса бюджетного дефицита, ни кризиса обменного курса рубля. Кризис происходит лишь потому, что в полном противоречии со своими национальными интересами и экономической логикой Россия допустила вывоз капитала объемом примерно в 30 млрд. $ (считая с 1990г.), в тот момент, когда у нее имеется большая международная задолженность и огромная потребность в ресурсах для капиталовложений в собственную экономику и финансирования бюджетного дефицита». (25)
Боже упаси меня вдаваться в обсуждение мер по борьбе с вывозом капитала. – Эта тема, как и «права человека», — идеологический туман, которым скорее прикрывают, чем вскрывают действительные проблемы. Несмотря на радикализм выводов Дж.Росса, они НЕДОСТАТОЧНО радикальны. Мало сказать, что «в России нет ни кризиса бюджетного дефицита, ни кризиса обменного курса». К этому следует еще добавить, что в России нет (тогда не было) и… проблемы вывоза капитала! Вспомним одну деталь: в 90-91 гг., когда начался масштабный вывоз капитала, о приватизации еще не было и речи, т.е. ВСЕ предприятия страны оставались в государственной собственности. Приватизация едва началась только к концу 92г. Но, не наводя справок и не рискуя при этом сильно ошибиться, можно утверждать, что и к 94г. ни одно из крупных сырьевых предприятий еще не было приватизировано, а если некоторые и были, то за государством оставался контроль над ними, по крайней мере, формальный. Следовательно, речь должна была идти не о проблеме вывоза капитала, а о хищении государственной собственности.
Государственные чиновники кончено могли, продолжая порочную традицию перестройки, рассматривать юридически государственные предприятия как фактически частные. Но кто же был собственник, в таком случае? Начальство предприятий плюс всевозможные паразитические структуры, возникавшие тогда вокруг предприятий и высасывавшие их активы. Но вот здесь-то и «заковырка»: ни «начальнички», ни все их прихлебатели сами-то себя собственниками не считали и это, между прочим, говорит скорее в их пользу, чем против, говорит, именно о том, что вся эта публика отличалась бОльшим здравомыслием, чем идеологи перестройки. Любой начальник понимал, не мог не понимать, что он — «собственник», пока занимает свое кресло, этот-то статус временщика и предопределяя все его поведение. Мало того, после прихода к власти Ельцина (август 91) стало ясно, что приватизация неизбежна и тем самым положение всех «участников процесса» стало еще более зыбким и неопределенным. Простой здравый смысл диктовал, что в этой мутной воде надо, пока не поздно, хватать что плохо лежит, и прятать подальше. Отсюда вывоз капитала. И надо было быть очень наивным, чтобы полагать, что этот процесс можно было остановить какой-то «экономической политикой».
Остановить его, как и всякое преступление, можно было лишь прямыми репрессиями. Если уж весь корень зла состоял именно в неопределенности прав собственности, то государство как раз и обязано было первым делом устранить эту неопределенность: юридически государственная собственность должна и фактически стать государственной: рента доставляемая сырьевыми отраслями, т.е. ПРИРОДНАЯ РЕНТА – речь идет прежде всего именно о ней – должна быть мобилизована государством, а все соответствующие счета, рублевые, долларовые, какие угодно и где бы они не находились – перейти в распоряжение государства. И речь шла не только об упорядочении прав собственности: природная рента – единственный, по крайней мере, главный – и он еще будет долго оставаться таковым – ресурс, за счет которого государство вообще может существовать, решать общественные задачи, проводить те же реформы. То есть речь шла о САМОСОХРАНЕНИИ государства. Поэтому пусть бы все шло прахом: вечно убыточные колхозы, шахты, не конкурентно способные предприятия и т.д. и т.п. – пусть бы все это стало «добычей» чубайсовской приватизации, раз уж государство все равно утратило контроль за всем этим «хозяйством», но ГЛАВНОЕ богатство страны, за счет которого только лишь она способна существовать, это богатство должно было перейти под безусловный контроль государства (юридические формы не важны). Это был единственный правильный взгляд на вещи и единственно правильный подход к проблеме вывоза капитала (в том виде, в каком она тогда существовала). Отсюда ясно как мы должны оценивать действия реформаторов, когда в ходе последующей приватизации и в особенности в результате залоговых аукционов наиболее рентабельные и «государствообразующие» предприятия страны были розданы ДАРОМ каким-то случайным лицам. То есть реформаторы как будто ставили пред собой задачу РАЗОРЕНИЯ государства и если они ставили перед собой эту задачу в 96г. (залоговые аукционы) то почему они должны были действовать и думать иначе в 92г.?…
И вот здесь — некая запятая, о которую спотыкаешься, словно о кочку. Из сказанного, казалось бы, должно быть ясно, насколько «антинародное правительство» должно было быть далеко от мысли «национализировать» счета экспортеров в 92г. – этой единственно здравой меры, которая позволила бы по-настоящему взяться за решение важнейших проблем, стоявших тогда перед государством, — и тем не менее, правительство попыталось сделать ИМЕННО ЭТО (по крайней мере, насколько я могу судить). В первом полугодии 92г. правительство арестовало счета почти всех держателей валюты и пригрозило, что будет в судебном порядке преследовать тех, кто продолжает вывоз капитала. (ВЭ №2 1993)
И вот… из этого ничего не вышло. Самая здравая мера, как оно обычно бывает в нашем отечестве, оказалась самой неосуществимой. Почему? – Это одно из тех «почему?», на которые так и хочется ответить одним словом «потому!» — настолько невозможен краткий и ясный ответ на подобные вопросы. – Потому что недостаточно арестовать счета экспортеров, надо обеспечить контроль и управление над соответствующими предприятиями; потому что, этот контроль и управление систематически разрушались со времени перестройки и повернуть эту реку вспять было не просто; потому что эту меру как «прокоммунистическую» совершенно не восприняла бы демократическая общественность и подвергло бы правительство обструкции, если бы оно решилось быть последовательным на этом пути; потому что действия по возвращению государству доходов с сырьевых отраслей начал только Путин, да и то на втором сроке своего президентства, да и то мы помним с каким трудом и издержками это делалось (дело ЮКОСа). И потому наконец, что эта политика противоречила либеральной сущности самого правительства. Здравый взгляд на вещи диктовал путем репрессий положить конец вывозу капитала (=расхищению госсобственности), но – не бывать плешивому кудрявым! – либеральное правительство, пришедшее к власти на либеральной волне, не может действовать авторитарно, — а именно такой образ действия диктовался самой СУТЬЮ проблемы, действуя только ТАК, т.е. авторитарно ее можно было решить. Но как действовать авторитарно, если либерализм напирает снаружи и распирает изнутри? И правительство отступило…
То, насколько превратно вообще вся эта проблема понималась не только «обществом», но и профессиональными экономистами, показывает пример Н.Шмелева в беспристрастности и честности которого, в отличие от либеральных демагогов, не приходится сомневаться. Арест счетов он называет «непростительной глупостью» (ВЭ №2 1993) – Действительно, глупо начинать дело, не имея сил и решимости довести его до конца, — разве что с этой точки зрения правительство выглядело глупо. Но Шмелев-то само это «дело» считает глупым. Охая и ахая насчет «ошибок», «глупостей», «дикостей» реформаторов, он встает на сторону тех, кто
«вполне справедливо не доверяя ему (правительству) ни на грош, предпочитает всеми правдами и неправдами держать свои деньги за границей. А что бы вы хотели, позволительно спросить, если например, в отношении физических лиц правительство пошло на такую дикость (арест счетов) всего-то ради каких-то несчастных 350 млн.$? Да их надо было, что называется, кровь из носу, но занять, выпросить, взять под залог чего угодно, но только ни в коем случае… не допускать превращения Российского государства в банкрота, в обманщика в глазах тех порядочных людей, которые имели неосторожность поверить ему. Уверен, много еще правительству придется привести извинений, клятв и обещаний, прежде чем этот шок забудется и люди (и предприятия) опять поверят ему. Да и поверят ли?» (106)
«Порядочные люди» с 350 млн.$ «на руках» в 92г., в России так же были невозможны, как плачущие большевики во времена Маяковского. Тут уж либо порядочность, либо миллионы, третьего не дано. По крайне мере явно не стоит по поводу этих арестованных миллионов $ голосить в том же духе и тоне, в каких все тогда голосили по поводу «гробовых», которые «украл Гайдар» у «несчастных стариков»… И если государство пытается вернуть контроль над государственной собственностью, то почему оно становится от этого обманщиком и банкротом? Перед кем и за что оно должно извиняться, в чем клясться? В том, что впредь не посмеет препятствовать теневой приватизации госсобственности? – С каким как будто даже упоением Шмелев соскальзывает в этот глубоко порочный взгляд, когда всегда и во всем в России виновато государство – это тот яд, который всегда отравлял и еще по видимому долго будет отравлять нашу общественную атмосферу… Пусть государство действительно виновно в том и в этом, но хоть объективности ради признай, что ситуация вовсе не так просто, как кажется, или как расписывают иные «порядочные люди», которые «правдами и неправдами» вывозят упомянутые миллионы за границу, т.е. РАЗВОРОВЫВАЮТ ГОСУДАРСТВО…
Итак, правительство отступило, т.е. оно СДЕЛАЛО ВИД, что в лице экспортеров имеет дело с ЧАСТНЫМИ СОБСТВЕННИКАМИ. Что же дальше, каковы были его дальнейшие шаги? Далее правительство действовало классически, можно сказать по учебнику, словно прилежный школьник. В любом учебнике написано, что если государство сталкивается с острой нехваткой валюты, то оно обязывает экспортеров продавать ему всю полученную ими валюту и затем распределяет эту валюту между импортерами (если само не является единственным импортером). – По этому пути и двинулось правительство. Согласно правилам валютного регулирования, все экспортеры должны были продавать государству 40% в резерв по заниженному курсу. Средства из резерва использовались затем для оплаты централизованного импорта. (ВЭ №12 1992г.)
Такая политика могла бы решить проблему. Государство возвращало бы в страну по крайне мере 40% валютных доходов и тем самым обеспечивало минимально необходимый импорт. При этом пусть бы «за углом» существовал черный валютный рынок, его следовало бы даже легализовать, пусть бы на нем возникал сколь угодно экзотический курс и процветала спекуляция. С течением времени, когда на нем появились бы крупные и действительно частные экспортеры и импортеры вся эта пена улеглась бы, рынок обрел бы серьезные масштабы и устойчивую точку опоры, — тогда государство могло бы выступить на нем в качестве игрока и регулирующей силы и признать сформированный на ТАКОМ рынке курс за официальный.
Однако и этот сценарий не прошел и по причине прямо противоположной той, по которой не прошел первый сценарий. Если попытка «национализации» валютных доходов не прошла потому, что экспортеры уже слишком эмансипировались от государства, то только что описанный «цивилизованный» сценарий политики не прошел, потому что экспортеры еще не стали ДЕЙСТВИТЕЛЬНЫМИ частными собственниками.
Частная собственность – это система прав и обязанностей между собственником и государством (в частности). Если эта система сложилась и реально существует, то в ее рамках у государства всегда найдется «пятачок» в пределах которого оно может действовать относительно свободно и выстраивать какую-то политику. Оно может, например, рассчитать, что положительный результат от той или иной меры (например, повышения налогов), превзойдет ее отрицательный результат (уход от налогов) и принять соответствующее решение. Если же никакой подобной системы не существует, если права «собственника» на «собственность» как минимум сомнительны, если «собственник» реагирует на государство, как воришка на колхозном огороде «реагирует» на появление колхозного сторожа, то в таких условиях любая попытка государства заявить о своих правах, предъявить какие-то требования неизбежно еще больше углубляет раскол между ним и «собственником» и последний найдет средства уклониться от обязанностей перед государством. И здесь уже и не важны масштабы претензий или требований государства даже самые скромные требования способны вызвать лишь отторжение и бегство собственника от государства.
Мы – единственная в мире страна, которая сознательно проводит политику удушения своего экспорта, восклицает все тот же Н.Шмелев (106). Ему кажется, что все дело опять в «глупостях» реформаторов. Ему кажется, что если смягчить такие-то требования правительства к экспортерам, то все пойдет как по маслу. Но объем этих требований — не прихоть правительства, он диктуется потребностями импорта. А во-вторых, изначально, по происхождению теневой капитал не склонен считаться НИ С КАКИМИ требованиями государства. Если некто «правдами и неправдами» вывез из страны 100% своего дохода, то уж конечно не затем, чтоб потом 40% этого дохода вернуть обратно «по первому требованию» государства. И 30% не вернет и 10% не вернет, ни копейки не вернет. Вообще это только розовощекие демократы, журналисты и прочая либерально настроенная интеллигенция могли воображать, что вот сейчас надо сделать то-то и то-то и дела пойдут в гору. Те же кто во всей этой мутной воде ловил свою рыбу, кто делал миллионы, пока «народ» боролся за «демократизацию и гласность», тот нутром чуял, что вся эта смута не с Ельцина началась и не с ним закончится, что все это надолго, если не навсегда, — все эти дельцы не могли купиться НИКАКИМИ победами демократов, никакими решениями и обещаниями правительства, подобные «химеры» неспособны были вынудить их вернуть капиталы в Россию. Вообще капиталы, возникшие в наиболее смутный период конца перестройки-начала реформ, по своей экономической сути наиболее «антикапиталистичны», т.е. направлены скорее на потребление, чем на деловое применение, их происхождение наиболее темно, — эти капиталы потеряны для России навсегда.
Итак, ЛЮБАЯ административная мера, призванная затормозить отток капитала в существовавших тогда «антисистемных» условиях вызвала бы или сокращение экспорта, или (и) утаивание экспортных доходов. Еще в 91г. правительство попыталось ввести обязательную продажу части выручки экспортеров государству в результате (бесспорно, по крайней мере, что это было одной из причин) экспорт сократился на 32,6% (ВЭ №2 1993 88). В 92г. правительство, как уже было сказано, опять попыталось седлать то же самое и опять тот же результат – сокращение в сравнении с 91г. более, чем на треть (157).
Дело здесь, подчеркиваю, не в ставках, тарифах, пошлинах, процентах и прочь., короче, дело НЕ В ЦИФРАХ. Это в стабильных «системных» условиях можно, регулируя параметры на входе системы, получить нужный результат на выходе. В наших же условиях речь шла о САМОМ СОЗДАНИИ хотя бы какой ни будь системы, т.е не о количественных показателях, а о самом КАЧЕСТВЕ политики в отношении экспортеров. Необходимо было не смягчить те или иные требования к экспортерам, необходимо было качественно ПЕРЕЛОМИТЬ ситуацию в этой сфере. Если «государственнический» подход к проблеме, сколь бы аккуратно и деликатно он не проводился, порождал лишь паническое бегство капитала, то в таком случае государство должно было становится на «антигосударственную» точку зрения – на точку зрения либерализма, по крайней мере, в качестве стратегического направления. Государство оказалось как на поверхности шара: его политика обречена была скатиться не в ту, так в другую сторону. И вот лишь когда она достигла бы в этом движении некоего предела или дна, на котором этот процесс скольжения остановился бы, и возникла относительно стабильная ситуация, система качественно определилась, вот тогда, можно уже выстраивать осмысленную политику в «графиках и цифрах».
Таким образом, если не вышел вариант с «национализацией», то государство обрекалось тем самым на либерализм, причем либерализм радикальный (по крайней мере в тенденции). Промежуточные сценарии «по учебникам» были невозможны.
Это означает, что необходимо было легализовать реальный валютный рынок каким бы дрянным он ни был. Вернуть бегущий капитал можно только одним способом: гарантировать ему неприкосновенность и дать свободу заработать внутри страны больше, чем за рубежом. В тех условиях (нерентабельного реального сектора) это означало распахнуть двери для любых спекуляций, сделать спекуляцию нормой валютного рынка. Можно было надеяться, по крайней мере, что это сработает. Однако и это не сработало, капитал не хлынул обратно в страну и даже отток его не замедлился. Тем самым государство обречено было на роль главного продавца валюты на рынке…
В этом, казалось бы, нет ничего «плохого»: в конце концов никакой рынок без спекуляции невозможен. Но дело в том, что государство оставалось главным держателем валюты как в качестве продавца, так и в качестве покупателя. Советская монополия государства на внешнюю торговлю сохранялась, хотя и в искромсанном виде. Что означал свободный валютный рынок в этих условиях? Причем заметьте, если бы речь шла лишь о спекулянтах, государству, возможно, удалось бы погасить спрос с их стороны достаточной долларовой экспансией и установить некоторое равновесие. Но за спекулянтами стояло все население страны, стремящееся избавится от обесценивающихся рублей, т.е. речь шла о долларизации: потенциально долларовым резервам государства противостояла вся рублевая масса, им же самим эмитируемая. Что же это значит? Это значит, что и свободный валютный рынок был НЕВОЗМОЖЕН.
Там где по-настоящему эффективные меры невозможны, там где деятель любого масштаба обречен на бездействие, там и не следует ждать никаких прорывов, там все в конце концов сводится к какой-нибудь рутине. Так произошло и на этот раз: был конце концов нащупан межеумочный вариант: государство продолжало регламентировать экспорт и импорт, с другой стороны – признало с июля 92г. курс ММВБ как официальный и вышло на этот рынок с целью регулирования курса (а по большому счету вообще непонятно с какой целью) посредством валютных аукционов. В действительности однако, курс был многократно завышен, расти ему было уже некуда, он и вырос «всего» в 3 раза. Спекуляция на повышение была, по видимому, незначительной. Но зато был неограниченный спрос со стороны населения и он возрастал по мере роста цен и снижения реального курса $. Весь валютный рынок состоял в том, что государство продавало доллары, а население их скупало, комбанки были посредниками в этой нехитрой операции и на разнице цен делали свой бизнес – тоже нехитрый. Таким образом, валютный рынок стал, главным образом, просто механизмом долларизации. Частности здесь уже и не важны.
Важен был уже не столько сам рынок, важно был изолировать его негативное влияние на всю экономику, нейтрализовать, так сказать спекулятивные миазмы, источником которых он становился и которые поползли по всему обществу. И вот здесь действия, точнее бездействие правительства и ЦБ становится весьма «интересным», точнее подозрительным.
В конце 90 года в России действовало 202 комбанка. К октябрю 92г. число комбанков — более 1600, а количество филиалов около 2500. (ВЭ №1 1992 25) Что касается числа обменных пунктов, то ЦБ буквально потерял им счет и их деятельность никак не регламентировалась. (ВЭ 1994 №1 66) На всевозможные нарушения со стороны комбанков ЦБ так же не реагировал, статистика ввоза вывоза валюты отсутствовала и т.п.
Что означает этот стремительный рост количества комбанков, их филиалов и обменных пунктов? Это означает, что долларизация стала бизнесом для банков. Обменные пункты проникли везде и всюду. Доллар продавался так, как будто это был товар первой необходимости. – По крайнее мере вот с этим-то явлением правительство и ЦБ обязаны были бороться. Это в наше время все уже научены горьким опытом и все понимают, что недопустимо, чтобы акции или валюта продавались наравне с открытками или театральными билетами. Тогда же население этого не понимало, но правительство обязано было понимать и пресекать подобный бизнес – этого не было сделано. Конечно, долларизация вообще — явление в тех условиях (инфляции в десятки % в мес.) объективное и неизбежное, но правительство не должно было позволить еще боле разогревать эту ситуацию, раскручивать доллар, навязывать его населению. Могли бы хотя бы рот заткнуть «заинтересованным кругам», которые через ГОСУДАРСТВЕННЫЕ СМИ, фактически раскручивали доллар так же, как потом раскручивали акции финансовых пирамид. Но даже и этого не было сделано, как позже никто не препятствовал раскручиванию липовых акций.
Помимо частностей существовал еще один тонкий и важный вопрос. Положим ясно, что правительство вынуждено развивать и поощрять валютный рынок, а значит мириться со спекуляциями, ибо кроме спекуляций и долларизации на валютном рынке ничего тогда и не происходило. Правительство было вынуждено сознательно допускать все это зло. Но до каких пределов, до какого времени? Согласно либеральным теориям свободный рынок сам себя стабилизирует и со временем сам приходит в равновесие. Вот это-то объективное равновесие и было целью государственной политики на валютном рынке. Но что значит «сам себя стабилизирует»? Это очень просто: сначала волна повышения, затем спад, в результате одни обогащаются, другие разоряются, и вот когда пройдет ряд этих циклов, когда огромная масса случайных игроков будет разорена и отброшена рынком, а спекуляция сама собой локализуется, войдет в некие приемлемые рамки, тогда возможно и наступит равновесие. Но это значит, что государство должно сквозь пальцы смотреть не только на спекуляцию, но и на ее последствия, когда эйфория сменяется похмельем. Иначе говоря, когда скорпион спекуляции уже будет готов ужалить сам себя, государство не должно этому препятствовать. Если ЦБ не был в состоянии поддержать рубль, то он не должен был поддерживать и доллар, когда настанет его черед падать. Здесь, конечно, много частностей, но принципиально установка должна быть именно такой. Если во имя либерализма допустили взлет доллара, то во имя либерализма обязаны допустить и его падение, иначе ваш либерализма гроша ломанного не стоит, а главное НЕ ПРИНЕСЕТ ОЖИДАЕМЫХ ПЛОДОВ. Трепетное отношение государства к доллару означало гарантию спекулянтов от проигрыша, т.е. это означало поощрение спекуляции, что было уже категорически недопустимо и ничем не оправдываемо, между тем вот как раз по этому-то пути и пошел ЦБ в 93г.
В 92г., как уже отмечалось цены росли значительно быстрее курса (рост в 26 и 3 раза соответственно), т.е. реальный курс доллара начал падать. В 93г. эта тенденция продолжилась: рост цен в 10 раз, курса – в 2,5 раза. Минфин во главе с новым министром Б.Федоровым со свежими силами взялся за инфляцию и добился относительного успеха: темпы инфляции, как видим из цифр, упали более, чем в 2 раза. Это конечно еще более подтолкнуло курс доллара вниз. Наконец Б.Федоров добился от ЦБ увеличения ставки рефинансирования, так что на протяжении почти всего 93 года плата за кредиты и процент по вкладам стали величинами положительными – настолько, что доходы от рублевых депозитов превысили доходы от валютной спекуляции. Соответственно, спекулянты начали переводить доллары в рубли, а рубли размещать на вкладах в банках. Эта операция принесла «инвесторам» «колоссальную прибыль», с видимым удовольствием констатирует Б.Федоров. (ВЭ №1 1994 60) Соответственно на валютной бирже возросло предложение долларов и возникла реальная угроза его значительного снижения. Но ЦБ оказался на чеку: чтобы «не допустить искусственного укрепления курса рубля», он начал скупать доллары. (ВЭ №12 1994 61). Таким образом возникла интересная ситуация: Минфин из всех сил зажимал денежную массу с целью подавить инфляцию, ЦБ в это же самое время во имя доллара закачивал деньги в экономику, т.е. подогревал инфляцию, дабы «не допустить искусственного укрепления курса рубля». Эта «особенность» денежной политики в обзоре Б.Федорова не нашла должного освещения.
Впрочем, освещать тут особо нечего, ибо правда, по видимому, удручающе скучна и проста. Долларовые сбережения «элиты» и «инвесторов» — это вам не рублевые накопления «трудящихся». Здесь вам «никто не позволит» каких то обвальных падений. Искусственное повышение доллара – это пожалуйста, сколько угодно, а вот естественное его падение абсолютно недопустимо.
Так или не так, но ЦБ в этой ситуации фактически подстраховывал спекулянтов, ранее игравших на повышение, и тем самым культивировал спекуляцию. Эта политика принесла свои плоды в следующем 94г. («черный вторник») и тогда же она вновь проявилась в особо возмутительных формах и масштабах.
