- Размышления о Пушкине, его творчестве, пророчествах
- 06.06.2025
- 27.06.2024
- 19.06.2024
- 14.06.2024
- 13.06.2024
- 08.06.2024
- 07.06.2024
- 06.06.2024
- 05.06.2024
- 04.06.2024
- 03.06.2024
- 18.10.2023
- 06.12.2021
- 06.06.2021
- 02.05.2021
- 23.04.2021
- 04.03.2021
- 22.02.2021
- 10.02.2021
- 19.10.2020
- 18.06.2020
- 21.03.2020
- 05.03.2020
- 10.02.2020
- 05.06.2019
- 13.02.2019
- 14.06.2017
- 20.10.2015
- 09.08.2012
- 08.09.2010
- 12.12.1950
- Все страницы
Лекции, статьи, видео
06.06.2025 О трагедии А.С. Пушкина «Скупой рыцарь» и о скупости вообще. Катасонов В.Ю.
Как и многие другие произведения Пушкина трагедия «Скупой рыцарь» родилась не на пустом месте. У этого пушкинского произведения в мировой литературе были свои предшественники. Главный герой драмы Пушкина — скупой рыцарь, а образ скупца довольно часто встречался в художественных произведениях предыдущих времен...
В лучшие века русской истории также не было той странной и даже убийственной страсти к накопительству, какая появилась в нашем отечестве в XIX веке, и которая нашла свое отражение в гротескном образе Плюшкина. Это проявление двух взаимосвязанных процессов. Во-первых, в России появился и стал усиливаться дух материализма. Люди стали больше полагаться не на Бога, а на имущество, деньги, богатство. Во-вторых, в России усилилось предчувствие, что старый порядок уходит, ему на смену идет другой. Старый — феодальный строй с его привычными для помещика атрибутами: крепостными крестьянами, барщиной и оброком (сначала натуральным, а потом денежным). А новый строй — неведомый и непонятный помещику строй, где не будет ни крепостных, ни барщины, ни оброка. Речь идет о грядущем капитализме (правда, русский помещик такого слова не знал). Вот помещик и готовился к встрече с неведомым будущим. Пытался создать «подушку безопасности», гротескным проявлением чего стало коллекционирование всякого хлама Плюшкиным.
Правда, эти «подушки безопасности» никому в России не помогли. 19 февраля 1861 года Александр II подписал Манифест «О всемилостивейшем даровании крепостным людям прав свободных сельских обывателей». С этого момента начался стремительный переход России на рельсы капитализма...
27.06.2024 «Борис Годунов» Пушкина: старец Пимен как «ключ» к пониманию драмы. Катасонов В.Ю.
Продолжу разговор о драме А.С. Пушкина «Борис Годунов»... Окончание. (Начало - см. 13.06.2024 «Борис Годунов»: историческая драма и метафизика истории)
19.06.2024 «Золото и булат»: пушкинские строки применительно к Украине. Катасонов В.Ю.
В Америке готовы бороться за природные ресурсы Украины до последнего украинца
14.06.2024 Тема золота в «Евгении Онегине». Катасонов В.Ю.
К юбилею А.С. Пушкина.
13.06.2024 «Борис Годунов»: историческая драма и метафизика истории. Катасонов В.Ю.
К юбилею А. Пушкина.
08.06.2024 «Пир во время чумы»: Пушкин как будто видел день сегодняшний. Катасонов В.Ю.
Трагедия великого поэта, написанная почти два столетия назад, — это не о прошлом
07.06.2024 Удержать русскую мысль от раскола было дано только Пушкину. Можегов В.И.
Утраченное единство
06.06.2024 «Ваш Пушкин уже знал это». Катасонов В.Ю.
Пророчества русского гения о капитализме
05.06.2024 К юбилею великого русского поэта: А.С. Пушкин о Европе и Америке. Катасонов В.Ю.
Пророческие предчувствия гения русской поэзии актуальны и сегодня
04.06.2024 «Клеветникам России»: Пушкин, предсказал появление Макрона 190 с лишним лет назад. Как и нашей «пятой колонны». Катасонов В.Ю.
«Мне досадно, что ты хвалишь Пушкина за последние его вирши…», писали некоторые современники великого поэта
03.06.2024 К юбилею Александра Сергеевича Пушкина: о стихотворении «Клеветникам России». Катасонов В.Ю.
Упоминавшиеся в оде великого русского поэта «витии» превратились в бесов
18.10.2023 «Государство-цивилизация» – естественное состояние для России. Можегов В.И.
Пушкин всем своим творчеством и «нерукотворным памятником» своей личности доказывает – Россия никакая не Азия, Россия – Европа, но Европа лучшая, Европа настоящая, более того, единственная настоящая Европа, еще существующая.
06.12.2021 У Лукоморья… За что убили Пушкина. Очкивский Сергей
Тайный смысл сказок Пушкина, или за что убили поэта? Многочисленные исследователи его биографии установили, что это было заказное убийство. Но вот заказчик и мотивы этого величайшего преступления до сих пор под вопросом. Сформулируем новую и неожиданную гипотезу, которая расставляет по местам многие известные факты.
Очкивский Сергей Владимирович - системный (концептуальный) аналитик, инженер-океанолог, геофизик. Занимается прогнозированием тенденций социально-экономического развития. Член Совета по содействию предпринимательской (инвестиционной) деятельности и развитию конкуренции при Полномочном Представителе Президента РФ по СЗФО. Член Инвестиционного совета при губернаторе Ленинградской области, эксперт объединенного экспертного совета Комитета по экономической политике, инвестиционному развитию и предпринимательству Государственной Думы РФ. Эксперт-аналитик «Российской аналитической школы». Эксперт-аналитик журнала «Конкуренция и рынок». Школа Здравого Смысла
06.06.2021 Пушкин – это русская победа над временем. Можегов В.И.
Сегодня день рождения одного из величайших русских людей, когда-либо живших. Он дал ответы на «проклятые вопросы» своего времени, да и всей истории в целом. Ответы, которые он завещал и всей, рожденной им, русской литературе, и русскому народу, в дух которого и его победу над временем и «тьмой низких истин», несомненно, верил.
02.05.2021 Тайна Пушкина. Козаровецкий Владимир
О Пушкине написано так много, что удивить человека, интересующегося литературой, исследованиями его жизни и творчества невероятно тяжело.
Но все же существует вопрос, который не способен оставить равнодушным даже отъявленного скептика, при этом о нем мало сказано в трудах пушкинистов. Речь идет о том, что мистика буквально преследовала поэта и странным образом предопределила важнейшие вехи его судьбы. ШЗС
23.04.2021 Пушкин против революции. Можегов В.И.
Вовсе не Пушкину и его друзьям – Гоголю, Петру Вяземскому, Одоевскому, Дельвигу, любомудрам-славянофилам – будет дано повести русскую общественную мысль по дорогам будущего, повести отнюдь не пушкинским уже путем, а по пути к революционной бездне, рекам крови гражданских и мировых войн ХХ века.
04.03.2021 Зеркало мира. Можегов В.И.
Пушкин — действительно центральная тайна и разгадка России
22.02.2021 Код Пушкина. Можегов В.И.
Явление русской личности
10.02.2021 Пушкин – это русский код возрождения. Можегов В.И.
10 февраля умер Пушкин. «Наше всё» он не потому, что великий поэт, а потому, что открыл Русскую личность и открыл личность в России. Но не совсем ту, которую открыло западное Возрождение и Просвещение.
19.10.2020 Кому была выгодна смерть Пушкина. Можегов В.И.
Как поэтический и философский гений, как глава русской национальной партии, Пушкин был, несомненно, самым опасным врагом революции. И ради успеха дела должен был как можно скорее уйти с дороги.
18.06.2020 Как Пушкин примирил западников и славянофилов. Можегов В.И.
18 июня 1880-го в Москве был открыт памятник Александру Сергеевичу Пушкину. Вроде бы просто памятник, хотя и выдающийся. Но это событие оказало огромное влияние на русскую жизнь.
26.04.2020 Пушкин: утерянная рукопись и упущенные смыслы. Владимир Козаровецкий
О возможной судьбе пушкинской рукописи сказки "Конёк-горбунок". Новые грани шифра Евгения Онегина
21.03.2020 Шифр Онегина. Что хотел сказать Пушкин. В. Козаровецкий
Исследователь литературных мистификаций, переводчик, издатель Владимир Козаровецкий на основе текстовых источников и фактов из биографий показывает, кто был прототипом Евгения Онегина. В чем заключается гениальность приема, который искользовал Александр Сергеевич Пушкин. Почему роман на самом деле является уникальным сатирическим произведением.
05.03.2020 Мистификация столетия. О чём написана одна из лучших наших сказок. В. Козаровецкий
В. Козаровецкий на основе текстовых источников и фактов из биографий доказывает, что именно Александр Сергеевич Пушкин написал "Конёк-горбунок".
Владимир Козаровецкий "Литературная мистификация как самостоятельный вид искусства".
10.02.2020 С живым Пушкиным Россия избежала бы революции. Можегов В.И.
Зрелый Пушкин был убежденным монархистом, а кредо его политической доктрины было совмещение фундаментальной традиции с необходимостью поступательного развития страны. Лучшие изменения те, которые происходят от одного улучшения нравов, без всяких насильственных потрясений.
(Миссия художника не заключается в предотвращении Разложения и Распада СИСТЕМЫ. Адм.)
05.06.2019 Пушкин как огненный столп от России к Западу. Можегов В.И.
Сегодня 220 лет Пушкину. Хороший повод вспомнить о «нашем всем» не только как о поэте, но и как о мыслителе. Тем более он блестяще сформулировал, что есть Россия и какова ее роль в мире, заранее разрешив и нынешние споры.
13.02.2019 Как Пушкин объединил расколотую Россию. Можегов В.И.
В СССР Пушкин стал вольнодумцем, декабристом, вольтерьянцем. Русское зарубежье превратило его в «пророка возрождения» и «русскую идеологию в изгнании». Так Пушкин оказался мостом, перекинутым через самый страшный из русских расколов.
14.06.2017 Ватикан, масонство, оккультизм. Криптопослание Пушкина. Б. Куркин
1. Масонство, оккультные метафоры, подоплека противостояния Запада и Востока, роль Ватикана в русской истории, политический анализ причин свержения власти — все это есть в произведениях Пушкина, но об этом многие годы предпочитали молчать большинство исследователей. Об этом и о приемах криптотекста, которые использовал Пушкин, рассказывает известный литературовед, профессор Борис Куркин.
2. Куркин Борис Александрович на заседании РЭОШ 22.12.2016 (Борис Годунов и современность)
20.10.2015 Тайные коды Пушкина и современность. В.А. Ефимов
1. Лекция Виктора Алексеевича Ефимова для предпринимателей и студентов Москвы
2. Пушкин - как пророк Русской цивилизации
09.08.2012 Пророк
1. Иллюстрации - Гордиенко Н.; Музыка - KITARO; Текст читает - Морозов В. vadym28
2. Текст читает Иннокентий Смоктуновский.
08.09.2010 Подражания Корану
Автор сценария - Салават Хамидуллин. режиссёр - Рустем Муратов. звукорежиссёр - Миляуша Ярышева, текст читал - Евгений Романов. Отдел познавательных и исторических программ ГУП ТРК "Башкортостан". ruQuran
12.12.1950 Cоюзмультфильм. Сказки
1. Сказка о рыбаке и рыбке 2. Сказка о мертвой царевне и о семи богатырях 3. Сказка о золотом петушке 4. Сказка о попе и работнике его Балде
Озвученный диафильм Песнь о Вещем Олеге
«... с такими «рулевыми» общественной мысли нетрудно завести Россию в тупик, а то и довести ее до пропасти.
Более того, середина 30-х годов XIX века была временем, когда уже созревал «орден русской интеллигенции» – тот либерально-демократический анклав разночинного полупросвещения, рукой которого Россия и будет брошена в революцию...» Можегов В.И.
У певцов традиционализма (феодальный/рабовладельческий уклад) неизбывная вина лежит на кучке революционеров, способных "бросить страну в революцию". Как нужно оторваться от жизни трудящихся или настолько быть ангажированным, чтобы в упор не видеть вопиющих и нарастающих со временем безобразий развращенного безнаказанностью и безответственностью праящего класса собственников "Святой Руси", великого Рима и т.п. Как удобно валить все на Писаревых, Герценых и прочих недопросвещенных разночинцев.
Настоящему монархисту приходится регулярно врать об идиллии плодотворного сосуществования христианизированных рабовладельцев и христианизированных рабов
Под одобрительные кивки черносотенных братьев в рясах.
У Черных не отнять умения хлестать либералов, обслуживающих интересы торгово-ростовщических сословий. Никакой другой пользы от черных нет и не предвидится.
См. приказы по армии Колчака о наведении порядка среди нелояльного туземного населения: "Усмирение Розанов повел «японским» способом. Захваченное у большевиков селение подвергалось грабежу, мужское население или выпарывалось поголовно или расстреливалось; не щадили ни стариков, ни женщин. Наиболее подозрительные по большевизму селения просто сжигались»
Попытки современных черных приватизировать культурное и духовное наследие прошедших веков успешными быть не могут. Выдающиеся деятели культуры все необходимое и о либералах, и о рабовладелцах рассказали весьма убедительно.
В рядах Черных идеологов можно встретить идеалистов, предлагающих средствами увещевания смягчать нравы и пороки как податного населения, так и тиранов
«Не стыдно ль стен тебе, не только что людей?
(А Васька всё-таки курченка убирает.)
Как! быв честным Котом до этих пор,
Бывало, за пример тебя смиренства кажут,–
А ты… ахти, какой позор!
Теперя все соседи скажут:
«Кот-Васька плут! Кот-Васька вор!
И Ваську-де, не только что в поварню,
Пускать не надо и на двор,
Как волка жадного в овчарню:
Он порча, он чума, он язва здешних мест!»
(А Васька слушает, да ест.)
Тут ритор мой, дав волю слов теченью,
Не находил конца нравоученью.
Но что ж? Пока его он пел,
Кот-Васька всё жаркое съел.
2000 лет христианской увещевательной практики в Европе и России положительных результатов не принесли. Напротив, технический прогресс Каллигулам и Неронам дал в руки грандиозные инструменты потакания страстям человеческим. Беснование помещиков и ростовщиков приняло планетарные масштабы.
Социалисты предлагают лишить действующих и будущих тиранов самой возможности устраивать массовые убийства через ограничение прав частной собственности и ликвидацию частных институтов ростовщичества.
В течение 70-ти лет, пока либералы в союзе с Черными не прикончили Советскую власть, на территории СССР междоусобные войны были прекращены, растление и дебилизация стали уделом отдельных групп, а не государственных институтов, как сегодня.. Сразу после победы над Красными в святые девяностые, Синие восстановили институты Ростовщичества и Растления, а Черные с упоением предались любимому делу прошедших веков - организации побоищ.
Ноги и руки в окопах отрывает не "Можеговым", что объясняет узкополосный, секторальный пафос "Можеговых" и неуемное стремление легитимации иудейских практик древних скотоводов Аравии.
Катастрофа (революция) для "Можеговых" - лишение Тиранов с кучкой прихлебателей власти и собственности. Сотни миллионов сгинувших в войнах Черных на деньги Синих - ни о чем. Проблема геноцида индейцев шерифов не касаются.
Попытка пришить портрет Пушкина на знамена Черных не защитывается.
А.С. Пушкин (наше все) вышел из шаблонов иудейского мировосприятия, в которых погрязли христианствующие (на свой черный лад) имперцы. См. поэму Руслан и Людмила с комментариями представителей КОБ (например, 20.10.2015 Тайные коды Пушкина и современность. В.А. Ефимов)
Эрудиция ряда представителей черных идеологов заслуживает внимания, интеллектуальные техники, композиционные решения и т.д. - освоения полупросвещенным крестьянским/инженерным умом. Адм.
06.06.2025 О трагедии А.С. Пушкина «Скупой рыцарь» и о скупости вообще
На фото обложки: Константин Станиславский в роли Скупого рыцаря, 1888 г.
«Скупой рыцарь» — одна из четырех «маленьких трагедий» А.С. Пушкина (другие: «Моцарт и Сальери», «Каменный гость», «Пир во время чумы»).
Все они были написаны болдинской осенью 1830 года. «Скупой рыцарь» была первой, есть точная датировка рождения этой трагедии — 23 октября 1830 года. Судя по всему, замысел этого произведения родился существенно раньше. Есть запись в пушкинской рукописи того времени: «Жид и сын. Граф», которая датируется январем 1826 года.
Как и многие другие произведения Пушкина трагедия «Скупой рыцарь» родилась не на пустом месте. У этого пушкинского произведения в мировой литературе были свои предшественники. Главный герой драмы Пушкина — скупой рыцарь, а образ скупца довольно часто встречался в художественных произведениях предыдущих времен. Можно вспомнить комедию римского драматурга Плавта (254—184 гг. до н. э.) «Кубышка» (другое название: «Клад»). Один из центральных персонажей, бедняк Эвклион, находит горшок с золотом, но не тратит деньги и продолжает вести самую жалкую жизнь. Правда, в конце пьесы Эвклион исправляется, передав горшок с золотом своей дочери Федре в качестве приданного. Пьеса обрела широкую известность и оказала влияние на многие произведения европейской литературы, в которых появляется образ скупца.
Из более близких к Пушкину времен — комедия Мольера (1622—1673) «Скупой или Школа лжи» (в переводе Михаила Булгакова — «Скряга») с главным героем Гарпагоном — очень скупым богатым человеком, не любящим никого и ничего, кроме своих денег. Чтобы его богатство никому не досталось, он прячет деньги, зарыв в саду. Собственных выросших детей он держит в крайней нужде. В пьесе достаточно закрученный сюжет, пересказывать не буду. Но для положительных героев (прежде всего детей скупердяя) все кончается счастливым исходом. А потому пьеса названа комедией. Правда, не все согласны, что это комедия, скорее все-таки — трагедия. Так, И. В. Гёте мае 1825 года говорил в беседе со своим секретарём И. П. Эккерманом: «„Скупой“, где порок лишает сына всякого уважения к отцу, — произведение не только великое, но и в высоком смысле трагическое» (Эккерман И. П. Разговоры с Гёте в последние годы его жизни. — М.: Художественная литература, 1986. — С. 159).
Можно еще вспомнить «Венецианского купца», пьесу У. Шекспира (1564—1616). Один из главных героев пьесы — Шейлок, богатый еврей, ростовщик. Хоть он и богатый, но очень жадный и скупой. Впрочем, в европейской литературе образ любого ростовщика почти всегда характеризуется этими качествами — жадностью, алчностью и скупостью. Известен критический отзыв А.С. Пушкина, который, противопоставляя Мольера Шекспиру, писал:
«Лица, созданные Шекспиром, не суть, как у Мольера, типы такой-то страсти, такого-то порока, но существа живые, исполненные многих страстей, многих пороков… У Мольера скупой скуп и только; у Шекспира Шейлок скуп, сметлив, мстителен, чадолюбив, остроумен». (Пушкин А.С. Дневники. Автобиографическая проза. М: Сов. Россия, 1989)
Скупость — недостаток, порок, серьезное повреждение духовно-нравственного и психического состояния человека в любые времена и в любой культуре и цивилизации. В частности, в христианстве скупость приравнивается к жадности, алчности, любостяжанию, сребролюбию и квалифицируется как грех. Но в каждую эпоху тема скупости звучит несколько по-разному — с учетом социально-экономических условий жизни скупца. У Шекспира и Мольера скупцы являются, выражаясь современным языком, бизнесменами, предпринимателями, один приращивает свое богатство ростовщичеством, другой — торговлей. А пушкинский скупой рыцарь барон Филипп — феодал. Правда, феодал не типичный, а представитель позднего, умирающего феодализма.
Тему скупости после Пушкина продолжали такие выдающиеся писатели, как Н.В. Гоголь, Ф.М. Достоевский, М. Салтыков-Щедрин, Чарльз Диккенс, Оноре де Бальзак, Эмиль Золя и многие другие. У Николая Гоголя скупцом в «Мертвых душах» выступает помещик Плюшкин. Этот герой — образцовый, эталонный скопидом. Даже его фамилия стала нарицательной. А кстати, имя героя не упомянуто. Вероятно, потому что скупость довела его до полной утраты человеческой личности. Примечательно, что Гоголь отводит Плюшкину особое место в произведении, давая биографию героя (такой чести остальные помещики не удостоились). Видимо, потому что порок Плюшкина был уже достаточно универсальным в то время. остальные помещики из «Мертвых душ» такой чести не удостоились.
У Михаила Салтыкова-Щедрина ярким скопидомом выступает Иудушка Головлев (роман «Господа Головлёвы», 1875—1880). В романе показана безжалостность Иудушки и отказ помогать близким, это практически уничтожило некогда богатый и дружный род Головлёвых. Иудушка опомнился слишком поздно, когда уж ничего исправить нельзя: «Одни перемерли, другие — ушли».
У Федора Достоевского целая галерея таких героев. Например, мелкий и необщительный чиновник Семен Иванович Прохарчин из ранней повести Достоевского «Господин Прохарчин» (1846). Этот герой играл роль нищего, обманывая окружающих и сослуживцев. А после его смерти в тюфяке, на котором спал чиновник, обнаруживается значительная сумма денег. В зависимости от достоинства «в самом методическом и солидном порядке» все найденные монеты были обёрнуты в разные бумажки.
А в романе «Преступление и наказание» к разряду таких скряг и скупцов следует отнести старуху-ростовщицу Алену Ивановну и Петра Петровича Лужина. О первой мы узнаем, что старуха, с одной стороны, имела славу богатой женщины, с другой — в её жилище очень аскетичная атмосфера с геранью, желтыми обоями, кисейными занавесками и грошовые картинки немецких барышень на стенах. О втором из названных героев «Преступления и наказания» Достоевский в черновиках к роману пишет:
«Он скуп. В его скупости нечто из пушкинского Скупого барона. Он поклонился деньгам, ибо всё погибает, а деньги не погибнут; я, дескать, из низкого звания и хочу непременно быть на высоте лестницы и господствовать». — Как видим, Федор Михайлович при написании «Преступления и наказания» опирался на пушкинскую трагедию.
Если говорить о героях зарубежных писателей, то следует упомянуть Эбенизера Скруджа из рассказа «Рождественская песнь в прозе» (1843) Чарльза Диккенса. Это одно из немногих произведений мировой литературы, в котором герой-скряга чудесным образом преображается: Скрудж становится неожиданно щедрым и благодетельным. Он устыдился своей алчности после того, как его посетили духи. Они показали герою его возможное будущее, картину его смерти. Скрудж увидел, как весь город радовался его смерти, никто даже не пришёл проронить слезинку на его могиле. После этого у Скруджа началась новая, вернее, настоящая жизнь. Подробнее читатель может познакомиться с разбором этого рассказа в моей статье: «Чарльз Диккенс о ростовщичестве и Рождестве».
Одним из наиболее известных зарубежных произведений на тему скупости и алчности является роман О. Бальзака «Гобсек» (1830). Обратим внимание на то, что роман создан в тот же самый год, когда родилась пушкинская трагедия «Скупой рыцарь». Гобсек — ростовщик, он расчётлив, по-своему талантлив, однако с самого начала просматривается страсть к накопительству. Гобсек восклицает: «Миром правит золото, а золотом правит ростовщик». Пушкинскому скупому рыцарю, пребывающему в прелести, чудилось, что уже правит миром: «Я царствую!.. Какой волшебный блеск! // Послушна мне, сильна моя держава; // В ней счастие, в ней честь моя и слава! // Я царствую…»
Гобсек еще не управляет всем миром, но он одержим страстью добиться этого. Первоначальная рациональность Гобсека перерастает в экономность, а экономность в — скупость. В конце жизни он уже утрачивает предпринимательский нюх. Дух накопительства трансформируется в самое настоящее помешательство. Бальзак показал, как в Гобсеке шла борьба между человеческим и дьявольским началами. Как долго он пытался сохранять в себе рудименты человеческого. Но тем не менее человеческое все уходило и уходило. Остались преимущественно одни страсти, очень похожие на животные рефлексы.
К концу жизни экономность и рачительность героя превращаются в маниакальную скупость. После смерти Гобсека в его доме обнаруживается огромное количество испорченной еды. Очень похоже на гоголевского Плюшкина. Среди всех героев повести Гобсека можно считать самым несчастным. Он променял нормальную жизнь и радость общения с людьми на золото. Он прочно заковал себя в золотые цепи и в этих цепях ушел из жизни. Подробнее об этом можно прочитать в моей статье: «»Гобсек» О. Бальзака: ростовщик как хищник и как жертва».
Я только несколькими штрихами обрисовал тему скупости в мировой литературе. Еще раз подчеркну, что «Скупой рыцарь» Пушкина — одно из наиболее ярких произведений на данную тему. Также еще раз подчеркну, что в разные эпохи и в разных культурах скупость имеет свои оттенки и особенности. Скупой в дни Шекспира пли Мольера это — человек третьего сословия, который пока еще не имеет всех прав, подчиняется королю и феодалам. Но он, тем не менее, стремится к власти, к обретению статуса первого сословия. Многие из скупых того времени ушли из жизни, не увидев своего «светлого будущего». Некоторые даже ушли из жизни по причине своего аскетического и голодного образа жизни. Но страсть была неуемной, передавшейся из поколения в поколение. Пока, наконец, таким скупцам удалось добиться буржуазных революций. После этого они стали респектабельными буржуа, часть которых предпочли широкую и красивую жизнь аскетическому образу существования.
В период Реформации и некоторое время после буржуазных революций среди протестантов с капиталистическими устремлениями были все еще распространены настроения к аскетизму и накопительству за счет утеснения собственных текущих потребностей. Эта был своеобразный религиозный фанатизм: считалось, что Царство Божие может обрести лишь богатый. Все это подробно описано в известной книге немецкого философа и социолога Макса Вебера «Протестантская этика и дух капитализма» (1905). А вот литератор Хомутовская Н.Н. в статье «Феномен скупости и его отражение в художественной литературе» совершенно верно подмечает психологическую особенность скряг из произведений Бальзака (героев конца 18—начала 19 вв.):
«Скупость в образах Бальзака — в известной степени выражение “старомодности” Горио, Гранде или Гобсека, их отчужденности от общества, их отрицания и боязни того нового, что идет им на смену и что грозит, как им кажется, свести на нет все усилия их жизни».
В лучшие века русской истории также не было той странной и даже убийственной страсти к накопительству, какая появилась в нашем отечестве в XIX веке, и которая нашла свое отражение в гротескном образе Плюшкина. Это проявление двух взаимосвязанных процессов. Во-первых, в России появился и стал усиливаться дух материализма. Люди стали больше полагаться не на Бога, а на имущество, деньги, богатство. Во-вторых, в России усилилось предчувствие, что старый порядок уходит, ему на смену идет другой. Старый — феодальный строй с его привычными для помещика атрибутами: крепостными крестьянами, барщиной и оброком (сначала натуральным, а потом денежным). А новый строй — неведомый и непонятный помещику строй, где не будет ни крепостных, ни барщины, ни оброка. Речь идет о грядущем капитализме (правда, русский помещик такого слова не знал). Вот помещик и готовился к встрече с неведомым будущим. Пытался создать «подушку безопасности», гротескным проявлением чего стало коллекционирование всякого хлама Плюшкиным.
Правда, эти «подушки безопасности» никому в России не помогли. 19 февраля 1861 года Александр II подписал Манифест «О всемилостивейшем даровании крепостным людям прав свободных сельских обывателей». С этого момента начался стремительный переход России на рельсы капитализма. Бывшие крепостные крестьяне стали превращаться в наемных работников как в деревне, так и в городе. Помещик вообще оказался «лишним человеком». Он выживал только за счет кредитов под залог земли. «Рыцарей» (дворян, феодалов) — ни скупых, ни щедрых — в России уже не осталось. Об этой пост-рыцарской истории России сочиняли романы, повести, пьесы такие писатели, как Федор Достоевский, Александр Островский, Михаил Салтыков-Щедрин, Николай Лесков, Антон Чехов и др.
Вернемся к пушкинскому «Скупому рыцарю». Работ, содержащих комментарии и анализ данного произведения, бесчисленное множество. И тем не менее некоторые вопросы остаются. Например, барон Филипп почти ничего не потребляет, на чем акцентируется внимание читателя. Но ведь он периодически подкладывает по несколько золотых монет в свои сундуки. В пьесе мы видим, что барон добавляет несколько монет в шестой, пока еще неполный сундук. Откуда монеты? Раз наш герой барон и рыцарь, значит он феодал, значит, скорее всего, источник его доходов — рента, уплачиваемая подневольными крестьянами из его имения. Встречал версии, что, мол, барон промышлял ростовщичеством.
Может быть, даже прибегая к посредническим услугами того самого жида-ростовщика, который является действующим лицом трагедии. Данная версия сомнительна. Мы же видим, что барон фанатично держится за свои сундуки, за каждую золотую монету. Он психологически не готов к тому, чтобы хотя бы на время расстаться со своими деньгами. Хотя бы с одной только монетой. Таким же вопросом задается советский экономист А. Аникин в статье «Из реально-исторического комментария к «Скупому рыцарю»». Андрей Владимирович пишет:
«В трагедии не уточняется, каковы источники доходов и накопления денег у Барона. Если ростовщичество, то мы не находим на это никаких указаний — ни прямых, ни даже косвенных. Показательно, что Белинский, которому принадлежит первый анализ трагедии, ни словом не упоминает о ростовщичестве Барона. Вдова с тремя детьми, стоявшая на коленях под дождем, и ленивец и плут Тибо могли быть должниками Барона по взятым ранее ссудам, но они могли быть также арендаторами земли или плательщиками феодальной подати. Последнее кажется более вероятным. Их отношения — это отношения феодального сеньора и зависимых от него крестьян, а не рыночные отношения независимых людей, заимодавца и заемщиков. Это явно ощущается в лаконичных строках монолога Барона».
Барон — герой уходящего Средневековья. Он не готов превратить свое золото в капитал. А если так, то и он и подобные ему скупые рыцари обречены. У них нет будущего. Велика вероятность, что будущее за теми, кто готов будет свое золото пускать в оборот, превращать его в капитал. В этом плане будущее за тем героем, который в трагедии значится как «еврей Соломон» (ростовщик).
Почему я так подробно размышляю на эту тему? — Да потому, что трагедию «Скупой рыцарь» следует рассматривать не как историю позднего европейского Средневековья, а как картину России времен Пушкина. Это, если так можно выразиться, «картина с натуры». Это, если хотите, пророческое предупреждение о том, что Россия находится на пороге опасного перехода к капитализму. Известный пушкинист С. Бонди отмечает, что «Пушкин недаром в конце 20-х годов стал разрабатывать эту тему. В эту эпоху и в России все более и более в систему крепостнического уклада вторгались буржуазные элементы быта, вырабатывались новые характеры буржуазного типа, воспитывалась жадность к приобретению и накоплению денег <…> “Скупой рыцарь” был в этом смысле в конце 20-х годов вполне современной пьесой». (А.С. Пушкин. Драмы, книга для чтения с комментарием. М. 1985. С. 195)
Мне кажется, что даже название трагедии Пушкин дал такое, чтобы читатель мог, так сказать, «с порога» кое о чем задуматься. Ведь словосочетание «скупой рыцарь» звучит нелепо, как оксюморон (т.е. соединение несоединимых понятий типа: сухая вода, живой труп и т.п.). Рыцарство олицетворяется с щедростью, а вот скупость — с ростовщичеством. Для рыцаря деньги есть средство, а не цель. Скупость наиболее порочна там, где она выступает как самоцель, а не как средство. Пушкинский барон — скуп, несмотря на то что он барон и рыцарь. И это привело его к трагическому концу (смерть в конце пьесы).
Я уже неоднократно писал и говорил, что большинство произведений Пушкина имеют признаки притч. Вот и «Скупой рыцарь» невольно рождает в памяти притчу о безумном богаче из Евангелия от Луки (12:15-21). Притчу Христос изложил для того, чтобы предупредить слушателей: «Смотрите, берегитесь любостяжания, ибо жизнь человека не зависит от изобилия его имения». Пушкинская трагедия «Скупой рыцарь» содержит такое же предупреждение.
Напомню, что в евангельской притче речь идет о человеке, который собрал богатый урожай, такой, что его житницы, хранилища не вмещали всего собранного. По всей видимости, это было зерно, хлеб, какие-то плоды. И он стал думать, что же ему делать со всем этим добром? И решил: «Сейчас я сломаю эти старые житницы и построю новые, соберу в них все свое богатство и буду наслаждаться: есть, пить, веселиться, и душа моя будет блаженствовать». А Бог говорит этому человеку из притчи (который в той или иной мере живет в каждом из нас): «Безумный, в эту же ночь душу, жизнь твою заберут у тебя; кому же достанется то, что ты заготовил? Так бывает с тем, кто собирает сокровища для себя, а не в Бога богатеет». — Так произошло и с бароном Филиппом, который внезапно умирает в конце пьесы. Он мог бы жить еще на свете «лет десять, двадцать и двадцать пять и тридцать», как перечислял Соломон, прибавляя при этом — если «Бог даст». Не дал.
А ведь накануне ему мерещилось, что весь мир лежит у его ног! У Бога, как известно, нет начала, нет и конца. Барону мерещилось, что он уже бог, а раз бог, то, стало быть, бессмертен. Евангельский богач говорил: «Много добра лежит у тебя на многие годы: покойся, ешь, пей, веселись». Слова «многие годы» означают, что богач понимал: рано или поздно удовольствия кончатся. Даже не по причине конечности богатства, а по причине конечности человеческой жизни. Получается, что евангельский богач более благоразумен, чем скупой рыцарь Пушкина.
Пушкинский барон более безумен, чем евангельский богач и по другой причине. Последний хоть и накапливал богатство, но при этом рассматривал его как источник земных наслаждений, а скупой рыцарь отказывал себя даже в таких наслаждениях. Герои и события пушкинских притч содержат некоторые аналогии прошлого и будущего России. В них мы можем найти некоторые подсказки для решения проблем текущей жизни.
Вот и трагедией «Скупой рыцарь» Александр Сергеевич обнажил серьезнейшие противоречия и предсказал переход от России феодальной к России капиталистической. Этот переход четко обозначился через два десятилетия после смерти Пушкина, когда император Александр II приступил к проведению радикальных реформ. По сути, эти реформы можно назвать буржуазной революцией.
Катасонов В.Ю.
27.06.2024 «Борис Годунов» Пушкина: старец Пимен как «ключ» к пониманию драмы.
Худ. В. Фаворский, Пимен и Григорий. Ночь. Келья в Чудовом монастыре, «Борис Годунов».
Продолжу разговор о драме А.С. Пушкина «Борис Годунов»...
В предыдущей статье я высказал «нестандартную» точку зрения по вопросу о том, кого считать главным героем. Чаще всего называют сразу двух — Бориса Годунова и Лжедмитрия (Гришку Отрепьева). Первый так или иначе фигурирует в шести сценах. Второй — в девяти.
Но немногие пушкинисты и литературоведы полагают, что таковым является монах-летописец Нестор. И я присоединяюсь к их точке зрения. С Пименом мы встречаемся лишь в одной, пятой сцене, которая называется «Ночь. Келья в Чудове монастыре». В ней всего два действующего лица: старец Пимен и молодой инок Григорий (будущий Лжедмитрий). Слова Пимена звучат как монолог, обращенный к Григорию; последний лишь в конце вступает в разговор. Присутствие Пимена в драме достаточно скромное (по числу отведенных ему строк) по сравнению с другими героями. Но с точки зрения понимания смысла драмы Пимен является центральной фигурой. Напомню, что всего в драме 23 сцены. Таким образом, чтение оставшихся 18 сцен пьесы должно происходить с учетом тех слов, которые были сказаны Пименом в пятой сцене. Михаил Дунаев отмечает:
«Несомненно, для него (Пушкина, — В.К.) весьма важно, что истинным пророком в событиях трагедии проявляет себя летописец, то есть писатель Древней Руси».
Вот что писал Пушкин об этом герое драмы к издателю «Московского вестника»:
«Характер Пимена не есть моё изобретение. В нём собрал я черты, пленившие меня в наших старых летописях: простодушие, умилительная кротость, нечто младенческое и вместе мудрое, усердие, можно сказать набожное, к власти царя, данной им Богом, совершенное отсутствие суетности, пристрастия — дышат в сих драгоценных памятниках времен давно минувших…»
Пимен дает Григорию краткий обзор своей бурной жизни с разными испытаниями и искушениями. Но вот в конце концов он оказался в стенах Чудова монастыря, где только и почувствовал блаженство и где он находится под покровительством Бога:
«Я долго жил и многим насладился; // Но с той поры лишь ведаю блаженство, // Как в монастырь Господь меня привел».
Пимен — старый монах и наставник Григория Отрепьева. Он уже много лет как удалился из мира, ведет затворническую жизнь, пишет летопись. К своей летописной работе он относится крайне ответственно. Пимен полностью погружен в мир исторических сказаний и все события прошлого и настоящего трактует через Божий промысел. Господь ему помогает в летописном творчестве. Все мы еще со школьных лет (советские времена) помним две строчки из монолога Пимена: «Еще одно, последнее сказанье — // И летопись окончена моя…» — Эти строки стали почти крылатой фразой. А вот последующие строки советскому школьнику было уже совсем необязательно запоминать: «Исполнен долг, завещанный от Бога // Мне, грешному. Недаром многих лет // Свидетелем Господь меня поставил // И книжному искусству вразумил…» Ведь историю, описанную в драме Пушкина, советским школьникам объясняли с точки зрения исторического материализма (история как борьба классов, как смена одной общественно-экономической формации на другую и т.п.). А использование слов «Бог» и «Господь» в монологе Пимена было, мол, у Пушкина художественной метафорой. Монах честно признает, что историю начинаешь понимать по-настоящему лишь после того, как пыль острых и порой очень трагических событий осядет, когда сердце и чувства успокоятся, когда приходит бесстрастие:
«На старости я сызнова живу, // Минувшее проходит предо мною — // Давно ль оно неслось, событий полно, // Волнуяся, как море-окиян? // Теперь оно безмолвно и спокойно…»
Пимен уверен, что не пропадет его скорбный труд, что потомки бережно его будут переписывать и продолжат начатую им летопись:
«Когда-нибудь монах трудолюбивый // Найдёт мой труд усердный, безымянный, // Засветит он, как я, свою лампаду — // И, пыль веков от хартий отряхнув, // Правдивые сказанья перепишет…»
В монологе Пимена есть шесть строк, которые можно считать квинтэссенцией метафизического понимания истории и самого монаха, и автора драмы Пушкина. Старый летописец зрит и величие дел людских, и греховность тёмных деяний:
«Да ведают потомки православных // Земли родной минувшую судьбу, // Своих царей великих поминают // За их труды, за славу, за добро — // А за грехи, за тёмные деянья, // Спасителя смиренно умоляют».
Здесь говорится, летописи Пимена адресуются «потомкам православных». Следовательно, будут понятны лишь православным. И что эти потомки своих прошлых царей они должны поминать в любом случае. Одних прославлять (может быть, даже канонизировать, возводить в ранг святых). За других, царствование которых сопровождалось «грехами» и «темными деяньями», молиться. Вероятно, и такие молитвы нужны, и они могут помочь даже самим молящимся. Пимен-летописец — единственный герой драмы, которому дано прозреть пророчески грядущие беды народа, России. Эти беды мы называем «Великой смутой». Пушкин в своей драме показал лишь начало смуты (ее начало принято датировать 1598 годом, когда умирает царь Федор Иоаннович). Вторая половина смуты (а она закончилась в 1613 году восшествием на царский трон Михаила Романова) осталась за кадром пушкинской драмы. Но Пушкину интересна не столько сама смута, сколько ее причины. И эти причины озвучивает Пимен. Старец в своем монологе говорит о неизбежности серьезных испытаний и указывает на их причину: «О страшное, невиданное горе! // Прогневали мы Бога, согрешили: // Владыкою себе цареубийцу // Мы нарекли».
Некоторые исследователи «Бориса Годунова» утверждают, что, мол, Пушкин в драме уходит от однозначного ответа на вопрос: был ли убит восьмилетний царевич Димитрий (это произошло в Угличе в 1591 году) или же его смерть стала результатом несчастного случая? Да, об убийстве царевича говорят некоторые герои драмы, но, может быть, они ошибаются? Может быть, это досужие домыслы? Следствие (комиссия князя Василия Шуйского) ведь не представило заключения с констатацией факта убийства и тем более с именами убийц? Но следует учитывать, что старец Пимен представлен Пушкиным как человек прозорливый; как человек, боящийся Бога и которому, следовательно, можно верить на все 100 %. В приведенном выше фрагменте устами монаха констатируется факт убийства царевича Димитрия, причем убийцей называется Борис Годунов (его имя не произносится, он назван «владыкою»).
Я говорю сейчас лишь о нескольких (приведенных выше) строчках монолога Пимена. А ведь еще ниже мы узнаем от Пимена (обращающегося к Григорию) детали трагических событий в Угличе в 1591 году: «Привел меня Бог видеть злое дело, // Кровавый грех. Тогда я в дальний Углич // На некое был послан послушанье». А вот конец того страшного повествования Пимена, в котором он озвучивает имя заказчика убийства — Бориса Годунова: «И в ужасе под топором злодеи // Покаялись — и назвали Бориса». А Григорий, выслушав откровение Пимена, говорит следующие слова:
«Борис, Борис! Все пред тобой трепещет, // Никто тебе не смеет и напомнить // О жребии несчастного младенца, — // А между тем отшельник в темной келье // Здесь на тебя донос ужасный пишет: // И не уйдешь ты от суда мирского, // Как не уйдешь от Божьего суда».
Будущий Лжедмитрий инок Григорий пока еще находится под духовным влиянием «отшельника в темной келье». И потому безошибочно воспроизводит мысль старца касательно неизбежности кары как земной, так и небесной для убийцы младенца. Вдумчивые исследователи драмы обращают внимание на слова Пимена: «Прогневали мы Бога, согрешили». Монах здесь использует местоимение «мы»: согрешил не только убийца царевича Димитрия (Борис Годунов), согрешил весь народ. Тем, что убийцу принял как царя. Народ побуждали умолять Бориса быть царем. И народ покорно кричал: «Ах, смилуйся, отец наш, властвуй нами».
После смерти царя Федора Иоанновича в 1598 году Земский собор от имени народа избрал царем Бориса Годунова, шурина умершего царя. Во многих учебниках по истории того времени говорится, что Земский собор принял во внимание близкое к царю родство претендента, что перевесило дальнее родство других претендентов на трон. Не менее важным представлялся тот факт, что Годунов уже давно фактически правил страной от имени Фёдора и не собирался выпускать власть из своих рук после его смерти. И тем не менее подозрение на причастность Бориса Годунова была среди участников Земского собора. Ну и что? Вроде бы Борис показал, что он умеет управлять государством. Пусть и управляет, но уже не как регент, а как монарх.
Но все-таки при живом, очень богобоязненном и даже «блаженном» царе Федоре Иоанновиче Россия находилась под покровом Бога. Читаем о нем: «Бог возлюбил смирение царя, // И Русь при нем во славе безмятежной // утешилась». Ушел богобоязненный царь Федор, пребывавший не в государственных делах, а в молитве за Россию. На его место пришел Борис, который вроде бы сведущ в делах государственных. Вот, например, весьма лестный отзыв князя Воротынского о Борисе: «А он умел и страхом, и любовью, // И славою народ очаровать». Но при Борисе имел страшное пятно убийцы. Современный литературовед Николай Лобастов сравнивает двух царей — Федора Иоанновича и Бориса Годунова, показывая их принципиальное различие:
«Это парадоксально, но лучшим царем оказывается тот царь, который ни во что не мешается, только молится и предстательствует перед Богом за народ. Напротив, человеческие, слишком человеческие, я бы сказал — гуманистические усилия Бориса Годунова, не имеющие благодатной поддержки, неминуемо терпят крах и ведут к провалу и его, и народ». (Лобастов Н. Записки сельского учителя. — М., 2018, с. 379)
Каким бы практичным и опытным управляющим не был Борис, но он оказался лишенным покрова Божьего. Этого покрова оказался лишен и народ, который допустил Бориса на трон. Вот что пишет уже упоминавшийся мною православный литературовед Михаил Дунаев по поводу слов Пимена «Прогневали мы Бога, согрешили»:
«Старик-летописец говорит вполне определенно: мы. Он не отделяет себя от общего грехопадения народного, хотя лично он в том грехе вовсе и невиновен. Вот проявление соборного сознания, истинного целомудрия. Личная совесть монаха может быть как будто вполне спокойна. Но он несёт в себе совесть единства людей, народа, и эта совесть уже предрекает возмездие за грех всеобщий. В этом “мы” отразился и главный принцип пушкинского исторического мышления: взгляд на историю как на целостное нераздельное действие воли народной, её взаимодействие с волею Вседержителя или противодействие ей. Личные усилия или стремления, направленные на частные цели, имеют при этом весьма малое значение — то лишь историческая суета, поверх которой проявляет себя Промысл Божий».
Немало историков трактует события того времени примерно так: мол, случайно появился такой авантюрист, как Гришка Отрепьев; мол, ему удалось убедить поляков пойти на Москву и посадить его на царский трон; мол, если бы всего этого не было бы, то не было бы и великой смуты. А все могло развиваться по другому сценарию, очень даже благополучному. Ведь Борис Годунов, выражаясь современным языком, был прекрасным «менеджером». Ан нет. Все пошло по негативному сценарию, который предрекал старец Пимен. В истории нет места случайности, история не терпит сослагательного наклонения. Пимен пророчит не о грядущем нашествии поляков и иных языков на Россию в начале XVII века. Ему такие тонкости и детали будущего не очень важны и интересны. Он четко понимает одно: народ будет наказан. Богу виднее, как наказать народ. Говоря «мы», он обращает взор на внутренние причины грядущей трагедии, а не на происки внешних врагов. Внешние враги — вирусы, могущие нанести серьезный урон народному организму лишь в том случае, если его иммунитет ослаблен грехами. А он был ослаблен.
|
|
Поёт Максим Михайлов. "Еще одно, последнее сказанье"
Катасонов В.Ю.
https://webkamerton.ru/2024/06/boris-godunov-pushkina-starec-pimen-kak-klyuch-k-ponimaniyu-dramy
19.06.2024 «Золото и булат»: пушкинские строки применительно к Украине.
В Америке готовы бороться за природные ресурсы Украины до последнего украинца
В этом году мы отмечаем юбилей великого русского поэта Александра Сергеевича Пушкина (225 лет со дня рождения). Я уже неоднократно писал и говорил, что многие строки из его стихов и других произведений очень подходят для того, чтобы описывать события сегодняшнего дня, происходящие в России и в мире.
Одно из таких «крылатых» стихотворений (всего в одну строфу), написанное в 1827 году, называется «Золото и булат». Воспроизведу его:
«Все мое», – сказало злато; // «Все мое», – сказал булат. // «Все куплю», – сказало злато; // «Все возьму», – сказал булат.
И вот на фоне праздничных мероприятий, проходящих в России по случаю юбилея Пушкина, появляется новость о том, что американский сенатор-республиканец Линдси Грэм 10 июня в интервью программе CBS «Лицом к нации» откровенно рассказал о том, каковы планы Вашингтона в отношении Украины. Пушкинскую строфу «Золото и булат» можно было бы поставить в качестве эпиграфа к этим откровениям американского сенатора-ястреба.
«Всё моё» – примерно так можно назвать планы Америки в отношении Украины, прежде всего ее природных ресурсов. А сама Америка представляет собой союз «злата» и булата», т. е. союз американских (и вообще западных) банкиров («хозяев денег») и военной верхушки США и других стран НАТО. Впрочем, если быть точным, то в этом альянсе сегодня ведущим является «злато», которое в конечном счете сумело купить и сам «булат». «Булат» утратил свою самостийность, он находится под «золотом» и является его инструментом. На протяжении трех десятилетий Украину с ее ресурсами пытались подгребать под себя представители «злата». Они выдавали Украине кредиты и осуществляли инвестиции, т. е. скупку предприятий «незалежной». И этим процессом в последние годы было поручено руководить крупнейшему в мире финансовому холдингу Black Rock. Я об этом неоднократно писал.
Но с февраля позапрошлого года в игре был задействован «булат». Сначала его участие выразилось в том, что на Украину начались поставки оружия, потом там появились представители «булата» в виде военных советников. «Булат» снабжал и продолжает снабжать Киев разведывательной информацией, помогает вести ВСУ прицельную стрельбу по военным и гражданским объектам России. В любой момент «булат» может начать прямую (т. е. не прикрываясь Украиной) войну против России.
Но вернемся к американскому сенатору Линдси Грэму. Он сбросил привычную для американских политиков маску, которые более двух лет твердят о том, что, мол, Америка поддерживает Украину ради высоких идеалов «свободы» и «демократии». Он прямо озвучил цели такой поддержки, которая в любой момент может перерасти в прямое противостояние с Россией.
Этой целью являются природные ресурсы «Незалежной». Они, выражаясь словами Пушкина, – «всё моё», т. е. принадлежат (вернее, должны принадлежать) «злату». Появилась масса публикаций с комментариями по поводу «откровений» американского сенатора. Вот, например, статья в издании Geopolitical Economy под названием «Сенатор США заявил, что Украина – это «золотой рудник» с запасами полезных ископаемых на сумму 12 триллионов долларов, которые «мы не можем себе позволить потерять»» (US senator says Ukraine is ‘gold mine’ with $12 trillion of minerals ‘we can’t afford to lose’). Линдси Грэм, как видно из приведенного названия статьи, оценил природные ресурсы «Незалежной» в 12 триллионов долларов. Это эквивалентно примерно половине годового валового внутреннего продукта США. Вот точные слова сенатора: «Они владеют важнейшими полезными ископаемыми в Украине на сумму от 10 до 12 триллионов долларов».
И далее он продолжил: «Если мы поможем Украине сейчас, она может стать лучшим деловым партнером, о котором мы когда-либо мечтали. Эти 10-12 триллионов долларов важнейших минеральных активов могут быть использованы Украиной и Западом, а не переданы Путину и Китаю».
Министр обороны США Остин обнародовал сумму, которую НАТО потратило на оружие для Украины – 98 млрд долларов. 98 млрд на фоне 12 трлн долларов кажутся копейками. Военные расходы на Украине можно и нужно наращивать. Они окупятся многократно!
Впрочем, оценки стоимости запасов полезных ископаемых Украины не первый раз появляются в американских СМИ. Так, 10 апреля 2022 году газета Washington Post опубликовала отчёт, в котором войну на Украине назвала «битвой за минеральное и энергетическое богатство страны». Газета оценила стоимость природных ресурсов Украины даже выше, чем сенатор Линдси Грэм: «Украина располагает одними из крупнейших в мире запасов титановой и железной руды, неиспользованными месторождениями лития и огромными запасами угля. В совокупности они стоят десятки триллионов долларов». Washington Post добавила, что Украина имеет «множество других запасов, включая запасы природного газа, нефти и редкоземельных минералов, необходимых для производства некоторых высокотехнологичных компонентов, которые могут затруднить поиск Западной Европой альтернатив импорту из России и Китая».
В той же публикации была также названа следующая цифра: природные ресурсы на сумму не менее 12,4 триллиона долларов расположены в восточной части Украины, где в ходе войны происходила большая часть боевых действий.
А вот еще одна оценка, согласно которой стоимость полезных ископаемых Украины составляет почти 15 триллионов долларов. На природный газ и нефть приходится лишь небольшая часть указанной суммы. Основное место занимают: литий, титан, уран, железная и марганцевая руда. Дана география распределения ресурсов по областям. Самые богатые четыре области (трлн долларов): Донецкая – 3,8; Днепропетровская – 3,5; Луганская – 3,2.
Далее следуют (млрд долл.): Запорожская – более 600; Харьковская – 700 млрд долларов; Крым – около 200.
Более 8 триллионов долларов – ресурсы уже утерянных Украиной территорий. И их надо вернуть! Осталось примерно 7 триллионов. И их надо удержать!
В Вашингтоне опасаются, что природные ресурсы Украины могут перейти под контроль России и, что ещё опаснее и неприятнее, Китая. Соединённые Штаты активно пытались заблокировать доступ Китая к ресурсам. Вашингтон уже ведет открытую экономическую войну против Пекина. В феврале 2024 министр энергетики США Дженнифер Грэнхолм заявила, что Вашингтон «очень обеспокоен» значительным влиянием Китая в мировых цепочках поставок важнейших полезных ископаемых. А Вашингтон стремится сохранить свой контроль над этими цепочками. В январе нынешнего года сенаторы США от республиканской и демократической партий представили законопроект под названием «Закон о безопасности важнейших полезных ископаемых» (Critical Minerals Security Act), который, по их словам, «поможет обеспечить доступ США к цепочкам поставок важнейших полезных ископаемых и противостоять доминированию китайской промышленности».
В выступлении сенатора Линдси Грэма также прозвучала привычная для американских ястребов мантра насчёт необходимости «морозить» и конфисковывать активы российского происхождения по всему миру. «Вот чего он [Зеленский] хотел больше всего – чтобы мы преследовали российские активы по всему миру», – сказал американский сенатор. «Возьмите деньги из суверенных фондов России и отдайте их Украине», – настаивал Грэм. Тут сенатор перепутал, речь может идти о валютных резервах РФ, а не деньгах суверенных фондов. Он продолжил: «В Европе хранится 300 миллиардов долларов из российских государственных активов, которые мы должны конфисковать и передать Украине». Также добавил: «У нас есть российские деньги в Америке, которые мы должны конфисковать».
P.S. Тут сенатор также что-то напутал. Ведь власти Старого и Нового Света уже договорились о том, что российские активы останутся в «замороженном» состоянии. Будут «стричь» лишь доходы, которые дают эти активы. Причем, если первоначально предполагалось, что доходы напрямую будут направляться на Украину в виде помощи, то сейчас уже определилась новая схема помощи.
Далее изложу собственное видение сложившейся ситуации вокруг Украины. Согласно новой финансовой схеме, Америка выделяет «Незалежной» десятки миллиардов долларов «помощи» в виде кредитов, а обслуживание долга по этим кредитам будет осуществляться за счет доходов от российских активов. Подавляющая часть активов (по разным оценкам, от 200 до 300 млрд долл.) находится в европейской юрисдикции. В американской юрисдикции – сравнительно немного. В этой схеме Европа оказывается на службе американского «злата».
Хорошо, а кто будет погашать основную сумму долга по американским кредитам? Конечно же, сама Украина! Залоговым обеспечением этого долга и должны стать природные ресурсы Украины.
Ставки для «золота» (т. е. финансового капитала) из Америки повышаются. Поэтому американское «золото» будет бороться за победу на Украине до конца. Что значит «до конца»? До последнего украинского солдата? Нет, если таковых не останется, то в бой пойдут солдаты европейские, а, может быть, даже американские. «Булат» добровольно из «Незалежной» не уйдет. Потому что она – «золотой рудник», как выразился Линдси Грэм. Американское «злато» стремится заполучить этот «золотой рудник» любой ценой.
Катасонов В.Ю.
https://www.fondsk.ru/news/2024/06/19/zoloto-i-bulat-pushkinskie-stroki-primenitelno-k-ukraine.html
http://reosh.ru/valentin-katasonov-zoloto-i-bulat-pushkinskie-stroki-primenitelno-k-ukraine.html
14.06.2024 Тема золота в «Евгении Онегине».
К юбилею А.С. Пушкина.
Говорят, что Пушкин неисчерпаем. Неисчерпаема и тема золота в творчестве поэта. Большая часть произведений Пушкина имеют признаки притчи, а любая притча содержит вечные истины, которые люди постигают всю жизнь и которые открываются им все новыми гранями. В первой статье я писал о золоте как образе и символе, с помощью которых Пушкин выражал самые разные стороны бытия.