Вообще подобные факты, их масштаб и частота повторяемости заставляют задуматься насколько были далеки от действительности самые здравые, самые даже тривиальные меры по регулированию валютного рынка, которые постоянно и в избытке предлагались тогда с разных сторон (см. напр. ВЭ №2 1993 150-151). Борьба с долларизацией, регулирование импортно-экспортных операций и т.д. и т.п. – все это было правильно и кто бы против этого спорил, но ДЕЙСТВИТЕЛЬНАЯ задача стояла, похоже, совсем в иной плоскости. Речь в действительности шла не о том, что сделать, чтоб стало «лучше», а о том, чтоб государство хотя бы не делало «хуже». Ведь мало того, что государство не могло уйти из экономики и валютного рынка, это его монопольное положение стало эксплуатироваться в частных корыстных интересах отдельными группами и лицами. Так, например, только ленивый в те годы не говорил о злоупотреблениях комбанков. Однако нюанс в том, что главный порок наиболее «отличавшихся» комбанков, состоял в том, что они НЕ БЫЛИ коммерческими:
«В основном игра идет на дешевые государственные деньги, которые в огромных объемах вливаются в государственные «коммерческие» банки. В подобном банке 5-10 работников, а оборот у него такой же, как у нас (Инкомбанка), где его обслуживают 1000 чел. Он существует только для того, чтобы через него прошли государственные деньги в какую-то отрасль промышленности.» (А.Кузнецов. Первый зам. Председателя правления «Инкомбанка». ВЭ №2 1993 137)
Между прочим эти слова относятся к концу 92г., когда были значительные валютные поступления и, стало быть, была возможность стабилизации курса $ (там же). Но никакой стабилизации не произошло и причиной этому были не какие-то спекулянты, а САМО ГОСУДАРСТВО: оно выделяло деньги на те или иные цели через «дружественный» комбанк, последний прокручивал эти деньги на валютной бирже и таким образом хотя доллар и без того был завышен, он завышался и далее: дармовые государственные деньги делали возможной игру на повышение, в то время как в «нормальных» условиях, без государственной «подпитки», эта игра давно бы уже «выдохлась».
«Черный вторник» 94 года раскрывает глаза на многое и в частности на то, что происходило на валютном рынке на протяжении 92-94гг. Схема примерно такова.
Спекулянты мобилизуют рубли, разогревают население, его интерес к доллару; курс доллара начинает расти. ЦБ пытается стабилизировать курс, остановить его рост. С этой целью и в этот период он продает, допустим У$ за Х руб. Поскольку курс все равно растет, ЦБ продает каждый доллар по заниженной номинальной цене. Наконец курс достигает максимума; результат этого периода: долларизация, спекулятивный доход всех обладателей доллара за счет завышения его курса, соответственно занижение стоимости рублевой массы и возникающий отсюда потенциал инфляции.
Второй этап. Начинается игра на понижение (сегодня продать доллары дороже, с тем, чтоб завтра купить их дешевле). ЦБ скупает доллары, дабы не допустить падения его курса. Тем не менее курс снижается, но никогда не достигает начальной «стартовой» отметки. По этой причине ЦБ покупает каждый доллар по завышенной номинальной цене и потому, для того, чтобы выкупить прежние У$ он теперь тратит Х+Х1 руб. Курс достигает некоторой минимальной величины, затем наступает стабилизация или вновь повышение. Спекулянты в этот момент скупают доллары по минимальной цене, т.е. за Х+Х1 руб. они покупают У+У1$. Если ситуация стабилизируется, то на этом все заканчивается, если нет, то все повторяется сначала, но на более высоком диалектическом витке.
Результат всей этой деятельности: ЦБ передает спекулянтам ДАРОМ У1$ + инфляция + долларизация. К этому следует еще добавить, что никакого равновесия не складывается в конце этого цикла, как его не было и в его начале; стабилизация – всего лишь передышка в спекуляции и ничего более.
Эта схема показывает как должен был действовать ЦБ. Если курс повышается, так и пусть бы он повышался, пока не наступило бы равновесие – равновесие между субъективными претензиями и наглостью спекулянтов и их финансовыми возможностями. Чем более будет завышен курс, тем ниже он упадет на следующей фазе цикла – пусть бы произошло и это; мера падения была бы в этом случае лишь мерой разочарования спекулянтов в собственной игре. Но именно этим импульс спекуляции был бы погашен, скорпион ужалил бы и нейтрализовал сам себя. Только после этого курс установился бы на некоем уровне, соответствующем каким-то реальностям: ценовому соотношению, экспорту-импорту и т.д. То есть только после этого курс начал бы ЧТО ТО отражать, помимо субъективных эмоций и претензий спекулянтов и, соответственно, экономически чего-то ЗНАЧИТЬ. – Не трудно видеть, однако, что это схема не столько действия, сколько бездействия: лучшее, что мог бы сделать ЦБ это либо уйти из свободного рынка, либо не появляться на нем вовсе. Но КУДА уйти? От разбитого корыта – к развалившейся избушке? Куда он мог уйти, если административные рычаги управления валютными потоками (как и экономикой в целом) были надежно сломаны еще в период перестройки? Мы таким образом вступаем в уже описанный замкнутый круг…
Невольно приходишь к выводу, что все зло реформ проистекало не столько оттого, что государство стало проводить либеральную политику и ушло из экономики, сколько оттого, что оно НЕ СМОГЛО ее проводить, не смогло уйти из экономики. Развивая эту точку зрения приходишь к нестандартному взгляду на борьбу либералов с государственниками. Либералы исходят из негативного качества государства и потому ратуют за его уход из экономики – и они правы. Государственники исходят из позитивного качества государства и выступают за расширение роли государства в экономики – и они тоже правы. Однако из этого же явствует, что ДЕЙСТВИТЕЛЬНАЯ проблема состоит в том, чтоб изменить, преобразовать САМО КАЧЕСТВО государства и вот как раз эту-то проблему как то, так и другое направление упускают сквозь пальцев и оба не столько содействуют ее решению, сколько уходят от него и уводят вопрос в сторону. И потому оба не правы…
2.3 Неплатежи-2
Вернемся к проблеме неплатежей. Из того, что говорилось выше по этому поводу опять сама собой напрашивается мысль, что ограничительная денежная политика правительства была в принципе не верна. В самом деле. Сначала предприятия наращивают долги друг другу и ЗА СЧЕТ ЭТОГО продолжают производство, затем правительство посредством эмиссии закупает всю произведенную продукцию, т.е. оплачивает долги. Тем самым те деньги, которые ранее существовали в виде долговых обязательств или в виде простого словесного обещания заплатить, превращаются в реальные рубли. Настоящим эмитентом, стало быть, были предприятия, они определяли объем эмиссии, правительство и печатный станок выполняли затем лишь техническую функцию «материального обеспечения» этой эмиссии. Ограничивать эмиссию в этих условиях означало со стороны правительство примерно то же самое что «выдернуть из розетки» печатный станок – это больше походило на диверсию или саботаж, чем на какую-то политику. Критики правительства эту основную свою идею воплотили даже в еще более яркий художественный образ. Сдерживать рост денежной массы, говорили они, это тоже самое, что ползать по полу, собирая воду тряпкой, в то время как вода хлещет из сорванного крана. — Очень ярко и доходчиво, очень, но… Пока критики правительства оттачивали свои риторические приемы, сами неплатежи обрели совсем иной характер.
Наивно-романтический период неплатежей, коему был свойственен описанный выше алгоритм: неплатежи – кредиты ЦБ (взаимозачеты) – инфляция – зажатие кредитов – неплатежи и т.д. – период этот очень быстро прошел. В конце 1994 года появился доклад правительственной комиссии «О причинах неплатежеспособности предприятий…» (РГ от 24.09.94 и 8.10.94), который показывает, что вся ситуация с неплатежеспособностью вышла к тому времени в некое новое измерение, так что одномерные представления об инфляции, как монетаристские, так и какие угодно другие, описанные в учебниках по экономике, в «наших условиях» оказались совершенно неадекватны.
Прежде всего, авторы доклада опрокидывают ряд расхожих версий неплатежеспособности, которые «звучат с политических трибун и телевизионных каналов, содержатся в служебных записках и письмах на имя главы государства, в правительство, а так же в документах ведомств и различных инициативах по совершенствованию реформ.»
Одна из таких версий состоит в том, что неплатежеспособность – следствие «утери доходов» предприятиями из-за налоговых изъятий др. причин. – Комиссия показала, что у неплатежеспособных предприятий по сравнению с 1989 г. произошел рост доходов в 6-26 раз (при подсчете в $). Таким образом:
«Версия связи неплатежеспособности со снижением доходности совершенно не подтверждается… Исследование… выявило, наоборот, противоположную тенденцию. Неплатежеспособные предприятия отличает бОльшая легкость получения чистых доходов, чем это получается у плетежеспособных».
Другое объяснение неплатежеспособности: в стране упал платежеспособный спрос, потребителям нечем расплачиваться. – Авторы доклада и эту версию ставят под сомнение:
«Не выявлено принципиальных различий между отечественными потребителями (якобы неплатежеспособными) и экспертными дебиторами… Создается впечатление, что предприятия намеренно ведут свою деятельность в пользу западных партнеров…»
Т.е. предприятия себе в ущерб фактически кредитуют западную экономику своими ресурсами. Что касается внутреннего рынка, то предприятия неплатежеспособны здесь не потому, вернее не в том смысле, что ИМ не платят потребители, а в том смысле, что ОНИ не платят своим поставщикам, отвлекая соответствующие средства на посторонние цели. – Однако здесь–то, в этих самых «посторонних целях» и сокрыт корень явления…
Я помню, как в начальный период реформ постоянно звучали разговоры о нехватке оборотных средств, необходимости их индексации и т.п. Несомненно, что это соответствовало действительности в первое время после начала реформ. Но, как показывают авторы доклада, к 1994 г. все радикально изменилось: оборотные фонды именно неплатежеспособных предприятий чрезвычайно возросли за счет банковских кредитов и вовлечения, «всасывания» ресурсов платежеспособных предприятий, по отношению к которым неплатежеспособные оказываются в роли «вампиров». Большую часть этих ресурсов предприятия транзитом отправляют дебиторам, меньшую часть используют для валютных спекуляций и еще меньшую – на содержание производства, которое в этой схеме становится «побочным» занятием.
А дебиторы – это кто? Это во первых, упомянутые выше западные партнеры, и, во-вторых, отечественный торговый и теневой капитал. Казалось бы, предприятия должны были бы озаботится огромной дебиторской задолженностью и организовать бурную деятельность, направленную на возвращение долгов. «Этого нигде не было обнаружено. Все разговоры об усилении работы с дебиторами остаются разговорами», — констатируют авторы доклада. «Создается впечатление, — продолжают они далее, — что вопрос контроля дебиторской задолженности погружен в нарочитый туман, и это свойственно всем неплатежеспособным предприятиям». Далее следует единственно возможный вывод:
«Выгоды определенных лиц или фактор невидимой предоплаты являются главной причиной роста дебиторской задолженности… Ссуживание оборотных средств… безусловно интересно тем, кто санкционировал подобную сделку и получил от этого невидимые комиссионные».
Кто же эти «определенные лица»? Ясно кто – администрация предприятий. И в заключение – несколько штрихов, показывающих некоторые особенности явления:
«По сравнению с общим числом предприятий, испытывающих финансовые трудности и трудности сбыта (а их десятки тысяч), количество авторов и дирижеров неплатежей достаточно ограничено… Фактически несколько десятков предприятий страны настолько повлияли на развитие неплатежеспособности, что она стала распространившейся нормой экономического поведения… В распространении неплатежеспособности ключевую роль играет ограниченное число… предприятий, обладающих способностью «засасывать» чужие ресурсы в гигантских масштабах… Образцом таких «дирижеров» являются предприятия нефтепереработки…».
Поскольку с юридической точки зрения действия неплательщиков далеко не всегда являются криминалом, постольку авторы доклада характеризуют соответствующий бизнес не как «преступный», а как «аморальный» — это видимо самое «страшное» слово, которое нашлось в их лексиконе и которое можно употребить без юридических последствий. Эта «дипломатичность» не мешает им однако сделать следующее заявление:
«Выгодность аморального бизнеса для производителей вовлекает их в некий общий заговор, когда выдвигая в первых рядах «больных и сирых», все давят общим фронтом на государство в лице правительства… Мощное идеологическое и пропагандистское давление… Общий заговор аморальности ставит правительство в ситуацию единственного объекта обвинения… Весь строй критики ведет к идее очередной амнистии неплатежей.»
То есть к вымогательству денег, денег, и денег под предлогом «объективных трудностей» и вызванной ими неплатежеспособности.
Итак, неплатежи – это очень просто… впрочем, не очень-то просто. С одной стороны, действительно, неплатежи, это когда вам за вашу продукцию либо вообще не платят, либо платят с задержкой и вы таким образом «теряете» либо всю ее стоимость, либо ее часть вследствие инфляции. Соответственно, кто-то другой «находит» эту вашу «потерю». То есть неплатежи – это «просто» способ отчуждения, ЭКСПРОПРИАЦИИ собственности. Сложность однако в том, что собственность, о которой идет речь, ФАКТИЧЕСКИ — нечто совершенно неопределенное, даже если ее юридический статус вполне очевиден. Это бывшая государственная = социалистическая собственность, ставшая собственностью акционеров. Однако акционеры в большинстве случае не имеют возможности контролировать эту собственность, даже не имеют представления о ее структуре, о том, что с нею происходит и т.д. не имеют даже особого желания вникать во все эти «детали». Поэтому собственность фактически является бесхозной, ее реальным распорядителем и псевдособственником оказывается администрация, но вот в том-то и дело, что лишь ПСЕВДО: даже если администрация владеет некоторым количеством акций – это количество поначалу было невелико (по закону оп приватизации администрации отходило 5% акций). Таким образом возникает ситуация когда собственник не управляет собственностью, а кто управляет – не собственник. Поэтому он начинает управлять ею в своих личных интересах – отсюда неплатежи. Администрация предприятий поставляет продукцию и не настаивает на оплате этой продукции, разумеется за определенное вознаграждение со стороны потребителя – вот и все, вся сермяжная правда этого явления. Единственное, что здесь замечательно, так это явно проявляющееся здесь органическое соответствие, сродство социалистической бесхозяйственности с капиталистической. Свободу и безответственность советские хозяйственники использовали не для того, чтобы стать капиталистами, собственниками, наживать «огромные барыши» и т.п. но для того, чтоб разворовывать «собственные» предприятия – то, чем они по большому счету всегда и занимались, но прежде – по мелочи, а сейчас, в условиях «рынка» их деятельность обрела настоящий размах и масштаб – это разворовывание не только «собственных» предприятий, но косвенным образом и госбюджета, и всей экономики. Таким образом мы имеем дело процессом ПРИВАТИЗАЦИИ фактически бесхозной собственности. При этом опять таки характерная деталь: в ходе этой приватизации средства производства превращаются в валютные счета, яхты, виллы и т.п. короче в фонд потребления или, в лучшем случае, фонд спекуляций новой — старой элиты. — В этом опять проявляется все мурло «крепкого хозяйственника» советского типа: как можно меньше работать и как можно больше хапать и жрать – таков его этический идеал расцветший в ходе реформ, но зародившийся несомненно в советское время, причем в той среде – начальничков всех рангов и мастей, — которая и в сталинские времена никогда не голодала.
Таким образом, приватизация, о которой идет речь, так же оказывается с двойным дном – это приватизация, в ходе которой происходила декапитализация экономики, т.е. превращение средств производства в средства потребления. Таким образом противоречие управленец – не собственник, собственник – не управленец дополняется очередной разрушительной диадой: собственник — не производитель, но потребитель -паразит, выражаясь деликатней, рантье, причем в самом худшем его виде. Иначе говоря, реальные собственнические отношения, которые по замыслу реформаторов должны были оздоровить производство, возникали за пределами производства, за счет производства, в ущерб производству – очевидный очередной тупик. Собственник, которого ожидали как спасителя, оказался всего лишь вором.
Если бы не это обстоятельство, то с этой экспроприацией-приватизацией можно было бы смириться и даже счесть ее явлением положительным. В конце концов приватизация за исключением немногих случаев не может быть справедливой, ее НЕВОЗМОЖНО сделать справедливой. На начальном этапе приватизация НЕ МОЖЕТ НЕ БЫТЬ экспроприацией, т.к. невозможно «все поделить», не разрушая в значительной мере производительный потенциал экономики. Поэтому если предполагается производительный потенциал сохранить и даже создать возможности для его обновления и роста, то средства производства необходимо передать в руки относительно немногих собственников, в ущемление прав прочих граждан. Это объективно неизбежно и необходимо. Но если приватизация в общем случае «по определению» несправедлива, то в конце концов какая разница освящена эта
2.4 «Черный вторник»
Это будет, конечно, банальностью – сказать, что история реформ «противоречива» - все на свете противоречиво, - тем не менее и над банальностями иной раз стоит задуматься.
В самом деле, куда бы мы не обратили взгляд: на банковский или реальный сектор экономики, на правительство или Думу, на те или иные общественный круги, партии и т.д. и т.п. – везде мы видим очевидные, нередко «антагонистические» противоречия. Спрашивается можно ли свести все эти разнородные и разнонаправленные тенденции и столкновения к некоему общему знаменателю, существует ли равнодействующая всех этих сил? Казалось бы, сложный вопрос, на самом деле это легкий вопрос: жизнь – неплохой математик и сама выводит этот самый «общий знаменатель», т.е. сама отделяет главное от второстепенного, тенденцию от случайного отклонения, общее от частностей. Иной раз достаточно «разуть глаза», чтоб увидеть явление, в котором хаос случайных сил упорядочивается, различные социальные структуры начинают действовать согласованно, словно слаженный оркестр, сущность, смысл, закон казалось бы бессвязных событий начинает существовать как осязательный ФАКТ… Напрасно Маркс где-то говорит, что закон всемирного тяготения не написан на небе – вообще-то написан, хотя конечно не в буквальном смысле, не буквами и цифрами… В нашем случае таким явлением или фактом, который говорит не только сам за себя, но и за всю экономику, т.е. выражает преобладающую тенденцию экономической жизни, - таким фактом является «черный вторник» 11 октября 1994г. Причем нам и здесь не придется ничего «обобщать» или «абстрагировать», вообще ничего «придумывать» - материал, как и в случае с неплатежами, давно готов, вся эта работа уже проделана: сразу по горячим следам в «Российской газете» появилось несколько толковых статей, объясняющих причины произошедшего тогда обвала рубля, плюс доклад Государственной комиссии О.Лобова «О результатах расследования причин резкой дестабилизации финансового рынка» (РГ 9.11.94).
Дело происходило следующим образом. С июня 94г. начали нарастать неплатежи… Выше мы отмечали, что основное производство для «неплатежеспособных» предприятий становилось побочным, а главным или одним из главных направлений деятельности – игра на курсе доллара. Некоторые предприятия получали на валютных спекуляциях больше прибыли, чем от собственно производственной деятельности.
Неплатежами в 1994 г. уже никого нельзя было удивить и обнаружившийся во втором полугодии их рост можно было бы счесть обычным явлением, если бы не последовавшие затем события, которые показали, что неплатежи возникли не оттого, что у предприятий по объективными причинам не было средств для взаиморасчетов, а потому, что эти средства выводились из оборота и аккумулировались с целью дальнейшей переброски на валютную биржу и покупки $. Масштабы роста неплатежей (за июнь-сентябрь в 6-7 раз РГ 11.10.94) так же указывали на то, что на сей раз это не обычные неплатежи.
Вследствие неплатежей сократились выплаты в бюджет в результате чего в бюджете возникла «финансовая дыра» в размере 40-45 трлн. руб. Это делало неизбежной эмиссию, а значит и усиление инфляции. Денежная масса увеличилась в июле на 10%, в августе - на 12%. Соответственно началось усиление инфляции - до 7,7% вместо прежних 4-5% в мес. (доклад комиссии Лобова).
В этот же период ЦБ «поспешно» (?) ПОНИЗИЛ ставку рефинансирования… - Это очень странная политика. Простое здравомыслие говорит, что в период инфляции плата за кредит не должна быть отрицательной, т.е. что ЦБ не должен раздавать деньги даром (тем более, с премией), что следовательно, % не должен быть меньше темпов инфляции, а если ставится задача сдерживания инфляции, то он должен быть больше темпов инфляции. Между тем ЦБ начал действовать, как видим, в прямо противоположном направлении, да еще и «поспешно». Но если действия ЦБ еще можно, напрягши фантазию, оправдать какими – ни будь «макросоображениями», то последовавшие затем аналогичные действия коммерческих банков (КБ) уже прямо иррациональны. Сбербанк снизил % по вкладам с 12 до 9, а потом и до 6%, тоже самое проделали и другие КБ. Плюс Минфин еще более усугубил ситуацию тем, что объявил о намерении ввести с 1995г. налог на доходы по вкладам. В результате начался отток сбережений населения с рублевых вкладов и, соответственно, рост спроса на валюту. С января по июнь сумма покупок населением $ увеличилась с 1,9 трлн. руб. до 3,2 трлн.; в июле –3,7 трлн., в августе – 6 трлн., в сентябре – 6,3 трлн. В это же самое время ЦБ по «непонятным» причинам прекратил регулирование курсов покупки и продажи валюты населению в результате чего весь соответствующий оборот обрел явно спекулятивный характер. Одновременно и КБ начали активно скупать валюту.
Но и это еще не все: предложение рублей на валютном рынке пополнялось еще из одного источника – из средств бюджета, хранящихся в КБ. (В.Кучеренко. РГ 10.11.94)… Вообще о том, насколько просто, «по колхозному» КБ распоряжались в тот период бюджетными средствами показывает одна фраза, оброненная говорливым А.Починком в одном из телеинтервью. Он сказал примерно следующее (привожу по памяти): что толку, сказал он, давать деньги сельскому хозяйству, если эти деньги на другой же день оказываются на валютной бирже? В этой фразе помимо «особенностей» нашей банковской системы высвечивается еще и «особенность» логики реформаторов: если банки воруют бюджетные деньги, выделенные крестьянам, то значит надо… не с банками бороться, а денег крестьянам не давать!..
Все это – с одной стороны. С другой же стороны, на протяжении, как мы уже говорили 92, 93гг. курс $ устойчиво отставал от темпов инфляции. То же самое продолжалось и в первом полугодии 94г.:
«Мера этого отставания… - говорит комиссия Лобова, - превысила разумные пределы, в результате должен был наступить период исправления этой пропорции.»
Но если прежде реальный курс $ вследствие спекуляций и разрушения рубля был многократно завышен, если он затем стал понижаться, то без цифр на руках (в докладе они отсутствуют) весьма трудно судить, насколько превзошло это понижение «разумные пределы». И неужели произошедший в октябре крах рубля можно считать «исправлением этой пропорции»? – Впрочем, это единственное сомнительное место в докладе, в остальном он безупречен…
И еще одна яркая деталь. В течение всего 1994г. имело место устойчивое положительное сальдо России во внешней торговле, причем рост в сравнении с 93г. почти в 2 раза. Это значит, что предложение $ на валютном рынке не сокращалось, что отчасти могло бы объяснить возникшую панику, но ВОЗРАСТАЛО. Это значит, что паника возникла не вследствие, а ВОПРЕКИ объективной конъюнктуре. Впрочем, то, что произошедший обвал рубля – это не результат заговора немногих спекулянтов, хотя бы и крупных, что в этот заговор были втянуты широкие круги хозяйствующей «элиты» и даже население – все это и так уже должно быть ясно. На валютном рынке появился жирный лакомый кусок – вот что, а не какая-то конъюнктура, разогрело спекуляцию. Появилась возможность выстроить масштабную валютную пирамиду и посредством ее экспроприировать этот кусок – вот настоящая пружина явления. Отсюда можем судить о широте замыслов ее инициаторов, а так же о тщательности организации и продуманности всего «мероприятия».
Итак, под давлением перечисленных причин и обстоятельств к концу третьего квартала начался интенсивный рост курса $.
«Есть веские основания предполагать, - говорит А.Величенков, - что к панике на ММВБ имеют отношение Минфин и Госналогслужба т.к. ее начало – последняя неделя квартала – очень удобный момент для того, чтобы заставить держателей валютных счетов «раскошелиться» на оплату налога на прибыль по курсовой разнице при сдачи отчетных документов за прежний квартал.» (РГ 11.10.94)
Что значит «имеет отношение»? Значит ли это, что названные службы нажали на «спусковой крючок» и привели в действие «заряженный» до этого механизм раскручивания валютного курса? Здесь конечно неважно кто инициировал панику на ММВБ, «кто первый начал» – паника была уже неизбежна – важно, что государство во всей этой истории выступает наравне со спекулянтами как игрок (или еще один «заговорщик»?), а не как арбитр и блюститель общественных интересов. К этому выводу подводят, как увидим, и другие действия государственных структур…
В августе валюты на ММВБ было продано больше, чем за весь второй квартал и в 2,61 раза больше, чем в июле. 23 августа состоялся «серый» день, когда спрос на $ превысил предложение на 310 млн.$ - ЦБ погасил этот всплеск «инъекцией» в 307 млн.$. Очередной «серый» день – 4 октября, превышение спроса на 326 млн.$ и вновь – адекватная реакция ЦБ: спрос погашен «инъекцией» 310 млн.$. Казалось бы ЦБ, Минфин, Минэкономразвития должны были «заинтересоваться» возникшей ситуацией и принять меры к предотвращению дальнейшего роста курса, однако этого не произошло (доклад Лобова). Произошло опять нечто противоположное. 11 октября – «концерт» (согласованная игра) комбанков: превышение спроса опять достигло 312 млн.$ и в этот-то момент ЦБ резко СОКРАЩАЕТ предложение $ - всего 80 млн. Курс $ резко поднимается и достигает потолка – 3081 руб…
Потом, перед комиссией Лобова зам. председателя ЦБ Тулин Д.В. признал, что руководство ЦБ, он лично имели право приостановить торги и отменить их 11 октября, но этого не было сделано, т.к. «недооценили, не могли себе представить политических последствий резких курсовых колебаний» (доклад Лобова). – То есть до 11 октября ЦБ, судя по его поведению, все правильно оценивал, а 11 октября вдруг утратил способность оценивать и «представлять».