С одной стороны, красоту природы, совершенство мироздания, чистоту и щедрость человеческой души, Бога, состояние счастья и безмятежности человека и общества.
С другой стороны, сребролюбие, стяжательство, идолопоклонство (поклонение мамоне), алчность, зависть и другие негативные стороны отдельных людей и общества в целом.
Пушкин, если так можно выразиться, использовал образ золота для того, чтобы в поэтической форме показать метафизику бытия, заострить внимание читателя на том, что в суете жизни он не замечает.
Но вот в одном произведении, а именно о романе в стихах «Евгений Онегин» Пушкин говорит о золоте в другом, весьма приземленном смысле. Это строки из первой главы произведения, которые многие помнят еще со школы:
Бранил Гомера, Феокрита;
Зато читал Адама Смита
И был глубокой эконом,
То есть умел судить о том,
Как государство богатеет,
И чем живет, и почему
Не нужно золота ему,
Когда простой продукт имеет.
Отец понять его не мог
И земли отдавал в залог.
Приведенные строки (пушкинисты называют ее «экономической строфой» романа) относятся к главному герою романа – Евгению Онегину. Вместе с тем, они дали основание некоторым исследователям творчества А.С. Пушкина назвать самого поэта «глубоким экономом», т.е. знатоком экономики, серьезным экономистом.
Мол, в приведенных строках Пушкин выразил свои собственные экономические взгляды, причем базирующиеся на глубоком знании трудов английского политэконома Адама Смита. А если к ним присовокупить фрагменты из других произведений Пушкина, касающиеся золота, денег, кредита, торговли (как внутренней, так и внешней), государственной казны, налогов, барщины, оброка, крепостного права, английского капитализма, то можно сделать вывод, что поэт действительно был «глубоким экономом». Для пущей убедительности такого заявления некоторые пушкинисты напоминают, что поэт, пребывая в царскосельском лицее, изучал экономику (на четвертом-шестом годах обучения). В том числе в программе курса значилась ставшая популярной в России книга «Исследование о природе и причинах богатства народов» Адама Смита.
К настоящему времени имеется большой массив работ на темы «Пушкин как экономист», «Пушкин об экономике», «Экономические проблемы в творчестве Пушкина» и т.п. Дам краткий библиографический обзор для тех, кого упомянутые темы заинтересуют глубже.
Кажется, первой серьезной публикацией на подобные темы стала статья Щеголева П. Е. «Пушкин — экономист», которая была опубликована в газете «Известия» 17 января 1930 года. После войны появились еще некоторые статьи: Трегубов И. Н. К вопросу об экономических взглядах А. С. Пушкина (в кн.: Пушкинский юбилейный сборник. Ульяновск, 1949, с. 40—57); Боровой С. Я. Об экономических воззрениях Пушкина в начале 1830-х гг. (в кн.: Пушкин и его время. Исследования и материалы. Л., 1962, выпуск 1, с. 246—264).
В позднее советское время немало публикаций по теме «Пушкин и экономика» было сделано доктором экономических наук Андреем Владимировичем Аникиным (1927-2001). Главные из них – книги: «Муза и мамона. Социально-экономические мотивы у Пушкина» (М.: Мысль, 1989 г.). «Пушкин, Россия, современность. Политические и социально-экономические аспекты» (М.: Наука, 1999).
Наверное, всех превзошел по количеству написанного на тему «Экономические проблемы в творчестве Пушкина» молдавский политэконом Иван Григорьевич Устиян (род. в 1939 г.). Между прочим, он не только политэконом и доктор экономических наук. За его плечами большой опыт работы по государственному управлению. В частности, в первой половине 1980-х годов возглавлял правительство в Молдавской ССР. Но последние тридцать-тридцать пять лет погружен в изучение экономических проблем в произведениях Пушкина. В нулевые годы в Молдавии на русском языке издавалась и переиздавалась его монография «Пушкин и политэкономия: от революционного романтизма к экономическому реформизму: культурный институционализм».
И. Устиян также опубликовал по данной теме работы: «Пушкин: экономическая социология трагедии «Борис Годунов»»; «Пушкин о меркантилизме: (Пушкин: критический анализ меркантилистской системы хозяйствования): в помощь изучающим произведения А. С. Пушкина»; «А.С. Пушкин и Л.Н. Толстой: созвучие политэкономических идей (политэкономические идеи в романе Л.Н. Толстого «Анна Каренина»)».
Самое удивительное, что с творчеством А.С. Пушкина были знакомы «классики» марксизма – Карл Маркс и Фридрих Энгельс. Причем второй из них читал Пушкина даже не в переводе, а в русскоязычном оригинале. «Классики» особый интерес проявляли к «экономической строфе» из «Евгения Онегина», причем не только знали ее, но на нее ссылались. Об этом можно узнать из подробного очерка А. В. Аникина «Первая глава «Евгения Онегина» в произведениях и высказываниях Маркса и Энгельса» (https://feb-web.ru/feb/pushkin/serial/isc/isc-324-.htm).
Теперь и я хочу порассуждать об «экономической строфе» из «Евгения Онегина».
Прежде всего, она свидетельствует о том, что герой романа Евгений Онегин представляет собой новое поколение российской аристократии, которое уже не интересуется древнегреческой культурой и философией (Гомер и Феокрит). Как Онегин, так и другие молодые герои романа (прежде всего Владимир Ленский) находятся под влиянием современных им идей европейских мыслителей и романистов. Тот же Ленский: «Красавец, в полном цвете лет, // Поклонник Канта и поэт». Евгений Онегин при всей видимости независимости и оригинальности своих взглядов все-таки следовал установкам светского общества, поклонявшегося европейской культуре:
«Стал вновь читать он без разбора. // Прочёл он Гиббона, Руссо, // Манзони, Гердера, Шамфора, // Madame de Stael, Биша, Тиссо, // Прочёл скептического Беля, // Прочёл творенья Фонтенеля, // Прочёл из наших кой-кого, // Не отвергая ничего: // И альманахи, и журналы, // Где поученья нам твердят, // Где нынче так меня бранят…».
Но среди всей европейской литературы, которую Онегин читал скуки ради и следуя моде, его «зацепила» одна книга. А именно труд Адама Смита «Исследование о природе и причинах богатства народов» (1776). Им тогда многие увлекались в высшем обществе. В частности, многие дворяне (преимущественно молодые) стали декабристами, увлекшись идеями Адама Смита.
В прошлом году, между прочим, в мире отмечали юбилей Адама Смита (триста лет со дня рождения). Его почти везде вспоминали как «гения» и «основателя» экономической науки. Это подвигло меня на написание ряда статей: «Об основоположнике «научного» оправдания капитализма» (https://www.fondsk.ru/news/2023/11/30/ob-osnovopolozhnike-nauchnogo-opravdaniya-kapitalizma.html); «Религия капитализма. Как либеральные басни стали «экономической наукой»» (https://svpressa.ru/blogs/article/401384/); «Иоанн Златоуст против Адама Смита и «духа капитализма»» (https://webkamerton.ru/2024/02/ioann-zlatoust-protiv-adama-smita-i-dukha-kapitalizma?utm_source=finobzor.ru). Из самих названий публикаций видно, что я не разделяю общепринятых восторгов по поводу Адама Смита как политэконома.
Онегин, который «читал Адама Смита» и, наконец, дождался дядюшкина наследства, попытаться реализовать вычитанные из книг идеи. Он хочет стать русским капиталистом. Вот первый шаг героя:
Сперва задумал наш Евгений // Порядок новый учредить. // В своей глуши мудрец пустынный, // Ярем он барщины старинной // Оброком легким заменил; //И раб судьбу благословил.
Новации Онегина вызвали настороженность со стороны его соседей, которые дали Евгению кличку «фармазон» (то есть франкмасон). Правда, спустя некоторое время Евгению наскучило заниматься хозяйством. Рачительным помещиком он перестал быть, а капиталистического хозяина (выражаясь современным языком, фермера) из него не получилось. Жизнь Онегина – образ загнивающей феодальной России. Подробнее об этом см. Катасонов В. ««Ваш Пушкин уже знал это». Пророчества русского гения о капитализме» (https://www.stoletie.ru/vzglyad/vash_pushkin_uzhe_znal_eto_906.htm)
И вот после этих долгих предисловий я, наконец, приступаю к тому, что заявлено в заголовке данной статьи, — теме золота в романе. В большей части мира во времена Адама Смита и в России во времена Пушкина все еще господствовали представления о том, что мерилом и воплощением богатства является золото. О господстве таких представлений в России очень ярко свидетельствует стихотворение Пушкина «Разговор книгопродавца с поэтом» (1824). В нем книгопродавец внушает несколько оторвавшемуся от реальной жизни поэту, что без золота в нынешний железный век никак нельзя. Без золота, мол, и свободы нет. Он предлагает поэту перестроиться, вступить с ним, торговцем в товарно-денежные отношения и копить совместно золото:
«Наш век — торгаш; в сей век железный // Без денег и свободы нет. // Что слава? — Яркая заплата // На ветхом рубище певца. // Нам нужно злата, злата, злата: // Копите злато до конца!»
Наверное, тот книготорговец даже не подозревал, что он выражал идею меркантилистов – одной из первых экономических школ, которая возникла еще в XV – XVI вв. (обосновывала необходимость протекционизма, государственного вмешательства в хозяйственную жизнь, накопления золота и использования полноценных металлических денег). Адам Смит опровергал идеи меркантилизма. Он ратовал за свободный рынок с его «невидимой» рукой. И был против того, чтобы делать золото главным мерилом и целью хозяйственной жизни. Мол, людям нужен «простой продукт» — хлеб, одежда, жилье, топливо и т.п. Конечно, идея Смита о «простом продукте» не могла не вдохновить Евгения Онегина.
Были ли восприняты идеи Адама Смита на его родине – в Британии? – Только отчасти. Александр Сергеевич жил в то время, когда в Англии происходила так называемая «промышленная революция». Острова Туманного Альбиона на глазах превращались в «мировую мастерскую». Вместо свободы торговли Лондон проводил политику протекционизма (без защиты внутреннего рынка полноценную промышленность никому еще не удавалось создать). А вот деньги во времена английской промышленной революции действительно не были золотыми (это означает, что бумажные денежные знаки не разменивались на драгоценный металл). Не исключено, что Адам Смит был противником золотых денег по той причине, что с такими деньгами промышленность в Англии не создашь.
На этот момент обращает внимание генерал-лейтенант Александр Дмитриевич Нечволодов (1864-1938), известный военный специалист, историк и публицист. Его перу принадлежит работа «От разорения к достатку» (1906). В ней он касается вопроса того, какие деньги английская политэкономия считает более совершенными, «правильными»: бумажные или золотые? Генерал обращает внимание на достаточно противоречивое отношение Адама Смита к золотым и бумажным деньгам: «Даже Адам Смит, называющий грабителями всех государей средних веков, за то, что они, вынужденные увеличить количество денежных знаков в своих государствах, поневоле прибегали к перечеканке монет с уменьшением в них содержания драгоценного металла, во второй части своего труда доказывает на стр. 30-37 всю благодетельность увеличения денежных знаков страны вдвое, путем выпуска частными банкирами бумажных денег, которые они давали бы в долг на проценты».
В другой части своей работы Нечволодов эту мысль формулирует еще более жестко: если бы Англия имела золотую валюту, то никакой промышленной революции там не состоялось бы. Заслуга введения неразменных бумажных денег принадлежала Уильяму Питту младшему (1759-1806), который занимал ключевые позиции в правительстве Великобритании в последние два десятилетия XVIII века и в начале XIX века (министр финансов в 1782-1783 гг., премьер-министр Великобритании в 1783-1801, 1804-1806 гг.). Кстати, переход Англии к бумажным деньгам был в немалой степени спровоцирован Наполеоном Бонапартом, который организовал континентальную блокаду британских островов. Во многих учебниках эта блокада датируется периодом 1806-1814 гг., однако первые меры по бойкоту английских товаров были приняты Конвентом Франции еще в 1793 году. Этап бумажных денег в Англии завершился в 1821 году.
А далее началась эпоха золотых денег. Сначала золотой стандарт появился в Англии, а к концу века он распространился по многим странам, стал международным. В отличие от Адама Смита другой классик английской политической экономии Давид Рикардо (1772-1823) не только склонялся к золотой валюте, но даже дал развернутое теоретическое обоснование ее преимуществ по сравнению с бумажными деньгами. Свои аргументы он изложил в работе «Начала политической экономии и налогового обложения» (1817).
Судя по всему, главный герой романа «Евгений Онегин» с другим классиком английской политической экономии – Давидом Рикардо — был не знаком. Имя этого представителя английской классической политэкономии не упоминается ни в романе «Евгений Онегин», ни в других произведениях А.С. Пушкина. О том, был ли знаком Александр Сергеевич с идеями Давида Рикардо, пушкинисты ничего определенного сказать не могут.
Напомню, что во второй половине XIX века многие страны стали вводить золотой стандарт, т.е. привязывать денежную эмиссию к запасу драгоценного металла и обменивать денежные знаки на этот металл. Жизнь пошла не по Адаму Смиту, а по Давиду Рикардо.
Катасонов В.Ю.
http://reosh.ru/valentin-katasonov-k-yubileyu-a-s-pushkina-tema-zolota-v-evgenii-onegine.html
13.06.2024 «Борис Годунов»: историческая драма и метафизика истории.
С. Прокудин-Горский. Шаляпин в роли Бориса Годунова, 1915 г.
К юбилею А. Пушкина.
В этом году мы отмечаем 225 лет со дня рождения Александра Сергеевича Пушкина. Пользуясь случаем, хотел бы еще раз поразмышлять о таком произведении Пушкина, как драма «Борис Годунов».
Очевидно, что любое произведение Александра Сергеевича бессмертно, т.е. актуально и злободневно в любой момент времени. Ибо каждое произведение Пушкина имеет признаки притчи, которая, как известно, содержит вечные, универсальные истины, назидания человеку (читателю или слушателю).
Но все-таки драма «Борис Годунов» сегодня особенно востребована. Как в виде книги, так и виде спектакля, оперы или телевизионного фильма. И это неудивительно, поскольку в пушкинском произведении повествуется о начинавшейся в России смуте. А в нашем отечестве сегодня также неспокойно. Смуты, к счастью, пока нет, но туч на небосклоне достаточно.
Познакомился с целым рядом литературоведческих работ по «Борису Годунову». Многие из них очень подробные, авторы анализируют буквально каждое слово драмы Пушкина. Восхищаюсь усердием авторов, проделавших немалую работу. Но к драме «Борис Годунов» подхожу как к большой притче. А любая притча должна завершаться «моралью» («мораль сей басни такова…»). Которую иногда формулирует сам автор, а иногда это после соответствующего осмысления текста делает сам читатель.
Как известно, Христос учил притчами. Даже апостолов. Последние на прощальной беседе говорят Ему: «Вот, теперь Ты прямо говоришь, и притчи не говоришь никакой» (Ин. 16, 29). Иные притчи Христос объяснял ученикам, иные нет. Так, Он растолковывал им притчу о сеятеле. Но даже эти Его объяснения не являются исчерпывающим. Притчи неисчерпаемы. Можно и нужно продолжать углубляться в притчу. Также и в «Бориса Годунова» можно и нужно углубляться.
К сожалению, сложные и объемные литературоведческие работы по «Борису Годунову» приводят к тому, что читатель за отдельными «деревьями» (которые могут быть очень интересными) перестает видеть весь «лес» (т.е. общую мораль драмы).
Переделки пушкинской драмы (создание произведений по «мотивам» произведения Пушкина) достаточно распространены. И крайне рискованны. Так известный русский композитор Модест Мусоргский (1839—1881) создал оперу «Борис Годунов» (первая постановка в Петербурге в 1872 году). Либретто композитора по мотивам одноимённой трагедии А. С. Пушкина. И вроде бы произведение на тему морали. В фокусе оперы — трагедия мук совести Бориса. А ведь это, мягко говоря, искажение. Как пишет Михаил Дунаев:
«У Пушкина этого нет. Борис, к слову сказать, заглавный герой трагедии, проявляется лишь в шести из двадцати трех сцен её, и заняты его душа и ум в них вовсе не муками совести».
И кстати, это ошибочное представление во многих работах по творчеству Александра Сергеевича проецируется на саму драму Пушкина.
А что уж говорить о некоторых современных театральных постановках и фильмах, базирующихся на произведении Пушкина?! Они акцентируют внимание на сюжете, который действительно является острым и захватывающим. И они чем-то уже напоминают современные триллеры. Но такие попытки «популяризации» Пушкина вообще не претендуют на какой-то «твердый остаток», называемый «моралью».
Исследования и обзоры «Бориса Годунова» с четко обозначенной «моралью» выходили. Я бы особенно выделил работы религиозного философа и богослова Авраама Самуиловича Позова (1890—1984), православного литературоведа Михаила Михайловича Дунаева (1945—2008), пушкиниста Валентина Семеновича Непомнящего (1934—2020), философа и историка Бориса Александровича Куркина (1951—2023). Именно у этих авторов (а также ряда других, не названных мною) просматривается четкое понимание того, что есть две истории.
Одна — история России, которая зафиксирована в разных хрониках и документах. Применительно к «Борису Годунову» — «История Государства Российского» Николая Карамзина. Именно этот труд известного русского историка лег в основу драмы Пушкина. Другая история, которую упомянутые мною авторы называют «Над-историей» или «Сверхисторией». Это история, которая творится на Небесах. Это та история, которая движима «Промыслом Божиим». Это та история, которую можно также назвать «метафизической», т.е. надмирной.
Но А.С. Пушкин не просто предавал в своей драме текстам Карамзина художественную форму. Он также давал в «Борисе Годунове» такую картину истории, которая доступна лишь духовному зрению. Т.е. у Пушкина в драме была земная история России и была еще «Над-история», или метафизика истории. Для того чтобы понимать метафизику русской истории (впрочем, как и истории вообще) необходимо быть человеком верующим. А человеку верующему легче понять, что такое Промысл Божий, который определяет вектор мировой истории, судьбы народов и государств. А порой судьбы отдельных людей, в первую очередь царей, президентов и прочих земных правителей. Русский философ Николай Бердяев в своей работе «Самопознание» (1949) высказал такую мысль:
«Трудно защищать не веру в Бога, трудно защищать традиционное учение о Промысле Божьем в мире».
Нет, конечно, сегодня трудно уже защищать и веру в Бога (наверное, во времена Бердяева было несколько легче). Но то, что люди, верующие в Бога, далеко не всегда понимают, что такое «Промысл Божий» в истории, это факт. Так, вероятно, было и во времена Пушкина, поэтому Александр Сергеевич своей драмой «Борис Годунов» (равно как и другими своими произведениями) помогает людям убедиться в том, что Промысл Божий есть. И показывает, как он сопрягается с волей и поступками людей, особенно тех, кто стоит во главе государства. Михаил Дунаев подчеркивает, что каждый герой драмы Пушкина связан с обоими уровнями истории:
«В трагедии «Борис Годунов» мы видим как бы параллельное развитие истории и сверхистории, движение исторической суеты и поступь Высшей воли. Каждый из персонажей по-своему связан с обоими уровнями».
У атеиста, агностика, материалиста духовное зрение отсутствует, а потому разговоры о метафизике истории в драме «Борис Годунов» для него будут пустым звуком. А земная история будет выглядеть калейдоскопом тысяч и миллионов событий. Увязать их с помощью обычной земной логики причинно-следственными связями крайне сложно. А по сути — невозможно. И каждый наблюдатель, находящийся на уровне земной жизни, будет видеть мировую и российскую историю по-своему. И оспаривать картину других земных наблюдателей. В этой связи на память приходят слова премудрого Соломона: «Велики и непостижимы суды Твои, посему ненаученные души впали в заблуждение» (Прем.17,1).
Чтобы окончательно убедиться в том, что Земля круглая, надо взглянуть на нее из космоса. Чтобы получить целостную, непротиворечивую картину истории, на нее надо взглянуть из «духовного космоса». Как говорил русский поэт Сергей Есенин, «Лицом к лицу // Лица не увидать. // Большое видится на расстоянье». А людям с духовным зрением надо лишь помочь получше рассмотреть метафизический уровень русской истории. И Пушкин своим «Борисом Годуновым» помогает в этом. Кстати, есть фундаментальная работа, в которой пушкинский подход надмирного осмысления человеческой истории называется «метафизикой». Это книга А. Позова «Метафизика Пушкина» (Мадрид, 1967). А у Бориса Куркина одна из работ называется «Метафизические уроки пушкинского “Бориса Годунова”». В ней, в частности, Куркин пишет:
«“Борис Годунов” А. Пушкина не был понят ни при жизни поэта, ни после его смерти. Трагедию толковали или в качестве “картинок с выставки”, т.е. чисто иллюстративной “романтической” драмы, попутно называя ее композиционно “рыхлой”, “подражанием Шекспиру”, или (как в советские времена) гениального гимна “народу — творцу истории”. И дореволюционное, и послереволюционное понимание “Бориса” несло в себе общий порок — историю толковали как явление исключительно “посюстороннее” (…) Отсюда и соответствующее толкование пушкинской трагедии во всех его многочисленных вариациях. Одним словом, общим идейным знаменателем, как дореволюционной, так и советской науки было их безбожие».
Надо учитывать, что Пушкин жил в то время, когда значительная часть «образованной» элиты России уже начинала тяготиться Православием и Церковью, считая их «пережитками» прошлого. И отдавая предпочтение французским философам «Просвещения» (Дидро, Вольтер, Руссо и др.) и английским политэкономам (Адам Смит и Давид Рикардо). Поэтому Пушкин не мог не писать языком притч, который еще мог зацепить сознание «просвещенного» читателя и зрителя. Применительно к творчеству Пушкина очень подходят слова Христа, обращенные к апостолам:
«И сказал им: вам дано знать тайны Царствия Божия, а тем внешним все бывает в притчах; так что они своими глазами смотрят, и не видят; своими ушами слышат, и не разумеют, да не обратятся, и прощены будут им грехи». (Мк.4:11-12)
А во времена Пушкина «образованная» элита за редкими исключениями имела уже весьма смутное представление о том, что представляла собой Великая смута (хотя прошло всего-то два века). История смуты представлялась как сказка для взрослых и детей со счастливым концом. И вот первый шаг в преодолении этого иллюзорного представления смуты сделал Николай Карамзин своей «Историей Государства Российского» (правда, дописать историю смуты ему помешала смерть в 1826 году. Текст рукописи XII тома обрывается на главе «Междуцарствие 1611—1612»). А второй шаг сделал Александр Пушкин своей драмой «Борис Годунов». И русский поэт еще более ярко показал удивительный парадокс смутного времени. В 1833 г. в отзыве на трагедию историк Н. Полевой писал, что «смелый, сильный, могущий властитель» вдруг нисходит в могилу «от бродяги, дерзкого расстриги, от ничтожной толпы его сообщников… никогда фантазия никакого поэта не превзойдет поэзии жизни действительной». Пушкин ничего не сочинял, он лишь подметил и положил на бумагу. А разве подобные трагические парадоксы не происходили позднее в нашей стране? Я имею в виду прежде всего события 1917 и 1991 годов. Да и сам Пушкин был свидетелем начала одной смуты, которая получила название «восстание декабристов» (1825 г.) и которую, к счастью, удалось загасить.
По ходу отмечу, что тема «смуты» у Пушкина присутствует не только в «Борисе Годунове», но также в «Полтаве», «Медном всаднике», «Истории Пугачева» и в «Капитанской дочке». У Пушкина смута — почти синоним слова «бунт». Особенно много Пушкин размышляет и пишет о пугачевском бунте 1773—1775 гг. Бунтом Пушкин считает также восстание в Польше в 1830—31 гг. (о нем он пишет в 1831 г. в стихотворении «Клеветникам России»). «Не приведи Бог видеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный!» — фраза из произведения Александра Сергеевича Пушкина «Капитанская дочка» стала бессмертной, охарактеризовав все массовые народные выступления эпохи Российской империи.
Но вернемся к «Борису Годунову». Пушкин в драме не дает понимание метафизики истории в «разжеванном виде», а заставляет читателя «мораль» драматической притчи домысливать самому. Лично мне драма «Борис Годунов» интересна тем, что я уже пытался осмысливать с позиций православия метафизику истории. См., в частности: Катасонов Валентин. «Метафизика истории». М.: Институт русской цивилизации, 2019. Пушкинская драма дает пищу для дальнейших размышлений.
Не претендую ни на какую оригинальность, а просто попытаюсь максимально точно и не очень пространно изложить некоторые слегка закамуфлированные задумки Пушкина в «Борисе Годунове», которые относятся к метафизике истории. Опираясь на работы наших православных пушкинистов, которые достаточно детально «расшифровали» эти замыслы поэта. За что им спасибо. Иногда задаются вопросом: а зачем Пушкин писал языком притч, зашифровывая свои мысли? Тут на память приходят слова Спасителя из Евангелия. Нет никаких разногласий среди пушкинистов по вопросу о том, что главными героями драмы являются два человека:
-
Борис Годунов — боярин, шурин (брат жены) царя Фёдора Иоанновича, в 1587—1598 годах опекун царя Федора, фактический правитель государства; с 17 (27) февраля 1598 года до своей смерти 13 (23) апреля 1605 года — избранный народом первый русский царь после правления династии Рюриковичей.
-
Гришка Отрепьев, он же Лжедмитрий — изначально монах, дьяк Чудова монастыря (в московском Кремле), одно время выполнял секретарские обязанности при патриархе Иове. Около 1601 г. бежал из монастыря. Впоследствии выдавал себя за царевича Дмитрия и взошёл на русский престол под именем Дмитрия I. В мае 1606 года был убит.
Иные важные действующие лица — князь Шуйский, Василий Иванович; князь Воротынский, Иван Михайлович; монах-летописец Пимен; патриарх (Иов); Пушкин, Гавриил Григорьевич; князь Курбский, Дмитрий Андреевич; поэт Мнишек, Ежи; Мнишек, Марина; Басманов, Пётр Фёдорович и др. Конечно, можно добавить, что многие пушкинисты относят к главным действующим лицам (или даже самому главному лицу) народ. Для справки: пушкинисты насчитывают в общей сложности около 60 действующих лиц в драме.
Но вот некоторые пушкинисты (в первую очередь, упомянутые мною выше Авраам Позов, Михаил Дунаев, Валентин Непомнящий, Борис Куркин), не оспаривая главенство Бориса Годунова и Гришки Отрепьева в списке действующих лиц, справедливо концентрируют внимание на одном герое, которого они считают «ключом», с помощью которого открывается понимание метафизического смысла драматических событий того времени. Это монах-летописец Пимен. Но об этом в следующей статье.
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ
|
|
Фёдор Шаляпин - Монолог Бориса "Достиг я высшей власти" из оперы М. Мусоргского "Борис Годунов"
Катасонов В.Ю.
08.06.2024 «Пир во время чумы»: Пушкин как будто видел день сегодняшний
Иллюстрация к пьесе «Пир во время чумы»
Трагедия великого поэта, написанная почти два столетия назад, — это не о прошлом
В этом году исполнилось 225 лет со дня рождения Александра Сергеевича Пушкина. Как хорошее вино произведения великого поэта с каждым годом становятся все лучше. Мы все больше ими восхищаемся — как художественной формой, так и смыслом. Этим и отличается настоящая классика от сиюминутных литературных ухищрений, которые уходят в небытие в течение нескольких лет.
К разряду особо популярных и часто используемых по разным случаям является выражение «Пир во время чумы». Это даже не строчка из стихов, а название пьесы в стихах А.С. Пушкина, написанной без малого два столетия назад (в 1830 году). Многие писатели, публицисты, журналисты, политики активно употребляли (и продолжают употреблять) этот фразеологизм в своих работах.
Вот, например, известный советский писатель Константин Паустовский (1892−1968 гг.) использовал его в «Повести о жизни» (1956 г.): «Жизнь в Киеве в то время напоминала пир во время чумы. Открылось множество кофеен и ресторанов, где сладостей и еды хватало не больше чем на тридцать посетителей. Но внешне все производило впечатление потрепанного богатства».