Помимо прочего торги проходили еще и с многочисленными нарушениями правил. Так некоторые банки производили покупки $, не имея достаточных рублевых средств (то есть игра со стороны банков скатилась до уровня карточного шулерства). На все это так же не последовало реакции со стороны ЦБ.
Что касается руководства ММВБ, то его гендиректор Захаров А.В. на заседании той же комиссии заявил, что спекуляция на бирже – нормальное явление.
Итак, ММВБ счел, что «все нормально», ЦБ вовремя не «оценил» и не «представил», Минфин и Минэкономразвития самоустранились, Федеральная служба во валютному и экспортному контролю (ВЭК), которая так же несла ответственность за случившееся, тогда еще и не начинала работать с момента своего создания (доклад Лобова)…
В тот же день, 11 октября, некоторые банки, почуяв, что курс достиг максимума, начали игру на понижение $. Так банк Гусинского («Мост») продал 14 млн.$, а через два дня, когда курс $ несколько снизился, он на ту же рублевую выручку купил уже 18 млн.$, сделав таким образом «из воздуха» сумму, равную годовой прибыли нескольких крупных колхозов или заводов (РГ 10.11.94). Его примеру последовали и другие банки. 18 октября едва не возник ажиотаж, но уже с противоположным знаком: в торгах приняли участие, как и 11 октября, 85 банков (вместо обычных 50-60) и при предложении $ в 200 млн, начальный спрос составил всего 42 млн. Этот день мог бы стать антиподом «черного вторника», но «стрелянного воробья на мякине не проведешь» (РГ 3.12.94). Этот самый «стреляный воробей» (ЦБ то есть), встрепенулся (вследствие полученного заряда дроби, очевидно) и начал… скупать доллары, дабы «не допустить резких колебаний курса» (!).
Рассуждая по простому, «с кондачка» лучшим наказанием для спекулянтов тогда было бы «одномоментное» падение курса до некой приемлемой в тех экономических условиях величины, и крутые меры по недопущению его роста в обозримом будущем, но «стреляный воробей» оказался «на высоте»: допустив обогащение банков на росте $, он не допустил (во имя стабильности!), чтобы они слишком много потеряли на его падении, а потому сделал все, чтобы на этот раз избежать резких колебаний курса… На плавных колебаниях еще можно было продолжать игру, как это показывает пример Гусинского, а вот резкие уже были не нужны…
2.5 Выводы
Время подвести некоторые итоги и, так сказать, соединить теорию с практикой, т.е. высказанную ранее идею об управляемой инфляции и долларовой пирамиде – с тем, что происходило в действительности.
Мы видели, что вопрос об инфляции влечет за собой вопрос о положении на валютном рынке, последний, в свою очередь тянет за собой вопрос о вывозе капитала, т.е. о хищении государственной собственности (эти явления до начала массовой приватизации были едва ли не тождественны). С другой стороны, тот же вопрос об инфляции влечет за собой вопрос о неплатежах, опять таки о спекуляциях на валютном рынке и в конечном итоге и опять таки, о хищении собственности - государственной или уже приватизированной, т.е. номинально частной. Таким образом, первоначальный вопрос о валютном рынке и спекуляциях на нем оказывается лишь звеном в цепи явлений, главным содержанием коих всегда оказывается, в конце концов, приватизация-экспроприация.
ВСЯ экономическая история горбачевской и ельцинской России есть история экспроприации-приватизации общенародной собственности или, выражаясь точнее, национального богатства. Впервые (по крупному) это явление возникло в виде бегства капиталов: из государства – БАНКРОТА на запад потекли миллиарды долларов ГОСУДАРСТВЕННЫХ средств. По своей экономической сути это было ничто иное как расхищение социалистической собственности в особо крупных размерах… Вообще-то государственную собственность при социализме расхищали все и всегда, но и государство умело огрызаться, защищаться, умело сажать и расстреливать. Горбачев провозгласил капитуляцию государства перед собственническими инстинктами. Поначалу все возрадовались, но тот, кто не умеет или отказывается защищать свою собственность, становится банкротом - это произошло и с государством. Впрочем, и это немногих опечалило, но следующим банкротом после государства стал уже сам народ…
Одновременно с утечкой капитала набирало обороты другое ключевое явление того времени – инфляция.
Выше я исходил, как это, вероятно, помнит читатель, из того, что в первоначальный период реформ экспроприирован был «денежный навес» - сбережения граждан, созданные за период социализма. Так вот, эти самые сбережения многократно обесценились еще в 91г. т.е. «навес» был ликвидирован еще до начала реформ. Причем особенность инфляции состояла в этот период не столько в том, что рубль обесценивался, сколько в том, что исчезали товары с рынка, в конце концов, они исчезли вообще. Деньгам на стороне товара престало что либо соответствовать. Спрашивается, а что же тогда экспроприировали экспроприаторы в ЭТОТ именно период, неужели только лишь груду пустых бумажек-рублей? Если не реально, то потенциально с фактическим уничтожением советских рублей и соответствующих сбережений было экспроприировано НАЦИОНАЛЬНОЕ БОГАТСТВО России.
СПЕЦИФИКА этого процесса хорошо маскирует его суть. Скажи кто-нибудь что-либо подобное по отношению к какой-либо западной стране, его объявили бы сумасшедшим.
В западной экономике каждому объекту собственности соответствует своя реальная цена, все давно подсчитано и пересчитано, права собственности установлены с незапамятных времен; экспроприация в национальных масштабах в подобных условиях равнозначна падению Луны на Землю и если когда-то и имела место, то разве что в период великого переселения народов.
В России совсем не так. При социализме на рынке свободно – относительно свободно – обращались только лишь товары личного потребления, т.е. относительно ничтожная часть национального богатства. Но и эта часть всегда имела тенденцию к сокращению: дефицит – неизлечимая болезнь социализма. Болезнь эта крайне обострилась с приходом Горбачева: за время перестройки, как мы помним, группы товаров народного потребления одна за другой выводились или, скажем так, «исчезали» с рынка. Таким образом, рубль обесценивался ускоренными темпами: с одной стороны вследствие эмиссии пустых «бумажек», с другой стороны – вследствие того, что стремительно таяла стоимость всей массы этих «бумажек» (= противостоящей ей на рынке стоимости товарной массы). Наконец, к концу 91г. прилавки опустели полностью, т.е. стоимость денег «обнулилась». Если рубли еще продолжали обладать стоимостью, то лишь мифической и лишь по инерции… И вот тут-то уместно сказать «стоп!» и задаться вопросом: а что собственно произошло? Государство оказалось банкротом? – Такой именно вывод нам навязывали, но это и есть наибольшая ложь, какую только в данном вопросе можно измыслить. Понятно, когда человек или банк влезает в долги, подписывает вексель, а платить по этому веселю нечем, вот этот человек или банк и оказываются банкротом. Но ведь как раз к России в рассматриваемой ситуации это совершенно неприменимо! Государство оставалось собственником НАЦИОНАЛЬНОГО БОГАТСТВА, ему БЫЛО чем платить по счетам. Разоренный потребительский рынок был проблемой по существу временной и пустяковой: это только вечно голодному советскому потребителю могло казаться, что наполнить рынок телевизорами или колбасой – это какая то великая задача. Мировой рынок страдает от перепроизводства потребительских товаров, поэтому достаточно не мешать спекулянтам и они завалят рынок какими угодно товарами. Заметьте, кстати, что именно эта проблема и была решена у нас самой первой: какой бы кривой у нас не сложился рынок поначалу, челноки за каких то полгода – год ликвидировали товарный дефицит, т.е. решили проблему, о которую сломали себе зубы коммунисты, даром, что 70 лет распоряжались всеми ресурсами страны.
Но даже если отбросить потребительские товары, что еще соответствовало массе советских рублей накануне реформ? Ничто иное, как вся остальная часть национального богатства: фабрики, заводы, газеты, пароходы, шахты, нефтяные вышки, природные ресурсы и т.д. и т.п. Кивать на фоне этих беспредельных богатств на потребительский рынок и утверждать, что раз на нем на «деревянные» ничего нельзя купить, то, стало быть, эти «деревянные» ничего и не стоят – это просто слабоумие. Да, конечно, фабрики, заводы и т.п. весьма трудно реализовать, т.е. трудно установить соответствие между советскими рублями и национальным богатством и тем самым сделать рубли реальными деньгами, но ведь этого и не требовалось. Т.е. не требовалось ни мгновенной приватизации, ни «мгновенного» рынка. Единственное, что требовалось, так это политическая воля признать, что советские дензнаки представляют права собственности на все достояние России (что-то вроде этого, кстати, и было написано на некоторых советских банкнотах). Политическая воля государства – вот что составляет действительную стоимость эмитируемых им денег. Это для коммунистов было немыслимым признать, что советским деньгам соответствует все национальное богатство (хотя, как только что замечено, они и писали нечто подобное на своих банкнотах): по их законам ведь даже купить грузовой автомобиль (т.е. средство производства) считалось преступлением. Но ведь с падением КПСС эта главная проблема, казалось бы, отпала, т.е. исчезла политическая сила, отчуждавшая национальное богатство от народа. Казалось бы, теперь то должна была быть явлена политическая воля противоположного качества: должно быть провозглашено, восстановлено право народа на национальное богатство. Неважно, в каких практических мерах бы это выразилось, неважно насколько были бы эффективны эти меры, но государство должно было хотя бы на словах признать ДОЛГ перед народом, иначе говоря, признать ПРАВО народа на государственную собственность, право, которое воплощали советские рубли. Вместо этого государство ОТРЕКЛОСЬ от своих обязательств: именно в тот момент, когда начал складываться реальный рынок и на него хлынуло все, буквально все, вплоть до наркотиков и оружия, именно в этот монет инфляция достигла катастрофических масштабов, и остатки сбережений обесценились окончательно. То есть государство по существу отреклось не только от своих долгов перед населением, но даже от собственной валюты. Оно даже на словах отказалось признать свои обязательства перед населением.
Таким образом, накануне рынка, в преддверии рынка произошла ВТОРАЯ «пробольшевистская» экспроприация населения. Реформаторы действовали хотя как будто и в противоположном направлении в сравнении с большевиками, но, по сути, так же как и они выступили РАЗРУШИТЕЛЯМИ собственнических отношений. Но если большевики И ХОТЕЛИ их разрушить, то реформаторы намеревались их СТРОИТЬ. Таким образом, уже само начало реформ содержало в себе грубейшую стратегическую ошибку, которая отравила весь последующий ход реформ, придала им криминальный характер, придала им характер разграбления национального богатства.
Таким образом, права народа на национальное богатство были уничтожены еще до того, а главное НАКАНУНЕ того, как этими правами народ получил возможность воспользоваться… «Сегодня мы ликвидируем все обязательства перед населением, все его права на национальное богатство, а завтра будем делить это самое богатство, по новому, по нашему» – такова, можно подумать, была главная цель перестройщиков - реформаторов. По крайней мере, ДОСТИГНУТА она была изящно, ювелирно, «с точностью до миллиметра».
Разрушить вечно хилый и тощий советский потребительский рынок не могло составить особого труда: достаточно пары безмозглых решений вроде антиалкогольной компании - и население в панике само смело с прилавков основную массу товаров. И против тотального повышения зарплат никто не возражал. Даже явно затратные и масштабные проекты, оставшиеся с брежневских времен, не стали приостанавливать, т.е. даже эти дыры в бюджете не потрудились заткнуть. И вот каких-то 5 лет – товарный рынок опустошен, деньги обесценены. Правда, никакого рынка при социализме и не было, советские деньги настоящими деньгами так же никогда (за исключением периода НЭПа) не были, потому-то всю эту систему псевдорыночных отношений и удалось так легко разрушить. Но так что же за беда? Государство оставалось собственником всего и вся. И масштабы государственной собственности были внушительными: в конце концов, Россия – не Прибалтика, не Грузия и даже не Украина. И вот как раз вот эта то правда о СОСТОЯТЕЛЬНОСТИ государства и было скрыта. Нам мололи что-то про неэффективность социализма, гонку вооружений, застой, банкротство государства и т.п. – и все это лишь за тем, чтоб отделаться от всяких претензий к государству, от всех его обязательств перед населением. И отделались - с той же легкостью, с какой большевики отделались от обязательств царского правительства.
Едва ли не буквально на другой день, после того, как эта операция была завершена, явился указ о либерализации торговли, рынок начал наполняться товарами, т.е. та часть национального богатства, которая реально продается и покупается на рынке начала вновь возрастать, разбухать. Постепенно в нее начала втягиваться стоимость средств производства, «фабрик, заводов, газет, пароходов», стоимость недр, наконец, стоимость вообще всего, что только продается и покупается. Чему равна суммарная величина этой стоимости в наше время? Приблизительный ориентир дает пресловутый стабилизационный фонд, при этом надо учесть, что упомянутый фонд – не стоимость национального богатства и даже не ее часть, это – всего лишь дивиденд, созданный за последние несколько лет частью национального богатства – нефтегазовой промышленностью. Вот эта величина – а не крохи на пустых прилавках - и была экспроприирована у народа накануне 1992г., т.е. еще до либерализации и приватизации во всех легальных и нелегальных ее формах. Далее начался раздел и передел этой собственности уже среди новых хозяев жизни.
Можно ли допустить, что все это – всего лишь стихийный результат перестроечного хаоса, а не тонкая, мастерская работа? Если цель ДОСТИГНУТА, то можно ли предположить, что ее перед собой никто не ставил, что она «достиглась» сама собой?
Впрочем, ведь и зимний узор на оконном стекле, подобный которому, наверное, еще и не всякий художник выведет, – тоже результат действия стихий…
Так или иначе, пока народ упивался общечеловеческими ценностями, правами человека, ленинскими идеями о кооперации и бог знает еще каким вздором, у него из под носа увели ту самую «общенародную собственность», ради которой он трудился, на которую молился, и ради которой даже жертвовал здоровьем и самой жизнью. - Как если бы человек, долгое время просидевший в погребе, вышел, наконец, на свет божий, опьянел от нескольких глотков свежего воздуха, и тут «добрые» люди «подсуетились» - не замедлили преподнести ему чарку либерального пойла и, воспользовавшись его расслабленным состоянием, обчистили его карманы.
Таким способом со «счетов» будущей приватизации – РЕАЛЬНОЙ, а не чубайсовской - были сброшены миллионы граждан, абсолютное большинство народа: оно лишено было права стать собственником и отныне обречено было влачить существование «от зарплаты до зарплаты», и это была еще не худшая перспектива.
Самый простой и первый из способов последовавшего затем передела «общенародной собственности» - первый по сути, хотя и последний по времени, - это простая передача ДАРОМ государственных предприятий, при чем наиболее доходных. – Это залоговые аукционы. Классические примеры подобных «даров» – ЮКОС и «Норильский никель».
Более темный и законспирированный способ экспроприации-приватизации как мы видели – неплатежи. Помимо описанных уже особенностей этого явления необходимо остановиться еще на одном.
Хотя залоговые аукционы, ПО СУТИ, ничуть не меньшее зло, чем неплатежи, последние, в отличие от первых - либо на грани криминала, либо откровенно криминальный способ приватизации. Первые проводились в соответствии с указами президента, последним не «соответствует» ни указов, ни законов. Поэтому неплатежи в том виде и масштабе как их описывает доклад правительственной комиссии, могли существовать только «в режиме» «спонтанного» или вынужденного бездействия правительства. Неплатежеспособные предприятия и весь завязанный на неплатежах бизнес должны были идти в атаку на правительство и перекладывать с больной головы на здоровую, вообще переводить проблему в некое «четвертое измерение» т.е. валить все на «непродуманные реформы» и на недееспособность самого правительства. Только создав таким образом в общественном сознании и политической среде совершенно превратное представление о причинах и сущности неплатежей, можно было делать на них бизнес. – Это и происходило, что, как мы видели, констатируют и авторы доклада. Но эта война с правительством и соответствующая «дымовая завеса» - были необходимы не только для отвлечения внимания, в том же докладе, мы видели, отмечается еще одна цель – «амнистия неплатежей», т.е. погашение неплатежей очередной эмиссией, - в тех условиях это означало: возмещение украденных средств за счет бюджета и (или) печатного станка, с последующим хищением (хотя бы частично) и этих, выделенных государством средств. Это уже не «неплатежи», это уже – экономическая война с государством, наглое расхищение государства. Здесь уже количество явно переходит в качество, экономика - в политику. Здесь государство с переменным успехом противостоит частным силам, но что самое главное – КАК ЧАСТНАЯ ЖЕ СИЛА, т.е. грубо говоря, противостоит не как государство, а как частная лавочка. – Вот этом и состоит СУТЬ ДЕЛА и об этом нам еще предстоит говорить…
Наконец самый первый по времени, хотя и наиболее тонкий по сути способ приватизации - экспроприации – долларовая пирамида, вообще спекуляция на валюте, даже если она и не дорастает до явной пирамиды. И здесь я, очевидно, должен внести коррективы в изложенную в первой части статьи «теорию» валютной пирамиды. Речь идет, собственно, о двух моментах - о «строительном материале» этой пирамиды со стороны предложения, т.е. о происхождении рублевой массы, обмениваемой на $, во-первых, и о происхождении, во-вторых, самой этой долларовой массы.
Относительно первого момента я полагал, что на валютный рынок выбрасывались рублевые сбережения советского времени – уже ясно, что это не так. В действительности это, во первых, точно, сбережения, но возникшие уже в период реформ, а не в советское время. Во - вторых, это неплатежи, т.е. часть рублевой массы «высосанная» неплательщиками из других предприятий, плюс кредитная эмиссия рублей, направлявшаяся на погашение неплатежей. В значительной части и эта рублевая масса становилась спекулятивным фондом администрации неплатежеспособных предприятий. В третьих, источником рублей служили бюджетные средства на счетах КБ. Наконец, в четвертых, как мы видели, некоторые банки скупали $, не имея соответствующих рублевых средств. То есть они как бы предвосхищали будущую эмиссию, воровали ДАЖЕ И ТЕ ДЕНЬГИ, которые ЕЩЕ НЕ БЫЛИ напечатаны. – Доля этих «мнимых» рублей в общей их массе, я думаю, была не велика, но здесь важен не масштаб явления, а так сказать его качество, свидетельствующее все о том же – об «интересном» состоянии государства в тот исторический период…
Относительно происхождения долларовой массы я нахожусь в затруднении. Главным источником долларов, насколько я понимаю, является внешняя торговля (торговый баланс за все годы реформ был положительным) плюс кредиты. Я полагал, что решающую роль в долларизации играли кредиты, и главным образом именно в целях долларизации Запад их и выдавал – это, по видимому, не так. Прежде всего, никаких «огромных кредитов» не было. Запад в начале обещал 24 млрд.$, затем во время борьбы Ельцина с советами и накануне референдума 93г. России было опять обещано, с целью видимо оказания поддержки Ельцину, аж 48 млрд.$, однако в обоих случаях обещания не были выполнены. За 92-94гг. Россия получила в общей сложности не то 2 не то 3 млрд.$ да и то значительная часть этой суммы ушла на погашение процентов по прошлым кредитам. Спрашивается, откуда же взялись доллары для долларизации? Если оставить в стороне кредиты, то остается единственный способ – внешняя торговля в полном объеме, т.е. как легальная, так и нелегальная. Однако одного этого источника, похоже, недостаточно: ведь значительная часть соответствующей валютной выручки либо не поступала в страну, либо утекала обратно за рубеж (бегство капиталов).
И еще трудность, принципиального характера. Если я продаю за рубеж товар на сумму 100$ и затем бросаю эти доллары во внутренний оборот, то это еще не долларизация. В этом случае усложняется состав денежной массы (помимо рублей появляются доллары) и она возрастает количественно (на 100$) – это, повторяю, еще не долларизация. Долларизация в чистом виде возникает, когда доллары начинают ВЫТЕСНЯТЬ рубли. Но для этого кто-то должен систематически продавать доллары за рубли, причем на систематически же на невыгодных для себя условиях: ведь обменивать обесценивающиеся рубли на твердую валюту примерно тоже самое, что обменивать хорошую машину на плохую. В каких то локальных спекулятивных или иных комбинациях подобные обмены возможны, но никто в здравом уме не станет этого делать долговременно и целенаправленно; в качестве самоцели такой бизнес, вернее «антибизнес» невозможен. Подобного рода «антибизнесом» у нас способно заниматься только государство. - Отсюда мое изложенное в начале предположение о кредитах и роли ЦБ. Теперь, если это предположение ошибочно, то… мне остается развести руками
Можно предположить наличие каких-то совсем уж «темных сил» и соответствующих источников долларовой массы, однако об этом, помимо сплетен, мне ничего не известно. Так, например где-то в инете мне попалась информация, что к 1997г. В Россию было ввезено более 100 млрд. наличных долларов. Но кто, как и зачем их ввез, и что потом с ними произошло, в том источнике не было сказано (потому ссылку я и не сохранил). Словом, этот вопрос остается для меня неясным.
Кроме того, сомнительно, чтобы Запад вообще рассматривал долларизацию в качестве стратегической цели. – Зачем? Политическая элита в каком-то пьяном угаре на каждом шагу разбазаривала не только финансовый, но и политический суверенитет страны, так что Россия стала в те годы даже и не сателлитом, а прихвостнем США. Хозяйственная элита так же не дремала и выгребала и вывозила на Запад по дешевке все, что можно и нельзя. Долларизация в этих условиях была простым следствием указных обоих процессов, и прилагать в этом направлении какие либо дополнительные усилия, с точки зрения Запада, было, можно предположить, совершенно излишней роскошью.
Еще нюанс, который я упустил на стадии гипотезы. Долларовая спекуляция и пирамида позволяет ЗАНИЗИТЬ стоимость рублевой массы. Если ваши часы стоимостью в 1000 руб. вам предлагают купить за 100 руб, то это значит, конечно, не то, что часы вдруг обесценились в 10 раз, это значит, что 9/10 их стоимости у вас пытаются экспроприировать. Именно это и происходило в результате долларовой пирамиды. И произошло трижды: в 91г. накануне реформ, 94г – «черный вторник» и 98г – дефолт. Каждый раз, когда многократно завышался доллар обладатели долларов в России становились на какое то время (пока инфляция не подгонит реальный курс под номинальный) многократно богаче обладателей рублей. Это борьба за собственность уже среди самих граждан России, в рамках товарно-денежных отношений. Именно в этом пункте мы можем наблюдать, как экономика прямо и непосредственно порождает в среде народа раскол сначала социальны и экономический, а затем и политический.
«Значительная часть состоятельных кругов населения, в том числе оказывающих влияние на принятие решений в государстве, по существу стала жить в параллельной долларовой экономике. При этом необходимость подавления инфляции для них была не столь настоятельной, так как она нередко давала возможность спекулятивно наживаться». (Б.Федоров. ВЭ №1 1994 66)
«Не столь настоятельной» – сколь деликатно выражается Б.Федоров! Состоятельные круги были ПРЯМО ЗАИНТЕРЕСОВАНЫ в инфляции! Потому что инфляция позволяла им буквально ничего не делая экспроприировать своих «рублевых» сограждан – вот как дело обстояло в действительности. Отсюда ясно, что долларизация, помимо прочего – это перманентный, т.е. непрерывно действующий фактор общественного раскола - глубоко антиобщественное явление. Ясно так же, что это обстоятельство позволяет понять многие нюансы и причины проводившейся в стране денежной политики
И, наконец, ваучерная приватизация. Не случайно я рассматриваю это способ приватизации в последнюю очередь – это была совсем НЕ ПРИВАТИЗАЦИЯ, в чем состоит и ее «недостаток», и одновременно, ВЫСШИЙ СМЫСЛ.
В стране, где 70 лет не было частной собственности и на момент начала приватизации не существовало по большому счету ни одной «порядочной» «частной лавочки»; где слова «акция», «дивиденд» и т.п. воспринимались как некие заумные, никому непонятные заклинания; в стране, не отвыкшей еще от дефицита колбасы и спиртного, т.е. в условиях «кривого» рынка, искаженных цен (даже цена доллара была «перекошена»!) и столь же искаженных представлений об этих ценах, и вообще в самых неопределенных юридических и фактических условиях, - в такой стране НЕВОЗМОЖНО провести массовую приватизацию, удовлетворяющую хотя бы каким ни будь требованиям, будь то справедливость или экономическая целесообразность. Единственное, чего можно было добиться, так это придумать схему приватизации, безупречную хотя бы с «бухгалтерской» точки зрения. Это-то как раз и было сделано. Стоимость выделенной для приватизации собственности оценили в неких условных рублях, соответствующую сумму поделили на все количество граждан (получилось по 10000 руб. каждому), и затем каждому выдали на руки соответствующую бумагу – ваучер. – Ничего глупее или умнее – в данном случае это одно и то же – невозможно и придумать. – Между тем на эту-то бесспорную часть работы Чубайса и обрушились с наибольшей яростью его критики. Оппозиция вообще тогда каким то роковым образом постоянно выбирала самые невозможные направления для атаки на правительство, т.е. как раз те направления, которые заслуживали поддержки (как будто негатива было мало!). Так произошло и на этот раз. Говорили (вернее, вопили), например, что на ваучерах Чубайс слишком мало «нарисовал» нулей. Критики, казалось, за все время галопирующей инфляции не усвоили, что нули даже на банкнотах мало что значат, тем более, на ценных бумагах. Затем требовали, чтоб вместо ваучеров были созданы приватизационные вклады, оборачиваемость которых (т.е. возможность воспользоваться соответствующими средствами) была бы весьма затруднена. То есть это было требование ЗАТОРМОЗИТЬ приватизацию, в то время как главным содержанием момента было как раз то, что приватизация безнадежно ЗАПОЗДАЛА. В общем, это был как раз тот случай, когда при крайне бурном проявлении эмоций здравомыслие отсутствовало начисто. Неудивительно поэтому, что в итоге победил Чубайс со своей немудреной «бухгалтерией».
Тем самым соответствующей части «общенародной собственности» была придана наиболее «текучая», подвижная форма – ваучер, который можно было купить-продать «за бутылку». Тем самым ваучерная приватизация стала только лишь первоначальным условием, средством РЕАЛЬНОЙ приватизации. Ваучеры посредством всякого рода «комбинаций», нередко и в самом деле, буквально за бутылку водки стали быстро переходить из рук «народа» - номинального собственника – в руки неких лиц и «контор», которые таким образом и становились… чаше всего отнюдь не РЕАЛЬНЫМИ, но так же номинальными и временными собственниками. То есть делец, покупавший ваучер за бутылку был на деле ничуть не более эффективным собственником, чем рабочий, который ему этот ваучер продавал. Так что оценить этот процесс весьма трудно, несмотря на его очевидные экономическую абсурдность и социальную несправедливость. Трудно в том смысле, что невозможно указать альтернативы этому процессу, сколь бы плох он ни был. Альтернатива - предоставить возможность рабочему пропить свой ваучер не на другой день по получении, как это вышло по Чубайсу, а через год или 10 лет, как этого требовала оппозиция – это, конечно, не альтернатива.
Итак, экономически рациональная и эффективная приватизация в тот период была принципиально невозможна, но зато существовало три обстоятельства, которые категорически вынуждали форсировать темпы приватизации. Во-первых, как уже было сказано, приватизация запоздала, но это еще мягко сказано. Экономика с отпущенными ценами и с тотальной государственной собственностью – это экономический абсурд, который необходимо было ликвидировать невзирая ни на что, ни на какие потери, поскольку всякое промедление с приватизацией было чревато еще большими пореями, было чревато катастрофой. Второе обстоятельство – теневая, а лучше сказать, воровская приватизация уже шла во всю, и остановить ее было невозможно. Во всякой подобной ситуации, государство должно либо возглавить процесс, либо обречено остаться на его обочине со всеми опять таки катастрофическими последствиями. Наконец, третье: противодействие оппозиции приватизации были не тактическим, т.е. по каким-то частностям, а ПРИНЦИПИАЛЬНЫМ.
Если не считать брежневскую экономику идеалом, если все изменения со времен Горбачева имели или хотя бы должны были иметь какую-то смысл и цель, то эти смысл и цель выражаются одной фразой ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ. С другой стороны, все попытки построить рыночную экономику не доводя дело до «крайности», т.е. до частной собственности, все эти малоумные и межеумочные идеи с «самофинансированием», «хозрасчетом» и т.п. к концу перестройки потерпели полное практическое банкротство (теоретически они никогда и не были состоятельны). И вот, казалось бы, раз уж это произошло, раз уж развалили экономику СССР, а потом и сам Союз, то с тем большей легкостью и решительностью следовало бы отбросить те идеи «социалистического капитализма», которые этому самому развалу способствовали. Тем более, что вместе с Союзом канула в лету и КПСС, всегда бывшая принципиальным противником частной собственности. Таким образом, ничего, казалось бы, не мешало осуществить переход к частнособственническим отношениям, и это, казалось бы, должно было пройти как по маслу. Ничего подобного! Как раз в этот то момент, т.е. после крушения и КПСС и СССР и началась настоящая борьба, как раз в этом момент была реанимирована усопшая уже вроде бы идея «социалистического капитализма» в самых разнообразных ее вариантах. Получалось почти как по Сталину: чем более общество приближалось к капитализму, тем острее разгоралась внутриобщественная борьба «за» и «против» капитализма. Когда до конечной цели остается один шаг, тогда даже бывшие единомышленники отшатываются, начинают тянуть назад, как раз в этот момент проигрыш наиболее вероятен, как раз в этот момент ПРИНЦИП легко похоронить под ворохами всякого рода оппортунистического хлама (таковым в данном вопросе являются кооперативы, «народные предприятия», вообще всякого рода коллективные формы собственности вне и помимо частной).
Ничего парадоксального, впрочем, в этом нет, это обострение легко объяснимо. Во-первых, для армии бюрократов возникла уже реальная угроза потери контроля над «социалистической» собственностью, на что упомянутая армия не могла, конечно, взирать равнодушно. Отсюда все ее усилия во что бы то ни стало сохранить этот контроль. Усилия прилагались в самых разных направлениях: от прямого противодействия реформам, до прожектов всевозможных холдингов, финансово промышленных групп и т.п. под юридической оболочкой которых и в условиях вроде бы даже частной собственности сохранялся бы прежний хозяйственный механизм.
Во-вторых, в обществе уже возникла целая прослойка нуворишей, которые именно на возникшей неопределенности прав собственности делали свои деньги. Они были противниками как капитализма, так и социализма, им нужен был именно «социалистический капитализм», нужна была эта каша, вернее, мутная вода, в которой они научились уже ловить рыбу.
В третьих, противодействие исходило даже от завзятых экономистов - рыночников, противодействие вполне бескорыстное и принципиальное. И вот с этим сложнее.
Ясно само собой, что социалистическая экономика не может функционировать в условиях частнособственнических отношений, поэтому по мере продвижения принципа частной собственности неизбежно углубление развала и кризиса. Ясно так же что по мере роста этих издержек реформирования нарастает и число оппонентов реформаторов. Наконец, издержки могут оказаться столь высоки, что в числе критиков «прокапиталистического» правительства окажутся даже прожженные апологеты капитализма. Но почему, вернее, откуда проистекает сама возможность подобного оппортунизма? Из иллюзии, будто можно «поступиться принципами».
Еще от марксизма, не говоря о других, более глубинных идеологических и психологических «первоисточниках» тянется предрассудок, будто частная собственность – нечто исторически обусловленное: при определенных условиях она возникает в обществе, при других условиях оттесняется на задворки общественных отношений или даже отмирает вовсе. То есть, что частная собственность есть нечто относительное, что имеет свою определенную цену и что, соответственно, если цена, которой приходится расплачиваться за внедрение этого принципа, оказывается слишком высока, то от него можно и отступить. Так вот: отступать нельзя. Невозможно. Частная собственность – это необходимое условие рациональной экономической деятельности. Никакие обстоятельства не должны вынудить инженера отступить от таблицы умножения или законов Ньютона в противном случае он дрянь, а не инженер. Подобным же образом, от принципа частной собственности не должен отступать здравомыслящий экономист, иначе он шарлатан, а не экономист, какими бы степенями – званиями не обладал. Тактика реформ может быть сколь угодно сложной, извилистой и т.п., но главная стратегическая цель – торжество частной собственности - не должна быть упущена ни в коем случае. Это абсолютная самоценность.
Но тактическая то гибкость, даже отступления, плавность, постепенность перехода возможны? – Безусловно. Однако в нашем случае вся свобода для тактических маневров была бездарно растрачена во время перестройки. В экономике возник и нарастал хаос. Но хаос не создает степени свободы, как можно думать, он ее ликвидирует. Тонущий обладает некоторой степенью свободы, если у него есть возможность ухватиться за бревно или хотя бы за соломинку, если же у него нет такой возможности, если он оказывается совершенно «свободен», то ему ничего не остается… как вытягивать себя за волосы. – В этом и состоит суть дела.
В условиях хаоса не только нет возможности ни для каких планомерных, «продуманных» реформ, нет возможности так же и для «волюнтаристского» внедрения частной собственности «во что бы то ни стало». В этих условиях любое дарованное сверху право собственности обесценивается на другой же день. Право превращается в издевательство, в насмешку. В значительной мере это и происходило с ваучерами. Отсюда ясно, что Чубайс оказался в глубоком противоречии не только со своими противниками всякого рода, чуть ли не со всем обществом, он оказался в противоречии с самим собой. Он вынужден был внедрять принцип частной собственности ценой профанации этого самого принципа. Но даже и это мягко сказано: торг был мало что неуместен, он был невозможен. Либо внедрение частной собственности любой ценой, хотя бы и ценой развала экономики, либо отступление от этого принципа, но опять таки ценой развала. Не знаю, что двигало Чубайсом твердолобость или принципиальная убежденность (одних корыстных интересов, даже если они были, совершенно недостаточно, чтоб пойти на открытый конфликт едва ли не со всем обществом; воровать «тихо - мирно» гораздо удобнее), но он, невзирая ни на что, продавил первый вариант. Глобальной катастрофы не произошло, хотя она была очень вероятна, стало быть, Чубайс был прав. Впрочем, из сказанного ясно, что он остался бы прав и в случае, если бы катастрофа «по его вине» наступила. Истина дороже… даже если все идет к черту. – Ко всем этим вопросам я еще намерен вернуться в другом месте.
2.6. Переход к политике
Реформы Гайдара ничего не реформировали: ВСЕ осталось как прежде. Колхозы, которым бесконечно списывали долги, заводы, которым государство платило зарплату за произведенную и никому не нужную продукцию, всевозможные НИИ и прочие конторы, которые получали зарплату просто ни за что – все это осталось, только зарплату платить перестали, перестали не только тем, кому и не за что ее было платить, но поголовно всем. Реформаторы лишь, с одной стороны, ликвидировали остатки социалистической ответственности руководителей предприятий перед вышестоящим начальством, с другой – перекрыли всем кислород. То есть было ликвидировано единственное достоинство социализма – скромные, но надежные доходы населения – и одновременно были многократно усугублены его пороки: бесхозяйственность, безответственность и т.п. Государство проводило политику не реформирования, а игнорирования… и даже не игнорирования, а подрыва, слома социалистической экономики. Гайдара в народе часто сравнивают, намекая на его внешность, с маличишом-плохишом, в этом не очень то корректном сравнении, однако, больше смысла, чем может показаться на первый взгляд. Если порок перестройщиков состоял в том, что они постоянно отставали от запущенных ими же процессов, то Гайдар совершил противоположный грех: он забежал вперед паровоза и… разобрал рельсы. Паровоз, однако, отнюдь не остановился, но продолжал «вперед лететь» уже безо всяких рельс, через ямы и овраги, все круша на своем пути и разваливаясь на ходу. Как уже отмечалось, это скорее диверсия, чем реформа.
Слом социалистической экономики породил общественный РАСКОЛ.
На первый взгляд, шло обычное расслоение на верхи и низы, на богатых и бедных, однако это не приводило к образованию классов, к политической борьбе. Борьба впрочем, разгоралась, но отнюдь не политическая, по крайней мере, по своему ПРЕОБЛАДАЮЩЕМУ качеству.
Класс возникает, когда масса людей, объединенная материальными интересами, доходит до самосознания, т.е. взращивает свою элиту, свою мыслящую голову, - только тогда класс обретает разум и волю, соответственно становится способным действовать как класс. Однако голову надо кормить, точнее, вскармливать, поэтому класс возникает лишь при наличии некоего минимального уровня материального достатка подавляющего большинства составляющих его людей. Как в экономике сумма денег должна достигнуть некой критической величины, для того, чтоб превратиться в капитал, так и в политике: для того, чтобы множество однородных экономических единиц ВОЗНИКЛО как политический класс, необходимо, чтобы это множество обрело достаточный удельный экономический вес. Нищета бесплодна не только экономически, но и политически, причем последнее является прямым следствием первого. Буржуазная революция стала возможной, когда буржуазия стала солью земли сначала в материальном, а затем и в политическом, и интеллектуальном смыслах. Когда рабочие находились в особенно тяжелом положении (начало 19 века), как раз тогда они были наиболее ничтожной политической силой. Когда «на службу» к пролетариату пришли представители буржуазии и дворянства, то они ничего не дали пролетариату сверх интеллигентского радикализма и соответствующих теорий. Этого оказалось недостаточно, и поэтому пролетариат и в этом случае еще не возник как класс, а оставался недовольной толпой, которой руководили вожди из верхних слоев общества. Только тогда, когда рабочим достало материальных сил и средств содержать профсоюзное движение, только тогда пролетариат возник как класс, встал на собственные ноги, и началось его ДЕЙСТВИТЕЛЬНОЕ материальное и политическое освобождение. - Все это как будто тривиальные «общие места», однако из них следует совсем нетривиальный вывод, который, насколько мне известно, еще никому почему-то не приходил в голову, - вывод о том, что РЕНТАБЕЛЬНОСТЬ общественного производства определяет КАЧЕСТВО разворачивающихся в нем политических процессов.
Если классовое общество возникает лишь при достаточно высоком (пусть и крайне неравномерном при этом) уровне материального благосостояния ВСЕХ его классов, то следовательно, оно и может сложиться лишь в условиях РАСТУЩЕЙ экономики – это хотя и недостаточное, но НЕОБХОДИМОЕ условие. И наоборот, если экономический рост останавливается или даже обращается вспять, то это значит просто то, что экономическое обогащение класса становится возможным не за счет абсолютного прироста общественного продукта, но лишь ЗА СЧЕТ других классов, общества в целом. Межклассовые экономические интересы становятся взаимоисключающими, соответственно общественные противоречия - АНТАГОНИСТИЧЕСКИМИ, общество начинает разваливаться. Заметьте, что при этом происходит не только экспроприация собственности одних классов в пользу других, разрушается сам институт собственности, ИМЕННО как ОБЩЕСТВЕННЫЙ институт - он становится только юридическим оправданием, прикрытием ГРАБЕЖА. Поэтому если в этих условиях общество вообще может возникнуть и существовать, то на АНТИСОБСТВЕННИЧЕСКИХ доктринах и идеях. Вообще, поскольку материальная жизнь в указанных условиях разъедает, разрушает общество, постольку только лишь нематериальные, т.е. идеальные потребности, порывы и соответствующие продукты человеческого интеллекта могут стать действительным фундаментом общественного бытия. Отсюда ясно, прочему материально неустроенные общества начинают интенсивно генерировать религиозные идеи, почему в Европе в средние века – времени бесконечной череды всякого рода материальных бедствий - обрели такое значение всевозможные «прокоммунистические» религиозные секты и течения; становится ясным, наконец, причина распространения самого христианства в период экономической стагнации Римской империи.
Сказанное дает ключ так же и к пониманию новейшей российской истории в рассматриваемый период. Прежде всего, стоит задуматься: откуда такая ужасающая разница между РЕЗУЛЬТАТАМИ реформ Александра 2, с одной стороны, и Горбачева – с другой, и это при том, что сами реформы в обоих случаях по содержанию весьма сходны (в грубом приближении это содержание сводится к формуле «раскрепощение экономики» + «демократизация и гласность»). В самом деле, если время от Александра 2 до Николая 2 – это время высшего подъема русской культуры, то время Горбачева – период ее стремительного падения, а время Ельцина – период ее полного банкротства (состояние это продолжается и по сей день)? Достаточно внушительна разница также и между экономическими результатами реформ: в первом случае наблюдаем экономический рост, хотя и с перерывами, и с «зигзагами», во втором - просто экономический развал.
Чем существеннее разница, тем легче ее объяснить. Во-первых, реформы Александра 2 не явились фактором разрыва, РАСКОЛА русского общества. Это было потрясение, но не раскол.
Русским царям никогда не приходило в голову принципиально отрицать частную собственность. Частнособственнические отношения всегда существовали, хотя и всегда играли в экономике вторичную роль. Реформы Александра лишь усилили их значение, удельный вес в экономических процессах, но с принципиальной стороны не привнесли ничего нового. Экономическая структура общества начала изменяться, но это было опять таки именно ИЗМЕНЕНИЕ, а не слом. Политическая система и вовсе еще долгое время оставалась без изменений, но и самый радикальный переход который здесь мог бы произойти - от абсолютной монархии к конституционной – несмотря на неизбежные эксцессы, ПО СУТИ процесс все же эволюционный, а не революционный. В силу всего этого ОБЩЕСТВО СОХРАНИЛО СВОЕ СУЩЕСТВОВАНИЕ. Более того, весь потенциал развития, который оно копило в себе на протяжении предшествующих столетий, вырвался наружу. Правда, этот потенциал во многом оказался разрушительным и, в конце концов, и разрушил царскую Россию, но это произошло спустя более чем 50 лет, в начальный же период, это был взрыв созидания, который и произвел на свет великую русскую культуру.
В противоположность реформам Александра 2 реформа Горбачева-Ельцина есть переход от социализма к капитализму, т.е. ПРИНЦИПИАЛЬНЫЙ переход от отрицания частной собственности к ее утверждению. Но если переход ПРИНЦИПИАЛЬНЫЙ, то это уже не переход, а разрыв, перелом, РАСКОЛ. Этот перелом, раскол можно растянуть во времени, можно произвести посредством ряда последовательных шагов, но вот парадокс: от этого он не становится менее болезненным, менее противоречивым, с каждым шагом раскол не сглаживается, а все более углубляется! То есть постепенность перехода все равно не достигается, революция остается революцией. В нашем случае, как мы уже говорили, болезненность этого революционного перелома была усугублена еще и самой властью. Реформаторы сознавали неизбежно революционный характер перехода от социализма к капитализму - к концу перестройки, собственно говоря, все уже это сознавали (кроме перестройщиков), но вместо того, чтоб хотя бы ПОПЫТАТЬСЯ как то его сгладить и тем самым снять с себя хотя бы моральную ответственность за тяжесть этого перехода (а моральный капитал – тоже капитал, как и денежный, как и политический), - вместо этого они объективность и неизбежность перелома и общественного раскола сочли для себя моральным оправданием «перед историей» ничего не делать ради его преодоления. Они с легким сердцем отреклись от всего советского наследия и тем самым усугубили тяжесть противоречий.
Итак, объективно разрыв с советским прошлым был действительно неизбежен и он произошел. В «один момент» все великие достижения и победы советского времени хотя и не стали меньше, но стали пройденным этапом, делом вчерашнего дня. Но - нет худа без добра - казалось бы, расставшись с великими завоеваниями социализма, общество должно было расстаться и со всеми его пороками (тоже великими), и тем самым обрести импульс к развитию, «рвануть вперед». Однако, как раз этого не произошло. Произошло «как всегда»: не раз уже Россия порывала с «проклятым прошлым», но, отделавшись от всего лучшего, чего в прошлом было все же не мало, Россия продолжала волочить за собой его «проклятье», т.е. наследовала, а то и приумножала все пороки прошлого. То есть, несмотря на все исторические разрывы и революционные перевороты, Россия ни разу не смогла по-настоящему порвать с прошлым и потому каждый раз революция вырождалась в кровавую и бесплодную смуту. Нечто подобное случилось и с реформами Горбачева-Ельцина. Никакого, правда, бунта «бессмысленного и беспощадного» не произошло, и слава богу, но суть событий оказалась именно «как всегда».
Социализм со всеми его плюсами стал, как сказано только что, делом вчерашнего дня. А что же стало делом текущего дня? - Главный порок, главный МИНУС социализма: РАСХИЩЕНИЕ СОЦИАЛИСТИЧЕСКОЙ СОБСТВЕННОСТИ – именно к этому сводится, как мы высинили выше, сущность всех пореформенных экономических процессов. Начался бурный процесс обогащения за счет обнищания – своего рода экономическая гражданская война и даже не война, а скорее СМУТА, самопожирание общества. Это немедленно отразилось на политическом, вообще интеллектуальном состоянии общества.
«Кому война, а кому – мать родна»: на этом экономическом расколе и смуте грела руки ВСЯ высшая «элита» общества: либералы, коммунисты, реформаторы, чиновники, консерваторы, министры, журналисты, публицисты, депутаты, бандиты и т.д. Всякий общественный деятель, добившись известности и некоторого общественного веса, тем самым обретал право на участие во всеобщем дележе, право на доступ к «корыту». И это - не просто «право», точнее, здесь вообще нет никакого права выбора. Это - образ жизни с дорогими машинами костюмами, ресторанами, длинноногими секретаршами, многочисленной челядью и т.д. и т.п. – этот образ жизни стал вдруг эталоном бытия, критерием все ценностей. Все это явилось с Запада, но в отношении к Западу Россия допускает тот же грех, что и в отношении к собственному прошлому: с какой то варварской жадностью перенимает все шикарные формы тамошней жизни, западный материальный комфорт и т.д., без того культурного содержания, которое эти формы имеют у себя на родине. Получается, как по Достоевскому, перстень с бриллиантом на грязном пальце.
И это отсутствие содержания, этот вакуум, вопреки законам физики, не наполняется из вне собственным «туземным» содержанием, каким бы оно ни было, наоборот, он распространяется во вне, опустошает, выхолащивает даже и тот культурный потенциал, который был накоплен за предыдущий исторический период. Пустота странным образом оказывается самодовлеющей, все подавляющей. Человек здесь – кто бы он ни был – не задает систему отсчета, она ему задана и он ищет в ней с большим или меньшим успехом свое место. Он не выбирает, он ПРЕДЛАГАЕТ СЕБЯ; и либо его купят, и он приобщается к всем радостям новорусской жизни, либо не дают за него ломаного гроша и он становится изгоем, маргиналом. Любая партия, любой политик, или просто человек, может, конечно, отвергнуть этот идеал, эту «систему координат», но тогда он автоматически садится на «голодный паек» и именно поэтому оказывается обречен на нравственный и политический экстремизм.
Отсюда это замечательное явление нашей политической жизни, ставшее уже притчей во языцех. Любая партия или движение не распространяются далее Садового кольца. Да и в самом деле, зачем им распространятся, когда главные события как раз и происходят в пределах Садового кольца, как раз здесь и делят наиболее жирные куски, когда и сами-то партии являются скорее политико-коммерческим предприятиями, чем партиями. Если же у кого-либо является потребность в настоящей идее и бескорыстном ей служении, то первое, что он ОБРЕЧЕН сделать, так это отречься от этого мира спекулянтов, казнокрадов и продажных политиков. Но это - дорога к большевизму и национализму. «Сущность национал большевизма – испепеляющая ненависть к античеловеческой системе троицы: либерализма/демократии/капитализма», - говорят лимоновцы. Два порока у этого пути: оказываясь по необходимости в радикальной оппозиции к «режиму» оно тем самым замыкается в тесный круг энтузиастов, фанатиков, наконец, всякого рода неуравновешенных, эксцентрических личностей. Второе: несмотря чистоту идеалов, вернее как раз благодаря ей, все эти силы (т.е. большевики, националисты и все, что между ними) по сути большее зло, чем воры и казнокрады: последние просто обворовывают общество, первые, если доберутся до власти, превратят его в казарму и концлагерь.