Революционер Лев Троцкий (1879−1940): «Великие князья были не последними из участников пира во время чумы» («История русской революции. Февральская революция», 1931).
Известная советская актриса Нонна Мордюкова (1925−2008) в своей книге воспоминаний «Не плачь, казачка»: «Если не собираетесь уехать, волей-неволей пожелайте, чтоб вся ваша жизнь не распалась на клипы, не превратилась в пир во время чумы».
А вот современный писатель Михаил Шишкин в романе-коллаже «Венерин волос» (2002) пишет: «На фронте восторженные дураки жертвуют собой, а умные пытаются отвертеться и сбежать в тыл, где вакханалия и пир во время чумы!»
Примеры можно множить до бесконечности. Даже в повседневной жизни, в быту современный человек достаточно часто по разным случаям прибегает к фразе «пир во время чумы», не задумываясь о пушкинском ее происхождении.
Отечественные политики и общественные деятели, действительно радеющие за судьбы отечества, многие «странности» современной жизни России стали называть «пиром во время чумы». Этот пир начался более трех десятков лет назад, когда рухнул Советский Союз, а возникшая на его развалинах Российская Федерация встала на путь капитализма. Даже жирующие олигархи, олицетворяющие собой участников пира, кожей чувствуют временность своего богатства, а некоторые даже бренность своей жизни.
Дополнительные «странности» обнаружились после начала специальной военной операции на Украине 24 февраля 2022 года. СВО еще более четко обнажило, что нынешний пир в России бессмыслен и опасен, это действительно «пир во время чумы».
Вот лишь один яркий пример. Основатель ЧВК «Вагнер» Евгений Пригожин в прошлом году критически охарактеризовал проведение Петербургского международного экономического форума (ПМЭФ-2023), назвав мероприятие «пиром во время чумы». Вот его слова: «То, что сегодня происходит на петербургском форуме — это называется пир во время чумы. И к экономике это не имеет отношения, это имеет отношение к светскому образу жизни и к тусовкам, которые раньше были в Лондоне. И теперь их не хватает для определенного количества элит».
Давайте освежим в памяти пушкинское произведение. Напомню, что «Пир во время чумы» входит в серию маленьких трагедий А. С. Пушкина, созданных в болдинскую осень 1830 года (она последняя, ей предшествуют три другие: «Скупой рыцарь», «Моцарт и Сальери», «Каменный гость»). Литературоведы, исследовавшие «Маленькие трагедии», отмечают единство этих произведений — композиционное, жанровое и идейно-философское.
В 1830 году Пушкина в Болдине настигла первая в истории России эпидемия холеры (в письмах он называл её чумой), которая и привлекла внимание поэта к этой теме. Некоторые исследователи считают, что, мол, в отличие от трех других трагедий, являющихся оригинальными произведениями русского поэта, «Пир во время чумы» является вольным переводом Александра Сергеевича. А оригиналом называют пьесу шотландского поэта Джона Уилсона (1785−1854) «Чумной город» (The City of the Plague), опубликованную в 1816 году и посвящённую лондонской чуме 1665 года.
Пушкинисты говорят, что Александр Сергеевич специально изучал английский язык для того, чтобы прочитать пьесу Уилсона. Пушкин действительно заимствовал сюжет, причем не всей, а только части пьесы Уилсона. Но эта часть у Пушкина получилась настолько ярче и глубже, чем у шотландца, что большинство пушкинистов считают «Пир во время чумы» оригинальным произведением Александра Сергеевича. И теперь в той же Англии в книжном магазине можно найти пушкинскую трагедию в переводе на английский язык: «A Feast During the Plague».
Некоторые литературоведы считают, что идея с условным названием «пир во время чумы» появилась в художественной литературе даже задолго до Джона Уилсона. В частности, она нашла свое отражение в знаменитом «Декамероне» (собрании новелл, датируется 1352−1354) итальянского писателя Джованни Бокаччо.
«Декамерон» начинается описанием страшной флорентийской чумы 1348 г. Жители Флоренции оказались в «пограничном состоянии» (выражение современных психоаналитиков); Бокаччо показал ту сторону человека, которую в обычной, обыденной жизни никогда не увидишь. Правда, у Бокаччо, открывшего эпоху гуманизма и ренессанса, «пир во время чумы» подается совсем по-другому, чем у Пушкина, представляющего русскую православную культуру (впрочем, это тема отдельного разговора).
Сюжет трагедии «Пир во время чумы» предельно прост: одна сцена, события которой укладываются во время, необходимое для прочтения пьесы. Как сейчас сказали бы, пьеса в «режиме реального времени». Профессиональные литературоведы и театроведы говорят, что в пьесе выдержан классический принцип единства времени, места и действия.
Внимание читателя сосредоточено на тех словах, которые произносят герои пьесы. А действующих лиц немного: Вальсингам (его называют Председателем); участницы пира Мэри и Луиза; молодой человек (с его слов начинается трагедия); священник. Кроме того, время от времени звучат голоса анонимных участников пира.
Во главе пира — Вальсингам, он же Председатель. Он делает все возможное для того, чтобы собравшиеся за столом люди забыли о том, что происходит вокруг. А вокруг бушует чума, которая каждый день забирает все новые и новые жизни. Вот она забрала и жизнь одного из участников застолья (которое, как можно понять, длится не один день). Молодой человек предлагает Председателю и всем участникам застолья поднять бокалы в память ушедшего из жизни Джаксона. Но при этом он призывает всех не печалиться, а радоваться:
Но много нас еще живых, и нам // Причины нет печалиться. Итак, // Я предлагаю выпить в его память // С веселым звоном рюмок, с восклицаньем, // Как будто б был он жив.
Участники пира пытаются забыться, хотя это у них не очень получается. Некоторые находятся на грани нервно-психического срыва. Мэри поет песню, но вопреки ее желанию, она получается грустной. Луиза очень эмоционально протестует против такой песни, но сама не выдерживает, падая в обморок.
Молодой человек призывает Вальсингама спеть такую песню, которая бы развеяла мрачное настроение, созданное женщинами:
Ты, Вальсингам: для пресеченья споров // И следствий женских обмороков спой // Нам песню, вольную, живую песню, // Не грустию шотландской вдохновенну, // А буйную, вакхическую песнь, // Рожденную за чашею кипящей.
И далее Председатель поет песню, которую он называет гимном в честь чумы. Кончается «Гимн Чуме» такими словами:
Итак, — хвала тебе, Чума, // Нам не страшна могилы тьма, // Нас не смутит твое призванье! // Бокалы пеним дружно мы // И девы-розы пьем дыханье, — // Быть может… полное Чумы!
И тут на сцене появляется священник. Он обращается к участникам пира, требуя прекратить это богохульство, разврат и беснование.
Мысль священника предельно проста: вместо того, чтобы молитвой и слезами провожать умерших и молиться об уже погребенных, вы пьянствует и тешитесь песнями разврата; вы и себя этой вакханалией не спасаете, и над ушедшими из жизни ругаетесь.
Священник заклинает пирующих прекратить кощунственное застолье и разойтись по домам:
Я заклинаю вас святою кровью // Спасителя, распятого за нас: // Прервите пир чудовищный, когда // Желаете вы встретить в небесах // Утраченных возлюбленные души. // Ступайте по своим домам!
Вальсингам вступает в спор со священником. Мол, юность любит радость и веселье, а дома, куда призывает вернуться священник, все мрачно. Священник напоминает Вальсингаму, что ещё три недели назад он плакал над могилой своей матери. Председатель просит священника удалиться. Одни из последних слов его:
Старик, иди же с миром; // Но проклят будь, кто за тобой пойдет!
Последние слова на сцене произносит священник: «Спаси тебя господь! // Прости, мой сын».
Текст трагедии очень глубокий. Мало кто из пушкиноведов не комментировал его. Некоторые затрагивали уровень психологии человека, другие — уровень социальных отношений, но большинство — уровень метафизический, или религиозный. Вот, например, слова Председателя, адресованные священнику: «Но проклят будь, кто за тобой пойдет!». Ведь их можно трактовать как проклятие тем, кто посмеет пойти за Богом.
Известный литературовед Михаил Дунаев (1945−2008) прямо говорит об этих словах: «Неприкрытый сатанизм». Кстати, интересно его толкование «Гимна Чуме», который облечен в красивые поэтические формы, но который Дунаев называет «прельстительной ложью»: «Этот совершенный шедевр способен прельстить и увлечь своей поэтической мощью, гармонией стиха. Существует ли равное ему превознесение человеческой самости, гуманистического идеала, сопряжённого с мыслью о «бессмертии» человека, его величии перед лицом грозящего уничтожением рока? Но проще бы сказать: это облечённое в прелестную поэтическую форму само-упоение гордыней человеческой.
«Гимн Чуме» есть та вершина, к которой устремлялась романтическая абсолютизация свободы «могучего человеческого духа» — уже многие годы перед тем. Пушкин сумел её достичь. Но он уже и одолел к тому времени этот романтический соблазн. Он создаёт шедевр, чтобы тем непреложнее опровергнуть прельстительную ложь«. (Дунаев М.М. Православие и русская литература. В 6-ти частях. Ч. I — II. — М., Христианская литература. 2001).
Примечательные авторские ремарки Пушкина в начале и в конце трагедии. Начальная ремарка: «Улица. Накрытый стол. Несколько пирующих мужчин и женщин». Пиршество происходит на улице, вне дома. Председатель Вальсингам так объясняет эту бездомность: «…Дома // У нас печальны — // юность любит радость».
В христианстве и русской культуре «дом», «домостроительство», «домострой» — ключевые понятия. Дом символизирует семью, общество, государство, Церковь. Дом может созидаться, а может разрушаться. В доме можно жить, а можно его покинуть. Пребывание героев трагедии вне дома равнозначно, на уровне символа, пребыванию вне семьи, вне государства, вне Бога. Следовательно — вне спасения.
Вспомним евангельскую притчу о блудном сыне. Он ведь покинул Отчий дом. И жизнь его по началу также пребыла в пирах и веселье. Но это состояние ложной радости длилось недолго. Через некоторое время его жизнь превратилась в сущий ад. Но он одумался, и с покаянным чувством вернулся в Отчий дом. Где он и обрел спасение.
А вот концовка трагедии, слова от автора: «Уходит [священник]. Пир продолжается. Председатель остается, погруженный в глубокую задумчивость». Думаю, что серьезное чтение трагедии также заставит любого нашего современника войти в состояние глубокой задумчивости. Читайте и задумывайтесь! Возвращайтесь в Отчий дом!
Катасонов В.Ю.
https://svpressa.ru/culture/article/418007/
07.06.2024 Удержать русскую мысль от раскола было дано только Пушкину.
Утраченное единство
Гоголю, кажется, первому (по праву гения, близкого гению Пушкина, и при том, его близкому приятелю), дано было сказать о Пушкине наиболее глубокие и неувядающие слова…
Ещё в 1832-34 гг. году Гоголь пишет статью «Несколько слов о Пушкине» в которой заявляет: «Пушкин есть явление чрезвычайное и, может быть, единственное явление русского духа: это русский человек в его развитии, в каком он, может быть, явится чрез двести лет»…
Слова Гоголя о «русском человеке в развитии» повторялись с тех пор миллион раз и вероятно затерлись настолько, что в них перестали видеть заложенную в них «критическую массу» смысла. А она поистине громадна. Перед нами по сути целая философия истории. Со своими ясными, четкими, чеканными максимами: цель человека — стремится к своему идеалу, стать лучше себя настоящего. Цель народа — воспитать идеального человека. И здесь же указан образ этого идеала — личность Пушкина, поэта, творца. («В нём — продолжает Гоголь, — русская природа, русская душа, русский язык, русский характер отразились в такой же чистоте, в такой очищенной красоте, в какой отражается ландшафт на выпуклой поверхности оптического стекла»).
Итак, сам Пушкин своей личностью, своим гениальным творчеством указывает нам идеал. И в будущем каждый русский человек должен стать таким, как Пушкин: поэтом, творцом, всеобъемлющим гением, способным объять весь мир. К этому должны мы стремиться, такова цель нашего развития, такова цель нашего бытия, бытия нашего государства.
Поистине гигантская бездна, заключенная в кратком афоризме (как умел сам Пушкин). Это, вероятно, было всё, ради чего он писал свою работу, всё, что хотел он сказать по существу: Пушкин — идеал, к которому следует стремится. Идеал, в котором заключена вся суть нашего бытия.
Далее он лишь уточняет и поясняет свою мысль: «Его эпитет… иногда один заменяет целое описание... Его небольшая пьеса всегда стоит целой поэмы»… Никакого «каскада красноречия… всё просто… всё лаконизм, каким всегда бывает чистая поэзия»… «В каждом слове бездна пространства; каждое слово необъятно, как поэт»…
Итак, удивительная простота, ясность, и вместе с тем высота мысли… Невероятный лаконизм, точность, в которых слово и предмет сливаются в одно: стихи, в которых «дышит у него русская природа, так же тихи и беспорывны, как русская природа»… Это не слова, не звуки, но сама «чистая поэзия»… А «чистая поэзия» в понимании Гоголя это почти само божественное откровение, открывающее (или даже творящее) сущности мира…
Или: «Слов немного, но они так точны, что обозначают всё…». Это «всё» будет вскоре подхвачено Аполлоном Григорьевым, который разовьет гоголевский образ Пушкина как божественного огня, низвергнутого на землю (…) в образ поэта-демиурга, заклинателя земных стихий…
Аполлон Григорьев (1822—1864), один из лидеров младославянофильской критики — первый после Гоголя критик-поэт, в котором мы, наконец, видим человека настоящего пушкинского духа, т.е. человека цельного органического миросозерцания.
Свою критику Григорьев называет «органической» (то есть живой, жизненной), уводящей от мёртвых схем и теорий. В основе критики – убеждён Ап. Григорьев – должно лежать цельное, органическое миросозерцание. Это действительно установка, способная поднять критику до искусства.
В своих зрелых работах последнего периода («Взгляд на русскую литературу со смерти Пушкина» («Русское слово», 1859, No 2 и 3) и «Развитие идеи народности в нашей литературе со смерти Пушкина», 1861) Апп. Григорьев приходит к взгляду на Пушкина близкому взглядам Гоголя.
Подобно Гоголю, Ап. Григорьев видит в Пушкине искусство имманентно равное самой жизни: «Жизнь таланта есть правда»… «Наши мысли вообще … суть плоть и кровь наша, суть наши чувства...», дозревшие до «формул и представлений»…
Искусство же есть идеальное отражение жизни: создания его «столь же живы и самобытны, как явления самой жизни, также рождаются… как рождается… все живое»… -- здесь мы уже отчетливо слышим и первые обертоны философских установок Мережковского и символистов (искусство выше жизни)…
Свою же главную мысль о Пушкине Ап. Григорьев формулирует так: в нём мы имеем «единственный полный очерк народной личности». Или: «Нет ничего истинно замечательного и правильного, что бы в зародыше своем не находилось у Пушкина», «все наши жилы бились в натуре Пушкина, и, в настоящую минуту, литература наша развивает только его задачи»…
Пушкин у Григорьева предстает как этическая и эстетическая вершина, мера принципов, «зародыш» и семя всех наших логосов (мыслей, чувств, задач), наконец, «единственный полный очерк народной личности» (само это понятие «народной личности» по своему уникально и мы к нему ещё вернёмся), вот почему Пушкин – «наше всё». (Само это понятие «народной личности» по своему уникально).
Ап. Григорьев первым постулирует совершенно уникальное место Пушкина в русской истории и русском космосе (ещё раз вспомним мысль Гоголя о «русском человеке в развитии») и доказывает это уникальное место, разворачивая свое понимание Пушкина как заклинателя и властелина стихий, определяя его творческую, художественную задачу как подвиг великой личности, явившейся на сломе эпох, чтобы упорядочить хаос.
И до Пушкина были у нас сложившиеся типы и идеалы (напр. Фонвизин), говорит Ап. Григорьев, но вот, наступает момент, когда «крепость типа в его ещё покойном, бессознательном состоянии» сталкивается с «иною, доселе чуждою ей жизнию», иными «сложившимися идеалами».
И вот «тронутые с места, стихийные начала встают как морские волны, поднятые бурею, и начинается страшная ломка, выворачивается вся внутренняя, бездонная пропасть»… И вот, оказывается, что в нашей душе живет сочувствие не только к старым типам, но и к новым, «т. е. существуют стихии для создания многообразных идеалов»… И вот на время мы теряем свою старую крепкую личность, в нас «действуют только силы страшные, дикие, необузданные» и «каждая хочет сделаться центром души», и сил этих много…, а их способность «доходить до крайних пределов … порождает состояние страшной борьбы». И вот, могучие натуры становятся центром этой борьбы и сами становятся «могучими заклинателями страшных сил»… Все «наши великие» были такими, и сам Пушкин есть такой «заклинатель и властелин многообразных стихий»…
Безусловно, это большая мысль (Сергей Бочаров даже называет её «лучшим, что было о Пушкине сказано за полтора столетия»), продолжающая, в том числе, и мысль Герцена о Пушкине как ответе России на призыв Петра образоваться. И сама порождающая огромную традицию: Гершензон, Мережковский, символисты…
И здесь мы вплотную подходим к вопросу о предназначении поэзии и поэта, без которого мы едва ли поймем, как само уникальное место Пушкина, утвердившееся в русской культуре, так и пушкинскую (русскую) философию (метафизику) истории.
«Поэт в порыве вдохновенья разгадывает бога, следовательно, исполняет назначенье философии… Поэтический восторг есть восторг философии… Философия есть та же поэзия, только высший градус её», — писал юный Достоевский 31 окт. 1838 г. брату Михаилу.
От этого тезиса Достоевского легко протянуть нить к тому пониманию поэзии и миссии поэта, — особенно миссии русских поэтов, — которое дал Гоголь в своих «Выбранных местах из переписки с друзьями»…
Для Гоголя поэт (настоящий боговдохновенный поэт) — существо бесконечно более важное, чем любой политический деятель… Важное именно потому, что непосредственно связано с Богом. И особенно — в России.
В главах «О лиризме наших поэтов» и «В чём существо русской поэзии и в чем её особенность», Гоголь в сущности и пишет ту самую «другую историю» России, о которой в свое время говорил Пушкин. И вот какой предстает эта новая история России у Гоголя:
Именно поэты творят историю, потому что видят «всякий высокий предмет в его законном соприкосновенье с верховным источником лиризма — Богом». Такова природа русской души, что наши поэты, «одни сознательно, другие бессознательно», слышат «Божью руку на всем», слышат «приближенье иного Царствия.
И вот… Сперва явился Петр и пробудил Россию… Затем пришёл Ломоносов – начинающийся рассвет, вступление, стоящее впереди книги… пророческий набросок того, что ожидает Россию… Затем входит Державин, творения которого подобны звукам церковного органа… Но лишь умолкают последние звуки «церковного органа», как, «точно сброшенный с Неба поэтический огонь», является Пушкин, и от него «как свечки» зажигаются другие, так что «вокруг его вдруг образовалось их целое созвездие»...
Пушкин предстаёт у Гоголя созидателем русского космоса и всей плеяды русских поэтов. Он есть не только сброшенный с неба поэтический огонь, зажигающий вокруг себя плеяду иных огней, не только само воплощенное равновесие, некая идеальная сумма неба и земли: «бестелесных видений» Жуковского и «осязаемой существенности» Батюшкова, но — сама суть поэзии: «Пушкин дан был миру на то, чтобы доказать собою, что такое сам поэт, и ничего больше… что такое в существе своем поэт, это чуткое создание, на все откликающееся в мире и себе одному не имеющее отклика»…
Собственно, сама книга Гоголя представляет собой целостную программу преображения России, программу, истинными мессиями которой выступают поэты… Причем, эта великая троица: Ломоносов, Державы, Пушкин уже сделали, всё, что должны были сделать, всё, что было в их силах. И теперь на арену должны выйти новые вожди-поэты, чтобы повести за собой русский народ на великие свершения…
Таков мессианский пафос Гоголя, принятый его современниками в большинстве своем с замешательством и недоумением и вызвавший известный ответ Белинского, который в свою очередь стал моментом окончательного раскола русского духа и общественно-политической мысли на два непримиримых лагеря…
В то же время мы видим колоссальное присутствие Пушкина (несмотря на видимое равнодушие к его мысли) во всех этих перипетиях. Очевидно, что книга Гоголя во многом плод их с Пушкиным размышлений. Она полна Пушкиным, она дышит Пушкиным, и появилась она во многом именно потому, что Пушкина не стало. Не стало того точнейшего камертона, по которому только и мог быть настроен «божественный орган» художественного дара Гоголя.
Хорошо известно, что именно Пушкин подсказал Гоголю идею «Мёртвых душ». И что сама поэма задумывалась Гоголем как своеобразное отражение «Божественной комедии» Данте. Первый том — Ад, второй — Чистилище, третий — Рай… Финалом поэмы Гоголь видел преображенную Россию и своего главного героя…
Именно неудача со вторым томом, которая постигла его после смерти Пушкина и страх не успеть (вызванный состоянием здоровья), вынудили Гоголя изложить свои мысли вне художественного контекста, в виде сборника писем друзьям…
То, что книгу Гоголя постигла неудача, также во много следствие отсутствия направляющей руки Пушкина. Гоголь и сам признавал, что по-настоящему мог творить лишь в свете пушкинского гения. Ясность и трезвость которого удерживали многоголосый гоголевский орган от впадения в чрезмерный мистицизм и проч. Вне направляющего пушкинского духа органы стал фальшивить…
Будь жив Пушкин, он, конечно, не позволил бы появится столь сырой и смущающей книге…
Совершено прав С. Т. Аксаков, который в «Истории моего знакомства с Гоголем» с глубоким пониманием сути дела писал: «В 1837 году погиб Пушкин. Из писем Гоголя известно, каким громовым ударом была эта потеря. Гоголь сделался болен и духом и телом. Я прибавлю, что, по моему мнению, он уже никогда не выздоравливал совершенно и что смерть Пушкина была единственной причиной всех болезненных явлений его духа».
Неудачи со вторым томом «Мёртвых душ» и «Выбранными местами из переписки с друзьями», наконец, само отчаяние и последовавшая вскоре смерть Гоголя — результат того же смятения.
Призыв Гоголя, созывающего лучших людей России на духовную битву и оглушительно-большевистский ответ Белинского, зовущего на иную, революционную битву, отзовётся протяжным эхом в русской обществено-политической реальности. Роковой раскол, намеченный «Путешествием» Радищева и «Философическим письмом» Чаадаева, окончательно разведёт русскую мысль по двум враждующим лагерям: «Переворот, совершившийся в художественной деятельности Гоголя… разделил всех мыслящих людей на две литературные партии», точно зафиксирует момент этого рокового раскола Ап. Григорьев.
Мы же ещё раз обратим внимание на это невидимое, но явное присутствие Пушкина во всех этих роковых поворотах русского духа.
Пушкин ответил Радищеву в работах «Александр Радищев» и «Путешествие из Москвы в Петербург» (Мысли на дороге), закляв бесов бунта и революции Радищева своими гениальными формулами: «Нет убедительности в поношениях и нет истины, где нет любви» — таков вывод статьи «Александр Радищев». «Лучшие и прочнейшие изменения суть те, которые происходят от одного улучшения нравов, без насильственных потрясений политических, страшных для человечества», — формула статьи «Путешествие из Москвы в Петербург». То, что последняя формула является важнейшей, и, можно сказать, окончательной, доказывает то, что она почти дословно включена Пушкиным в текст «Капитанской дочки» (гл. VI).
Пушкин ответил Чаадаеву своим неотправленным письмом о русской истории и Европе, о котором М. Гершензон справедливо сказал, что если бы от всего творчества Пушкина осталось одно оно, то и его было бы достаточно, чтобы признать его гением всей Николаевской эпохи.
Наконец, Пушкин был музой и вдохновением Гоголя в его собственной попытке поднять Россию на дело преображения жизни. Его собственный утопический проект был во многом навеян Пушкиным, но не мог уже состояться без Пушкина…
Был ли виноват в том Гоголь? Конечно, и он тоже. Но его вина лишь в болезненном состоянии духа, вызванном отсутствием наставника.
Но главные лавры разрушителя нужно, конечно, отдать Белинскому, этому одарённому, но глубоко невежественному варвару, который никогда не был способен подняться выше жвачки просвещенческих брошюр, и, конечно, не имел никакого права судить Гоголя.
«Белый генерал русской интеллигенции», «служака исправный», клеймящий и опечатывающий «своим штемпелем» «всё, что появлялось на свет» (как говорил о нём А. Блок в своей предсмертной речи о Пушкине), человек истово партийный (в своем крайнем обскурантизме – прямой предтеча большевизма), Белинский не мог, конечно, понять не только мысли Гоголя, но и самого языка, на котором тот говорил. Общий же уровень русской мысли оказался столь катастрофическим, что она с восторгом пошла не за Гоголем и Пушкиным, а за Белинским …
Именно «бомба» (знаменитый «ответ Гоголю») заложенная Белинским взорвала русское общество и на долгие десятилетия предопределила путь русской культуры в её зияющем расколе, кончившимся катастрофой революции…
Наиболее красноречиво раскол этот отразиться в судьбе Достоевского.
В период «Бедных людей» Достоевский стоял на стороне Белинского, и именно публичное чтение рокового «письма» было вменено ему в вину и привело на эшафот…
В «Селе Степанчикове» Достоевский выводит комичную фигуру Фомы Опискина (явную карикатуру на Гоголя): «О, не ставьте мне монумента! — кричал Фома, — не ставьте мне его! Не надо мне монументов! В сердцах своих воздвигните мне монумент! А больше ничего не надо, не надо, не надо!» (Ср. со строками «Завещания» Гоголя: «Завещаю не ставить надо мною никакого памятника и не помышлять о таком пустяке, христианина недостойном. Кому же из моих я был действительно дорог, тот воздвигнет мне памятник иначе: воздвигнет он его в самом себе»).
Этот эпизод действительно точно и едко высмеивает гордыню великого писателя-пророка, но, конечно, далеко не отражает масштаба его трагической фигуры. Самому Достоевскому четырёх лет каторги оказалось достаточно, чтобы окончательно протрезветь от увлечений юности и выстроить грандиозное здание собственного мировоззрения, целиком воздвигнутого на фундаменте Гоголя.
В конце ХIХ века, под сенью письма Белинского, символисты создадут свой миф о Гоголе. Мережковский будет говорить, что Гоголь «всю жизнь гонялся за чёртом» (что, по своему справедливо, но, конечно, слишком недостаточно), Вас. Розанов будет прямо-таки обуян «демонизмом» Гоголя, утверждая что тот перекрыл русской литературе все пути, открытые Пушкиным…
В 1933 г. К. Мочульский (1892-1948), критик и литературовед первой волны эмиграции, человек символистского круга и образа мыслей, в своей книге «Духовный путь Гоголя» кратко и ярко подытожит мнение века:
«Сила Гоголя была так велика, что ему удалось сделать невероятное: превратить пушкинскую эпоху нашей словесности в эпизод, к которому возврата нет и быть не может. Своим кликушеством, своим юродством, своим «священным безумием» он разбил гармонию классицизма, нарушил эстетическое равновесие, чудом достигнутое Пушкиным, все смешал, спутал, замутил; подхватил вихрем русскую литературу и помчал ее к неведомым далям. Непрочным оказался русский «космос»; хаос, скованный пушкинской плеядой, снова воцарился. После надрывного «душевного вопля» Гоголя в русской литературе стали уже невозможны «звуки сладкие и молитвы»…
Во всём этом, конечно, много правды. После революционной катастрофы многие русские умы будут возводить вину за революцию на русскую литературу: «Гоголь и Достоевский проложили ей дорогу», – в один голос заявят, например, С. Франк и П. Струве…
Но уж если есть нужда возложить ответственность за раскол русской мысли на Гоголя, то лавры разрушителя, он, несомненно должен поделить с Радищевым, Чаадаевым, Герценом, Белинским и всей той публикой, которая гораздо охотнее идёт за первым встречным хамом, поражающим её смелостью и наглостью воззваний, чем за гениальным провидцем (да и не сам ли П. Струве некогда переводил К. Маркса?)