Если же партия становится действительно массовой, то эта массовость обеспечивается либо инерцией, как в случае с коммунистами, либо властью, как в случае и «Нашим домом – Россией» или нынешней «Единой Россией», но в обоих случаях - без идей, без вождей, без порыва и страсти. То есть политическая жизнь у нас – это либо тело без головы, либо голова без тела. Если где ни будь в узком кругу громко зазвучит какая-нибудь идея, то она обязательно окажется завиральной. Если возникнет широкое общественное движение, то оно обязательно окажется по-советски безыдейным и бездарным.
Поразительное дело: воровская экономика попирает принцип частной собственности не менее чем коммунистический режим, разница лишь в том, что если в первом случае это попрание происходит стихийно, то во втором – организованно, под руководством «партии и правительства», - но именно эта «антикапиталистическая» экономика ассоциируется у нас с капитализмом и частной собственностью – потому просто, что другого капитализма у нас нет. Соответственно, отрицание воровской экономики – справедливое само по себе - отождествляется с отрицанием частнособственнических отношений и неминуемо ведет к национал большевизму. Общество раскалывается на противоположности и одновременно оказывается вне истины: противоположности, даром что противоположны, производят один и тот же результат: выдавливают частного собственника из жизни, превращают его либо в люмпена, либо в вора. Поэтому настоящий капитализм становится такой же химерой, какой раньше был коммунизм. Общество пожирает свое будущее, делает его невозможным, как будто проваливается в собственное прошлое: происходит не переход к капитализму, а выворачивание наизнанку социалистических отношений. Революция вновь вырождается в смуту. Впрочем, для окончательного диагноза время еще не настало…
Далее. Казалось бы, если уж все «участники процесса» независимо от национальной и политической принадлежности, вероисповедания и социального статуса, завязали в одном деле раздела и передела национального богатства, то по крайней хоть это их «общее дело» должно их сплачивать, консолидировать, и тем самым обеспечивать некий минимум общественной стабильности. Ничуть не бывало, более того, как раз наоборот! Соучастие в воровстве не консолидирует, наоборот, разобщает. Нет драки страшнее и беспринципнее, чем драка ГОЛОДНЫХ из-за КОРЫТА. Причем, голод в данном случае - весьма специфическое состояние; это не то состояние, когда желудок пуст, а то состояние, когда хватательный рефлекс заглушает все остальные рефлексы и инстинкты и даже элементарное здравомыслие. ТАКОЕ чувство голода не знает насыщения. Здесь все принципы побоку, обнажаются даже и не худшие, а самые примитивные стороны человеческой натуры. Отсюда еще одно замечательное качество нашей политической жизни и элиты: бескомпромиссность – там, где речь идет о сиюминутных шкурных интересах, т.е. где компромисс и возможен, и необходим; и беспринципность – там, где речь идет о принципах и где компромисс, следовательно, неуместен и невозможен.
Но и это еще не все. Антиобщественное поведение – это не столько поступки, сколько логика поступков, их внутренний смысл, который преследует человека и общество до тех пор, пока брат не восстанет на брата, сын на отца, т.е. пока общественное разложение не достигнет последней степени.
В первый этап экспроприации (инфляция 91-92гг) были экспроприированы сбережения большинства трудящихся, в результате второго этапа («черный вторник», финансовые пирамиды) экспроприирована была значительная часть граждан, которые втянулись в спекулятивный оборот, или иным путем успели нажить кое какие деньги, наконец, входе третьего этапа (дефолт 1998г.) экспроприация обрушилась на самих экспроприаторов - пострадали многие банки и иностранные спекулянты. Логика этого процесса очевидна: если любая часть общества может обогатиться не за счет производства или каких то внешних источников, а лишь за счет другой части общества, то с каждым этапом экспроприации все более сужается круг экспроприаторов, все более они отдаляются от народа, и при этом борьба за раздел и предел богатства, т.е. раскол, возникает уже в их собственной среде. Поэтому глубоко ошибаются коммунисты, которые в своем марксистском глубокомыслии усматривают суть реформ в первоначальном накоплении, становлении классового общества и прочь. Не только не происходило структурирования общества в классы и партии, происходил обратный процесс распыления, атомизации общества. Разлагалось не только общество как целое, но и вторичные продукты его разложения, т.е. все общественные группы от пенсионеров, до олигархов. Процесс формирования классов оказывался невозможным в самом начале. Отсюда третья поразительная черта тогдашней политической жизни: борьба все более ожесточалась, но одновременно утрачивала свой ПОЛИТИЧЕСКИЙ характер. Все политические лозунги и фразы – фальшь. А если их выдвигали искренно, то они обретали маргинальный, карикатурный характер (Ампилов, демократы типа Ю.Афанасьева и др.) – настолько они не соответствовали действительной сути борьбы. Вместо действительной консолидации общественных сил вокруг ключевых фигур, происходило агрегирование, т.е. механическое, сиюминутное «сцепление» самых разномастных группировок вокруг сначала псевдовождей (типа Ельцина или Хазбулатова), а потом уж и вовсе случайных лиц (вроде Коржакова или Лебедя). Политический процесс оказывался на деле не общественной борьбой, а личной склокой этих самых отдельных лиц: Ельцина – Горбачева, Ельцина – Хазбулатова, Чубайса – Коржакова и т.п., и, в конце концов, обрел очертания эпопеи в гоголевском духе о том, как поссорились Борис Абрамович с Борисом Ефимовичем. Какие уж тут лозунги, принципы, программы, идеи и проч., словом, какая «политика»! Все было больше похоже на шабаш варваров на руинах павшей империи. Только империя на этот раз не римская, а советская, и варвары – не дикари в звериных шкурах, а сыновья, внуки и прочие родственники большевицких отцов-основателей этой самой империи.
Казалось бы перед нами опять чудовищный разрыв во времени, разрыв между поколениями, разрыв мировоззренческий, идейный, этический, бытийный, словом абсолютный. Но не так уж все «плохо», как кажется: разорвав с великим прошлым, новая-старая элита приволокла из этого прошлого в свое капиталистическое настоящее самый дрянной продукт советской эпохи – СОВЕТСКУЮ ВЛАСТЬ. Борьба «вокруг да около» советской власти составляет и исчерпывает собой политическое содержание событий 92-93гг.
2.7 ДЕВЯНОСТО ТРЕТИЙ ГОД
Эта часть работы написана в 93 году – сразу же по горячим следам анализируемых в ней событий. Я ничего не стал менять, разве что вычеркнул пару абзацев, явно вздорных с моей нынешней точки зрения. Моя точка зрения с тех пор не изменилась (в главном), она углубилась. По крайней мере, я надеюсь, что двигаюсь в глубь, а не бултыхаюсь на поверхности. В данной статье выражена поверхность явления, а «глубина» будет потом… если только я действительно продвигаюсь в глубь…
***
Тучи сгущались долго и каждый мог быть тому свидетелем. Но гром грянул как всегда неожиданно, застиг врасплох, поверг в смятение. Политическая напряженность в обществе неровными толчками угрожающе нарастала еще с декабря прошлого (92-ого) года, - с 7-ого Съезда народных депутатов, на котором между народными витиями произошла драка. Уже тогда противоречия между правительством и парламентом достигли такой остроты, что сама собой являлась мысль, что все это добром не кончится. В дальнейшем эти противоречия разрастались чем дальше, тем больше. Наконец в мае, после 9-ого Съезда и референдума, разразился "полноценный" кризис. Стало ясно, что политическое урегулирование конфликта между ветвями власти невозможно: стороны зашли слишком далеко, все мосты безнадежно сожжены. С этого момента конфликт мог быть разрешен только силой... Силой оружия? - В это было трудно поверить. До сих пор все кровавые конфликты происходили где-то далеко от Москвы, от России, не верилось, что подобное возможно и у нас. И вот, дожили, ухнуло и у нас: стрельба, взрывы, уличные бои, сотни трупов, расстрелянный и наполовину черный от гари Белый дом, - тот самый, ставший с августа 91 символом российской демократии...
Неизбежность силового столкновения между Президентом и Парламентом была очевидна, но когда политические противоречия, - всегда заключающие в себе известный элемент игры и азарта, и потому как бы некоторой несерьезности, - воплощаются в расстрелянную плоть, размозженные черепа и кровь на асфальте, что-то переворачивается в сознании. И дело не только в том, что кровопролитие само по себе потрясает всякого нормального человека. Московское побоище имеет особый смысл; в какой-то момент начинаешь понимать, что это не просто конфликт властей, не просто борьба за власть и не просто государственный переворот. Это - История. И 3-4 октября мы все были свидетелями того как она "делается", как она - в мучениях и крови - рождается.
С этой точки зрения мы и приглашаем читателя подойти к событиям 3-4 октября и попытаться понять их. Но, может быть, все ясно? Все, или по крайней мере, многое из того, что происходило, - происходило на глазах у всех, чего же можно не понять? Увы, именно то, что наиболее явно, нередко оказывается и наиболее тайным и непонятным.
Вот например как понял события известный человек Станислав Говорухин. "Разговоры о "двоевластии", - заявляет он (Известия, 9.10.93), - сказки для дураков. Никакого двоевластия в стране не было." Это открытие он делает после того, как вся страна на протяжении как минимум года наблюдала это самое двоевластие; после трех Съездов и референдума, продемонстрировавших нам холодную гражданскую войну; после того, наконец, как двоевластие довело Москву до бойни. Где были его глаза и уши? По его мнению все более чем просто: мафия, реально стоящая у власти, решила, дескать, легализоваться, а доблестный Парламент встал у нее на пути, вот и... и т.д. И это мы слышим не в винной очереди, и не от неграмотной бабушки которой не хватает пенсии на жизнь; это мы слышим от известного режиссера и артиста, еще так недавно удивлявшего нас смелостью и точностью своих мыслей.
А вот мнение другого деятеля, тоже многим, вероятно, известного: "По моему глубокому убеждению, попытки дъяволизировать коммунистов, создать миф об угрозе реваншизма - это блеф." (КП,23.04.93) Это было сказано в апреле, накануне референдума, когда противостоящие силы уже совершенно четко определились и было ясно кто стоит за Хасбулатовым, а сам кризис приобрел такие очертания, что и предстоящий референдум уже ничему не мог помочь. По поводу референдума, кстати, тот же автор говорит: "Если Россияне проголосуют за Ельцина и за реформы - это будет означать моральное самоубийство народа." Что же делать России? Ответ: "...есть другой путь... который был выражен в реформах Горбачева". Реформы Горбачева! Не вспомнить ли нам продовольственную программу Брежнева? Впрочем, от комментариев воздержимся. Заметим лишь что все эти перлы принадлежат "ученому" ("философу", кажется) А.Ципко прославившемуся во времена Горбачева своими "теоретическими" антимарксистскими статьями в "Новом мире". Что сей теоретик думает сегодня о событиях в Москве нам неизвестно да и, признаться, неинтересно.
По мнению Геннадия Бурбулиса всему виной - агонизирующая номенклатура. "...Чем дальше по пути реформ, тем большие отряды вчерашней номенклатуры разоряются, теряют власть и собственность".(Известия, 15.10.93) Отсюда козни, заговоры и проч. Однако где это Геннадий Эдуардович видел "отряды разорившейся номенклатуры"? Нам еще не пришлось увидеть ни одного разорившегося и обнищавшего бывшего секретаря обкома или директора завода.(А жаль, то-то было бы зрелище!) Более того, даже если завтра начнутся банкротства убыточных предприятий, то с уверенностью можно сказать, что ни один их руководитель не окажется где-нибудь "у станка" или в рядах безработных. Как раз за них можно быть спокойным: они-то точно не обнищают. А многие из них наверняка останутся и у власти в другой, может быть, должности и в другом виде... Нет, не номенклатура штурмовала Мерию и Останкино. И даже не она вдохновляла штурмовавших, хотя наверняка горячо им сочувствовала. Корни, очевидно, где-то глубже...
Отто Лацис в Известиях (от 13.10.93), развивает свою версию событий. По его мнению существует некий глобальный заговор против... собственно даже трудно сказать против чего или кого направлен этот заговор, - настолько всеобъемлющи его масштабы. Сначала этот заговор дал о себе знать в Вильнюсе и Риге, затем - Грузия, Молдавия, Абхазия и вот теперь - Москва. Для большей доходчивости Отто Лацис изображает проницательно разгаданный им заговор в виде сказочного персонажа - Многоглавого Змея Горыныча, иначе, Дракона, который "хочет вползти в каждый дом". В конце статьи Лацис дает рекомендации как бороться с этим чудищем. Отдавая должное богатой фантазии автора, рискнем все же заметить, что байки со Змеем Горынычем столь же мало способны что-то объяснить в политике, как и сказки про белого бычка.
Григорий Явлинский - популярнейшая личность, известный экономист и, возможно, будущий претендент на пост Президента страны. Уж он-то, всегда отличавшийся ясностью и дельностью своих рассуждений, - он-то должен нам объяснить что-же в конце концов произошло в Москве? В декабре прошлого года он писал: "Попытаемся посмотреть хотя бы на год вперед." ("Нижегородский пролог". ЭПИцентр. Авторов этой работы, помимо Явлинского, - еще 20 человек.) Что-ж, посмотрите. И что-же вы там видите? Много чего: несколько страниц книги наполнены прогнозами, по своей оракульской безаппеляционности больше смахивающими на пророчества... и ни слова о Советах и Президенте! Главной оси, вокруг которой вращалась вся внутриполитическая жизнь страны на протяжении всего 93 года Явлинский с 20-ю своими коллегами благополучно не заметили, несмотря на то, что в декабре 92 - именно в это время писалась книга - ее мог не заметить только слепой (что же касается их пророчеств, то ни одно из них, как мы сегодня можем судить, не сбылось). Впрочем, ученый вовсе не обязан быть пророком, неудачный прогноз - тоже небольшой грех. Что-же Явлинский говорил непосредственно во время событий последовавших после указа Президента от 21 сентября, как толковал эти события, какую позицию занимал? "Решения Президента действительно незаконны... - говорил он, - лучший выход - взаимная отмена решений, принятых 21 сентября и в последующие дни". 28 сентября Г.Явлинский уже не верит в возможность отмены указов, но все еще не поддерживает ни одну из сторон. 30 сентября: "Ни и каких компромиссах между исполнительной и представительной властями речи быть не может". Наконец, в ночь на 4 октября Г.Явлинский клеймит оппозицию как бандитов и требует от Президента твердости. (Известия от 8.10.93) Откуда эти метания из стороны в сторону? Что-же, Г.Явлинский не знал что такое наша оппозиция, имея возможность наблюдать ее лично, лицом к лицу?; а ампиловцы и баркашовцы должны были непременно убить несколько десятков человек, чтобы он понял, наконец, что это за люди? Или, быть может, он уповал на политическую мудрость Р.Хасбулатова с А.Руцким, - политиков и в более спокойные времена шокировавших своею невменяемостью? И этот человек, в роковую минуту безвольно волочащийся за событиями, вместо того, чтоб занять ясную и решительную позицию, намерен претендовать на пост Президента страны?
Другой известный и по своему оригинальный политик Н.Травкин с экрана телевизора возмущался призывом Гайдара к гражданам встать на защиту исполнительной власти и Президента, прозвучавшим ночью с 3 на 4 октября. "Чем ты после этого лучше Руцкого?", - вопрошал Николай Ильич обращаясь, надо полагать, к Гайдару. К сожалению эпизод с выступлением Травкина был весьма краток и по нему трудно составить точное мнение о его (Травкина) позиции, но уже то, что он из обращения Гайдара, мотивы которого вполне понятны и естественны, каким-то образом вывел, что между Гайдаром и Руцким нет никакой разницы - одно это о многом говорит. Насколько, стало быть, запутаны события если даже всегда здравомыслящий и прагматичный Николай Ильич оказался сбитым с толку.
Еще одно мнение, достаточно характерное и распространенное. "КП" от 7.10.93 публикует "записки писателя" Ю.Полякова, который о себе говорит: "я - не политик, я - литератор и обыватель". В несколько возвышенном и как бы таинственном тоне он сообщает нам, что все, что сейчас "срочно лепится прямо на наших глазах" в средствах массовой информации относительно событий 3-4 октября - все это не правда, а миф. Где же правда? И в чем правда? Ю.Поляков не знает. Но: "уверяю вас, правда будет отличаться от... мифа". Сам он "склоняется" к тому "что виноваты и те и другие". Так "склоняется" или действительно "виноваты"? Здесь нужна определенность, потому как погибли люди. Как же нам относится к Президенту: как к политическому лидеру, выполнившему свой долг или как к "кровавому диктатору"? Согласитесь, что "склоняться" здесь неуместно. Ю.Поляков "склоняется". Дальше: "плохому президенту всегда парламент мешает", затем - несколько наставлений и претензий в адрес Президента: "указы, после которых следует кровь, совсем не то, что нужно стране", "реформы начались и идут очень странно", "меня совершенно не устраивают те территориальные и геополитические утраты, которые понесла Россия". И еще: "Гекачеписты во время путча хоть "Лебединое озеро" крутили. А нынче... ничего не нашлось... кроме сникерсов..." Так, значит, Президент все-таки "не прав" (скажем предельно мягко)? Ю.Поляков еще раз уточняет:"Я не политик... мне проще говорить об оппозиции... той, что в душе." То есть он как бы и "против", и в тоже время как бы "за"; он как будто бы в оппозиции, но это особая, "душевная" оппозиция, т.е. допускающая уютный компромисс с властями. Какая несчастная неспособность быть последовательным хотя бы изредка, хотя бы тогда, когда речь идет о жизни и смерти.
Весь интерес текущих событий в том, что перед нами разворачивается живая история. Учебников по ней еще не написано, авторитеты, еще вчера шагавшие впереди, сегодня оказываются один за другим далеко позади и уходят в тень. Образуется своего рода интеллектуальный вакуум: не у кого спросить, не с кем посоветоваться, негде прочитать и нам поэтому ничего не остается кроме как попытаться самостоятельно, на свой страх и риск, осмыслить происходящее.
Поверхность явления как всегда проста: здесь - одни, там - другие. Кто кого победит, точенее, убьет. Но за непосредственно дерущимися стоят "начальники": генералы и всякого рода уличные вожди. Здесь уже сложнее, ибо мотивы, которыми руководствуются эти люди неоднозначны и заключают в себе множество оттенков: от преданности идеалам и органической неспособности поступиться принципами, до интересов чисто корыстных. Для кого-то Ампилов и Макашов - герои, для кого-то преступники. Но оставим это и не будем выяснять кто есть кто в действительности, ибо здесь речь идет о лицах и оценка событиям и действиям дается с уже сформировавшейся политической и идеологической точки зрения (какая бы она ни была), нам же нашу точку зрения еще только предстоит сформулировать. Да и не обличать или восхвалять, но понять мы хотим. Поэтому оставим арену открытой борьбы и попытаемся заглянуть за кулисы.
За генералами и вождями стоят политики. С одной стороны - Руцкой + Хасбулатов, с другой - Ельцин. На этом уровне на протяжении всего последнего времени зрело и формировалось политическое содержание конфликта и здесь как раз начинается то, что нас непосредственно интересует. Где таятся корни политического противостояния Президента, с одной стороны и Парламента - с другой? Как стал возможен конфликт на этом, самом высшем и казалось бы самом ответственном уровне? Необходимо уточнить что мы имеем в виду. Конфликты между институтами власти возможны и время от времени случаются в любом государстве, но для того, чтоб конфликт завершился уличными боями необходимо наличие целого комплекса совершенно исключительных условий и сам конфликт под воздействием этих условий становится чем-то исключительным. Что же это за условия? И каковы причины предопределившие именно такой, а не иной исход противостояния? Было бы наивно искать эти причины в различии понимания и способов осуществления реформ - во всем мире вы не найдете и двух экономистов во всем согласных меж собой; такого рода противоречия не могут быть поводом для стрельбы. Еще менее удовлетворительны ссылки на пресловутую "борьбу за власть". Борьба за власть - это, если угодно, нормальное состояние политической жизни любой страны и если стороны борются за власть, то из этого совсем не следует, что они должны убивать друг друга. Ответ на поставленный вопрос, по крайней мере в первом приближении, мы найдем там, где ни одному здравомыслящему человеку не придет в голову искать ответ ни на какой вопрос, - в нашей Конституции. К ней-то мы и должны теперь обратиться тем более, что, как мы помним, вся критика с которой борющиеся стороны обрушивались друг на друга все последнее время неизменно вращалась вокруг Конституции и конституционности. Но прежде - два слова о законе и законности вообще.
"Пусть рухнет мир, но закон должен торжествовать" - гласит римская пословица. "Закон есть закон и как бы плох он ни был, он должен выполняться", - вещает с экрана TV все тот же С.Говорухин и многие наверняка подпишутся под его словами. Как было бы легко жить, если бы все проблемы, возникающие между обществом и законом можно было бы разрешить постулатами типа: закон есть закон... и т.д. Но дело в том, что законы даются не богами, их сочиняют люди, обыкновенные люди, обремененные в большей или меньшей степени, своим невежеством, страстями, предвзятостью, корыстными интересами, поддающиеся всякого рода внешним давлениям и т.д. Поэтому "закон" может оказаться несовершенным и тенденциозным, - и тогда его можно выполнять только вопреки здравому смыслу; закон может быть нелегитимным, т.е. не выражающим воли народа или даже противоречащим ей, - и тогда его можно выполнять только вопреки совести; наконец, вовсе не исключено, что закон при ближайшем рассмотрении может оказаться ничем иным как вопиющим беззаконием, - и тогда его... допустимо совсем не выполнять. Наконец, может случиться так, что закон противоречит сам себе, и тогда его вообще невозможно выполнять. Как нам во всех этих случаях быть с аксиомой "Закон есть закон..." и т.д.?
Далее. История, как и природа вовсе не обязана укладываться в рамки и нормы, придуманные людьми. Ей нет никакого дела до людского суда и до того, что люди пишут в своих кодексах. Иногда она проявляет строптивый нрав и, сломав рамки и правила предначертанные ей законодателями, идет своим путем - путем беззакония и в этом она, в отличие от частных лиц, всегда права. Фразы о законности имеют смысл в отношениях между отдельными лицами или между лицом (лицами) и обществом (государством), но когда сталкиваются исторические эпохи, когда самое общество приходит в движение и оказывается в состоянии непрерывной трансформации, протекающей объективно, т.е. относительно независимо от воли и желаний отдельных лиц, партий и даже государства, - в этом случае юрист или политик, вопящий о соблюдении законности легко может оказаться похожим на шамана, пытающегося своими заклинаниями повернуть реки вспять.
Итак, законы иногда трудно выполнять, иногда допустимо не выполнять, а иногда и невозможно выполнять, т.е. невозможно не нарушить. Более того, в бурные исторические периоды закон может оказаться не более ценным и весомым, чем всякого рода благие пожелания, каковыми всегда полна голова праздного человека. В этом состоит суровая правда жизни, в отличие от красивых афоризмов и общих мест, которыми так легко оперировать в спорах. Поэтому, несмотря на то, что на стороне закона оказывается и мудрость древних и мнение нынешних авторитетов, мы, все-же, рискнем утверждать: к черту все законы, если ради их торжества необходимо уничтожить мир.
С этой точки зрения мы и подойдем к нашей Конституции. Сей документ в полной мере обладает теми качествами, которые делают его несовместимым с нормальным общественным и государственным существованием. Ее никто не принимал, за нее никто не голосовал; она была "придумана" сталинскими и, затем, слегка подправлена брежневскими чиновниками, т.е. она нелегитимна ровно настолько, насколько вообще может быть нелегитимным закон. В ее состав, помимо сталинско-брежневского текста, входят Декларация прав человека и еще 320 поправок, внесенных нашим парламентом. Причем, действие одних статей приостановлено, другие статьи заморожены, третьи разморожены и т.д. Ясно, что во всей этой мешанине из социалистических химер, "священных прав человека" и сомнительных плодов законотворчества наших депутатов вряд ли смогут вполне разобраться даже сами депутаты, не говоря о простых смертных. Не потому-ли эффектно ссылаться на Конституцию у нас можно было либо в парламентской речи, либо в какой-нибудь передовице - только в этих пределах Конституция существовала и играла какую-то роль. А жизнь шла своим чередом и никому не приходило в голову, что Конституция к этой жизни имела какое-то отношение. Основной Закон на деле всегда у нас был, даже в уже в наше "правовое" время, самой пустяковой и никому не нужной вещью.
Если же вы наберетесь решимости и заглянете в текст Конституции, то будете немедленно вознаграждены, ибо найдете там массу всякого рода забавных вещей. Так например, вы обнаружите, что обязаны соблюдать Конституцию и законы СССР (статья 4), что "основным направлением развития политической системы советского общества является дальнейшее развертывание социалистической демократии" (статья 9), что "социальную основу РФ составляет нерушимый союз рабочих, крестьян и интеллигенции" (статья 10), что, наконец, "государство... содействует развитию массовой физкультуры и спорта" (статья 24). Но все это, пожалуй, мелочи. Главное состоит в следующем.
Статья 1 Конституции гласит: "Незыблемыми основами конституционного строя РФ являются народовластие, федерализм... разделение властей". Статья 3: "Система государственной власти в РФ основана на принципах разделения законодательной, исполнительной и судебной властей". Но статья 104 той же Конституции, в прямом противоречии с только что цитированными статьями, гласит: "...Съезд народных депутатов РФ правомочен принять к своему рассмотрению и решить любой вопрос отнесенный к ведению РФ." Эта же статья предоставляет Съезду право принятия решения об отрешении от должности Президента РФ, а также право отмены указов и распоряжений Президента РФ. Этим Президент и исполнительная власть фактически ликвидируются как власть и превращаются в исполнительный орган Съезда. Автоматически упраздняется и принцип разделения властей – непременный атрибут демократии. Таким образом статья 104 ликвидирует то, что провозглашают статьи 1 и 3. Таким образом Конституция не только не способна урегулировать конфликт между исполнительной и представительной ветвями власти в случае возникновения такового, но она прямо провоцирует этот конфликт, создает все необходимые "правовые" условия для его возникновения, предоставляет самый широкий простор для "боевых" действий. Любое действие как Президента, так и Съезда, касающееся отношений между ветвями власти может быть истолковано и как конституционное, и как неконституционное. Сам закон санкционирует произвол и беззаконие на самом высшем уровне и, наоборот, любое беззаконие может быть истолковано как закон. Отсюда легко понять какие возможности предоставляет такая Конституция всякого рода интригам, большим и малым столкновениям, личным амбициям и пристрастиям, сколько всякого рода злоупотреблений может быть покрыто противоречивостью Основного Закона. С другой стороны какое это прекрасное оружие для демагога и лицемера (или дурака). Чего стоят после этого все эти фразы "закон есть закон..." и т.д.? Простая, всем понятная мысль, что закон нельзя нарушать, в приложении к нашей Конституции превращается в издевательство над здравым смыслом и совестью! Чего стоят также все эти взаимные обвинения в неконституционности, которые на протяжении последних полутора лет предъявляли друг другу все органы власти на всех уровнях? Стоит Ельцину подписать какой-нибудь очередной Указ, как немедленно из какого-нибудь Сельсовета несется: "Противоречит Конституции!" И что самое главное: действительно противоречит. Но президентская сторона не теряется и в свою очередь отыскивает "противоречия" в действиях представительной власти и предъявляет свой счет Советам - и так далее, до бесконечности. При такой Конституции любой, даже самый ничтожный повод теоретически может вызвать гражданскую войну.
И все-же, Конституция - это всего лишь клочок бумаги из-за которого самого по себе никто не станет палить из пушек. Если она плоха, то чего-же проще, имея в своем распоряжении армию юристов и весь мировой опыт создать и принять новую Конституцию? Почему главные политические силы страны - Президент и Съезд - оказались неспособными это сделать? Вероятно потому, что эти силы не только по действующей Конституции, но объективно, т.е. в действительности несовместимы друг с другом и потому какое-либо конструктивное сотрудничество между ними оказалось невозможным. Иначе говоря, Конституция явилась не причиной конфликта, но лишь юридическим его выражением. И вот здесь мы должны коснуться классического вопроса, некогда поставленного еще Лениным: что такое Советская власть?
По ленинской теории класс профессиональных политиков, стоящий между народом и государством и во главе государства, есть то, что отделяет народ от власти, следовательно, то, что ограничивает демократию. Следовательно, этот класс несовместим с подлинным народовластием и потому должен быть упразднен. Народ сам, в лице своих непосредственных представителей должен вершить власть (вспомните ленинскую кухарку, которая периодически должна становится у руля государства, - это был не "художественный образ", Ленин буквально так и понимал "народовластие"). Именно этот принцип и лежит в основе Советов и именно поэтому Ленин счел Советы более высокой и совершенной формой государства, чем буржуазное правовое государство. Таким образом главный порок Советов - их политический непрофессионализм - был принят, в полном согласии с общей большевистской логикой, за главное их достоинство. Но что такое "политический непрофессионализм?" Это не просто некомпетентность в вопросах политики или экономики. Это ни что иное, как неспособность осуществлять властные функции, причем не в силу каких-либо случайных и второстепенных причин, которые тем или иным образом могут быть преодолены, но в силу самого принципа организации Советов, в соответствии с которым власть дается людям непосредственно "от сохи" или "от кухни". То есть в силу той же причины, по которой пирожник не может тачать сапоги. Таким образом лозунг "Вся власть Советам" превращается в свою противоположность: Советы не могут осуществлять "всей" власти и вообще никакой власти. Советы – это по самой своей сути не власть. И ни одного дня в истории нашей страны они не были властью. В критические моменты, как например в 17 году или в наше перестроечное время, Советы мгновенно вырождаются в перманентный митинг; в относительно спокойные времена они превращаются в полусонное собрание, которым никто не интересуется, включая самих его участников.
Этим однако еще не исчерпывается политическая сущность Советов. Тот же самый принцип - принцип непосредственного представительства, - определяет другую их "особенность". Казалось бы можно ли вообразить себе что-либо более демократичное, чем то положение вещей, когда рабочий или крестьянин "непосредственно" и "лично" встает у власти? Но крайности, говорят, сходятся и как раз здесь мы имеем тот случай, когда крайность вырождается в свою противоположность. Советы - этот казалось бы, апофеоз демократии, - на деле являются чистейшей иллюзией демократии. Дело в том, что связь между данным человеком, которому предстоит стать депутатом, и классом или прослойкой, из среды которой он вышел и интересы которого или которой он должен отстаивать в Совете, во-первых, весьма зыбка, легко разрушима и зависит от сугубо личных, т.е. всегда более или менее случайных качеств и особенностей данного человека. Во-вторых, что вообще из себя представляет эта связь? Человек наследует от своей среды, в которой он воспитался и вырос, кругозор, уровень образованности (или необразованности) привычки, вкусы, манеру общения и т.д., - словом все качества, которые ни все вместе, ни каждое по отдельности не составляют и не определяют той политической связи между депутатом и избирателями, которая, как предполагается, должна не только быть, но быть наиболее прочной в том случае, когда интересы данного класса отстаивает его непосредственный представитель. Политическое лицо депутата, если только оно вообще есть, что крайне маловероятно, если он не является профессиональным политиком, вовсе не определяется его принадлежностью к тому или иному классу. Высшая оценка демократичности депутата вроде "этот - наш", "этот - свой" не означает ничего, кроме того, что "этот" тем же лаптем хлебал те же щи, что, если разобраться, его ровным счетом ни к чему не обязывает. С другой стороны, избиратели, всецело поглощенные своей частной жизнью и повседневными заботами и потому занимающиеся политикой лишь "постольку - поскольку", за редчайшими исключениями политически дезорганизованы и не представляют из себя какого-то цельного политического организма (каковым может быть только политическая партия). Они не могут воздействовать на своего депутата как политическая сила и соответствующим образом влиять на его деятельность. Отсюда ясно, что связь между народным избранником и его избирателями не может иметь сколько-нибудь определенного и устойчивого политического характера. Это - в лучшем случае
чисто моральное доверие, не больше. Собственно говоря, это вообще не политическая связь. Вы можете прийти на встречу со своим депутатом, выслушать его планы и мнения по тем или иным вопросам, высказать, в свою очередь, какие-либо претензии или пожелания - все, что угодно, но все это никого и ни к чему не обязывает. Все это не более, чем "обмен мнениями", которому люди придаются "от нечего делать". "Дать наказ", "учесть запросы населения", "рассмотреть наказ" - что все эти фразы, если не простая ширма, за которой скрывается политическая безответственность депутата перед избирателями? Отзыв депутата, хотя и возможен теоретически, на практике всегда почему-нибудь оказывается неосуществимым. Таким образом, связь между депутатом и его избирателями оказывается чисто условной, эфемерной, политически бессодержательной. Слепой ведет слепого - вот к чему сводится эта связь, а нередко она вообще отсутствует даже и в этом извращенном виде.
Положение оказывается еще более безнадежным, если мы учтем, что депутаты выдвигаются даже и не "от класса", но "от территории", т.е. что депутат представляет не определенный класс, но всех проживающих на территории, от которой он выдвигается (пенсионеров, рабочих, спекулянтов, крестьян, студентов, инвалидов, предпринимателей и т.д.) и потому даже самая возможность какой либо политической дифференциации и определенности для него исключена или всецело отдана на откуп его сугубо личным симпатиям и антипатиям или просто сиюминутным прихотям. Поэтому Советы - высшая форма демократии на словах - очень легко и быстро утрачивают почву под ногами, отрываются от народа и даже от какого-либо конкретного класса и перестают представлять кого-либо кроме самих себя. Насколько
демократичны Советы внешне, настолько же они антидемократичны внутренне, по своей сути.
Но если Советы утрачивают свою опору в среде избирателей, если, с другой стороны, они органически не способны осуществлять властные функции, то реальная политическая борьба быстро определяет их цену и находит им их настоящее место в этой борьбе. В лучшем случае и притом на очень короткий срок Советы могут быть лишь кораблем без руля и ветрил в море бушующих политических столкновений. Но рано или поздно находятся и "капитаны" и Советы из "органа всей демократии" становятся инструментом, умело манипулируя которым, реальные политики делают свою политику, и ширмой, за которой они надежно скрывают действительное содержание этой политики. Причем, идеальным инструментом, ибо формально вся власть принадлежит Советам, и идеальной ширмой, ибо если Советы не являются самостоятельным политическим фактором, не имеют никакого собственного политического содержания, то это содержание может быть каким угодно: Советы годятся для любых целей. Для умелого "капитана" здесь открываются самые широкие возможности. Таким образом, лозунг "Вся власть Советам" вторично терпит фиаско: нет у Советов никакой власти и никогда не было. В 17 ом году всем заправлял и принимал все решения так называемый Исполнительный Комитет (ЦИК Петросовета, затем ВЦИК). Причем кто бы ни диктовал политику в этом Исполнительном Комитете - эсеры, меньшевики или большевики, - все они одинаково успешно проводили свои решения через Совет (непрерывно митингующий, пока эти решения вырабатывались где-нибудь в соседней комнате). Говорить о той роли, которую Советы играли в течении 70 последующих лет Советской власти, кажется, излишне, ибо всем слишком хорошо известна и эта роль и эта власть. Из совсем недавнего времени мы помним и Съезд народных депутатов СССР и Верховный Совет СССР под управлением А.Лукьянова. Наконец, Съезд народных депутатов России - что это было за действо?
Только один эпизод: конец 1992 года, 7 Съезд Советов. Вначале
Р.Хасбулатов твердой рукой ведет Съезд курсом на конфронтацию с Президентом. Конфронтация достигает апогея: после резкого выступления Президента Хасбулатов в ответ покидает Съезд и "подает в отставку". Затем появляется Зорькин с миротворческой миссией. Переговоры между Зорькиным, Хасбулатовым и Ельциным (проходившие вне Съезда, очевидно, где-то в соседней комнате!) увенчиваются успехом: перемирие между властями достигается и это находит свое выражение в соответствующем Проекте постановления Съезда. Да, но как же быть со Съездом? О, как раз здесь-то меньше всего проблем. Хасбулатов усаживается на место председательствующего и в нарушение всякого регламента "в пять минут" "проталкивает" нужное ему решение. Его (Хасбулатова) позиция меняется на 180 градусов, а Съезд, оставшись без "предводителя", тем самым остается "в дураках", ибо как только он лишается "начальника", он немедленно перестает существовать как политический орган. Некоторые депутаты растерянно взирают на своего
председателя, который их предал перед самой, казалось бы победой, другие возмущенно кричат и толпятся перед выключенными микрофонами, третьи укоризненно качают головами. И все они (чуть ли не 1000 человек) бессильны противостоять капризной воле одного маленького и далеко не гениального человека в президиуме. Жалкое зрелище. И это орган, "имеющий право решить любой вопрос, отнесенный к ведению России"!
Вывод из сказанного напрашивается сам собой: Советы и демократия несовместимы. И дело не только в том, что где-то в законе записано всевластие Советов. Советы по своей политической сути несовместимы с правовым государством. Противоречие между принципом всевластия безвластных Советов и принципом разделения властей "по определению" не может быть устранено без устранения одного из этих принципов. На деле этот узел мог бы быть развязан несколькими способами: 1) главы всех ветвей власти (я говорю применительно к той ситуации, которая сложилась у нас к концу 92-ого года) вырабатывают временный механизм сосуществования и взаимодействия на период до принятия новой Конституции; 2) Съезд, опираясь на
свое всевластие и право кроить и перекраивать Конституцию, либо упраздняет одну из ветвей власти и вносит соответствующие изменения в действующую Конституцию (т.е. ликвидирует принцип разделения властей); либо, наоборот, реализует принцип разделения властей для чего формирует (или определяет способы формирования) ветви (ветвей) власти, принимает новую Конституцию, затем самороспускается; 3) одна из ветвей власти насильственным образом ликвидирует другую ветвь - в этом случае решение проблемы получает форму государственного переворота. При любом сценарии движущей силой, разрешающей конфликт, является не Конституция, не предусматривающая никаких механизмов разрешения кризиса, но произвол либо всех ветвей власти, либо Съезда, либо одной из ветвей власти. В любом случае для того, чтоб выйти из конфликта необходимо выйти за рамки Конституции, создать внеконституционное правовое или псевдоправовое пространство и,
действуя на основе и в пределах этого пространства, реформировать власть и принять новую Конституцию (либо внести изменения в старую.) Выход из кризиса мог быть мирным, бескровным, "бархатным", но в любом случае он был бы "произвольным" и потому - неконституционным. Это первое.
Второе. Всякое движение на пути к демократическому государству рано или поздно, но неизбежно натолкнулось бы на препятствие в виде Советов. Кризис был неизбежен.
В начальный период Перестройки внешне демократическая форма Советов была прекрасной точкой опоры для критики КПСС и борьбы с нею. "Вся власть Советам" - этот лозунг был наиболее ядовитым в борьбе против коммунистов ибо против него им решительно нечего было возразить, собственно, они его и придумали. Но после падения КПСС неизбежно должна была обнаружиться и пустота самого этого лозунга, ибо если уж разрушена диктатура КПСС, то с тем большим основанием следует отбросить и те фразы и формы - идеологические и организационные - которыми она прикрывалась. Да и не надо ничего отбрасывать. Советская власть рухнула бы сама собой, как рушится все, что пережило само себя и утратило всякий смысл и оправдание... Почему же не рухнула? Почему Советы, всегда бывшие игрушкой в чьих-то руках, вдруг, вопреки собственной природе, стали реальным политическим фактором? Отчасти это уже объяснено: Советы прекрасно уживаются с личным произволом партии или лица, но с демократией и даже с призраком ее они несовместимы. Но это, конечно, далеко не все объясняет. Ясности несколько прибавится, если мы вспомним, что Советы - это прежде всего люди стоящие у власти и не желающие с нею расставаться и что с падением Советов все эти люди вытесняются на более низкие ступеньки социальной лестницы что, конечно, не может не вызвать сопротивления с их стороны. Но и это объяснение не вполне удовлетворительно. "Шкурные" интересы депутатов и номенклатуры иногда принуждают тех и других продавать и предавать друг друга и кого угодно, но они не могут определить собою ход истории. Масштабность октябрьских событий слишком явно контрастирует с ничтожностью причин которые в данном случае приводятся в их объяснение.
Противоречия в Конституции так бы и остались ни кем не замеченными (по той простой причине, что ее кроме специалистов никто не читает), а конфликт между Президентом и ВС (Съездом) навсегда бы застрял на самых высших этажах власти и выродился бы в чисто личные трения вроде тех, которые в свое время имели место между Горбачевым и Лигачевым... если бы не грянул январь 1992 года. Сказать, что в начале 92 года были отпущены цены и начались реформы, - значит ничего не сказать ибо в наших условиях и в нашей стране даже сама по себе либерализация цен имеет совершенно особый смысл и значение нежели аналогичные мероприятия правительства в любой другой стране. Если сказать одним словом, то в январе 92 были освобождены не цены, вернее не только цены, было освобождено самое общество. Речь идет не о свободе слова, собраний и проч., - всеми этими демократическими погремушками мы досыта наигрались еще при Горбачеве, - речь идет о материальной свободе, в результате которой происходит распределение и перераспределение собственности. Общество из неподвижного монолита стало превращаться в огнедышащий вулкан.
Октябрьские события были первым громом, возвестившим начало капитализма. Последний это гром или нет, выродится ли общественная борьба в битву или гражданскую войну зависит исключительно
от самого общества, от того насколько оно сильно, разумно и здорово внутренне - это тот экзамен, который нам всем еще только предстоит выдержать. Впрочем, все это тема особого разговора. Сейчас нам достаточно констатировать, что без января 92 не было бы октября 93, что вне открытой экономической борьбы, начавшейся в начале прошлого года, московская бойня была бы невозможной. Но октябрьские события имеют еще и другой смысл и значение, а потому интересны вдвойне: они одновременно означают поражение и окончательное крушение советско-коммунистической системы. Это не только начало, это и конец - конец всей предшествующей эпохи. Поэтому это была не просто бойня, это была революция.
Вспомним как в общих чертах развивались события. Если бы в конце 91 года кто-то предположил бы августовская победа 91-ого обернется октябрьскими боями 92-ого, то его даже коммунисты просто подняли бы на смех, ибо большей нелепости невозможно было себе и вообразить. Правда, некоторые диссонансы стали наблюдаться уже тогда, когда ни о каком противостоянии еще не было и речи. Р.Хасбулатов как-то, "ни с того, ни с сего", обрушился с какими-то дикими и по форме и по существу нападками на Г.Явлинского, бывшего некогда в составе команды Президента. Это была не критика, не разногласия это была ни с чем не сообразная и возмутительная по своей некорректности выходка. Было что-то сказано о "мальчике", который "сует свой нос куда не просят" и т.п., - и это, не в частном разговоре, но во время визита в Японию, в интервью японским корреспондентам! Во всем этом было что-то непонятное, как будь-то даже болезненное. Хасбулатов тогда удивил многих, но никакой заметной реакции со стороны общественного мнения не последовало. Хасбулатова, очевидно, бесконечно раздражали экономические проекты Явлинского и он, похоже, не мог даже в мыслях допустить, чтобы в области экономических идей и программ могло происходить что-то без его, Хасбулатова, санкции. Личные слабости, особенно среди ученых, всегда склонных болезненно воспринимать успехи и славу друг друга, вполне простительны, а грубость... что ж, герою августа 91-ого можно было простить и грубость.
Но в дальнейшем круг "критики" Хасбулатова стал понемногу расширяться. Очередными объектами его нападок стали С.Шахрай и другие близкие Ельцину молодые политики. Тогда выходки Хасбулатова были, наконец, замечены. С дружеской критикой в его адрес выступил, если не ошибаюсь С.Шахрай, а по поводу некорректного поведения Хасбулатова был изобретен и употреблен остроумный термин "синдром политического гулливерства", или что-то подобное.
Что двигало Хасбулатовым в его недопустимых для политика и вообще порядочного человека публичных выпадах по адресу тех или иных деятелей? Личная болезненная амбициозность? Ничего другого в голову не приходит. Но обо всем этом не стоило бы размышлять и даже упоминать, если бы не начавшиеся в начале 92-ого реформы Гайдара. Все противоречия между Председателем ВС и президентской командой, носившие до этого сугубо личный, даже "вздорный" характер, немедленно начали наполняться объективным содержанием, обретать вполне осязательные, предметные черты. (Вообще, пример Р.Хасбулатова - неплохой повод для размышлений о роли личности в истории.) Хасбулатов во все той-же невозможно грубой форме набрасывается на правительство ("мальчики в штанишках"), но Президента пока не трогает. Осенью 92 года напряженность стремительно нарастает: объектом критики Хасбулатова становятся чуть ли не все сколько-нибудь заметные фигуры из команды Президента и начинают звучать ноты недоверия к самому Президенту. Так проходит почти весь 92-ой год.
7-ой Съезд нардепов России, проходивший в декабре 92-ого, стал решающим рубежом. На нем, во-первых, были расставлены все точки над i: конфликт между представительной и исполнительной ветвями власти вылился в открытое противостояние Председателя ВС и Президента. Во-вторых конфликт этот приобрел прямо нетерпимые, уличные формы, в чем состоит особая заслуга Р.Хасбулатова. В-третьих, даже если отбросить эти внешние формы, конфликт приобрел такую глубину и остроту, что развязка стала неминуемой здесь-же на Съезде. После того, как ситуация определилась в полной мере, с обращением к народу выступил Президент. В обращении констатировалась безвыходность сложившегося положения и в качестве выхода из кризиса предлагалось провести референдум. Вопрос для референдума звучал не слишком складно, но по существу народу предлагалось выбирать между Съездом и Президентом. Кроме этого, Президент предъявил серьезные, но вполне заслуженные, что трудно отрицать, обвинения в адрес Председателя ВС. Р.Хасбулатов, сочтя себя оскорбленным, предложил Съезду решить вопрос о своей отставке и покинул зал. В конфликт вмешался Председатель Конституционного Суда Зорькин. В результате переговоров между ним, Б.Ельциным и Р.Хасбулатовым появляется Проект постановления "О стабилизации конституционного строя РФ". Вернувшись в зал заседания Съезда, Р.Хасбулатов, буквально наступив Съезду на горло, принудил его принять это постановление. Затем произошли, видимо в рамках достигнутого соглашения, выборы главы Правительства, Гайдар ушел в отставку, было принято решение о проведении референдума по основам новой конституции и т.д.
Главным итогом Съезда было, вне всякого сомнения, постановление "О стабилизации конституционного строя РФ". Позже Р.Хасбулатов назовет его "неконституционным". Конечно, оно и было таковым. И дело не только в том, что оно было принято с вопиющими нарушениями не только регламента, но и элементарных приличий (все эти "деяния", кстати сказать, на совести самого Р.Хасбулатова), дело в том, что оно по самой своей сути не могло не быть неконституционным. Конституция, как мы видели, создавала все предпосылки для возникновения конфликта и не оставляла никаких средств для его разрешения. Точка опоры для согласия могла, следовательно, находиться только вне Конституции. Следовательно, выход из кризиса мог бы явится лишь результатом добровольного и чисто волевого, если угодно, волюнтаристского усилия глав трех ветвей власти, - усилия в результате которого высшая государственная власть вышла бы за пределы Конституции и,
таким образом, создала бы необходимые предпосылки для стабилизации государственного строя РФ на период до принятия новой Конституции. Только в этом мог состоять выход из кризиса. Отсюда понятна вся вопиющая нелепость выходки Хасбулатова, когда он на 8 Съезде отшвырнул постановление 7 Съезда "О стабилизации..." на том основании, что оно неконституционно. Причем свою собственную позицию на 7 Съезде он объяснил в выражениях, весьма характерных для этого высокоученого мужа: не то "затмение нашло", не то "черт попутал".
Особого упоминания в связи с постановлением "О стабилизации..." заслуживает позиция Зорькина. Пусть не писаной, но святой обязанностью Председателя КС было: довести до Съезда и общественного сознания, что корни конфликта заключены в самой Конституции, что Конституция не оставляет возможности для выхода из тупика, что поэтому КС не может нормально функционировать и "рассудить" спор между Президентом и Съездом. Если вы предлагаете мне решить задачку по арифметике, то для того, чтоб я смог выполнить это задание, вы должны мне дать, как минимум, не противоречащую самой себе таблицу умножения. Если же в таблице умножения, которой вы мне предлагаете пользоваться в одной строке записано, что дважды два 4, а в другой - что дважды два - 5, то я со своей стороны обязан довести до вашего сведения, что такая таблица не позволяет мне выполнить свою
функцию, что задача, которую я должен решить либо не имеет никаких решений, либо, в зависимости от пожеланий, может иметь любое решение. Если Конституция не позволяет найти выход из кризиса, значит такая Конституция должна быть устранена, а из кризиса можно выйти только неконституционным путем - вот и вся истина. Отсюда самой собой бы следовало, что всякий, кто желает стране мира и согласия должен содействовать принятию новой Конституции, а до тех пор пока она не принята, выход из кризиса может состоять лишь в неконституционном (или внеконституционном) соглашении между главами всех ветвей власти. Нашей политике всегда недоставало элементарной ясности и кто как не Председатель КС, по должности стоящий "над" политикой, обязан был внести эту ясность?