Ещё раз повторим: настоящей трагедией русской культуры стала безвременная кончина Пушкина, которому одному было под силу удержать Чаадаева, Гоголя и саму русскую мысль от того хаоса, в который ввергла её вражда западников и славянофилов… Именно об этой пророческой силе Пушкина будет говорить Достоевский в своей «Пушкинской речи» (1880), предпринимая титаническое усилие восстановить утраченное единство. Но будет уже слишком поздно…
Можегов В.И.
Дата публикации: 06.06.2024
https://zavtra.ru/blogs/uderzhat_russkuyu_misl_ot_raskola_bilo_dano_tol_ko_pushkinu
Дюже православные никак не могут или не смеют осмыслить институт рабовладения/крепостничества как надругательство над Христом
где нет ни Еллина, ни Иудея, ни обрезания, ни необрезания, варвара, Скифа, раба, свободного, но все и во всем Христос.
Апостола Павла послание к колоссянам, глава 3
Империя рабовладельцев/крепостников застилает и ум, и совесть новоиспеченному христианину: к черту все и всех, даешь ИМПЕРИЮ!!! Все прордадим во имя имперсого величия...
Не получится единства меж теми, кто отдает распоряжение пороть говорящий скот на конюшне и поротыми.
Сколько ни уговаривай пропасть меж вампиром и жертвой вампира исчезнуть, она не исчезает
В целях преодоления раскола хоть Христа за уши притягивай, хоть Пушкина: участь оборзевших, потерявших берега самоназначенных господ и собственников ВСЕГО повторяется из века в век. И вновь повторится:
Талейран в период Реставрации сказал о Бурбонах: «Они ничего не забыли и ничему не научились».
Адм.
06.06.2024 «Ваш Пушкин уже знал это»
Пророчества русского гения о капитализме
В этом году исполняется 225 лет со дня рождения великого русского поэта А.С. Пушкина. После смерти его стали называть «солнцем русской поэзии» (Владимир Одоевский), «нашим все» (Аполлон Григорьев), «невольником чести» и «нашей славой» (Михаил Лермонтов). Были и другие эпитеты, подчеркивающие значимость поэта для России. Но каждый второй, пишущий о Пушкине, называет его также «пророком», а его произведения «пророчествами».
Пушкинисты утверждают, что впервые эпитет «пророк» применительно к Пушкину использовал П.В. Анненков в своей работе «Материалы к биографии Пушкина» (1855). Пророчества Пушкина касаются судьбы России, судьбы мира, а также судьбы самого поэта. По поводу своей собственной судьбы А.С. Пушкин в стихотворении «Я памятник себе воздвиг нерукотворный…» написал за полгода до своей гибели пророческие строки:
Нет, весь я не умру – душа в заветной лире // Мой прах переживет и тленья убежит…
Сегодня исследователи и почитатели творчества Пушкина пытаются найти в произведениях Александра Сергеевича какие-то предсказания, казавшиеся в начале XIX века непостижимыми и фантастическими. В интернете мы обнаруживаем публикации с такими сенсационными заголовками: «Как Пушкин предсказал появление нейросетей», «Предсказания Пушкина сбываются (в отношении науки)», «Космическая математика А.С. Пушкина» и т.п.
Доходит до того, что некоторые А.С. Пушкина называют «вторым Нострадамусом». Приписывают ему увлечение мистикой, оккультизмом, нумерологией и даже каббалистикой. Одним словом, говорят о погружении в некое «тайное знание», доступное только «посвященным» (намек на причастность Пушкина к масонству). Конечно, это перегибы и даже откровенное игнорирование того факта, что Пушкин был (особенно во второй половине своей жизни) православным христианином, который постигал тайны мироздания через Священное Писание (Библию), Святое Предание (творения святых отцов), изучение родной истории с помощью летописей, трудов Н.М. Карамзина (многотомная «История государства Российского»), М.В. Ломоносова («Краткий Российский летописец с родословием») и др. Очевидно, что если эти всеобщие законы бытия выявлены и описаны (а именно этим и занимался Пушкин), то в каждый период истории они себя проявляют.
Пушкин потому и классик, что озвучиваемые им истины универсальны – для всяких времен и народов. Да, Пушкин работал в разных жанрах – поэмы, оды, драмы, сказки, рассказа, повести, романа, обычного стихотворения. Но все его произведения имеют признаки притчи.
В интернете, в том числе в социальных сетях, появился ряд материалов, в которых высказывается предположение, что Пушкин предвидел наступление в России капитализма и даже описывал первые признаки его появления на русской земле. В этой связи можно отметить обширную статью Владимира Кантора «Русская литература: желание и боязнь капитализма (Пушкин и Гоголь)». Также заслуживает внимания публикация Владимира Зуева «Это фатальное свойство капитализма убьет всех! Закодированное пророчество А.С. Пушкина». В социальных сетях завязалась дискуссия по вопросу: «Обличает ли А. С. Пушкин в своем творчестве подлость капитализма, приближаясь в своем искусстве к соц. реализму?».
Нет ли натяжки в подобного рода версиях, действительно ли Пушкин предсказывал наступление капитализма на русской земле? Вопрос непростой. В советское время над этим размышлял доктор экономических наук Андрей Владимирович Аникин. В 1989 году он опубликовал книгу «Муза и мамона. Социально-экономические мотивы у Пушкина». В ней он достаточно подробно анализирует все экономические высказывания Пушкина – и в поэзии, и в статьях. «В своей публицистике 30-х годов, – замечает исследователь, – Пушкин писал о первых шагах русского капитализма, о росте промышленности в Москве, о строительстве железных дорог. Он отводил экономическим вопросам важное место в своем журнале “Современник” (1836). Помимо имени Смита мы встречаем в его сочинениях имена других видных западных экономистов и социологов XVII-XIX веков – Сея, Сисмонди, Неккера, Бентама».
Действительно, Пушкин внимательно отслеживал «первые шаги русского капитализма», но, что примечательно, он ни разу нигде не употребил слово «капитализм», равно как и слова «капиталист», «капиталистический». По той причине, что тогда такого слова не было ни в России, ни за рубежом и в помине.
Оксфордский словарь английского языка отмечает, что слово «капиталист» появилось в 1792 году. Словарь фиксирует появление слова «капитализм» в английском языке в 1854 году у писателя Уильяма Теккерея в романе «The Newcomes» («Новички»).
Первое использование термина «капитализм» в его современном (социально-экономическом) понимании связывают с французским социалистом Луи Бланом и датируют 1850 годом. Чуть позднее ее стал использовать другой французский социалист – Прудон. В 1867 году термин «капитализм» появился во французском словаре со ссылкой на Прудона; он был представлен как неологизм, обозначающий «власть капитала или капиталистов».
В России слово «капитализм» стало более или менее употребительным лишь в конце XIX века. В частности, в 1899 году вышла книга, в заголовке которой фигурировало слово «капитализм»: «Развитие капитализма в России». Автором этой книги был будущий «вождь мирового пролетариата» Владимир Ленин (правда, работа вышла под псевдонимом «Владимир Ильин»).
Но вернемся к Пушкину. В фундаментальном четырехтомном «Словаре языка Пушкина» (составлялся и издавался во второй половине 1950-х годов) мы не найдем даже таких слов, как «буржуа», «буржуазный», «буржуазия». Правда, в нем есть слово «капитал». Пушкин его не раз использовал, но у него оно означает личное имущество, состояние, богатство, которые используются для личного потребления, а не выступают в качестве средства получения прибыли (прибавочной стоимости). Например, в повести «Дубровский» француз-учитель говорит офицеру: «У меня старушка мать, половину жалования буду отсылать ей на пропитание, из остальных денег в 5 лет могу скопить маленький капитал достаточный для будущей моей независимости».
Вместе с тем Пушкин достаточно интересно и глубоко описывает то реально существовавшее в его время европейское общество, которое современный человек определил бы словом «капиталистическое».
Александр Сергеевич для такого описания пользовался такими словами, как «деньги», «богатство», «эксплуатация», «рабство», «грабеж», «бедность», «нищета» и т.п. Изучая буржуазный строй западных государств, Пушкин пришел к выводу, что положение трудящихся масс в этих странах – не лучше положения крепостных крестьян в России. Прежде всего, это Англия, в которой буржуазная революция победила еще во второй половине XVII века. «Прочтите, – писал Пушкин, – жалобы английских фабричных работников: волоса встанут дыбом от ужаса; вы думаете, что дело идет о строении фараоновых пирамид, о евреях, работающих под бичами египтян. Совсем нет: дело идет о сукнах г-на Шмидта или об иголках г-на Томпсона. Сколько отвратительных истязаний, непонятных мучений! Какое холодное варварство с одной стороны, с другой – какая страшная бедность! В России нет ничего подобного». («Разговор с англичанином о русских крестьянах»).
В статье «О французской революции» (1831) Пушкин дает краткую, но очень содержательную историю возникновения, развития и гибели феодальных производственных отношений во Франции.
Интересны наблюдения Пушкина о становлении американского капитализма. Они изложены в статье под названием «Джон Теннер», опубликованной в 1836 году в журнале «Современник».
Пушкин писал: «С изумлением увидели демократию в ее отвратительном цинизме, в ее жестоких предрассудках, в ее нестерпимом тиранстве. Все благородное, бескорыстное, все возвышающее душу человеческую – подавленное неумолимым эгоизмом и страстию к довольству (comfort); большинство, нагло притесняющее общество; рабство негров посреди образованности и свободы; родословные гонения в народе, не имеющем дворянства; со стороны избирателей алчность и зависть; со стороны управляющих робость и подобострастие; талант, из уважения к равенству, принужденный к добровольному остракизму; богач, надевающий оборванный кафтан, дабы на улице не оскорбить надменной нищеты, им втайне презираемой: такова картина Американских Штатов, недавно выставленная перед нами».
К слову сказать, и спустя почти два века слова Пушкина вполне применимы к современной Америке.
Но, конечно, Пушкина особенно интересует состояние России, которая в его времена вроде бы была страной феодальной. Правда, феодализм в России уже разлагался. Пушкин отмечает в своих статьях и черновых набросках к ним разложение натурального хозяйства, развитие товарно-денежных отношений, замену отработочной и натуральной ренты –денежной, которая характерна для периода разложения феодализма и становления капитализма. «Помещик, – писал Александр Сергеевич, – наложив оброк, оставляет на произвол своего крестьянина доставать оный, как и где он хочет. Крестьянин промышляет, чем вздумает, и уходит иногда за 2000 верст вырабатывать себе деньгу. . .» (А.С. Пушкин «Путешествие из Москвы в Петербург»).
И.Н. Трегубов в статье «К вопросу об экономических взглядах А.С. Пушкина» отмечает эту двойственность крестьянина времен Пушкина: «С одной стороны, такой крестьянин является крепостным; так как он находится в личной зависимости от помещика. Но, с другой стороны, он превращается в пролетария, в продавца рабочей силы, чтобы иметь возможность существовать и платить оброк своему барину».
Очень остро почувствовал дыхание капитализма на себе Пушкин как поэт. И выразил это в стихотворении «Разговор книгопродавца с поэтом», которое было написано ровно два столетия назад – в 1824 году. Поэт, да и любой творческий человек, созидающий произведения искусства и культуры, начинает попадать в зависимость от капиталистических товарно-денежных отношений.
Свобода творчества уничтожается, начинается рабское служение поэта рынку с его примитивными, а порой и низменными запросами. Книгопродавец из этого стихотворения далек от поэзии, а его слова звучат как гимн золоту. И напоследок он дает совет поэту: Позвольте просто вам сказать: // Не продается вдохновенье, // Но можно рукопись продать.
Кончается стихотворение словами поэта, обращенными к книгопродавцу: Вы совершенно правы. Вот вам моя рукопись. Условимся.
Жесткая, но очень честная формулировка новых отношений в обществе. Пушкин пишет о том, что ему ближе. Но эти новые, товарно-денежные отношения проникают и в другие сферы общественной жизни России.
В 1830 году он пишет драматический отрывок «Скупой рыцарь», где языком скупца-барона выражает власть денег не только над поэтом, но и над всем миром. Барон произносит над своими сокровищами такой монолог:
Что не подвластно мне? как некий демон // Отселе править миром я могу; // Лишь захочу — воздвигнутся чертоги; // В великолепные мои сады // Сбегутся нимфы резвою толпою; // И музы дань свою мне принесут, // И вольный гений мне поработится, // И добродетель, и бессонный труд // Смиренно будут ждать моей награды.
Но вроде бы трагедия «Скупой рыцарь» – про Европу (сцены написаны на материале рыцарского европейского Средневековья). Вроде бы Россия еще задавлена феодализмом. Но это был намек на возможную грядущую угрозу ей. В которой уже были явные признаки разложения феодального строя/
Когда же всё началось?
Пушкин обозначает этот переломный момент в истории Отечества – реформы (а по сути, революция) Петра Первого. Всем известна крылатая фраза: Петр Великий «прорубил окно в Европу» из «Медного всадника». А ведь император «открыл окно» не вообще в Европу, а в Европу капиталистическую.
Он посещал самые на тот момент капиталистические страны Европы – Англию и Голландию, заимствуя именно их опыт. Особенно Петр восхищался Голландией, где капитализм утвердился раньше всего (революция происходила во второй половине XVI века) и ко времени посещения Голландии Петром уже насчитывал почти вековую историю.
Отношение Пушкина к Петру было неоднозначным. Но почему-то многие исследователи творчества поэта акцентируют внимание на том, что поэт позитивно относился к реформам Петра и даже восхищался ими. Но это было лишь в первой половине жизни поэта.
Вместе со своими друзьями, которые в декабре 1825 года вышли на Сенатскую площадь в Петербурге (т.е. декабристами) он восхищался не только Петром Первым, но также идеями французских просветителей (Вольтера, Дидро, Гельвеция, Руссо и др.), английских политэкономов (Адама Смита, Давида Рикардо), европейских социалистов (Сен-Симона, Фурье).
Но все это было в первой половине жизни.
После восстания декабристов поэт стал более трезво оценивать и капиталистическую Европу, и реформы Петра. Теперь Петр Великий стал для него революционером, а к революциям Пушкин относился крайне негативно.
Борис Башилов в своей известной работе «История русского масонства» делает однозначный вывод: «Относясь отрицательно к революции, как способу улучшения жизни, Пушкин отрицательно относился и к революции, совершенной Петром I». Башилов также пишет об изменении отношения поэта к Петру: «В раннюю, юношескую пору – он для него полубог, позже он видит в нем черты демона разрушения».
Цитат из Пушкина, подтверждающих отрицательное отношение поэта к революциям вообще и революции Петра в России предостаточно. Например: «Петр не страшился народной свободы, неминуемого следствия просвещения, ибо, доверяя своему могуществу, и презирал человечество, может быть, более чем Наполеон».
В статье «Просвещение России» Пушкин указывает на то, что в результате совершенного Петром, Россия подпала под влияние европейской культуры: «…Крутой переворот, произведенный мощным самодержавием Петра, НИСПРОВЕРГНУЛ ВСЕ СТАРОЕ, и европейское влияние разлилось по всей России. Голландия и Англия образовали наши флоты, Пруссия – наши войска. Лейбниц начертал план гражданских учреждений».
Конечно, к капитализму Россию подталкивали не только революционные реформы Петра, но также многие последующие события и решения власти. Особо следует отметить Манифест о вольности дворянства, который был принят императором Петром III 18 февраля 1762 года. Он стал одним из заметных событий в законодательстве России в короткое царствование этого императора. Вскоре он был свергнут, но вступившая на престол Екатерина II подтвердила манифест. Многие говорили, что с этого времени начался «золотой век русского дворянства». Но на самом деле, это был серьезный удар по российской государственности. Дворяне, которые до этого служили как воины царю и отчеству, стали впадать в праздность. Стала разрушаться сословная конструкция российского государства. Помещик перестал служить, а крестьянин оставался по-прежнему крепостным, продолжая служить помещику.
Все это было в художественной форме описано Пушкиным во множестве его поэтических и прозаических произведений. Среди них особенно выделяется роман в стихах «Евгений Онегин». Там представлен очень широкий круг героев – скучающих от праздной жизни дворян, заполняющих свою жизнь балами, пирами, любовными романами, интригами, сплетнями…
А также чтением французских романов, журналов и книг европейских умов, проповедующих «свободу, равенство и братство». И рассказывающих о том, каким должно быть «совершенное общество». Уж точно не таким, как в России. И главный герой романа – Евгений Онегин – увлекается идеями английского политэконома Адама Смита, фактически проповедующего капитализм как модель самого совершенного общества. В первой главе романа читаем:
…Зато читал Адама Смита // И был глубокий эконом, // То есть умел судить о том, // Как государство богатеет, // И чем живет, и почему // Не нужно золота ему, // Когда простой продукт имеет. // Отец понять его не мог // И земли отдавал в залог.
Онегин, который «читал Адама Смита» и, наконец, дождался дядюшкина наследства, попытаться реализовать вычитанные из книг идеи. Он хочет стать русским капиталистом. Вот первый шаг героя:
Сперва задумал наш Евгений // Порядок новый учредить. // В своей глуши мудрец пустынный, // Ярем он барщины старинной // Оброком легким заменил; //И раб судьбу благословил.
Новации Онегина вызвали настороженность со стороны его соседей, которые дали Евгению кличку «фармазон» (то есть франкмасон). Правда, спустя некоторое время Евгению наскучило заниматься хозяйством. Рачительным помещиком он перестал быть, а капиталистического хозяина (выражаясь современным языком, фермера) из него не получилось. Жизнь Онегина – образ загнивающей феодальной России.
Явная несправедливость, которая была порождена Манифестом о вольности дворянства, расшатывала государственные устои и требовала своего разрешения. Пушкин не дожил до этого разрешения, которое выразилось в Манифесте 19 февраля (3 марта) 1861 г., подписанном императором Александром II. Документ назывался: «О всемилостивейшем даровании крепостным людям прав состояния свободных сельских обывателей».
Это был манифест, отменявший крепостное право. С этого момента начался стремительный переход России на рельсы капитализма. Это произошло спустя почти четверть века после смерти Пушкина. Но доживи Пушкин до этого времени, то, думается, поэт назвал бы Александра II таким же революционером, каким для него был Петр I.
Понятно, что Пушкин, которому не было ведомо слово «капитализм», тем более был незнаком с трудами по капитализму «классика» Карла Маркса. Прежде всего, с «Капиталом», первый том которого вышел только через три десятилетия после гибели поэта. К. Маркс и его сподвижник Ф. Энгельс начинали свою творческую деятельность уже тогда, когда Пушкина не стало. И если поэту были неведомы имена Маркса и Энгельса, то последним имя Пушкина очень даже было знакомо. Ученик Маркса Поль Лафарг свидетельствует в своих воспоминаниях, что из русских мастеров слова Маркс особо выделял Пушкина, Гоголя и Салтыкова-Щедрина. Имя Пушкина он называет в первую очередь. Маркс и Энгельс не раз упоминали Пушкина в своих сочинениях и письмах, ссылаясь, в частности, на его роман в стихах — «Евгений Онегин». Маркс в 1849 году в своей фундаментальной работе «К критике политической экономии» счёл нужным специально упомянуть то место из «Евгения Онегина», в котором Пушкин повествует о знакомстве своего героя с экономическими трудами, в частности с сочинением Адама Смита «О богатстве народов». Энгельс также несколько раз ссылается на тот фрагмент «Евгения Онегина», где упоминается Адам Смит.
Основоположники марксизма знакомились по произведениям гениального русского поэта-реалиста и других крупнейших русских писателей с русской действительностью. Но на первом месте у них стоял роман в стихах «Евгений Онегин» – поэтическое отражение русской жизни начала XIX века.
Маркса и Энгельса восхищали глубина и меткость поэтических характеристик различных общественных явлений, присущих России, а также и Западной Европе того времени, которые даны в этом замечательном произведении. Энгельс, например, восторженно писал о том, как свободно постиг автор «Евгения Онегина» существо теорий крупнейших буржуазных экономистов Запада, а также свойственную им ограниченность взглядов и другие недостатки. «Ваш Пушкин уже знал это», — указывал он на это одному из своих русских корреспондентов.
Хотите понять, что такое капитализм? Капитализм вообще и российский в частности? – Начинайте постигать его, прежде всего, через Пушкина. А уж во вторую очередь, через классиков марксизма.
Катасонов В.Ю.
https://www.stoletie.ru/vzglyad/vash_pushkin_uzhe_znal_eto_906.htm
05.06.2024 К юбилею великого русского поэта: А.С. Пушкин о Европе и Америке
Пророческие предчувствия гения русской поэзии актуальны и сегодня
В этом году исполняется 225 лет со дня рождения великого русского поэта Александра Сергеевича Пушкина. Всю свою творческую энергию Пушкин направлял на осмысление и точное (по смыслу, а не только по фактам) описание русской жизни и русской истории. Александр Сергеевич прекрасно понимал, что постижение глубин русской жизни и истории возможно лишь в контексте осмысления жизни и истории человечества, прежде всего соседствующей с Россией Европы.
Восприятие Пушкиным Европы менялось в течение жизни поэта. Хорошо известно, что в молодости Александр Сергеевич безрассудно впитывал в себя все европейское. Это неудивительно, учитывая, что он родился, жил, учился и воспитывался в среде так называемой российской «элиты», которая преклонялась перед Европой. Пушкин с младых ногтей был знаком с захватывающими дух идеями Французской революции и ее либеральным лозунгом «Свобода. Равенство, братство», прочитав всю библиотеку французских книг своего отца. Н.А. Лобастов в своей книге «Записки сельского учителя» пишет: «Время, в которое жил Пушкин, было временем моды на французское безбожие и европейские пороки. Говорили и мыслили по-французски, пели по-итальянски, обедали и отдыхали по-английски, учились наукам на германский манер». Об этом гипнотическом влиянии европейской жизни и культуры на представителей российской элиты, особенно молодежь, сам Пушкин очень ярко и убедительно писал в своей поэме «Евгений Онегин». Вот, например, его слова о Татьяне:
Она по-русски плохо знала,
Журналов наших не читала,
И выражалася с трудом
На языке своем родном.
О буйной молодости поэта я говорить не буду. Но уже после окончания лицея Пушкин становится всё более серьезным, сосредоточенным, явно нацеленным на Творчество с большой буквы. Но он все еще привязан к Европе и ее гениальным умам. В течение трех лет находится под гипнотическим влиянием английского поэта Байрона, вольно или невольно в своих стихах подражает ему. Пережив очарование Байроном, увлекается Шекспиром. Попутно постигает Гете и других знаменитых классиков Германии. В 1824 году Пушкин пишет из Одессы Кюхельбекеру: «Читаю Шекспира и Библию, Святый Дух иногда мне по сердцу, но предпочитаю Гёте и Шекспира…»
Окончательно от гипноза европейской литературы и философии Александр Сергеевич освобождается после 1825 года. Конкретно – после восстания декабристов. Многие из вышедших тогда на Сенатскую площадь были друзьями Пушкина (биографы поэта говорят, что Александр Сергеевич сам чуть не оказался на этой площади 14 (26) декабря). Все эти друзья Пушкина находились под сильным влиянием безбожных французских «просветителей», немецких философов, английского политэконома Адама Смита, модных европейских романистов и др.
Пушкин тяжело переживал и осмысливал событие на Сенатской площади. И, в конце концов, сумел понять губительность действия европейского гипноза на российскую элиту, а стало быть, и на Россию в целом. Пушкин постигает простую истину: Россия может сохраниться в истории лишь в том случае, если она будет помнить о своих корнях, о своей цивилизационной уникальности, будет оставаться монархической и православной.
Признавая большую угрозу для России со стороны европейской «ученой» публики (типа Вольтера, Дидро, Гегеля, Шиллера, Адама Смита или Джона Локка), Пушкин вместе с тем считал, что несравненно большую угрозу представляют всякого рода европейские романисты. По той причине, что невзыскательная российская элита предпочитает ученым трактатам европейские журналы и гламурные романы. В 1834 году Пушкин писал о французских сочинителях таких романов (коими он сам зачитывался в годы своей ветреной молодости): «Легкомысленная и невежественная публика была единственною руководительницею и образовательнецею писателей. Когда писатели перестали толкаться по передним вельмож, они в их стремлении к низости обратились к народу, лаская его любимые мнения или фиглярствуя независимостью и странностями, но с одной целью: выманить себе репутацию или деньги. В них нет и не было бескорыстной любви к искусству и к изящному. Жалкий народ!»
Пушкин в последние десять с небольшим лет его земной жизни проявляет себя как истинный патриот России. Напомню известные слова Александра Сергеевича из письма Чаадаеву (1836 г.): «Хотя лично я сердечно привязан к государю, я далеко не восторгаюсь всем, что вижу вокруг себя; как литератора – меня раздражают, как человека с предрассудками – я оскорблен, – но клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам Бог ее дал».
Многие века Россия была «сама по себе», дистанцируясь от Европы и её влияния, что позволяло России формироваться как самостоятельной цивилизации: «Долго Россия оставалась чуждою Европе. Приняв свет христианства от Византии, она не участвовала ни в политических переворотах, ни в умственной деятельности римско-кафолического мира. Великая эпоха Возрождения не имела на нее никакого влияния; рыцарство не одушевило предков наших чистыми восторгами, и благодетельное потрясение, произведенное крестовыми походами, не отозвалось в краях оцепеневшего севера… России определено было высокое предназначение… Ее необозримые равнины поглотили силу монголов и остановили их нашествие на самом краю Европы; варвары не осмелились оставить у себя в тылу порабощенную Русь и возвратились на степи своего востока» («О ничтожестве русской литературы», 1834 г.).
Но это влияние стало ощутимым со времен Александра Невского и ледового побоища 1242 года (тогда на Чудском озере полегли тысячи тевтонов). Пушкин не только осознает угрозу европейского влияния, он в последнее десятилетие своей земной жизни очень активно начинает об этом говорить и писать. Пытаясь предотвратить возможные еще более страшные катастрофы, чем восстание декабристов. Более того, Пушкин показывает, что Европа постоянно думает о том, как бы захватить и поработить Россию. Об этом его поэма «Полтава» (1828–1829), драма «Борис Годунов» (1825), многочисленные стихи, например «Наполеон» (1821), «Бородинская годовщина» (1831), «Клеветникам России» (1831).
«Озлобленная Европа нападает покамест на Россию не оружием, но ежедневной бешеной клеветою», – утверждал Александр Сергеевич в своем письме к Бенкендорфу. И просит его: «Пускай позволят нам, русским писателям, отражать бесстыдные и невежественные нападки иностранных газет». Впрочем, Пушкин уже это делал и до указанного письма, и продолжал это делать до конца своей жизни. При этом постоянно обращая внимание на дико-невежественные представления Европы о нас. «Европа в отношении России всегда была столь же невежественна, как и не благодарна», – писал поэт в 1834 году.
Пушкин не против той старой, доброй, христианской Европы, которая еще существовала во время крещения Руси святым равноапостольным князем Владимиром. Но той Европы, увы, уже нет. Европа времен Пушкина – безбожная, республиканская, развращающаяся и теряющая последние остатки своей культуры. Окончательный распад Европы (или «Закат Европы» — по выражению О. Шпенглера) начался после французской революции 1789 года. В повести Пушкина «Арап Петра Великого» (1827) читаем: «Ничто не могло сравниться с вольным легкомыслием, безумством и роскошью французов того времени… Алчность к деньгам соединилась с жадностью наслаждений и рассеянности; имения исчезали; нравственность гибла; французы смеялись и рассчитывали, и государство распадалось под игривые припевы сатирических водевилей… Потребность веселиться сблизила все состояния… Всё, что подавало пищу любопытству или обещало удовольствие, было принято с одинаковой благосклонностью. Литература, ученость и философия… являлись угождать моде, управляя ее мнениями». И эта французская зараза перекинулась через границу и поразила русскую элиту.
Слов «капитализм» и «капиталистический» во времена Пушкина ещё не было. Иначе Александр Сергеевич назвал бы Европу его времени «капиталистической» – словом, которое охватывает весь спектр пороков. Во времена Пушкина были другие слова, которыми описывали устройство тогдашнего европейского общества. Такие, как «демократия», «либерал», «либерализм», «гражданское общество», «просвещение» и т. п. Почти вся образованная элита Петербурга буквально понимала эти слова, верила в их высочайший смысл. А Пушкин уже к ним относился скептически и иронически.
В 1826 г. излагая взгляд на цепь событий первой половины 1820-х гг., А.С. Пушкин писал о либерализме как вывеске, прикрывавшей заговор против России: «Мы увидели либеральные идеи необходимой вывеской хорошего воспитания, разговор исключительно политический; литературу (подавленную самой своенравной цензурою), превратившуюся в рукописные пасквили на правительство и возмутительные песни; наконец и тайные общества, заговоры более или менее кровавые и безумные». Рассуждая о человеческой неблагодарности в письме к жене, Пушкин вскользь замечает: «Это хуже либерализма».
Особое внимание Пушкин уделяет проявлению либерализма в такой сфере, как книгоиздательство, журналистика, пресса. Франция после революции уже почти полностью эмансипировалась от цензуры, что резко ускорило разложение общества. В частности, Александр Сергеевич пишет: «Французские журналы извещают нас о скором появлении «Записок Самсона, парижского палача». Этого должно было ожидать. Вот до чего довела нас жажда новизны и сильных впечатлений. После соблазнительных Исповедей философии ХVIII в. явились политические, не менее соблазнительные откровения. Мы не довольствовались видеть людей известных в колпаке, мы захотели последовать за ними в их спальню и далее. Когда нам и это надоело, явилась толпа людей темных с позорными своими сказаниями жидков. Но мы не остановились на бесстыдных записках Казановы… Мы кинулись на плутовские признания полицейского шпиона… Поэт Гюго не постыдился в нем искать вдохновений для романа, исполненного грязи. Недоставало палача… Наконец, и он явился, и, к стыду нашему, скажем, что успех его «Записок» кажется несомнительным. Не завидуем людям, которые, основав свои расчеты на безнравственности нашего любопытства, посвятили свое перо».
А вот что скрывается за словом «демократия». За два года до смерти, в заметке «Об истории поэзии Шевырева» Александр Сергеевич писал: «…Франция, средоточие Европы… Народ властвует в ней отвратительною властию демократии». Сами слова «демократ» и «демократка» имели для Пушкина исключительно негативный смысл. «…Чистая демократка. Никого ни в грош не ставит», – говорил Пушкин об одной молодой даме (А. Смирнова. «Воспоминания о Жуковском и Пушкине»). «Во все времена, – говорил Пушкин своей знакомой А. Смирновой, – были избранные, предводители; это восходит от Ноя и Авраама. Разумная воля единиц или меньшинства управляла человечеством… Роковым образом, при всех видах правления, люди подчинялись меньшинству или единицам, так что слово «демократия» в известном смысле, представляется мне бессодержательным и лишенным почвы».
Хотя больше всего из европейских стран Пушкин вспоминает Францию, у него есть также интересные заметки об Англии. Так, в своем публицистическом произведении «Путешествие из Москвы в Петербург» (1833-1834) Пушкин излагает свой разговор в карете с англичанином, который оказался его попутчиком. Разговор достаточно обширный. Англичанин рассказывает, как устроена жизнь на островах Туманного Альбиона. В том числе жизнь человека труда. Он сравнивает ее с жизнью крестьянина в России. Который вроде бы «крепостной», но, по сути, намного более свободный, чем английский рабочий и английский крестьянин. Потому что они «наемные рабы», а русский крестьянин лишь «крепостной». Вот завершающая часть разговора: «Прочтите жалобы английских фабричных работников: волоса встанут дыбом от ужаса. Сколько отвратительных истязаний, непонятных мучений! какое холодное варварство с одной стороны, с другой какая страшная бедность! Вы подумаете, что дело идет о строении фараоновых пирамид, о евреях, работающих под бичами египтян. Совсем нет: дело идет о сукнах г-на Смита или об иголках г-на Джаксона. И заметьте, что все это есть не злоупотребления, не преступления, но происходит в строгих пределах закона. Кажется, что нет в мире несчастнее английского работника». Обратим внимание на то, что творимое в Англии (да и вообще любой капиталистической стране, включая современную Россию) беззаконие творится «в строгих пределах закона». Нравственные, духовные законы попраны и забыты, действуют лишь юридические. Эта и есть там самая «свобода», под флагом которой совершалась французская революция. «Мягкие» наркотики, однополые браки, смена пола, убийство и самоубийство под названием «эвтаназия», отъем детей у родителей («ювенальные законы») и всякое иное беззаконие сегодня творится строго в «пределах закона».
Конечно, Пушкин концентрировал свое внимание на Европе как главной внешней угрозе для России. Но он уже констатировал, что и открытая Колумбом Америка России чужда, а в будущем будет ей неизбежно враждебна. В 1834 года из-под пера Пушкина вышла критическая статья о весьма неординарных мемуарах американца Джона Теннера (1780-1846). В ней Александр Сергеевич писал: «…с некоторого времени Северо-Американские Штаты обращают на себя в Европе внимание людей наиболее мыслящих… Но несколько глубоких умов в недавнее время занялись исследованием нравов и постановлений американских, и их наблюдения возбудили снова вопросы, которые полагали давно уже решенными. Уважение к сему новому народу и к его уложению, плоду новейшего просвещения, сильно поколебалось». В России еще мало кто интересовался Америкой, о заокеанской стране мало кто что знал. А Пушкин уже описывал то, что стало известно нашему соотечественнику лишь в ХХ века. Вот диагноз Пушкина: «Большинство, нагло притесняющее общество; рабство негров посреди образованности и свободы; родословные гонения в народе, не имеющем дворянства; со стороны избирателей алчность и зависть; со стороны управляющих робость и подобострастие; талант, из уважения к равенству, принуждённый к добровольному остракизму; богач, надевающий оборванный кафтан, дабы на улице не оскорбить надменной нищеты, им втайне презираемой: такова картина Американских Штатов, недавно выставленная перед нами».
И вот опять Пушкин говорит об отвратительном лике демократии, теперь уже ее американской версии: «С изумлением увидели мы демократию в ее отвратительном цинизме, в её жестоких предрассудках, в её нестерпимом тиранстве. Всё благородное, бескорыстное, всё возвышающее душу человеческую – подавлено неумолимым эгоизмом и страстию к довольству».
В 1830 году в рецензии «О втором томе «Истории русского народа» Полевого» Александр Сергеевич писал: «Поймите же то, что Россия никогда ничего не имела общего с остальною Европою; что история её требует другой мысли, другой формулы…» Уже прошло почти два века с момента, когда эти слова были произнесены. Ничего не изменилось. Только, может быть, слова «с остальною Европою» следовало бы заменить на «с Западом». В любой речи и в любой статье обычно особо запоминаются последние слова. Поэтому завершаю статью и хочу надеяться, что приведенные выше слова великого поэта читатель запомнит надолго. А лучше всего – навсегда. И передаст их другим нашим согражданам.
Катасонов В.Ю.
04.06.2024 «Клеветникам России»: Пушкин, предсказал появление Макрона 190 с лишним лет назад. Как и нашей «пятой колонны»
На фото: бюст поэта Александра Пушкина (Фото: Пресс-служба МИД РФ/ТАСС)
«Мне досадно, что ты хвалишь Пушкина за последние его вирши…», писали некоторые современники великого поэта
В этом году 6 июня исполняется 225 лет со дня рождения величайшего русского поэта Александра Сергеевича Пушкина, которого другой русский поэт Аполлон Григорьев назвал «наше все».
Творческое наследие Пушкина огромно. Напомню, что самое полное собрание его сочинений насчитывает 16 томов (издание было начато Академией наук СССР в 1933 году, а завершено в 1949 году). Только поэм у Пушкина насчитывается четырнадцать — начиная с «Руслана и Людмилы» (1817−1820) и кончая «Медным всадником» (1833). Плюс к этому роман в стихах «Евгений Онегин» (1823—1832).
В последние десятилетия XIX появились серьезные исследования творчества А.С. Пушкина. Это было начало того, что сегодня называется пушкиноведением.
В мировой литературе есть классики и классики. Произведения одних сродни музейным реликвиям, напоминающим о давно минувших временах. Произведения других — актуальны в любой момент истории. Пушкин — яркий представитель второй категории классиков. Некоторые произведения Александра Сергеевича на какой-то период времени могут несколько уходить в тень. А потом оказываться в центре внимания. Люди начинают вчитываться в каждую пушкинскую строку, ища подсказки для сегодняшнего дня.
Так, в застойные советские времена люди читали или смотрели на сцене драму Пушкина «Борис Годунов», но многим эта пьеса казалась «чистой историей», содержащей описание начинавшихся в России «смутных времен» (первая сцена — смерть царя Федора Иоанновича в 1598 году). О какой смуте мог думать советский читатель или зритель в условиях «железобетонной» (как тогда казалось) стабильности в стране?
Читали просто ради поддержания своего «культурного статуса». А вот сегодня в стране видны признаки смуты. В чем причины сгущающихся туч? Не приведет ли это к грозе? Как ее остановить? Я заметил, что «Борис Годунов» стал сегодня очень востребован.
Драма не только стала широко идти на театральной сцене. По этому произведению снимаются фильмы, причем видны признаки «актуализации» пушкинской пьесы. Появился даже видеоролик с интригующим названием «Владимир Путин как Борис Годунов нашего времени». Выходят публикации, сопоставляющие две эпохи.
А вот еще одно произведение А.С. Пушкина, злободневность которого никому не надо доказывать. Речь идет о стихотворении, состоящем всего из нескольких строф, которое называется «Клеветникам России». Стихотворение было написано в августе 1831 года. Нередко его именуют также «одой».
В учебниках и справочниках по поводу этого произведения говорится, что оно было порождено событиями в Польше 1830−1831 гг., получившими название «Польское восстание». Напомню, что тогда Царство Польское входило в состав Российской империи (на условиях определенной автономии).
Восстание провозгласило цель выхода из Российской империи, причем оно вышло за пределы территории Царства Польского, захватило Северо-Западный край и Правобережную Украину. Происходило одновременно с так называемыми «холерными бунтами» в центральной России.
Началось восстание 29 ноября 1830 г. под лозунгом восстановления независимой «исторической Речи Посполитой» в границах 1772 года (т.е. до ее раздела Пруссией, Австрией и Россией). Причем не только на собственно польских территориях, но и на прилегающих территориях, населённых белорусами и украинцами, а также литовцами и евреями.
Но стихотворение, наверное, не появилось бы без подключения к событиям под названием «Польское восстание» еще одного государства — Франции. Напомню первые строки оды:
О чем шумите вы, народные витии? // Зачем анафемой грозите вы России?
Слово «витии» вышло сегодня из обихода русского человека. Оно означает: «ораторы», «мастера красноречия». «Народные витии» в контексте стихотворения — ораторы, имеющие статус «народных избранников». Конкретно — члены французского парламента.
Пушкин обращается к французским политикам, призывающим к войне против России. Во Франции в 1831 году развернулась массовая кампания за военное вмешательство в поддержку Польши. Франция сама только что пережила свое «восстание» — июльскую революцию 1830 года (свержению Карла Х и установление конституционной Июльской монархии во главе с королём Луи-Филиппом). Июльская революция всколыхнула всю Европу. Говорят, что что она также вдохновила на восстание самостийных ляхов.
Кампанию в поддержку Польши во Франции стал раскручивать легендарный Жильбер Лафайет — «профессиональный революционер», который участвовал еще в Великой французской революции 1789 года. Он учредил Польский комитет и стал его председателем.
Лафайет, а также известный либеральный политик Франсуа Моген, генерал Максимилиан Ламарк и другие депутаты призывали в парламенте выступить против России. Но пока «народные витии» в Париже раскачивались, русские войска под командованием генерала Паскевича 8 сентября 1831 года взяли Варшаву.
Кратко напомню содержание стихотворения Пушкина. Оно четко делится на три части. Первая касается отношений внутри славянского мира. Отношения непростые, их история полна споров, конфликтов между «славянскими племенами», порой доходящих до военных стычек:
Уже давно между собою // Враждуют эти племена; // Не раз клонилась под грозою // То их, то наша сторона.
Пушкин говорит, что отношения между Россией и другими славянскими племенами — внутреннее дело славянского мира и нечего Франции (и всей Западной Европе) совать нос во внутрисемейные отношения:
Оставьте нас: вы не читали // Сии кровавые скрижали; // Вам непонятна, вам чужда // Сия семейная вражда; // Для вас безмолвны Кремль и Прага…
Во второй части стихотворения Пушкин говорит о вечной, можно сказать, мистической неприязни, ненависти Европы к России:
Бессмысленно прельщает вас // Борьбы отчаянной отвага — // И ненавидите вы нас…
В третьей части Пушкин предупреждает, что если Франция (или иная европейская страна) рискнет пойти военным походом, то с ней будет то же, что было с агрессорами предыдущих веков. О польских агрессорах Александр Сергеевич писал в «Борисе Годунове», о шведских — в «Полтаве», о французских (нашествие Наполеона Бонапарта в 1812 году) — в стихотворении «Бородинская годовщина» (написано через несколько дней после «Клеветникам России»).
Кончается ода всем хорошо известными словами:
Так высылайте ж к нам, витии, // Своих озлобленных сынов: // Есть место им в полях России, // Среди нечуждых им гробов.
Считаю «Клеветникам России» одним из самых сильных стихотворений Пушкина. Сохраняющим свою актуальность в каждый момент времени, поскольку ненависть Европы к России — не случайное и конъюнктурное ее состояние, это ее status quo. Кстати, после того, когда Паскевич взял Варшаву, ненависть французских «витий» к России достигла предельного градуса. Академик Е. В. Тарле отмечал, что после известия о взятии Варшавы Париж в течение нескольких дней был охвачен антироссийскими манифестациями, а все театры отменили представления. «Крики „Смерть министрам!“ гремели по городу, — описывает события сентября 1831 года Тарле. — <…> Роялистская газета „La Quotidienne“, умеренно-либеральная „Journal des Débats“, оппозиционная „Le National“ и другие влиятельные органы в разной степени выражали свою скорбь по поводу торжества Николая». Пушкиноведы отмечают, что парижская пресса, выражавшая враждебность французской элиты как к политике Николая I, так и к России в целом, была доступна образованной публике России, в том числе и Александру Сергеевичу.
Литературоведы до сих пор спорят по поводу того, кому все-таки было адресовано данное стихотворение. Некоторые считают, что, мол, не следует буквально понимать первые строки, в которых Пушкин обращается к «народным витиям» из Франции.
Как они могут услышать за тысячи километров от России глас поэта? Но все-таки стихотворение доходило и до Франции, и до остальной Европы.
Тогдашний министр просвещения Сергей Уваров (тот самый, которому принадлежит формула «Православие, самодержавие, народность») оперативно перевел оду Пушкина на французский язык. Были позднее и другие переводы (на французский, немецкий, итальянский). Известно, что в Европе образованные люди читали пушкинское стихотворение, были даже комментарии на него.
Но все-таки, честно говоря, стихотворение было адресовано, в первую очередь, российской аудитории. Прежде всего, той ее части, которая все еще не могла до конца избавиться от колдовских чар Парижа. Тех самых чар, которые подвигли часть российского дворянства выйти в декабре 1825 года на Сенатскую площадь в Петербурге. После восстания декабристов произошло частичное отрезвление российской элиты от дурмана французской революции с ее лживым лозунгом «Свобода, равенство и братство».
Сам Пушкин пережил такое отрезвление. И далее все его творчество было посвящено объяснение отечественному читателю, «почему Россия не Европа». Пушкин делал это с помощью поэзии. А спустя некоторое время эти же идеи были изложены систематически Николаем Яковлевичем Данилевском в его философском труде «Россия и Европа» (1869).
В целом публика встретила стихотворение Пушкина позитивно и даже с восторгом. Полковник Алексей Философов с восхищением оценивал стихотворение: «Какое богатство мыслей самых отвлечённых, выраженных пиитическим образом. Какие возвышенные, прямо русские чувства».
По воспоминаниям Ф. Ф. Вигеля, в Петербурге стихам Пушкина («Клеветникам России» и «Бородинская годовщина») с «живым участием рукоплескали», а по утверждению графини А. Д. Блудовой, «они повторялись всеми с увлечением». Пётр Чаадаев писал Пушкину: «Вот вы, наконец, и национальный поэт; вы, наконец, угадали своё призвание. <…> Стихотворение к врагам России особенно замечательно; это я говорю вам».
Хотя Белинский и Чернышевский считали, что после восстания декабристов Пушкин попал в зависимость от императора Николая Первого, они оценивали стихотворение высоко, как созданное не по заказу, а продиктованное истинными патриотическими чувствами поэта.
Белинский: «„Клеветникам России“ и „Бородинская годовщина“ Пушкина, хотя и дышат бурным, пламенным дифирамбическим вдохновением, но <…> не могут быть названы гимнами или дифирамбами в строгом смысле, потому что в них слишком заметна личность поэта». То же самое имел в виду и Чернышевский, когда утверждал, что «Пушкин был <…> свободен, когда писал «Клеветникам России» или «Руслана и Людмилу««.
Впрочем, часть публики встретила стихотворение настороженно. И даже враждебно. Некоторые представители российской элиты тайно или даже не очень тайно были на стороне Европы, в том числе Франции и Польши. Другие считали стихотворение Пушкина верноподданическим, «социальным заказом» царя.
Так, русский литературный критик Степан Шевырёв, как и многие, восхищался одой, на что русский писатель и публицист Николай Мельгунов писал ему: «Мне досадно, что ты хвалишь Пушкина за последние его вирши. Он мне так огадился как человек, что я потерял к нему уважение даже как к поэту». Бывший член «Союза благоденствия» Григорий Римский-Корсаков писал, что после выхода в свет оды Пушкина он отказывается «приобретать произведения Русского Парнаса».
Особенно разгулялся в критике и даже высмеивании пушкинского стихотворения Петр Вяземский, который, вроде бы числился в друзьях и даже единомышленниках Александра Сергеевича.
Ознакомившись 14 сентября со стихотворением, он записал в дневнике: «Будь у нас гласность печати, никогда бы Жуковский не подумал бы, Пушкин не осмелился бы воспеть победы Паскевича… Курам на смех быть вне себя от изумления, видя, что льву удалось, наконец, наложить лапу на мышь… И что за святотатство сближать Бородино с Варшавою. Россия вопиет против этого беззакония…»
В «Записных книжках» Вяземский развёрнуто критиковал стихотворение: «Пушкин в стихах своих «Клеветникам России» кажет им шиш из кармана. Он знает, что они не прочтут стихов его, следовательно, и отвечать не будут на вопросы, на которые отвечать было бы очень легко, даже самому Пушкину.
За что возрождающейся Европе любить нас? Вносим ли мы хоть грош в казну общего просвещения? Мы тормоз в движениях народов к постепенному усовершенствованию, нравственному и политическому. Мы вне возрождающейся Европы, а между тем тяготеем к ней. Народные витии (…) могли бы отвечать ему коротко и ясно: мы ненавидим, или лучше сказать, презираем вас, потому что в России поэту, как вы, не стыдно писать и печатать стихи, подобные вашим«. С легкой руки Вяземского «Клеветникам России» и некоторые другие стихи Пушкина стали величать «шинельными». Они резали ухо тем, кто привык к стихам «салонным».
Вот такая была непростая атмосфера в российских верхах в годы творческого расцвета Пушкина. Поэт был своеобразной лакмусовой бумажкой настроений элиты. Но время доказывало правоту поэта. В.В. Орехов в статье «Клеветникам России»: авторская позиция и литературная репутация» отмечает любопытную метаморфозу, которую претерпел сам Петр Вяземский, страстный критик пушкинской оды: «В период Крымской войны он (Вяземский — В.К.) находился на лечении в Европе и наблюдал, как пропагандистская машина Европы разжигает антироссийскую истерию и провоцирует вполне реальные военные действия. И что же? Вяземский не только ввязался в журнально-газетную полемику, но еще и опубликовал целый сборник „шинельных“ стихов».
Сборник Вяземского назывался «К ружью» (1854 г.). Тогда же он издал в Европе брошюру «Письма русского ветерана 1812 г.», где изобличал ложные суждения европейцев о России.
В 1863 г. произошел очередной кризис в Польше, и Петр Вяземский в этой связи написал стихотворение «Французские журналы»: «Французским крикунам молчанье хуже пытки <…> // Теперь они ордой на нас восстали дружно. // Им верить — пробудил в них жалость Польши стон; // Нет, власть законную поколебать им нужно: // Им нравится мятеж, какой бы ни был он». Разве это не ответ ненавистникам и клеветникам России?
И это стихотворение того, кто за тридцать с лишним лет до этого иронично называл «Клеветникам России» «шинельными» стихами! Многие другие русские поэты с самого начала вдохновились этой пушкинской одной и писали по другим случаям подобные ответы клеветникам и ненавистникам России. Это, прежде всего, М.Ю. Лермонтов, который еще при жизни Александра Сергеевича в 1835 году написал стихотворение «Опять, народные витии…».
Спустя три с лишним десятилетия после пушкинской оды французы не просто нам угрожали, они уже обстреливали (совместно с англичанами) Россию. Я имею в виду Крымскую войну 1853−1856 гг. Тогда также подобные пушкинской оде «шинельные» стихи писали Ф.И. Тютчев, А.К. Толстой, В. Г. Бенедиктов и др.
Стихотворный ряд поэтических ответов ненавистникам и клеветникам России, начало которому дала ода Пушкина, продолжился и далее. Как отмечают наши литературоведы, «стихотворение „Клеветникам России“ стало литературным прецедентом, вызвавшим появление множества подобных текстов в схожих конкретно-исторических условиях» (М.А. Широкова. К вопросу о взглядах А.С. Пушкина на восстание в Польше… 1830−1831 гг).
Одно из последних стихотворений этого ряда было написано в 2004 году Владимиром Веровым.
Оно начинается так: Животный утоляя страх // Времен двенадцатого года, // Европа пляшет на костях // Ей ненавистного народа.
А вот его концовка: Умолкни, лживая молва, — // Пускай узнают поименно: // Россия все еще жива! // Не пали отчие знамена!
Итак, «Россия все еще жива!». Жив и Пушкин!
Катасонов В.Ю.
https://svpressa.ru/blogs/article/417484/
03.06.2024 К юбилею Александра Сергеевича Пушкина: о стихотворении «Клеветникам России»
Упоминавшиеся в оде великого русского поэта «витии» превратились в бесов
В этом году мы отмечаем «круглую» дату со дня рождения великого русского поэта Александра Сергеевича Пушкина – 225 лет. Несмотря на довольно короткую жизнь (погиб в возрасте 37 лет), Пушкин оставил нам обширное творческое наследие. Самое полное собрание сочинений Александра Сергеевича составляет 16 томов. Его выход был приурочен к 100-летней годовщине смерти поэта (1937 год).
Одних поэм у Пушкина насчитывается четырнадцать, начиная с «Руслана и Людмилы» (1817-1820) и кончая «Медным всадником» (1833). Плюс к этому роман в стихах «Евгений Онегин» (1823–1832). Также шесть драматических произведений, начиная с «Бориса Годунова» (1825) и кончая «Русалкой» (1829-1832). Также шестнадцать повестей: начиная с «Арапа Петра Великого» (1827) и кончая «Капитанской дочкой» (1836). Также семь сказок, начиная с «Жениха» (1825) и кончая «Сказкой о золотом петушке» (1834).
Число стихотворений громадно, точного числа нет (в силу того, что некоторые являют собой лишь черновые наброски, а по другим нет полной уверенности в том, что автором является Александр Сергеевич). Первым по хронологии стоит стихотворение «К Наталье» («Так и мне узнать случилось…»), которое было написано 14-летним Пушкиным. Одним из последних является всем известное «Я памятник себе воздвиг нерукотворный…» (1836). Про произведения в жанре публицистики я вообще не говорю. Их было очень много, особенно в последние годы. У Пушкина была куча задумок, которые не были реализованы (по крайней мере, в полном объеме). Например, поэмы «Бова», «Вадим», «Братья разбойники», «Езерский», также повесть о стрельце и др. (имеются лишь наброски, планы, отдельные фрагменты).
Исследователи творчества Пушкина порой особо выделяют то или иное произведение. И чтобы подчеркнуть его значимость, нередко прибегают к известной формуле «Даже если бы…». Пример такой формулы: «Даже если бы Пушкин создал только «Евгения Онегина», он был бы уже знаменитым». Есть негласные рейтинги произведений А.С. Пушкина, в которых верхние строчки занимают «Евгений Онегин», «Борис Годунов», «Моцарт и Сальери», «Капитанская дочка» и т. д. Места зависят от пристрастий тех, кто выставляет оценки. И в какой-то степени от времени. Некоторые произведения приобретают в конкретном историческом контексте особое звучание.
И вот с учетом этого исторического контекста я бы в верхние строчки такого негласного рейтинга сегодня поставил бы рядом с «Евгением Онегиным» и «Борисом Годуновым» стихотворение «Клеветникам России». Датируется 1831 годом. По объему совсем небольшое – на двух страничках. Нередко стихотворение именуют «одой».
Написанию стихотворения предшествовало такое событие, как Польское восстание 1830-1831 гг. Это восстание против власти Российской империи на территории Царства Польского, Северо-Западного края и Правобережной Украины. Происходило одновременно с так называемыми холерными бунтами в центральной России. Началось восстание 29 ноября 1830 г. под лозунгом восстановления независимой «исторической Речи Посполитой» в границах 1772 года, то есть не только на собственно польских территориях, но и на территориях, населённых белорусами и украинцами, а также литовцами и евреями.
Историки говорят, что поляков на этот бунт вдохновили события во Франции, конкретно Июльская революция 1830 года (восстание в Париже, приведшее к свержению Карла Х и установлению конституционной Июльской монархии во главе с королём Луи-Филиппом). Эта революция всколыхнула всю Европу, в том числе возбудила самостийных ляхов.
За названным событием последовало еще одно: во Франции в 1831 году развернулась массовая кампания за военное вмешательство в поддержку Польши. Эту кампанию стал раскручивать легендарный «профессиональный революционер» Жильбер Лафайет (тот самый, который участвовал еще в Великой французской революции 1789 года). Он учредил Польский комитет и стал его председателем. Лафайет, а также известный либеральный политик Франсуа Моген, генерал Максимилиан Ламарк и другие депутаты призывали в парламенте выступить против России. В Петербурге считали войну с Европой вполне возможной.
А.С. Пушкин внимательно следил за событиями в Польше и вокруг Польши, о чем, в частности, свидетельствует его переписка того времени. Так, в письме Вяземскому от 1 июня 1831 года Александр Сергеевич пишет: «Для нас мятеж Польши есть дело семейственное, старинная, наследственная распря, мы не можем судить её по впечатлениям европейским, каков бы ни был, впрочем, наш образ мыслей. Но для Европы нужны общие предметы внимания в пристрастия, нужны и для народов, и для правительств. Конечно, выгода почти всех правительств держаться в сём случае правила non-intervention <невмешательства>, то есть избегать в чужом пиру похмелья; но народы так и рвутся, так и лают. Того и гляди, навяжется на нас Европа. Счастие ещё, что мы прошлого году не вмешались в последнюю французскую передрягу! А то был бы долг платежом красен». Под «последней французской передрягой» Пушкин имеет в виду Июльскую революцию 1830 года.
Пока французы в своем парламенте раскачивались, русские войска под командованием генерала Паскевича 8 сентября 1831 года взяли Варшаву.
Стихотворение «Клеветникам России» было написано Пушкиным в августе во время осады Варшавы. После ее взятия весьма оперативно была подготовлена брошюра под названием «На взятие Варшавы». Она получила личное цензурное «добро» от императора Николая Первого и 10 сентября уже вышла из Военной типографии. В нее были включены три стихотворения: «Клеветникам России», также написанное Пушкиным в первых числах сентября стихотворение «Бородинская годовщина» и патриотическое стихотворение Василия Жуковского «Старая песня на новый лад». Вскоре брошюра была переведена на французский и немецкий языки и в рукописном виде обращалась в Европе. Переводчики были разные. Среди переводчиков «Клеветникам России» значится и тогдашний министр просвещения Сергей Уваров. К слову сказать, в 2022 году на полках наших книжных магазинов появилось репринтное издание брошюры 1831 года.