Однако В.Зорькин понимал свою миссию иначе. "Комсомольская правда" от 3.2.93 поместила огромное - на целую газетную страницу (В.Зорькин был тогда в апогее своей славы "миротворца"), - интервью с ним. В этом интервью В.Зорькин рассуждает о боге и дьяволе, духе и разуме, душе человека и государства, о патриотизме, религии, об "адских силах", не дающих подняться России... ну, и немного о политике. Съезд плох, но и переизбирать его, считает В.Зорькин, нельзя; референдум (по основам новой Конституции, намечавшийся на апрель) - это очень хорошо, но проводить его не следует; новая Конституция, конечно необходима, но "научитесь жить по той, какая есть", а чтобы было время научиться "назначить мораторий на введение новой Конституции". О, мудрец! Как будто все дело в том, чтоб капризные политики усмирили свою злую волю и посредством переговоров пришли к "искреннему гражданскому согласию" (тому, кто не пожелает смириться В.Зорькин грозит карами); как будто высшая мудрость политика состоит только в том, чтоб во что бы то ни стало сесть между двух стульев и в этом неудобном положении зажить мирком да ладком. Компромисс имеет смысл лишь в том случае, если стороны ясно сознают корни конфликта и способы выхода из него. Если же компромисс служит, по неразумию или недоразумению, лишь средством сокрытия истинных причин кризиса и используется для того, чтоб замуровать все возможные выходы из него, то такой компромисс есть лишь способ еще более обострить ситуацию. В.Зорькин представляет собой живое воплощение так называемой центристской позиции в нашей политике содержанием которой является не живой синтез крайних течений, но простое непонимание ни существа политических противоречий, ни своей собственной сущности. Этот в полном смысле слова безмозглый центризм потерпел полное поражение в результате октябрьских событий в Москве (по крайней мере, хотелось бы на это надеяться).
Что же касается Р.Хасбулатова, то для него соглашение с Президентом вообще было, похоже, лишь способом не уйти в отставку, что он обязан был бы сделать в случае провала этого соглашения. Не удивительно поэтому, что к марту от соглашения не осталось и следа. Р.Хасбулатов на 8 Съезде "вытер ноги" о постановление 7 Съезда, а мастер компромисса В.Зорькин при этом отмолчался. Президент остался в полном проигрыше с никому не нужным постановлением "О стабилизации..." на руках. Таким образом попытка выйти из кризиса на уровне глав ветвей власти с треском провалилась.
Но оставалась еще одна и при том единственная сила, способная, по крайней мере потенциально, развязать узел - сам Съезд народных депутатов РФ. Высшие руководители страны оказались неспособны прийти к согласию, но тем самым они парализовали друг друга. Открылся, таким образом вакуум власти, причем на самом высшем уровне. Впервые (если не считать 17 года) за всю советскую историю Съезду Советов открылась реальная возможность заполнить этот вакуум, стать реальной властью (всей властью!) и вывести страну из кризиса. Как же он воспользовался этой возможностью? Все попытки Ельцина вернуться к ситуации, сложившейся в декабре 92-ого Съезд отклонил, затем восстановил право вето парламента на решения правительства до заключения Конституционного суда, право Съезда на отстранение Президента от должности, т.е. предпринял ряд шагов, еще более обостривших конфронтацию. Президент покинул зал Съезда. Хасбулатов, в заключение, предложил изучать материалы Съезда на местах под руководством инспекторов из центра.
9 Съезд, созванный в конце марта по поводу обращения Президента к народу, вновь не смог принять за основу ни один из проектов постановления о выходе из кризиса власти. Всякие попытки найти компромисс вызывали у депутатов лишь озлобление. Затем был предложен Съезду еще один проект постановления, предусматривающий перевыборы депутатов и Президента осенью 93-его года. Этот проект также был отклонен.
Итак, Съезд определенно отказывался идти по пути компромисса между представительной и исполнительной ветвями власти. Что же, это было его право (о целесообразности мы не говорим). Но тогда оставался только один выход: либо упразднить исполнительную власть как власть, превратив ее в исполнительный орган Съезда (т.е. реализовать, наконец, лозунг "Вся власть Советам"), либо наоборот, передать все властные функции Президенту. На последнее Съезд никогда бы не пошел, но теоретически это было вполне мыслимо. Сделать этот выбор, правда в косвенной форме, и было предложено Съезду: в повестку дня был внесен вопрос об импичменте президента и отзыве спикера. Результаты голосования оказались такими, какими они и должны были оказаться: и спикер, и Президент оставались на своих постах. Съезд оказался бессильным решить поставленный перед ним вопрос, он оказался бессильным решить также и свою собственную судьбу. Он не пожелал двигаться ни влево, ни вправо, ни вперед, ни назад. Он в очередной раз продемонстрировал стране и миру свою политическую несостоятельность.
Что же касается конфликта властей, то решением Съезда он консервировался и стал абсолютно неразрешимым политическими путями. Все возможные выходы оказались перекрытыми. С этого момента "силовой" исход кризиса стал необходимым и неизбежным.
После 9 Съезда политическая жизнь в стране как бы замерла, потеряв всякий смысл: было сказано все, что можно было сказать и сделано все, что можно было сделать. Правда внешние проявления оставались довольно бурными: прошел референдум, разумеется ничего не изменивший, ибо Съезд и КС сделали все, чтоб его результаты можно было толковать как угодно, прошло Конституционное совещание, затем начались скандальные и взаимные разоблачения представителей власти в коррупции, но все это уже было лишено своего внутреннего стержня. Все это происходило как бы по инерции и было не живым проявлением и развитием политической жизни, но механическими движениями однажды заведенного механизма, который продолжает стучать и скрипеть, пока пружина не ослабла. Президент безнадежно слаб и плох, все остальные еще хуже, - такова была политическая "идея" всех трех летних месяцев. Во всей атмосфере присутствовало тяжкое ощущение тупика и безысходности. В 17-ом году по мере ослабления официальной
власти зрел и креп большевистский кулак, который в конце концов и обрушился на страну, но в 93 этого уже не было. Нынешние коммунисты, большевики и прочие, кто рядом с ними, могли устроить уличный шабаш (как 1 мая), но в ленины и троцкие они явно не годились. Дальше драк и провокаций дело у них не шло. Так что и с этой стороны ждать было нечего. Таким образом тучи сгущались, но грому грянуть было решительно неоткуда. Правда Президент неопределенно пообещал осенью какие-то политические потрясения, спикер, столь же неопределенно, но резко по форме отреагировал на этот президентский выпад, но все это уже воспринималось лишь как дань традиции. К сентябрю все затихло. Казалось, что страна в очередной раз становится жертвой политического бессилия.
Особенно угнетал идейный вакуум в прессе, средствах массовой информации, вообще в общественном сознании. Где те счастливые времена Горбачева, когда каждый журналист знал как надо жить, что делать, кто виноват, как управлять страной и т.д., когда общество было на голову выше власти? Каким остроумием тогда дышали страницы наших газет и журналов, сколько казалось, блестящих политиков, юристов, экономистов появилось тогда на нашем политическом небосклоне; казалось вот те люди, которые способны решить любой вопрос, надо только не мешать им, допустить к власти. Славное было время. Сегодня уже нет готовых ответов ни на один вопрос. Правда тон многих газет по отношению к правительству остался неизменным: пишущая братия как и прежде бойко поучает, советует, критикует, анализирует и т.д., но какая разница в содержании! Болтовня профана, самоуверенно толкующего об экономике, заурядная глупость под видом политического анализа, всякого рода прогнозы, прожекты исходящие от людей не видящих дальше собственного носа, - все это стало обычным явлением в наших средствах массовой информации. Уровень событий и задач, стоящих перед обществом с некоторых пор стал явно превосходить уровень общественного сознания. Наша интеллигенция, которая всегда была готова поучить уму-разуму и Президента, и правительство, и Парламент и самого господа бога как-то стушевалась и стало ясно, что ей нечего сказать. Правда время от времени какая-нибудь знаменитость потчевала сограждан очередным откровением, на днях пришедшим ей в голову, или же какой-нибудь новоиспеченный пророк возвещал новую веру, но ко всему этому уже привыкли как к ежедневному прогнозу погоды. Общественная мысль явно буксовала и ничего не производила помимо сотрясения воздуха. Общество, хотя и воспринимало "критически" действия властей, не было выше и мудрее своих правителей и поэтому политический кризис оказывал парализующее влияние на всю общественную жизнь. Откуда было ждать спасения в этих условиях?
И все-таки гром грянул. Обращение Президента, прозвучавшее 21 сентября даже по своей форме резко отличается от всех его предыдущих обращений. Прежде всего - никаких сакраментальных фраз о "конституционности" и "защите конституционного строя", никакой двусмысленности, никакой демагогии. (И того, и другого, и третьего, кстати сказать, было более чем достаточно в мартовском обращении Президента.) В обращении прямо и честно констатируется тупиковый характер сложившейся ситуации. Конституция не оставляет возможности для "нормального" выхода из кризиса. Компромисс ни со Съездом, ни с ВС оказался невозможен. В этих условиях Президент берет на себя политическую ответственность, распускает Съезд и ВС, предпринимает необходимые шаги к созданию нового представительного органа власти...
Задача, которую предстояло решить Президенту в связи с принятым им решением действовать в одностороннем порядке, опираясь на право силы, распадалась на две части и могла быть решена различными путями. Первое: что делать со Съездом и ВС? Можно было просто предложить перевыборы депутатского корпуса. Этот путь был бы для Президента более простым и безболезненным, но это - путь в болото, ибо перевыборы меняли бы лиц, но не изменили бы сути. Советы, как принцип власти, оставался в этом случае нетронутым, а это обещало и делало неизбежным будущие потрясения. Этим болезнь не излечивалась бы, но загонялась внутрь. Поэтому такая тактика была бы топтанием на месте при имитации бурного движения вперед. (Как это было-бы по-горбачевски!) Поэтому Президент ставит перед собой более сложную задачу: ликвидировать Советы как принцип власти. Это - хирургическая операция, это трудно и больно, на это требуется мужество. Но иного выхода нет и Президент избирает именно этот путь.
Вторая часть задачи состояла в том как, встав на путь государственного переворота, выступить не в качестве диктатора, но в качестве реформатора? Что такое этот переворот: способ осуществления личной диктатуры или единственно возможный в сложившихся условиях способ осуществления давно назревших преобразований? Здесь должна быть полная ясность и малейшая фальшь может сыграть роковую роль. Но и здесь Б.Ельцин находит правильное решение: он идет на перевыборы Президента и назначает их конкретный срок. Дескать: я сделаю то, что по совести считаю единственно нужным и правильным, а там - можете судить меня. Такая позиция однозначно снимала все темные подозрения в стремлении к диктатуре.
Указ 1400 одним сильным и точным ударом разрубает безнадежно затянувшийся узел и выводит страну из политического кризиса. Вообще, это большая редкость когда политик кругом прав, но с Президентом "случилось" как раз именно это: его Указ 1400 безукоризнен. Если до 21 сентября Президента стоило поддерживать только на том основании, что "остальные еще хуже", то после 21 сентября он проявил себя в качестве вполне самостоятельной и притом единственно конструктивной силы. В стране наконец нашлась сила, у которой хватило мужества взять на себя ответственность за выход из кризиса, и разума, чтоб найти единственно верное решение. Это был, безо всякого преувеличения, политический триумф Б.Ельцина.
Из сказанного выше уже ясно какой смысл имели действия Президента начиная с 21 сентября, но тем не менее, остановимся на этом несколько подробнее.
Непосредственно после появления Указа 1400 в некоторых газетах прозвучала мысль, что, дескать, ничего особенного не произошло: роспуск парламента, в общем-то, достаточно тривиальное политическое явление. В пример приводили Польшу, Италию другие страны где парламенты были по тем или иным причинам распущены. Подобные сравнения и мнения, хотя и благоприятны для президентской стороны по существу лживы и скрывают как раз то, что должно быть ясно осознано. В том-то и дело, что Съезд или ВС – это не парламент, положение того и другого, особенно Съезда совершенно особое. Съезду принадлежала вся власть в стране, что же касается роспуска этого органа, то Конституция даже и мысли не допускает о возможности подобного деяния. Кризис, разразившийся к осени этого года - это не рядовой конфликт между ветвями власти, это кризис всего нашего "конституционного" строя, всей нашей политической системы. И выйти из этого кризиса можно было только сломав эту систему, что и было сделано Президентом. Действия Президента есть государственный переворот в самом полном и прямом смысле этого слова. Да, Президент нарушил, точнее, разрушил Конституцию, но Конституция наша такова, что ее невозможно было не нарушить и именно поэтому следовало разрушить. Да, Президент не просто распустил Съезд и ВС, но ликвидировал советскую власть в стране, но ее и надо было ликвидировать и не потому, что Советы или советские лидеры вели какую-то "не ту" политику (хотя эта политика действительно была "не та"), но потому, что Советы - это вообще не власть, не способны быть властью и не оставляли никакой возможности для цивилизованного реформирования государства. Действия Б.Ельцина есть государственный переворот - это надо признать честно, хотя бы потому, что только предельная честность может хотя бы отчасти искупить пролитую кровь.
С другой стороны, и действия Съезда и ВС также вызывают большие сомнения относительно своей конституционности даже если сосредоточиться только лишь на их политическом содержании. Как ни крути, но принцип разделения властей записан в Конституции и потому попытки Съезда и ВС подмять Президента и исполнительную ветвь власти никак не согласуются с этим положением Конституции. Но это, собственно еще не так важно; упрек в неконституционности в наших условиях и применительно к действующей Конституции, как мы это попытались выяснить выше, решительно ничего не стоит. Но дело в том, что позиция представительной власти противоречила не только Конституции, но вообще всем изменениям и реформам, всему направлению в котором общество двигалось на протяжении последних лет. Конечно, можно выступать и против этих изменений и реформ, но тогда надо быть последовательным и прямо заявить о восстановлении партийно-советской системы как своей конечной цели. Но как раз на это у Съезда никогда не хватало и не хватило духа. Таким образом, Съезд отказывался проводить или поддерживать линию Президента, но он также отказался (или оказался бессильным) формировать и проводить свою собственную линию. Депутаты смогли присвоить себе право отрешения Президента от должности, но они не посмели воспользоваться этим правом. Таким образом позиция Съезда не только не разрешала противоречий, имеющихся в Конституции, но, наоборот, выражала и еще более усугубляла их. Единственный орган, правомочный, согласно Конституции, устранить эти противоречия оказался главным препятствием на пути к этому устранению. В этих условиях любой шаг любой из ветвей власти в любом направлении не мог не принять форму государственного переворота.
Исходя из этого следует, кстати, и решить вопрос о политической ответственности за события 3-4 октября. Всякие обвинения в попытке государственного переворота, в чей бы адрес они не направлялись, попытки все свалить на одну из сторон конфликта, заведомо демагогичны, ибо государственный переворот в указанных условиях не был и не мог быть делом чьего-либо произвола, но был объективным состоянием российской государственности, последней ступенью развала нашей политической системы. Поэтому политическую ответственность за события 3-4 несут все стороны - Президент не в меньшей степени, чем парламент, - но в равной мере ее несут все политические силы страны, общество в целом. Вообще политическое содержание октябрьских событий следует судить по законам истории, а не по законам, сочиненным юристами. Иное дело - уголовная ответственность за конкретные действия конкретных лиц. Убийства не могут быть оправданы никакой политикой; их организаторы и исполнители должны нести полную ответственность...
Итак, Указ 1400 вступил в действие. В каком положении с этого момента оказались парламент и руководство ВС?
Нет сомнений в том, что у Р.Хасбулатова были все шансы одержать победу в борьбе с Президентом. С момента начала реформ в обществе зрело глубокое недовольство их ходом и результатами. Мгновенно активизировались все оппозиционные Президенту силы. Съезд и ВС все более становились стихийными выразителями этих настроений. Но все эти "настроения" и вся "оппозиция" (употребляю этот термин в самом широком смысле) не могли противостоять Президенту, поскольку были лишь сырым материалом, нуждающимся в политическом оформлении и соответствующей организации. Более или менее организованной силой были коммунисты, но они не могли предложить ничего, кроме идей и лозунгов семидесятилетней давности. Ампиловцы и баркашовцы были силой на улице, но не в политике. Оппозиции как воздух нужна была серьезная политическая и экономическая программа, нужен был общий план действий, необходимо было хотя бы минимальное единомыслие и единодушие, наконец, нужен был политический лидер, способный привнести то начало, которое превращает разобщенную массу недовольных в организованную политическую силу. Объективно сложились все условия для того чтоб "свалить" Президента, недоставало последнего: личности, способной возглавить движение. Роль этой личности "по должности" выпало играть Хасбулатову. И вот эта-то его "игра" безнадежно провалила все дело.
Кто такой Р.Хасбулатов? Какова его политическая позиция? Чего он хотел, какую линию проводил? Одно время он был соратником Президента, героем августа 91-ого, но затем он порвал с "демократами", - почему? Ни о какой самостоятельной позиции по тому или иному вопросу речи не было, по крайней мере о ней ничего никому неизвестно, видимой причиной разрыва послужили причины чисто личного характера (исключительная амбициозность, абсолютная нетерпимость, грубость и прочь.). С начала 92-ого года Р.Хасбулатов активно выступал в качестве критика правительства и гайдаровских реформ, но, опять же, кто может вразумительно сказать в чем состояло существо этой критики? (Вот отдельные фрагменты этой "критики": "мальчики в штанишках", "ребята растерялись", "на таких людей смотрю как на червяков" и т.п.) Затем Р.Хасбулатов прославился войной с "Известиями" и вообще со средствами массовой информации, причем война эта опять же приняла характер скандала и принесла ему сомнительную популярность. Он не только не стал центром, объединяющим различные политические направления, наоборот, он активно отстаивал свой собственный политический суверенитет, не утруждая себя при этом выбором средств. Логика событий его сблизила с коммунистами (этот термин также употребляю в самом широком смысле), но и здесь он был лишь случайным попутчиком. Он не был лидером ни одной партии или политического движения, еще меньше он был силой, стоящей "над" партиями, скорее наоборот, он стал силой чуждой для всех партий; его собственная программа так и осталась тайной для всех, он сумел оттолкнуть от себя всех здравомыслящих людей, не считающих хамство допустимым средством борьбы, он умудрился оскорбить даже Маргарет Тетчер. Чего еще он не сделал, чтоб провалить свою политическую миссию? Он держался на поверхности политической борьбы не благодаря своим собственным действиям, но исключительно благодаря стечению внешних обстоятельств, не позволявшим ему утонуть. Собственно говоря, он был случайным человеком в политике, не представляющим никого, кроме самого себя, - и в этом качестве он был живым воплощением Съезда. Но именно это качество руководства ВС многократно усилило и сделало для всех ясными все пороки советской системы и не позволило Р.Хасбулатову стать ее подлинным руководителем, возглавить оппозиционные течения в парламенте. В результате оппозиция как таковая не состоялась. Неоформленный конгломерат из отдельных, никак друг с другом не связанных групп, партий, отдельных лиц, не имеющий никакой общей программы и не знающий что он будет делать завтра, если придет к власти, - вот чем была наша оппозиция. Она не смогла победить даже Съезд, который жаждал быть побежденным, - как же она могла победить Президента?
Как же можно было с такими тылами идти на открытое силовое противостояние с Президентом после Указа 1400? Но ни Р.Хасбулатов, ни А.Руцкой никогда не отличались рассудительностью. Та позиция, которую они заняли, была всего лишь продолжением всей их предыдущей линии. Правда, ВС поддержали местные Советы. Но когда у нас местные Советы имели какой-нибудь вес в большой политике? Кроме того, чего стоит поддержка того же новосибирского Совета, если ни одно предприятие ни Новосибирска, ни в целом по России не начало забастовки в поддержку ВС и Съезда? И это - в наше время, когда бастовать могут все, кому не лень. Правда Р.Хасбулатова и А.Руцкого поддержали так же профсоюзы во главе с И.Клочковым, но кто не знает что такое наши профсоюзы? Где и когда трудящиеся бросали работу и выходили на улицы по призыву И.Клочкова? Кто может всерьез поверить в эти профсоюзные страсти и призывы ко всеобщей забастовке? Все дело в очередной раз решили политическая невыдержанность и дилетантизм как депутатов, так и спикера с вице-президентом и стихийный, митинговый характер всей нашей представительной власти. Депутаты и руководство ВС не нашли лучшего оружия против Президента, кроме стопроцентной демагогии о попранной законности, страшных фраз о государственном перевороте, воплей о необходимости принятия "решительных мер" и т.п. Они так ничего и не поняли.
После того как депутаты со своими вождями и новоиспеченными министрами заперлись в Белом доме, на сцене немедленно появились всякого рода миротворцы и среди них в первых рядах, как и следовало ожидать, В.Зорькин, который и предложил очередное соломоново решение: считать бывшее небывшим, вернуться к состоянию до 21 сентября и провести одновременные перевыборы Президента и депутатского корпуса. Однако, В.Зорькин, к сожалению не объяснял, как это можно: совершить государственный переворот, затем, остановившись на полпути, вернуться на исходные позиции и сделать вид, что ничего не произошло? Такие "вещи" как государственный переворот либо доводят до конца, либо не начинают вовсе. Кроме того, каково политическое содержание предложения Председателя КС? Выборы в новый парламент? Но именно это предлагает и Президент, причем последний более последователен: он предлагает не перевыборы депутатского корпуса, но реформу всей
ветви представительной власти (а необходимость этой реформы для В.Зорькина, как профессионала, не могла не быть очевидной). Перевыборы Президента? Но и на это Президент дает согласие. Однако, не надо при этом, подобно гоголевскому герою, выпрыгивать из окна. Одновременные перевыборы всех ветвей власти - это и для "нормальной" страны серьезное потрясение, к чему же это могло привести у нас? Перевыборы Президента должно проводить только после того, как будет сформирован и начнет функционировать новый Парламент. Это разумно. Но именно это и не устраивало В.Зорькина. Ему нужны именно одновременные перевыборы. Но почему? Ради чего? Вот в этом-то и соль компромисса: одновременные перевыборы ставят знак равенства между Президентом и оппозицией, Указ 1400 становится всего лишь эпизодом борьбы между ветвями власти, все его конструктивное содержание разом устраняется, оппозиция либо тонет вместе с Президентом, либо выплывает вместе с ним. Короче говоря, все это затеяно только для того, чтобы, не дай бог, не было побежденных, чтобы Б.Ельцин, не дай бог, оторвался от той грязи в которой увязла власть и из которой Президенту как будь-то позволял выбраться Указ 1400. Выйти из кризиса, забившись вновь в тупик, породивший этот кризис, - вот в чем суть предложения В.Зорькина. Путаться в ногах Президента после того, как он, наконец, двинулся в правильном направлении, и в то же время не задумываясь предлагать поставить страну на грань катастрофы ради спасения политических шкур нескольких деятелей - таково было подлинное содержание предложенного В.Зорькиным "компромисса". (Отчего это все компромиссы у нас в России, как правило, дурно пахнут?)
Наконец, точка зрения В.Зорькина (а он, заметим, был далеко не одинок, аналогичной точки зрения придерживались Г.Явлинский, А.Вольский, Н.Федоров, Н.Рыжков и др.) страдает еще одним серьезным дефектом: она сеет иллюзию - и без того достаточно прочную и распространенную, - что Указ 1400 был плодом личного произвола Президента, что "все можно было бы решить иначе". Такого рода иллюзии и надежды могли иметь под собою реальную почву год назад, но не в сентябре 93-его. О каком компромиссе, о каком политическом урегулировании конфликта могла идти речь, если на протяжении целого года все общество наблюдало как подобные попытки не только не имели успеха, но еще более обостряли ситуацию и как после каждой очередной попытки примирения власти все глубже погружались в пучину противостояния? В политике, как и в арифметике, тоже есть свои законы, которые не дано никому изменить.
Впрочем, теоретически, может быть, и можно было измыслить такую политическую комбинацию, которая могла бы удовлетворить противостоящие стороны и позволила бы выйти из конфликта бескровным путем, но с того момента, как депутаты заперлись в Белом доме, на сцену вырвалась третья сила, которая, связав и парализовав действия 10 Съезда, сама стала решающим фактором. Эта сила – национал - большевики.