Теперь о самой оде «Клеветникам России». Начинается она следующими словами:
О чем шумите вы, народные витии? // Зачем анафемой грозите вы России?
Слово «витии» – ораторы, мастера красноречия. «Народные витии» в контексте стихотворения – ораторы, имеющие статус народных избранников. Конкретно – члены французского парламента. Пушкин обращается к французским политикам, призывающим к войне против России.
Ода четко делится на три части. Первая касается отношений внутри славянского мира. Отношения непростые, их история полна споров, конфликтов между «славянскими племенами», порой доходящих до военных стычек:
Уже давно между собою // Враждуют эти племена; // Не раз клонилась под грозою // То их, то наша сторона.
Пушкин затрагивает очень важный вопрос, по которому в России ломали голову многие политики и мыслители:
Славянские ль ручьи сольются в русском море? // Оно ль иссякнет? вот вопрос
В России и до Пушкина, и при его жизни, после Пушкина было немало сторонников идеи панславизма – проекта объединения всех славянских племен под началом России, являющегося ядром славянского мира. Но были скептики и даже противники этой идеи, считая ее утопической и даже опасной для России. Среди последних особенно следует отметить русского мыслителя и дипломата Константина Леонтьева (1831-1891), который данному вопросу посвятил свою работу «Византизм и славянство» (1875).
Пушкин говорит, что отношения между Россией и другими славянскими племенами – внутреннее дело славянского мира и нечего Франции (и всей Западной Европе) совать нос во внутрисемейные отношения:
Оставьте нас: вы не читали // Сии кровавые скрижали; // Вам непонятна, вам чужда // Сия семейная вражда; // Для вас безмолвны Кремль и Прага…
Во второй части стихотворения Пушкин говорит о вечной, можно сказать, мистической неприязни, ненависти Европы к России:
Бессмысленно прельщает вас // Борьбы отчаянной отвага — // И ненавидите вы нас…
И эта ненависть лишь усиливается, поскольку Россия никогда не покорялась и не собирается покоряться Европе:
Мы не признали наглой воли // Того, под кем дрожали вы…
Здесь Пушкин имеет в виду Наполеона Бонапарта. В целом в этой части оды Пушкин затрагивает глубочайший вопрос о том, что Россия и Европы – разные цивилизации. Они могут сосуществовать, но они не могут слиться воедино. Уже после смерти Пушкина этот вопрос подверг глубочайшему осмыслению Н.Я. Данилевский в свой книге «Россия и Европа» (1869).
В третьей части Пушкин предупреждает, что если Франция (или иная европейская страна) рискнет пойти военным походом, то исход будет таким же, как в русско-шведской войне начала XVIII века (описана Пушкиным в поэме «Полтава») или в Отечественной войне 1812 года (которой, в частности, посвящено упоминавшееся стихотворение Пушкина «Бородинская годовщина»). Поэт пишет:
Иль русского царя уже бессильно слово? // Иль нам с Европой спорить ново? // Иль русский от побед отвык?
Пушкин подчеркивает громадность государства Российского на фоне маленькой Европы:
Иль мало нас? Или от Перми до Тавриды, // От финских хладных скал до пламенной Колхиды, // От потрясенного Кремля // До стен недвижного Китая…
Эта громадность России выражалась в том, что Наполеону в 1812 году удалось дойти лишь до Москвы. Побыть в ней недолго, а затем уйти. На удержание Москвы и тем более дальнейшее продвижение вглубь России у Наполеона сил уже не было. А Гитлеру в 1941 году удалось дойти до Москвы, но сил взять ее не хватило.
Кончается ода всем хорошо известными словами:
Так высылайте ж к нам, витии, // Своих озлобленных сынов: // Есть место им в полях России, // Среди нечуждых им гробов.
Что ж, витии никуда не исчезли с тех пор. Эти витии спровоцировали множество войн против России за почти два века после появления оды. Особо следует выделить Крымскую войну 1853-1856 гг. (за которой стояли как французские, так и британские витии). Далее: русско-японская война 1904-1905 гг. (за ней стояли витии Британии и США, англо-саксонские витии); Первая мировая война 1914-1918 гг. (здесь витии из «Антанты», т. е. опять же французы и англичане).
Наконец, Вторая мировая война. Формально это витии германского Третьего рейха – Адольф Гитлер, Йозеф Геббельс, Генрих Гиммлер, Герман Геринг, Мартин Борман и др. Но за ними стояли все те же англосаксонские и французские витии. Вторая мировая война началась как раз со вторжения Германии на территорию Польши 1 сентября 1939 года. И вроде бы Франция и Британия поспешили на спасение ляхов, объявив 3 сентября войну Гитлеру. Но все это был спектакль, поскольку именно англосаксы и примкнувшие к ним французы активно готовили Гитлера к войне на востоке, против Советского Союза. Они отвергли предложения Москвы о создании системы коллективной безопасности и одновременно развязали Гитлеру руки своим предательским соглашением, получившим название Мюнхенский сговор 1938 года (участники сговора: Адольф Гитлер, Эдуар Даладье, Невилл Чемберлен и Бенито Муссолини). «Озлобленные сыны» витий из Германии и многих других стран Европы (в том числе Франции: на стороне Гитлера воевало больше французов, чем их было в рядах Сопротивления) наши свое место «в полях России, среди нечуждых им гробов». По оценкам нашего известного историка Валентина Фалина, Германия на восточном фронте потеряла 501 дивизию. Еще на этом фронте полегли 100 дивизий стран-союзниц Третьего рейха. Итог Второй мировой войны очень точно определяется словами А.С. Пушкина: «Мы…нашей кровью искупили Европы вольность, честь и мир». И что, мы добились любви и признания со стороны Европы? Да ничего подобного! Все таже ненависть! Еще раз повторю строки стихотворения:
Бессмысленно прельщает вас // Борьбы отчаянной отвага — // И ненавидите вы нас…
Как все точно было сказано Пушкиным в его пророческом стихотворении! Но упоминавшиеся в оде «витии» никуда не делись. Они подобны бесам, которые, согласно Священному Писанию, будут существовать до скончания земной истории человечества, после чего будут отправлены в геенну огненную. Хотя Пушкин описывал конкретную историческую ситуацию, которая возникла в 1830-1831 гг., пушкинская ода напоминает, что война Запада против России – постоянное состояние отношений между ними. Просто война может быть явной или скрытой, горячей или холодной, локальной или мировой. Но ее также можно и нужно назвать войной вечной.
Казалось бы, по смыслу стихотворение следовало бы назвать «Ненавистникам России». А Пушкин назвал его «Клеветникам России». Думаю, что название пророческое. Да, конечно, во времена Александра Сергеевича клеветы на Россию в Европе было предостаточно, и об этой клевете Пушкин писал немало (это тема отдельного разговора). Но вот по прошествии без малого двух столетий градус ненависти Европы остается примерно таким же (т. е. высоким), а количество лжи и клеветы в адрес России за это время увеличилось на порядок или даже на порядки. Витии Запада понимают, что на поле боя нас победить невозможно. Потому и прибегают ко лжи и клевете, пытаясь лишить нас разума и воли, взять голыми руками. В частности, мы являемся свидетелями полной ревизии итогов Второй мировой войны, объявления Советского Союза инициатором войны, реабилитации фашизма и нацизма и т. д. Что ж, следует согласиться с тем, что А.С. Пушкин совершенно правильно назвал своё стихотворение –«Клеветникам России».
P.S. Сегодня как никогда к стихотворению Пушкина в качестве эпиграфа подошли бы слова из Евангелия от Иоанна 8:44: «Ваш отец диавол; и вы хотите исполнять похоти отца вашего. Он был человекоубийца от начала и не устоял в истине, ибо нет в нем истины. Когда говорит он ложь, говорит свое, ибо он лжец и отец лжи».
Катасонов В.Ю.
18.10.2023 «Государство-цивилизация» – естественное состояние для России
Пушкин всем своим творчеством и «нерукотворным памятником» своей личности доказывает – Россия никакая не Азия, Россия – Европа, но Европа лучшая, Европа настоящая, более того, единственная настоящая Европа, еще существующая.
@ Илья Наймушин/РИА Новости
19 октября, День лицея – очередной повод вспомнить о Пушкине, как вечной нашей актуальности. За повесткой тоже далеко ходить не надо.
Задуманный как привилегированное училище для элиты, призванной к «важным частям службы государственной», Царскосельский лицей оказался, увы, рассадником революционных идей. Добрая половина преподавателей (Гаугеншильд, Кошанский, Куницын, воспетый Пушкиным, директор лицея Малиновский) были либералами и масонами, а друзья-лицеисты Пушкина (Дельвиг, Бестужев, Кюхельбекер, Измайлов) вступили в ложи и окунулись в «декабризм».
Все это слишком похоже на то, что мы имеем сегодня. Выращенные и воспитанные на государственные деньги в государственных институтах не желают нести «имперского бремени». Дети «общечеловеческих ценностей» хотят просто хорошо жить. Правда, суровая реальность мечты корректирует: и «хорошо жить», перемещаясь из России в Армению, из Армении в Израиль, из Израиля… куда? – в роли «вечного Агасфера» оказывается довольно обременительно. Так что более здравой кажется идея «Хорошо жить на своей земле». Но для этого земле потребны крепкие границы, военная сила, независимость. Кажется, просто. Но чтобы понять самые простые вещи, порой требуется целая жизнь. Так было и с лицеистами.
Юный Пушкин, с восторгом провожавший русскую армию на войну с Наполеоном, встречал ее с сердцем, готовым принять все модные учения и идеи своего времени (которые та же армия несла из Франции на своих сапогах). И неизбежно прошел весь путь – от заражения «трихиной» (говоря словами Достоевского) либерализма до пика болезни и, наконец, выздоровления. Здоровый организм не только преодолел «французскую чуму», но и обрел в болезни новую силу. Такую, что Пушкин в своем осмыслении прошлого и настоящего России далеко превзошел и славянофилов, и тем более западников.
Зрелая идеология Пушкина была метко названа просвещенным консерватизмом. То есть консерватизмом, преодолевающим как легкомысленное плоское просвещение, так и чрезмерную косность старого «деспотизма»: «Судьба людей повсюду та же – где благо там уже на страже иль просвещенье, иль тиран». Но, увы, такова судьба гения: понять его могли только такие же, близкие ему по духу – Гоголь и Достоевский. В целом же в качестве нашего гениального философа и историософа Пушкин остается непрочитанным и сегодня. Русские споры, как и сто лет назад, топчутся вокруг унылого Герцена, безумного Чернышевского, с одной стороны, и добронравного, но слишком узкого славянофильства – с другой. Слишком далеко оставив позади тех и других, Пушкин обрек себя на непонимание столь полное, что и спустя почти двести лет остается далекой одинокой звездой.
Отчасти повезло в этом смысле лишь известному историософскому письму, в котором Пушкин отвечает Чаадаеву (заметим, справедливости ради, что и последнего понимают у нас очень превратно: Чаадаев отрицал прошлое, но отнюдь не будущее России, которое рисовалось ему в пророческо-мессианских тонах). М. Гершензон заметил, что если бы от всего Пушкина нам осталось только это письмо, его было бы достаточно, чтобы оценить всю гениальность автора.
Согласимся. Россия, спасающая Европу (то есть мировое христианство) своей жертвой в борьбе с монголами; величественная драма «обоих Иванов», Петр Великий, который один есть «целая история» (то есть история мировая) – это очень по-русски, очень по-пушкински, это и правда гениальный ответ на большинство наших «проклятых вопросов».
Но это, кажется, и единственное более-менее усвоенное нами за двести лет из пушкинского историософского багажа.
Многие ли, скажем, пытались вдуматься в ясное осмысление Пушкиным смысла и хода мировой истории: «История древняя есть история Египта, Персии, Греции, Рима. История новейшая есть история христианства. Горе стране, находящейся вне европейской системы». Однако ж: «Россия никогда ничего не имела общего с остальною Европою; что история ее требует другой мысли, другой формулы».
Из этого обычно выводят то христианство самого Пушкина, то его «антиевропеизм», но услышать настоящий «стук сердца» большой истории, увы, и поныне мало кому удается.
Или осмысление деяний Петра, до сих пор остающегося камнем преткновения русских споров. Петра и любят, и ненавидят, но вместить «две бездны рядом» смог, пожалуй, один только Пушкин. И его Петр, стоящий «на берегу пустынных волн», до сих пор остается единственным в своем роде поразительным памятником преобразователю. Все помнят «окно», прорубленное Петром в Европу. Но целостный образ Пушкина гораздо глубже:
Природой здесь нам суждено
В Европу прорубить окно,
Ногою твердой стать при море.
Сюда по новым им волнам
Все флаги в гости будут к нам,
И запируем на просторе.
Перед нами – образ демиурга великой Северной державы, являющейся будто из ниоткуда, из небытия, однако неизбежно становящейся новым центром мира. Такой на самом деле и была мысль Петра, вынужденного идти на обучение к тогдашним подонкам Европы – Голландии и Англии, поскольку иначе России, оставшейся без современной армии, флота и высшей школы, было просто не выжить в мире, ступившем на путь технологической революции.
Или вскользь брошенное Пушкиным (но, как часто бывает у гениев, стоящее многих томов): «мы – судебный приказ Европы». Иначе говоря: мы, Россия, можем судить обо всем, что происходит в Европе. Сами же остаемся для Европы вечной загадкой. Почему? Наверное, потому, что, как заметил другой великий европейский поэт Рильке, хорошо узнавший Россию: «все страны граничат друг с другом, одна Россия граничит с Богом». Есть нечто в русском христианском духе, что далеко превосходит страсти европейской толкучки, европейского рынка. Что-то такое удерживает в себе Россия, что приводит в изумление другие народы. Однако при всем этом Россия остается именно Европой – то есть миром христианским, в основании своем имеющим византийскую, греко-римскую культуру. Глупо искать в русской культуре азиатские корни – их там нет. Если географически Россия наследует империи Чингисхана, то культурно она наследует Риму. О чем исчерпывающе свидетельствует сам Иван Грозный – строитель русского царства: «мы от цезаря Августа родством ведемся!». Основательность этого утверждения – дело третье и десятое, убежденность и направление мысли – всё.
Удивительно и другое, чисто русское свойство, замеченное Достоевским: русские ученики уже через поколение становятся учителями, превосходящими своих учителей. Гоголь и Достоевский – прямые ученики Пушкина, всем лучшим в себе обязанные ему. И прочитаны не в пример лучше. (Впрочем, и Гоголю, как пророку-преобразователю, строителю русской утопии, русского будущего – не повезло. Его «Избранные места и переписки с друзьями» остаются плохо прочитанными и сегодня). Но и они доказывают европейский, и тем самым, всечеловеческий смысл России: Россия призвана примирить все христианские народы (Достоевский) в последний момент истории, когда «дьявол уже без маски явился в мир» (Гоголь). Иначе говоря, Россия должна собрать под свои знамена все доброе, что еще осталось в мире, на последнюю битву со злом. Таково завещание русских гениев.
Пушкин же всем своим творчеством и «нерукотворным памятником» своей личности доказывает – Россия никакая не Азия, Россия – Европа, но Европа лучшая, Европа настоящая, более того, единственная настоящая Европа, еще существующая. Потому как мир, отказавшийся от христианства, отказавшийся от своих гениев, от своей большой культуры, сталкивающий с «корабля современности» Шекспира, Гете, Данте в угоду инклюзивности и многообразию – утратил право называться Европой. Это балаган, Содом, адский цирк или же сумма «прав человека, либертинажа и духа иудаизма», как определяет сегодняшний Запад известный философ-террорист Бернар Анри Леви, но никакая уже не Европа. «Мировой разум», «мировой дух» вернулся в Россию.
И сегодня мы, с огромным трудом нащупывая свои основания, но все-таки возвращаемся к своим корням и своим настоящим смыслам. Даже и в терминологии: имя «государства-цивилизации» уже вписано в нашу внешнюю политику, о нем много говорил Путин на «Валдае».
Государство-цивилизация – это уже прозрачный эвфемизм естественного для России слова «Империя», которого мы все еще почему-то стесняемся. Что ж, начало – уже половина дела. Дальше будет больше (тут смею направить читателя к моей, только что вышедшей книге «Возвращение Империи. Пути русской идеи в зеркале истории»).
Но вернемся к Пушкину. Может быть, всего точнее сказал о нем историк и философ Георгий Федотов: «певец Империи и Свободы, последний «из стаи славных екатерининских орлов», не столько открывающий новую, сколько закрывающий великую имперскую эпоху XVIII века».
Да, таков наш Пушкин, поэт и пророк, соединяющий эпохи, исцеляющий их переломы – наш пограничный Серафим на границе миров.
Как, собственно, и сама Россия.
Можегов В.И.
https://m.vz.ru/opinions/2023/10/18/1234294.html
06.12.2021 У Лукоморья… За что убили Пушкина.
|
|
Тайный смысл сказок Пушкина, или за что убили поэта? Многочисленные исследователи его биографии установили, что это было заказное убийство. Но вот заказчик и мотивы этого величайшего преступления до сих пор под вопросом. Сформулируем новую и неожиданную гипотезу, которая расставляет по местам многие известные факты.
Очкивский Сергей Владимирович - системный (концептуальный) аналитик, инженер-океанолог, геофизик. Занимается прогнозированием тенденций социально-экономического развития. Член Совета по содействию предпринимательской (инвестиционной) деятельности и развитию конкуренции при Полномочном Представителе Президента РФ по СЗФО. Член Инвестиционного совета при губернаторе Ленинградской области, эксперт объединенного экспертного совета Комитета по экономической политике, инвестиционному развитию и предпринимательству Государственной Думы РФ. Эксперт-аналитик «Российской аналитической школы». Эксперт-аналитик журнала «Конкуренция и рынок».
06.06.2021 Пушкин – это русская победа над временем.
Сегодня день рождения одного из величайших русских людей, когда-либо живших. Он дал ответы на «проклятые вопросы» своего времени, да и всей истории в целом. Ответы, которые он завещал и всей, рожденной им, русской литературе, и русскому народу, в дух которого и его победу над временем и «тьмой низких истин», несомненно, верил.
Пушкин. Автопортрет в образе старца на черновиках стихотворения «Когда владыка ассирийский…» 9 ноября 1835. ПД 213. Л. 1
СЕМЬ АВТОПОРТРЕТОВ ПУШКИНА. Выбрал для этой подборки семь из семидесяти его автопортретов. Андрей Чернов
В своих «Записках» Александра Смирнова-Россет приводит рассуждения Пушкина о роли личности в истории: «Разумная воля единиц или меньшинства управляла человечеством. В массе воли разъединены, и тот, кто владеет ею, – сольет их воедино! Роковым образом, при всех видах правления, люди подчинялись меньшинству или единицам, так что слово «демократия» в известном смысле, представляется мне бессодержательным и лишенным почвы. В сущности, неравенство есть закон природы. Ввиду разнообразия талантов, даже физических способностей, в человеческой массе нет единообразия; следовательно, нет и равенства. Все перемены к добру или худу затевало меньшинство; толпа шла по стопам его, как панургово стадо».
Итак, великие личности – есть орудия Провидения. Интуиция этой мысли всегда была свойственна Пушкину (что и понятно, ведь и сам он был великой личностью). Отсюда его пристальное внимание к Наполеону, Петру Великому и другим великим деятелям истории. «Петр Великий есть сам всемирная история», «Ломоносов … был первым русским университетом». Если Гегель увидел в Наполеоне воплощение своего «мирового духа», то, несомненно, нечто подобное видел в Наполеоне и Пушкин. Для него это был человек, в котором воплотилась сама история, который сам стал воплощением истории. Человек, который имел волю и дал себе право двигать «двуногих тварей миллионы» в нужном себе направлении. Наполеон был тем, в ком центральная пушкинская тема – личность и свобода, личность и история – достигла своего экстремума.
В глазах Пушкина Наполеон – безусловно, великий человек. Но насколько человек, даже самый великий, вправе распоряжаться своим гением по своему произволу? Ведь в его руках – судьбы миллионов. Корсиканец имел гений и волю встать выше всех, но имел ли он право? Совместимы ли гений и злодейство? Орудие Бога он или узурпатор и, стало быть, орудие антибога? – вот вопросы, которые ставит Пушкин, и вот как он их решает: «оставь герою сердце».
Милосердие, милость к падшим – есть несомненный признак божественной инспирации. Сердце героя не может быть холодно и гордо до совершенного презрения ближних.
Неким близким отражением этих вопросов и своеобразным отражением Наполеона становится и образ Онегина. «Уж не пародия ли он?» – вопрошает себя Татьяна, когда, посетив «келию» Онегина в его имении, рассматривает внешние проявления его внутреннего мира (читает подчеркнутые им места в его книгах). Там же, кстати, ее встречает и бюстик Наполеона – неслучайная, конечно, деталь. Так и есть: Онегин – пародия на Наполеона, пародия на Героя. И вот почему он терпит крах. Ибо важнейшая черта героя, по Пушкину, – наличие сердца. У Онегина же вместо сердца – бытийная скука и отвлеченная мораль. И то, и другое, согласно Пушкину – демонические инспирации. Тем предрешена и трагическая развязка. Онегин убивает на дуэли друга-поэта, по сути, от скуки и раздражения, следуя правилам света, которым сам не верит.
Наполеон же, чтобы поднять дух своих солдат, заходит в чумной барак, рискуя жизнью. Следовательно, он инспирирован чем-то большим, чем эгоизм, гордыня всё презирающего ума и чувство самосохранения. Следовательно, он герой истинный: «Оставь герою сердце... что же Он будет без него? Тиран...» («Герой»).
Но, увы, «историк строгий гонит» мечты поэта, утверждая, что сей эпизод с Наполеоном – исторический миф. И каков же ответ Пушкина? Это ответ истинного поэта, для которого высшая истина дороже правды факта. Потому что «Тьмы низких истин мне дороже Нас возвышающий обман…» – это, конечно, о высшей истине, для которой и исторический факт – вещь, в общем, второстепенная. Потому что есть правда факта, а есть факт истины, есть пространство земли, а есть – пространство идеала, у которого своя логика и свои перспективы измерения «факта». «Нас возвышающий обман» – это, можно сказать, кредо пушкинского идеализма и пушкинской философии личности. Человек «правды факта», человек «демократии» (демократия – бессодержательна) – низок по своей природе, поскольку, будучи детерминирован земной правдой факта, не в силах, сбросив узы земных представлений, подняться над страстями и слабостями, которым, конечно, подвержены даже герои и гении.
Конечно, «нет правды на земле». Но «правды нет и выше» – пушкинский вопрос, а не ответ. Да, есть – «так было», а есть – так должно быть. Это формула высшего бытия, «золотого сечения», которую знает человеческое сердце, и на которую мгновенно откликается, как на единственно верную истину. Вот последний ответ пушкинского идеализма, который, в отличие от Онегина, свой жизненный поход (свое исследование свободного человеческого духа) кончает формулой «Памятника»: «Веленью Божию, о муза, будь послушна». Что и понятно: гений только тогда гений, когда он слышит голос Абсолюта (единственно верный) и следует ему.
У Гегеля добро и зло – лишь разный род пищи Мирового духа на пути самопознания. У Пушкина «добру и злу внимая равнодушно» – лишь последняя объективность Духа, развязывающего сердечные привязанности и побеждающего страсти. Но само добро при этом – ценность абсолютная. Герой без сердца – только тиран. А Петр, который бражничает с недавним врагом, им прощенным, празднуя победу над собой – высшую свою победу («Пир Петра Великого», 1835) – оказывается высшим апогеем свободы. Свободы, которая находит свое разрешение, конец своих путей – в прощении и любви. Таковы последние ответы Пушкина на «проклятые вопросы» своего времени, да и всей истории в целом. Ответы, которые он завещал и всей, рожденной им, русской литературе, и русскому народу, в дух которого и его победу над временем и «тьмой низких истин», несомненно, верил.
Можегов В.И.
https://m.vz.ru/opinions/2021/6/6/1102337.html
02.05.2021 Тайна Пушкина
|
|
Козаровецкий Владимир
О Пушкине написано так много, что удивить человека, интересующегося литературой, исследованиями его жизни и творчества невероятно тяжело.
Но все же существует вопрос, который не способен оставить равнодушным даже отъявленного скептика, при этом о нем мало сказано в трудах пушкинистов. Речь идет о том, что мистика буквально преследовала поэта и странным образом предопределила важнейшие вехи его судьбы.
Козаровецкий Владимир Абович - литературный критик, литературовед, издатель, писатель, поэт.
ПЕРСОНАЛЬНЫЙ САЙТ ВЛАДИМИРА КОЗАРОВЕЦКОГО: https://muary.ru/
Тайна Пушкина. (Краткая биография Пушкина-мистификатора.) М., Новый Хронограф, 2021. Новый комментарий к "Евгению Онегину". (Комментарии к каждой строфе.). М., Новый Хронограф, Обе книги будут продаваться в магазинах "День-ТВ", "Библио-глобус", "Фаланстер", "Озон".
ПОДДЕРЖАТЬ "ШКОЛУ ЗДРАВОГО СМЫСЛА". Ректор: Ибрагимов Александр Гарунович:
Этот адрес электронной почты защищен от спам-ботов. У вас должен быть включен JavaScript для просмотра.
23.04.2021 Пушкин против революции
Вовсе не Пушкину и его друзьям – Гоголю, Петру Вяземскому, Одоевскому, Дельвигу, любомудрам-славянофилам – будет дано повести русскую общественную мысль по дорогам будущего, повести отнюдь не пушкинским уже путем, а по пути к революционной бездне, рекам крови гражданских и мировых войн ХХ века.
@ Репродукция ТАСС
185 лет назад, 23 апреля 1836 года, в Петербурге вышел первый номер пушкинского журнала «Современник». Дата важная, если мы вспомним (а вспомнить надо), что Пушкин был не только гениальным поэтом, но и не менее гениальным публицистом и даже политиком – человеком, который прекрасно разбирался в текущем положении дел в мире и, что еще более важно, понимал исторические процессы, которые двигают мир и историю.
Не только поэтический, но и исторический и политический гений Пушкина созрел и уже готов был всерьез влиять на общественно-политические процессы.
В 1860-х годах П.И. Бартенев, со слов близкого друга Пушкина С.А. Соболевского, писал: «Мысль о большом повременном издании, которое касалось бы по возможности всех главнейших сторон русской жизни, желание непосредственно служить Отечеству пером своим, занимали Пушкина почти непрерывно в последние десять лет его кратковременного поприща… Обстоятельства мешали ему, и только в 1836 году он успел выхлопотать себе право на издание «Современника», но уже в размерах весьма ограниченных и тесных».
Пушкин прекрасно понимал, что общественное сознание России крайне слабо и уязвимо, особенно будучи направляемо такими людьми, как Греч и Булгарин, говоря просто – проходимцами с патриотической риторикой на языке. И что с такими «рулевыми» общественной мысли нетрудно завести Россию в тупик, а то и довести ее до пропасти.
Более того, середина 30-х годов XIX века была временем, когда уже созревал «орден русской интеллигенции» – тот либерально-демократический анклав разночинного полупросвещения, рукой которого Россия и будет брошена в революцию.
Одним словом, время было серьезное, решающее. Что своим гениальным чутьем понял Пушкин и с большим энтузиазмом ринулся в журналистику. Увы, успех ему не сопутствовал. Его с Дельвигом «Литературная газета» просуществовала лишь полтора года. Не увенчались успехом и попытки совместного издания с любомудрами-славянофилами. Лишь к 1835 году оформилась его с В.Ф. Одоевским концепция «Современника».