Кому раньше могла прийти в голову мысль, что в нашей стране коммунисты и националисты окажутся по одну сторону баррикады? Первые ставят во главу угла классовые различия и именно поэтому неизбежно приходят к интернационализму, вторые, наоборот, с самого начала выдвигают национальную идею, вернее национализм, и, таким образом, с самого начала выступают как непримиримые враги интернационализма. Между этими силами есть только одно общее - единство методов, посредством которых те и другие преследуют свои цели. Если же при этом появляется и один общий враг - таковым всегда оказывается демократия, - то объединение красных и коричневых становится возможным. Это и произошло. Причем как у коммунистов, так и у националистов, в отличие от рядовых обывателей, нет никаких иллюзий относительно прочности этого союза. Баркашов говорил: "Один из их (коммунистов) функционеров в приватной беседе как-то признался, что с национал - патриотами они расправятся в первую очередь. Посмотрим..." (КП от 25.03.93) Стало быть и здесь - никакого единства, лишь временный союз друзей-врагов.
Впрочем есть еще одна общая черта, объединяющая красных и коричневых - это нелегитимность тех и других. Само слово "фашизм" отпугивает рядового гражданина; коммунистические лозунги производят не намного лучшее впечатление. Те и другие не обещают ничего, кроме вселенского побоища, а это - плохая реклама. Красно-коричневые могли поэтому вооружаться, создавать отряды, шуметь на митингах, но рассчитывать на серьезную поддержку со стороны народа они не могли и не могут (может быть, пока не могут). Умирать за их идеалы никто не пойдет. Кроме того, у них не было выхода в большую политику; собственно, эти организации изначально ориентированы скорее на боевые действия, нежели на "политику". Но не имея за собой ни широкой поддержки со стороны общества, ни политического лица, невозможно рассчитывать на приход к власти. То и другое обстоятельства связывали красно-коричневых по рукам и ногам и они прилагали все силы, чтоб вырваться из этих пут. В этих условиях Указ 1400 и последующее противостояние Президента и Парламента явились для них божьим даром.
Во-первых, выступив на стороне Парламента красно-коричневые оказывались в роли защитников Конституции, Советской власти, "народовластия" и т.п. - это создавало полную иллюзию легитимности их действий и оправдывало эти действия в глазах широкой общественности. Во-вторых, они получали непосредственный выход в большую политику; государственная власть прямо и непосредственно переходила в случае победы в их руки. Наконец, они получали в свое распоряжение технические средства переворота (оружие, деньги, технику и проч.) Короче говоря, более удобного момента для захвата власти невозможно себе и представить. Удержаться и не выступить в этих условиях было невозможно. И именно выступление красно-коричневых окончательно распутало все узлы и парадоксальным образом довершило дело, начатое Президентом.
Указ 1400 все разрешал лишь теоретически. Он все разрешил бы и практически, если бы Парламент ему подчинился. Но Парламент не подчинился и заперся в Белом доме. Если бы все эти события происходили в спокойной социальной обстановке, то депутаты могли бы сидеть в Белом доме, пожалуй, хоть до скончания века, но обстановка была отнюдь не спокойная. Осада Белого дома нагнетала политическую напряженность и с каждым днем исход этого противостояния становился все более неопределенным. Разогнать Парламент непосредственно военной силой Президент не мог – этого его политическая репутация не выдержала бы. Не то что применение военной силы, но даже простое перемещение ее с места на место могло бы быть истолковано как провокация, склонило бы чашу весов резко в сторону парламента и оправдало бы любые "ответные" действия последнего. Президент был парализован. Ему нужна была мирная развязка. С другой стороны, упорство депутатов неминуемо вело именно к военной развязке. Положение Президента становилось безвыходным. В конце концов он должен был бы либо применить силу, либо отступить - в обоих случаях он терпел политическое и моральное поражение. Но безумие оппозиции, в очередной раз ее погубило. Она совершила роковую ошибку: она выступила первой.
Впрочем "совершила" - слишком громко сказано, это не та сила, которая может что-либо "совершить". Оппозиция (если разуметь под этим словом Съезд и ВС) сама собой не могла управлять как следует, не то что толпой на улице. Для красно-коричневых военное выступление было пробой сил с некоторым (как им вероятно казалось) шансом на победу; в случае поражения они если что и утрачивали, то только легальное положение (кровь у них не в счет), поэтому они и рванулись в бой. То что они при этом губят Съезд и ВС их не могло удержать, ибо тот и другой были лишь средством в их борьбе, - средством, которое можно использовать, если подвернется случай, и отнести к неизбежным издержкам в случае поражения. И они выступили. Это все и решило.
С разгромом Мерии и попыткой захвата Останкино все политическое содержание конфликта разом устранялось. Ликвидация парламента сводилась с этого момента к чисто технической задаче ликвидации беспорядков. С другой стороны тот факт, что армия встала на сторону Президента, а то что это так стало ясно еще до 3-4 октября, гарантировал решение этой задачи, ибо армии противостоять не может никто.
В положение Съезда и ВС выступление красно-коричневых также вносило полную ясность и определенность. Если до этого шансы депутатов выйти из борьбы победителями и так были минимальными, то после выступления стало ясно, что они безусловно проиграли. Причем, проиграли в любом случае.
Где-то по радио или TV мелькнуло заявление Р.Хасбулатова, что он, дескать, не давал приказа стрелять. В это легко поверить. Судя по всему, в его приказах никто и не нуждался; ему, пожалуй, и не позволили бы приказывать даже если бы он и попытался. С появлением красно-коричневых Съезд, включая и руководство ВС, превратился из фактора борьбы в знамя борьбы в руках одной из сторон. Депутаты могли штамповать постановления, произносить пламенные речи, - все это было уже чисто шумовым оформлением той борьбы, которую начали красно-коричневые. Баркашов, Макашов, Ампилов и др. не нуждались ни в каком руководстве, они знали что делать и давно готовились к выступлению. От депутатов требовалось только изображать собою попранную законность. Ясно, что в случае победы Р.Хасбулатов с кампанией были бы просто отброшены победителями, ибо делить лавры и власть, за которые заплачено кровью, со случайными попутчиками не могло входить в их планы. Падение Р.Хасбулатова после победы красно-коричневых было неизбежно. Да и сам Съезд ожидала не лучшая судьба. Что такое Советская власть в руках большевиков - это всем известно.
Но все это - в случае победы. На деле все получилось много проще. Военное выступление без поддержки со стороны народа против силовых структур государства означало моральное и политическое самоубийство и делало неминуемым военный разгром. Первые выстрелы и нападения на милицию поэтому не только знаменовали начало бойни, но возвестили конец первой оппозиции. На этом ее история завершилась.
Бросим последний взгляд на заключительный акт нашей более чем семидесятилетней советско-коммунистической истории.
Борьба за политические и экономические права трудящихся вовсе не тождественна борьбе за коммунистические идеалы, но именно коммунисты (вкупе с националистами) присвоили себе роль защитников интересов "трудового народа"; Советы всегда нужны были коммунистам в лучшем случае лишь в качестве средства для достижения своих партийных целей (коричневым Советы вообще не нужны), но именно лозунг "Вся власть Советам" в очередной раз оказался главным боевым лозунгом; Р.Хасбулатов, всегда сознательно дистанцировавшийся от всех политических течений Съезда и стихийно проводивший свою собственную линию, был внутренне глубоко чужд всем фракциям и депутатам, настроенным как оппозиционно, так и лояльно по отношению к Президенту, но именно Р.Хасбулатов становится центром оппозиции и ее лидером; наконец, никто никогда не поверит в искренность Р.Хасбулатова, поднявшегося на защиту Конституции (ибо он сам с нею никогда особенно не церемонился), но именно Р.Хасбулатов оказался в роли гаранта конституционности. Наконец, именно Конституция, не стоившая решительно ни одной капли пролитой крови, стала формальным поводом для кровопролития. Все ложно в этой цепи, все ее звенья находятся между собой в фальшивом единстве. Обломки коммунистического режима, разваливавшегося начиная с 85-ого года, хаотически нагромождались друг на друга на протяжении всего последнего времени пока, наконец, выросшая таким образом социально-политическая конструкция, внешняя нелепость которой лишь подчеркивает и выражает ее внутреннюю несостоятельность, не рухнула под своею собственной тяжестью, похоронив под собою последние (политические) останки социализма.
Помнится еще во времена Первого Съезда нардепов СССР сравнивали страну с пикирующим самолетом и задавались вопросом: когда же будет пройдена нижняя точка и начнется новый подъем? Сегодня мы можем с уверенностью сказать, что если иметь в виду политическую ситуацию, то нижняя точка, безусловно пройдена, по крайней мере, достигнута. Советско-коммунистическая система разрушена до основания. И слава богу.
2.8 ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Пороки всех известных государственных устройств настолько очевидны, что ни одно из них язык не поворачивается назвать идеальным, образцовым и т.п. Одно хуже другого. Большевики же создали государство наихудшее из возможных.
Первый вопрос, на который должна отвечать любая конституция - это вопрос: «кто здесь главный?». Пусть это будет фараон, монарх, абсолютный или не очень, президент, генсек, парламент, политбюро – все, что, угодно, но должен быть ясно определен субъект власти. Если конституция не отвечает на этот вопрос, то это значит, что она ничего не конституирует.
По советской конституции «вся власть» принадлежала советам, но на деле советы не обладали никакой властью, властвовала КПСС. Это положение дел в конституции было обозначено (не «определено», а именно «обозначено») маловразумительной фразой насчет «руководящей и направляющей» роли КПСС. – Хорошо, положим согласно неписаной конституции, настоящая власть была у КПСС. Но кто или какой орган руководил КПСС? По уставу КПСС высшим органом власти в партии был съезд, но на деле съезд, как и советы всех уровней, был только ширмой; это было такое торжественное, праздничное мероприятие, какая-то политика была на нем просто неуместна. В период между съездами партией руководил ЦК КПСС, в период между пленумами ЦК – Политбюро ЦК КПСС. Но чем выше мы поднимаемся по этой лестнице, тем в бОльший туман погружается вопрос о власти. Конечно, настоящая политика творилась «где-то» в ЦК и (или) Политбюро, но и эти органы лишь озвучивали решения, принятые где то за кулисами – просто потому, что открытая политическая борьба стала невозможна еще в 30-ые годы и потому все демократические процедуры принятия решений были только ширмой, только технической формальностью. Как именно на самом деле принимались политические решения известно только самим участникам их принятия; соответствующие «процессы» протекали в глухом «подполье».
Наконец, может показаться, что главной фигурой всегда был генсек КПСС. Генсек действительно был фигурой из ряда вон – нечто среднее между римским диктатором и египетским фараоном. Однако как раз его главенство решительно отсутствует и в Уставе КПСС и в конституциях. Положим, и необязательно было расписывать во всех подробностях «права и обязанности» генсека, но могли бы написать, по крайней мере, что ни будь в том смысле, что «вот он у нас главный» - нет даже и этого. О генсеке в Уставе КПСС сказано только то, его избирает ЦК - И ВСЕ!
Итак, советская конституция – нечто вроде матрешки: каждый орган власти – лишь скорлупа, за которой скрывается какой-то другой орган, наконец, когда мы добираемся до самого главного – фигуры генсека мы… не обнаруживаем НИЧЕГО! Нигде не написано, какими прерогативами, правами и обязанностями обладает генсек, вообще никак не определен ни объем, ни характер его власти. Но это значит, что советская власть существовала не как положительный институт, а как случайный хаотический процесс. При Ленине ключевой фигурой был сам Ленин, хотя мог и не занимать никаких постов. После его смерти всю власть взял в кулак Сталин, хотя его пост был сугубо техническим. Однако именно вследствие резкого усиления ЛИЧНОГО политического веса Сталина, его пост так же приобрел политическую роль. Однако этот новый статус генсека не нашел никакого отражения в писаной конституции, ни партийной, ни государственной. После смерти Сталина в формировании политики на какое-то время возобладало коллегиальное начало, затем стал возвышаться ставший генсеком Хрущев. Однако если Сталин своим огромным личным значением придавал соответствующий вес своей номинальной должности, то с Хрущевым наоборот: его пост придавал ему чрезвычайное политическое значение, в противоречии с его личной заурядностью. Хрущев, как кажется, не устоял перед соблазном и действительно возомнил себя вождем. Это, однако, продолжалось недолго: «соратники», видимо сытые по горло культом Сталина, «посовещались» и отправили новоиспеченного вождя на пенсию. Место Хрущева занял Брежнев, согласный пожинать все лавры и почести вождя, но не утруждавший себя и никого не «удручавший» никаким «волюнтаризмом». Пост генсека постигла судьба остальных институтов власти: и он стал в свою очередь ширмой, обрел декоративный характер, реальная власть оказалась в руках «соратников», т.е. партийной олигархии. Правда, что делать с этой власть олигархи не знали, от каких либо экспериментов поэтому благоразумно воздерживались, но за власть держались, от нее кормились и так благополучно дожили до глубокой старости. На этом этапе они сами стали политической фикцией, власть вывалилась из их одряхлевших рук и оказалось бесхозной, как и все в стране Советов. В конце концов, они и умерли едва ли не в один день – одни в буквальном, другие в политическом смысле. На этом собственно политическая история партийно-советской власти заканчивается.
Итак, правительство не правительство, конституция – не конституция, парламент – не парламент, закон - не закон, выборы - не выборы, государство – не государство и т.д. можно долго продолжать. Как кажется, не трудно понять, откуда взялась эта антиполитическая антисистема.
Социально политическая жизнь царской России являла собой клубок противоречий. Эти то противоречия и разодрали, в конце концов, государство. – И чем же все кончилось? Известно, что большевики победили, но нам сейчас важно КАК они преодолели внутриобщественный антагонизм, КАКУЮ ФОРМУ разрешения общественных противоречий нашли? В этом именно заключался вопрос всей русской истории, только ради этого стоило затевать революцию и только положительное решение этого вопроса могло бы оправдать всю пролитую кровь и все жертвы.
Вопрос, собственно, распадается на два вопроса: это, с одной стороны, межклассовые отношения, с другой – межнациональные – именно эти группы противоречий и разрушили царскую Россию. С первыми получилось проще всего: частная собственность была отменена, а вместе с ней, стало быть, и классы. Однако частнособственнический инстинкт нельзя отменить или объявить несуществующим – на то он и инстинкт – его можно только ПОДАВИТЬ физически, посредством государственного деспотизма – последний и восторжествовал в сфере экономических отношений. Со вторым вопросом и сложнее и интереснее: большевики не стали подавлять национальных амбиций и претензий, даже не попытались ввести их в государственные рамки: они просто вписали их… в свою конституцию. Право наций на самоопределение вплоть до отделения было узаконено. Но в таком случае, чтобы государство существовало необходимо, чтобы закон этот ни в коем случае… НЕ ВЫПОЛНЯЛСЯ! Это и было обеспечено. Но это значит, далее, что и власть, которая функционирует в соответствии с этим законом, НЕ ДОЛЖНА БЫТЬ властью. – Отсюда этот удивительный феномен нашей истории - советская власть, которая при всех своих перманентных претензиях на абсолютную власть всегда была липовой властью. – Отсюда вообще вся эта странная партийно-советская система, в которой «все не так, как надо», все есть не то, чем должно быть.
Таким образом большевики не нашли форму разрешения общественных противоречий, они их просто… придавили. Советская власть, если иметь в виду не писанное законодательство, а фактическое положение дел в обществе, есть ничто иное как подавленный хаос. Отсюда понятно, что когда давление власти ослабело, хаос начал выходить из подполья и набирать силу – в этом сущность перестройки.
В каком-то смысле большевики достигли своей цели: установить прямое народовластие (кухарка должна управлять государством), для чего ликвидировать партии, парламент и прочие атрибуты буржуазного государства, отчуждающие народ от власти. Вообще то это примерно тоже самое, что ликвидировать отчуждение между пассажирами самолета и органами управления самолетом, для чего необходимо ликвидировать стюардесс, экипаж, и все наземные службы, обеспечивающие производство полетов. А дальше – пусть пассажиры летят сами, куда и как смогут. Впрочем, куда улетят пассажиры в подобной ситуации ясно и без комментариев, т.е. ВСЕМ было ясно, кроме большевиков - эти в своем фанатизме воображали, что подобными мерами как раз и будет достигнут идеал демократии. Но, чтобы они не воображали, жизнь заставила их действовать в соответствии с логикой вещей, а не с бреднями их теорий. В самом деле, если кто задумает упразднить экипаж летящего самолета, о чем он должен прежде всего позаботиться? О том, чтоб какая ни будь «кухарка», вздумавшая «порулить», не добралась до кабины пилотов, что бы вообщ5е пассажиры не могли вмешаться в процесс управления, желательно, чтоб они даже и понятия не имели о том, что происходит. Для этого он должен запереть их в салоне и далее обращаться с ними как с арестантами, все же управление взять на себя. Это и прошлось делать большевикам: наделив народы и отдельных граждан всеми мыслимыми и немыслимыми свободами, они превратили общество в казарму. Зато когда КПСС сгнила и рухнула, общество оказалось один на один с собой и внешним миром, словно новорожденный - безо всяких средств управления и собой, и внешним миром: без партий – этого политического скелета всякого общества – без конституции, без парламента, безо всякого даже маломальского опыта политической деятельности, по большому счету и без государства, и даже без ясного понятия об этих материях. Если какие то политические институты власти существовали, то либо по инерции, как форма, из которой улетучился дух, либо в виде наспех скроенной пародии. - Чисто анархическое состояние.
Но ведь и выход из этого опасного положения был очевиден, элементарен, по крайней мере, теоретически. Все дороги ведут в Рим - всякие попытки учредить сколько ни будь рациональное государственное устройство ведут к английской конституции – этой родоначальницы всех европейских конституций, включая и русскую начала 20-ого века. То есть речь идет о парламентаризме, разделении властей и прочих атрибутах буржуазного государства. Ведь никто же в здравом уме не станет предлагать в качестве альтернативы «конституцию» Петра 1 или какую ни будь «афро-азиатскую» модель (впрочем, даже Япония и другие азиатские государства избрали для себя «прозападную» политическую модель). В конце концов, западная политическая модель – нечто вроде таблицы умножения, от которой невозможно уклониться, и нельзя что либо к ней ни добавить, ни убавить (в принципиальном плане). То есть вся соответствующая работа по переходу к новой конституции не требовала как будто никаких творческих усилий, была едва ли не рутинной. Дело оставалось за малым: взять и сделать. Однако здесь то и начинаются эти вечные «но».
Прежде всего, открытого «покушения» на советскую власть сразу же после ликвидации ГКЧП общество бы не восприняло. Советская власть была главным «козырем» в борьбе против КПСС, плюс эйфория от победы над ГКЧП, всеобщее временное умиротворение и иллюзия, будто главная политическая проблема решена. Пороки советский конституции были очевидны для отдельных лиц, но совсем не очевидны для общественного сознания и даже для элиты, если взять ее в целом: ведь основную массу этой элиты составляли депутаты советов всех уровней, прежде всего депутаты съезда советов РФ. И одним из победителей над ГКЧП был как раз Хазбулатов – глава ВС РФ, т.е. можно сказать, глава советской власти.
Оставался другой путь: посредством ряда корректировок превратить советскую конституцию в заурядную буржуазную – по этому пути и двигался съезд Советов до ГКЧП. Казалось бы, после победы над ГКЧП ничего не мешало одним махом довести эту работу до конца, однако как раз в этот то момент она застопорилась окончательно, словно нашла коса на камень. При этом частично измененная советская конституция – этот так сказать советско-капиталистический полуфабрикат - оказалась, как я это попытался показать выше, едва ли не хуже исходного чисто советского варианта. – Что же произошло?
«Произошло» то, что существовавшая тогда конституция как раз и предоставляла жизненное пространство новой элите, неожиданное дорвавшейся до власти на перестроечной волне. Зачем, с чего ради людям, оказавшимся на самом верху общества, в преддверии приватизации, т.е. дележа огромных богатств, затевать какую-то новую борьбу, победа в коей вовсе не гарантирована? Когда же началась реальная борьба по поводу дележа власти, по поводу той же приватизации, то тогда какой-либо политический альтруизм со стороны депутатского корпуса и вовсе стал невозможен. К тому же всякий подобный альтруизм был бы расценен противной стороной как бегство, как слабость, как капитуляция. Да и вообще борьба с самого начала обрела какой-то склочный, я бы даже сказал непристойный характер, так что ожидать с чьей либо стороны какого-то благородства или великодушия не приходилось.
Ну хорошо, положим, большая масса депутатов могла бы легко проиграть в результате принятия новой конституции и потому противилась этому принятию, но президентская-то сторона от этого принятия могла бы только выиграть, почему же мы с этой стороны не видели соответствующей адекватной работы? Пусть бы во всем остальном реформаторы делали то, что и делали, пусть бы ими двигали самые корыстные интересы, в чем их обычно и подозревали, - ТЕМ БОЛЕЕ эти корыстные интересы следовало бы прикрыть внушительной политикой, раз уж сам собою подворачивался такой шанс. Ведь это же уникальный шанс, когда люди могли из одного и того же процесса извлечь и материальный капитал и политический, т.е. и «украсть», и «порадеть за отечество» – как ни крути, а новая конституция была настоятельной государственной потребностью. И способ каким можно было достичь указанных целей очевиден – референдум.
После того, как противоречия между советами и президентом ясно обозначились, мысль о референдуме постоянно возникала, витала в воздухе. В конце концов, референдум и был проведен, но вопросы, на который предстояло ответить гражданам были так составлены, что вероятность ОПРЕДЕЛЕННОГО результата референдума даже чисто математически сводилась до ничтожной величины. Вполне согласно с намерениями его инициаторов референдум и не дал никаких результатов.
Вообще создается впечатление, как будто всем участникам борьбы не хватало некоего бесконечно малого усилия, чтобы победить. В жизни как отдельного человека, так и общества бывают моменты истины, когда необходимо стать хотя бы на волосок выше самого себя, - так в субъекте раскрывается способность к созиданию. В нашем случае ничего подобного не произошло: общество осталось таким же… «как всегда». За эту то слабость и пришлось расплачиваться кровью. И это поистине признак слабости: из за того, что не хватило духу поставить на референдуме в мае вместо нескольких бестолковых ОДИН вразумительный вопрос (о судьбе новой конституции) пришлось в октябре расстреливать Белый дом.
Однако эту логику следует довести до конца. Дошли до кровопролития не только потому, что были слабы. Очевидно, что огромная часть элиты была заинтересована в продолжении анархии. Анархия связывает по рукам и ногам тех политиков, которые пытаются внести в общества какие-то положительные изменения, но она развязывает руки тем, кто преследует лишь шкурные интересы. Чисто экономические процессы приватизации – экспроприации прямо требуют для себя соответствующей политической формы, т.е. требуют приватизации - анархизации так же и политики. Оба процесса в какой-то точке есть один и тот же процесс. Вот почему, несмотря на то, что все дороги вели к новой конституции, эта конституция была никому не нужна, как и «чубайсовская» частная собственность. Вот почему анархия нарастала, несмотря на то, что выход из нее был очевиден.
Поэтому несмотря на то, что положительный результат был в конце концов достигнут, новая конституция была принята, весь процесс в целом имел характер смуты. Положительный результат был достигнут подобно тому, как потерпевший в результате стихии крушение корабль сама же стихия выносит к берегу, при том, как раз к месту назначения. Увернуться от этого положительного результата было невозможно: ничего «умнее» заурядной буржуазной конституции в этой области нельзя придумать. В конце концов, ельцинская конституция обладает одним главным качеством: она конституирует власть, в то время как советская конституция ничего не конституировала. Но даже если коснуться частностей (перевес президентской власти над представительной), то и здесь по большому счету нет предмета для критики, ибо этот перевес легко объясняется как условиями тогдашнего момента (ведь в конце концов президент, а не советы вышел победителем), так и многовековой традицией России, перманентной слабостью всех «представительных» органов власти, начиная от боярской думы и кончая советами.
Таким образом, если по содержанию и по характеру борьба 93 года были заурядной русской смутой, то по своему результату, это была все же революция. Но поскольку этот результат был достигнут опять таки едва ли не стихийно, постольку революция продолжается: общество еще должно дорасти до собственной политической формы. Но может пойти и обратный процесс: общественная стихия может размыть, растворить в себе политическую форму. То есть продолжается так же и смута. Это значит, что сохраняется и опасность реставрации советской власти, хотя более парадоксальной задачи и трудно себе представить: как можно реставрировать то, что никогда и не существовало? Но если из за этого ПУСТОГО МЕСТА произошла стрельба в 93 году, то почему ничего подобного не может произойти в будущем, хотя бы и без стрельбы? Однако такой исход означал бы только одно: указанное МЕСТО - НЕ ПУСТО, вернее его пустота выражает лишь собственную политическую пустоту общества, а потому и конституцией этого общества может быть только лишь какая ни будь политическая бессмыслица. – Однако все это - вопросы следующего исторического периода.