Каковы были убеждения Пушкина того времени и чего он хотел? К середине 30-х годов Пушкин – убежденный государственник и монархист, столь же убежденный враг всякой демократии и революции. Демократия несет смерть культуре и человеку, «посмотрите на Америку, человек там выветрился», говорит он. А что касается революции, резюмирует: «Лучшие и прочнейшие изменения суть те, которые происходят от улучшения нравов, без всяких насильственных потрясений. А те люди, которые замышляют у нас невозможные перевороты, или молоды и не знают нашего народа, или уж люди жестокосердые, коим чужая головушка полушка, да и своя шейка копейка». («Капитанская дочка»).
То же, уже от своего имени, повторяет Пушкин и в статье «Путешествие из Москвы в Петербург», посвященной Александру Радищеву: «Лучшие и прочнейшие изменения суть те, которые происходят от одного улучшения нравов, без насильственных потрясений политических, страшных для человечества…». Это, как мы понимаем, и есть та золотая формула поздней пушкинской идеологии, которую князь Вяземский назвал «либеральным консерватизмом». Отсюда понятно и то, чего хотел Пушкин: стать по-настоящему умным, интеллектуальным рупором самодержавной политики России, с одной стороны, и воспитателем русского общественного сознания – с другой. Что касается первого, то имперский пафос общественно-политической полемики нам вполне очевиден уже по публицистическим стихам Пушкина этого времени: «Бородинская годовщина» и «Клеветникам России».
Что касается второго, то о планке разговора с читателем, поднятой Пушкиным, можно судить по четырем первым номерам «Современника» 1836-го. Здесь были напечатаны «Скупой рыцарь», «Родословная моего героя», «Полководец», «Капитанская дочка», «Путешествие в Арзрум» самого Пушкина, «Нос», «Коляска», «Утро делового человека» Гоголя, стихи Жуковского, Тютчева, Кольцова, Дениса Давыдова, записки Н.А. Дуровой, а также критические статьи и рецензии Пушкина, Вяземского, Гоголя, Одоевского, А.И. Тургенева. Одним словом, это была, как сказали бы сейчас, «бомба». Что могло ждать журнал с такими именами и такими текстами, кроме феноменального успеха? – скажет современный читатель и – ошибется.
Если первый и второй номера «Современника» имели тираж 2400 экз., то третий (28 сентября) – уже 1200; последний (22 декабря) – только 700. Журнал не расходился! И причины этого были банальны: для русского общества того времени планка оказалась поднята слишком высоко. Как справедливо пишет автор предисловия к переизданию пушкинского «Современника» 1987 года: «Содержание его отличалось такой умственной зрелостью, настолько находилось наравне с европейским просвещением, что журнал не смог найти достаточно широкой аудитории… В борьбе с «Библиотекой для чтения» «Современник» был обречен потерпеть неудачу. Пушкин, желавший поднять читательскую аудиторию до своего уровня, до своих эстетических требований, явно переоценил художественный вкус и умственные запросы современников. А может быть, он и понимал трудность своего начинания, но не хотел и не мог уступить обстоятельствам». (М.И. Гиллельсон).
«Библиотека для чтения», основное содержание которой составляли переводные любовные романы, привлекала русских помещиков и просвещенных провинциалов «своей толщиною», как замечал Гоголь. «Северная пчела» Булгарина отвечала вкусам публики, пользовалась благорасположением власти и была по-настоящему раскручена.
У Пушкина и его друзей не было, увы, ни благорасположения, ни аудитории, способной говорить на их уровне и их языке. Со своей стороны, больно щипала журнал и цензура, истово правя его публицистические статьи. Одни («Александр Радищев» Пушкина; записка «О древней и новой России» Н.М. Карамзина; стихотворение Ф.И. Тютчева «Два демона») не были пропущены вовсе, другие (военно-исторические статьи Д.В. Давыдова и парижские письма А.И. Тургенева) оказались безжалостно оскоплены.
Как же так? Ведь Пушкин – патриот, монархист, русский империалист – хотел продвигать самое национальное, самое необходимое для монархии консервативное направление, причем не какую-то обскурантистскую «консервацию» косности, но консерватизм просвещенный, консерватизм развития. Он желал вывести русскую мысль на широкую столбовую дорогу самосознания и «улучшения нравов», чуждую всяких революций и всякой стагнации. Неужели правительство это не понимало? Неужели Николай, с которым Пушкин еще в 1825 году заключил клятвенный союз, и который прекрасно знал, что имеет дело с «умнейшим человеком России» (как сам Пушкина тогда же и назвал), не мог помочь русскому гению, помочь самой России зажечь это пламя подлинного русского просвещения?
Увы, реальность, как это всегда и бывает, оказалась гораздо сложнее. Николай-то, может, и хотел, но уж слишком много недоброжелателей было у Пушкина в самых высших кругах. Слишком многих устраивал недалекий «патриотизм» Булгарина – Греча. А другие многие, наоборот, прекрасно понимали ту опасность, которой грозил им русский разворот мысли Пушкина. И прежде всего это прекрасно понимало высокопоставленное русское масонство, в тайных лабораториях которого уже ковался «орден русской интеллигенции». Именно ему, а вовсе не Пушкину и его друзьям – Гоголю, Петру Вяземскому, Одоевскому, Дельвигу, любомудрам-славянофилам – будет дано повести русскую общественную мысль по дорогам будущего, повести отнюдь не пушкинским уже путем, а по пути к революционной бездне, рекам крови гражданских и мировых войн ХХ века.
И в эту некруглую дату полезно нам вспомнить уроки не столь далекого прошлого.
Можегов В.И.
https://m.vz.ru/opinions/2021/4/23/1095664.html
«... с такими «рулевыми» общественной мысли нетрудно завести Россию в тупик, а то и довести ее до пропасти.
Более того, середина 30-х годов XIX века была временем, когда уже созревал «орден русской интеллигенции» – тот либерально-демократический анклав разночинного полупросвещения, рукой которого Россия и будет брошена в революцию...» Можегов В.И.
У певцов традиционализма (феодальный/рабовладельческий уклад) неизбывная вина лежит на кучке революционеров, способных "бросить страну в революцию". Как нужно оторваться от жизни трудящихся или настолько быть ангажированным, чтобы в упор не видеть вопиющих и нарастающих со временем безобразий развращенного безнаказанностью и безответственностью праящего класса собственников "Святой Руси", великого Рима и т.п. Как удобно валить все на Писаревых, Герценых и прочих недопросвещенных разночинцев.
Настоящему монархисту приходится регулярно врать об идиллии плодотворного сосуществования христианизированных рабовладельцев и христианизированных рабов
Под одобрительные кивки черносотенных братьев в рясах.
У Черных не отнять умения хлестать либералов, обслуживающих интересы торгово-ростовщических сословий. Никакой другой пользы от черных нет и не предвидится.
См. приказы по армии Колчака о наведении порядка среди нелояльного туземного населения: "Усмирение Розанов повел «японским» способом. Захваченное у большевиков селение подвергалось грабежу, мужское население или выпарывалось поголовно или расстреливалось; не щадили ни стариков, ни женщин. Наиболее подозрительные по большевизму селения просто сжигались»
Попытки современных черных приватизировать культурное и духовное наследие прошедших веков успешными быть не могут. Выдающися деятели культуры все необходимое и о либералах, и о рабовладелцах рассказали весьма убедительно.
В рядах Черных идеологов можно встретить идеалистов, предлагающих средствами увещевания смягчать нравы и пороки как податного населения, так и тиранов
«Не стыдно ль стен тебе, не только что людей?
(А Васька всё-таки курченка убирает.)
Как! быв честным Котом до этих пор,
Бывало, за пример тебя смиренства кажут,–
А ты… ахти, какой позор!
Теперя все соседи скажут:
«Кот-Васька плут! Кот-Васька вор!
И Ваську-де, не только что в поварню,
Пускать не надо и на двор,
Как волка жадного в овчарню:
Он порча, он чума, он язва здешних мест!»
(А Васька слушает, да ест.)
Тут ритор мой, дав волю слов теченью,
Не находил конца нравоученью.
Но что ж? Пока его он пел,
Кот-Васька всё жаркое съел.
2000 лет христианской увещевательной практики в Европе и России положительных результатов не принесли. Напротив, технический прогресс Каллигулам и Неронам дал в руки грандиозные инструменты потакания страстям человеческим. Беснование помещиков и ростовщиков приняло планетарные масштабы.
Социалисты предлагают лишить действующих и будущих тиранов самой возможности устраивать массовые убийства через ограничение прав частной собственности и ликвидацию частных институтов ростовщичества.
70 лет, пока либералы в союзе с Черными не прикончили Советскую власть, на территории СССР междоусобные войны были прекращены, растление и дебилизация стали уделом отдельных групп, а не государственных институтов, как сегодня.. Сразу после победы над Красными в святые девяностые, Синие восстановили институты Ростовщичества и Растления, а Черные с упоением предались любимому делу прошедших веков - организации побоищ.
Ноги и руки в окопах отрывает не "Можеговым", что объясняет узкополосный, секторальный пафос "Можеговых" и неуемное стремление легитимации иудейских практик скотоводов древней Аравии.
Катастрофа (революция) для "Можеговых" - лишение Тиранов с кучкой прихлебателей власти и собственности. Сотни миллионов сгинувших в войнах Черных на деньги Синих - ни о чем. Проблема геноцида индейцев шерифов не касаются.
Попытка пришить портрет Пушкина на знамена Черных не защитывается.
А.С. Пушкин (наше все) вышел из шаблонов иудейского мировосприятия, в которых погрязли христианствующие (на свой черный лад) имперцы. См. поэму Руслан и Людмила с комментариями представителей КОБ (например, 20.10.2015 Тайные коды Пушкина и современность. В.А. Ефимов)
Эрудиция ряда представителей черных идеологов заслуживает внимания, интеллектуальные техники, композиционные решения и т.д. - освоения полупросвещенным крестьянским/инженерным умом. Адм.
04.03.2021 Зеркало мира
Пушкин — действительно центральная тайна и разгадка России
«Поэт неба и земли» — так можно дословно с греческого перевести строку никейского символа веры о Боге-Творце. Но человек — образ и подобие Божие. И, как и он, — творец. Этим, главным образом, он отличается от ангелов. Этим он подражает Богу и становится отчасти равен ему… «Поэт неба и земли» — так можно сказать и о русском народе, и нет, вероятно, другого народа на земле, которому с большим правом подошло бы это имя. Да, народ-воин, народ-строитель, но, прежде всего, — народ-поэт. Душа которого зашифрована и раскрывается, прежде всего, в его поэтическом гении. В этом смысле Пушкин — действительно центральная тайна и разгадка России. Её альтер-эго, микрокосм её макрокосма, «мы в нашем высшем и вечном пределе». Пушкин — абсолютная «периодическая таблица» кодов Русской души, в которой зашифрована идея России, её смысл и её служение. Но чтобы все эти коды расшифровать, мы должны ещё более увеличить масштаб. И Пушкин даёт нам такую возможность. Как великий завершитель классической эпохи Европы. Как последний в ряду её классических гениев, писания которых составляют единый великий классический гипертекст. Томас Элиот заметил однажды, что величайшие гении человечества стоят как бы на плечах друг друга. И каждый следующий начинает там, где закончил предыдущий.
Вот Гомер — начало начал, золотая заря, утренний сон пробуждающейся Европы, классической арийской цивилизации. Гений ни с кем не сравнимый. Его Одиссей (Улисс) — это всечеловеческий дух, отправляющийся в великое плавание по Космосу и истории в поисках своего вечного Дома…
Следующий европейский титан, «отец Запада» Вергилий, начинает свой эпос об Энее из той же точки, что и Гомер, — пожара гибнущей Трои, но направляет своего героя к основанию Рима, к началу мировой истории, как мы её знаем…
Следующий в ряду великих, Данте, беря в поводыри Вергилия, покоряет духовный космос Центральных веков, создаёт совершенную хрустальную сферу Божьего мира, в центре которого сияет неукротимый человеческий дух, устремлённый к Абсолюту… Но уже ясно, что кинетическую энергию этого неукротимого духа не смирит даже «любовь, что движет солнца и светила», не удержат границы герметичного Космоса.
И вот, переступив грань этого сакрального мира божественной любви, человеческий дух обнаруживает себя в странном месте (и снаружи всех его измерений). Осколки хрустальной сферы, потрясённой взрывами Возрождения и Реформации, ещё отражают его смятение, но уже складываются в совершенно иную, потустороннюю сакральную географию. Которую англосаксонский гений Шекспира опишет как сумму человеческих страстей (отныне мир — это глобус) мирового Театра… А ещё через пару веков германский гений Иоганна фон Гёте положит последний предел стремлений фаустовского человека в его сделке с Мефистофелем…
Русский гений Пушкина является последним в этом ряду, на самом закате классической Европы: как вечерняя заря против утренней, в духе и силе Гомера… Является, кажется, лишь для того, чтобы, отряхнув ветхую чешую истории, обновить на миг зраки образа мира… Увидеть его, как в первый день творения, чтобы в последний раз указать на его сущностную суть, «сердце его сердца», как сказал бы Шекспир. Прощальным осенним взглядом окидывает он всю историю мира: пишет трагедию души Европы (в «Маленьких трагедиях») и архетип русской истории (в "Годунове" и "Медном всаднике") … Открывает грань чуда и присутствия Бога в самой обыденности и прозе жизни ("Повести Белкина") и символическую глубину бытия в эсхатологическом «цикле русских сказок»… Наконец, в последнем восхождении на Фавор («каменноостровский — евангельский — цикл») являет величие человеческого духа в завершающем "Памятнике"… Таким образом, Пушкиным оказывается запечатлён духовный остов всей европейской цивилизации двух с половиной тысяч лет. Запечатлён накануне её истребления…
Пушкиным кончается классическая эпоха. И начинается эпоха последнего разрушения, гибели традиционного мира. Вся великая русская литература, которую открывает Пушкин, — это литература, смотрящая в бездну погибели, летопись эсхатологического крушения. Уже Гоголь — не классик. Его оптика — сложная система телескопических линз, его зрение — циклопично, психоделично, причудливо. Через свои микро- и макроскопы он смотрит в адские разломы земной коры, в которых отражаются райские бездны (как в глазах его панночки-ведьмы отражаются луковки киевских церквей). Достоевский и Толстой как будто поделили Русскую душу: одному досталось все её бездонные бездны, другому — широта и безбрежность. А дальше — лишь констатация смерти человека доктором Чеховым, и — ряд загробных путешествий души в духе шумерских сказаний о Гильгамеше… Должны ли мы дойти ещё до наскальных росписей (Европа уже вся почти там, в пещерах) или, обратившись к Твороцу, найдём выход из лазаревого гроба?
«Держи ум во аде и не отчаивайся», — говорил преп. Силуан Афонский. А его ученик, арх. Софроний Сахаров, из апокалиптического огня мировых войн ХХ века увидевший звезду возрождения новой России, нового человечества, писал: «Перед нашими глазами совершается невыразимо великое чудо творения мира, творения богов, которое ещё не завершилось. «Завершение» обетовано в грядущем веке. Но и теперь уже, когда нетварный свет нисходит на нас, сей духовный процесс вызывает в недрах нашего духа восхищение, возносит мысль в обетованное нам Царство»… — в этих словах выражена вся суть мироощущения христианского Востока. И сегодняшнее дело России ничем, в сущности, не отличается от того, чем Россия всегда была и что всегда предпринимала: поднять флаг этого мироощущения насколько возможно выше, чтобы его могло увидеть как можно больше людей во всём мире. Ведь всё творение, вся тварь, по слову апостола Павла, «покорилась суете не добровольно», но «совокупно стенает и мучится доныне, с надеждою ожидая откровения сынов Божиих, … в надежде, что и сама освобождена будет от рабства тлению в свободу славы детей Божиих». (Рим. 8.19—22)
Можегов В.И.
Из цикла очерков "Народ всемирной симфонии"
Публикация: "Изборский клуб", № 9 (85)
https://zavtra.ru/blogs/zaklyuchenie_zerkalo_mira
22.02.2021 Код Пушкина.
Явление русской личности
Алмазный мост над расколом
Культура великого молчания… Безоконная монада, скрытая в себе самой, — так часто на Западе называют Средневековую Русь. На самом деле любую традиционную культуру можно назвать «культурой великого молчания». Традиционный мир живёт убеждением, что всё, что необходимо, уже сказано богами, и надо иметь весьма веские основания, чтобы начать говорить нечто перед лицом богов. Средневековая Европа пела григорианский хорал с VII по XVII век, не изменяя ни ноты… Японские статуи Будды I и XIX веков практически неотличимы. Таковы все «культуры великого молчания», в которых индивидуальность художника растворена в величии целого, которое он призван являть. Мысль, что человек, приступая к творчеству, должен говорить «нечто от себя», возникла в Европе лишь с началом Возрождения… и за очень короткое по историческим меркам время низвела культуру до полного вырождения…
Действительно: от "Слова о полку Игореве" до XVIII века включительно культура Руси почти не знает имён собственных (что всё же не означает отсутствия интенсивной жизни духа, великих памятников и великих имён: достаточно взглянуть на фрески Андрея Рублёва, Дионисия, Феофана Грека). К тому же вплоть до XVIII века сама Русь не умела говорить на языке Нового времени, и, без сомнения, действительно была замкнутой в себе самой «безоконной монадой». Это положение дел переломила реформа Петра…
В прологе "Зеркала" Андрея Тарковского доктор заставляет заикающегося мальчика сказать первое чистое слово. Таким первым чистым словом новой Руси, прервавшим тысячелетнее «великое молчание» «безоконной монады», стал Пушкин. С Пушкиным тысячелетняя культура Руси открылась, наконец, в мир и заговорила… Ибо, конечно, слово это не было первым воплем новорождённого, как можно было бы понять знаменитый афоризм Герцена о том, что «на призыв Петра образоваться Русь ответила грандиозным явлением Пушкина». Это было, и правда, новое слово, несущее в себе, однако, всю тысячелетнюю глубину великой культуры. Со всем её вечным содержанием. Вот откуда грандиозный, изумивший Европу взлёт, стремительное, «не по дням, а по часам» развитие русской мысли. Не из полной пустоты, как странным образом думали западники, но из тысячелетней бездны молчаливого духа
Мережковский рисовал причудливые схемы, описывая европейские культуры как грандиозные пирамиды, которые венчает фигура национального гения, например, Данте. Русскую же культуру представлял пирамидой, стоящей на своей вершине — Пушкине. Действительно, вся великая русская культура XIX века берёт начало в Пушкине. Гоголь, Достоевский, Толстой, их важнейшие темы, мысли, идеи берут начало в Пушкине и немыслеммы без него. Но откуда взялся сам Пушкин? Понятно откуда. Из тысячелетней «культуры великого молчания».
Пушкин не только стал вершиной «перевёрнутой пирамиды» петербургской культуры XIX века, но и увенчал собой другую, традиционную пирамиду. Стал точкой, окном, порталом, через который эта древняя культура, преобразившись в нём, явилась в Новый мир. «В христианстве исчез и обновился древний мир», — скажет Пушкин. Так же точно и в нём самом исчезла и возродилась культура Древней Руси. Возродилась не в архаике, конечно, а в своих сущностных интуициях, гениальных прозрениях, смыслах и идеалах. Все изначальные коды Русской души, о которых мы говорили, были преображены и явлены в Пушкине. Ничто не осталось потерянным безвозвратно. Космизм, симфонизм, всечеловечность народа-поэта, открытость откровению, доверие вдохновению, стремление к преображению человека и мира, наконец, эсхатологическое и мессианское сознание — все эти суперкоды Русской души, вся русская «культура сердца» (благодати, а не закона) была считана и переведена Пушкиным с церковно-славянского на новый язык русского самосознания. Пушкин не просто стал «ответом Руси» на «призыв образоваться», он стал целителем чудовищной раны, нанесённой Петром, целителем великого раскола, алмазным мостом, соединяющим Русь древнюю с новой Россией.
Но не только это. Ведь, конечно, прежде всего, явление Пушкина было явлением личности. Русской личности. Личности, до того скрытой в тени Космоса, не сознающей себя. В Пушкине Русь родила своё альтер-эго, свой микрокосм. Воплощение своей всечеловечности.
В сущности, всё содержание Нового времени заключено в явлении личности на горизонте истории. Титаны возрождения (Леонардо, Рафаэль, Микеланджело) обращают взгляд прежней эпохи, устремлённый к Абсолюту, — к человеку и открывают его автономное бытие: «не только Ты есмь, но и я есмь» — вот слово Возрождения, манифестации человеческой самости, подросткового, в сущности, комплекса, тут же обнаруживающего и надлом (Боттичелли) … Подобно вновь проснувшемуся Адаму (вспомним знаменитую фреску Микеланджело), осознающему своё бытие (мыслю, эрго сум) и самостоятельность (у меня есть руки, и они делают), Возрождение встало на ноги и, подобно Адаму Ветхому, пошло прочь от Бога… Буквально через каких то полвека оказавшись в перманентном аду революций, войн, распада и катастрофы «технического прогресса».
Русское Возрождение было несколько иным. Русским Возрождением стало Куликово поле, исихазм Сергия Радонежского («воззрением на Пресвятую Троицу побеждается рознь мира сего») и «Троица» Андрея Рублёва, в похвалу Сергию писанная. Достаточно сравнить «Джоконду» и «Троицу», чтобы всю разницу эту ощутить и понять. Первая — в сущности, новорождённая Ева, стремящаяся войти в бытие, метафора человеческой души. Вторая — трансцендентное Бытие в последний миг вечности перед актом Творения… Две эти работы онтологически и мистически связаны друг с другом, коррелируют друг с другом, но — будто разнесены по разным полюсам бытия: одна — полюс земли, другая — полюс неба. То же и с Ренессансом пушкинской петербургской культуры. Он очень сильно коррелирует, но самым разительным образом отличается от европейского. Он вообще другой. И личность — другая. Не европейская индивидуальность, но — личность симфоническая. Что же это такое, симфоническая личность?
Код симфонической личности
Христианский Запад, настоянный на августианстве и папском догмате, всегда был христоцентричен; христианский Восток, в центре которого стояло богословие Каппадокийцев, — троицецентричен. Через папский догмат, теорию «двух мечей» (папа, обладая полнотой духовной и мирской власти, делегирует второй меч светскому правителю) и феодальные отношения Запад планомерно шёл к индивидуализации и божественой фиксации человека земного, завершив свой путь феноменом Ницше: Бог умер, следовательно, я — бог и сверхчеловек.
Троицецентричный Восток, кружа в световых парадигмах своих высших созерцаний, пришёл к теории симфонии властей (патриарх заботится о вечном, император — о временном и материальном благополучии народа) и с этого времени никогда не мыслил человека как существо, ограниченное своей индивидуальностью. Человек, в понимании Востока, — это, скорее, диалог. Одно из изначальных значений слова личность, просопон (πρόσωπον — греч.) — находиться напротив…
Философствуя, Запад следовал скорее рационализму Аристотеля с его максимально правильным и удобным обустройством жизни на Земле. Восток же следовал идеалам «Государства» Платона, устроенного для преодоления человеческого и достижения божественного. В конце концов из рациональной «Суммы теологии» Аквината (и в принципе познаваемого Бога) явился сначала человек Возрождения с его титаническим бунтом против Абсолюта, а затем — «последний человек» Просвещения, замкнутый на себя и озабоченный лишь своими политическими правами.
Богословская же мысль Востока, отбив атаку гуманизма в «паламистских спорах» XIV в., проникает в Русь, зачиная наше альтернативное возрождение Сергия Радонежского и Андрея Рублёва. Это возрождение не захватило Русь целиком, как в эпоху Ярослава Мудрого. Да и свет этого возрождения был гораздо тоньше (его надо ещё уметь увидеть!). Надменный взгляд Нового времени, вооружённый механической оптикой, мало приспособлен для созерцания тонкого света духа. Сама природа того и другого света различна. Просвещенье льёт свой плоский мертвенный свет извне… Умный тонкий свет духа светит из глубины сердца. Человек нового времени осуществляет себя, завоёвывая окружающее пространство. Аскет-исихаст обращает ум в сердце и, погружаясь в его глубины, восхищается к солнцу Троицы, где находит незыблемые основания бытия. Понятно, что и результат двух видов завоеваний различен. Аскет стяжает мир, «всяк мир преимущий» и всяких царств выше, но который трудно пощупать руками. Человек Нового времени завоёвывает мир видимый, обращая его, как правило, в ад, зато плод его завоеваний вполне осязаем. Завоевание Америки, деятельность Ост- и Вест-Индских компаний и центробанков, Французская и промышленная революции, гражданские и всеевропейские войны — вот плоды западного просвещения. Свет русского возрождения сокрыт в учениках Нила Сорского, монастырях Русского Севера, фресках Рублёва и Дионисия…
После великого слома Петра, упразднения патриаршества, протестантизации церкви и иллюминции русской элиты французским просвещением свет русского возрождения мог угаснуть окончательно. Но у Провидения, вероятно, были иные планы: свет воссиял там, где его манифестации менее всего можно было ожидать, — в самом рафинированном и офранцуженном слое русской элиты. Пушкин родился в либеральнейшей семье, доме, где по русски не говорили, а на вечерах, где собирались самые яркие литераторы своего времени, читали Парни и Вольтера…
Позднее Ив. Ильин точно и ёмко скажет о выполении Пушкиным его культурной задачи по России: «Пушкин стоит на великом переломе, на гребне исторического перевала… Русская интеллигенция ещё не родилась на свет, а уже литературно западничает и учится у французов революционным заговорам. Русское дворянство… ещё не образовало своего разума, а уже утрачивает свою веру и с радостью начинает брать «уроки чистого афеизма»… Россия стояла на великом историческом распутье, загромождённая нерешёнными задачами и ни к чему внутренне не готовая, когда ей был послан прозорливый и свершающий гений Пушкина — пророка и мыслителя… А призвание его состояло в том, чтобы принять душу русского человека во всей ее глубине, во всём её объёме и… прекрасно оформить её… принять русскую душу во всех её национально и исторически сложившихся трудностях, узлах и страстях; и найти, выносить, выстрадать, осуществить и показать всей России достойный её творческий путь… Но в то же время Пушкин должен был быть сыном своего века и сыном своего поколения. Он должен был принять в себя все отрицательные черты, струи и тяготы своей эпохи, все соблазны и опасности русского интеллигентского миросозерцания — не для того, чтобы утвердить и оправдать их, а для того, чтобы одолеть их и показать русской интеллигенции, как можно и должно побеждать»(1).
Да, именно так. Пушкин был сыном своей эпохи и своего поколения. Он читал те же французские книжки и якобинские стишки. Его главными темами стали главные темы Нового времени: личность и свобода. Но выводы, к которым он пришёл, были диаметрально противоположны выводам западного просвещения. Вот они, совсем кратко.
Прежде всего, далеко не всякий человек для Пушкина личность. Личностью ещё надо стать! Личность у Пушкина всегда выше толпы, черни, стада. Личность — это, прежде всего, независимость мысли и поступка (не обязательно доброго, но обязательно смелого). Личность — это, используя гумилёвский термин, — пассионарий. Тот, кто готов рискнуть, пожертвовать положением, состоянием, жизнью. Риск — это, по Пушкину, знак свободного человека, в нём есть вдохновенье, следовательно — признак Бога. И тот, кто рискует, становится Ему ближе (ведь и Бог, творя мир, рискует). Таков Вальсингам, таков Гринёв, таков Пугачёв. Даже Онегин ставит свою жизнь на кон (в дуэли с Ленским), надеясь хоть как то расшевелить свою мёртвую душу.
Однако все эгоисты и самолюбцы (Алеко, Онегин, Герман) терпят у Пушкина крах. Победа достаётся тем, кто способен любить. И это, прежде всего, женские образы (ведь сама сущность женщины — любовь): Татьяна, Маша, капитанская дочка… Победы достигает тот, кто готов жертвовать собой, своей самостью, как, например, Пётр, который празднует своё примирение с врагом как победу над собой ("Пир Петра Великого").
А вот что Пушкину совершенно чуждо, так это демократический пафос «маленького человека». От «демократического человека» (да и самого слова «демократия») его тошнит почти физически. Демократические стада не слышат зова свободы. Уха черни не касается голос Бога, её привлекает лишь «презренная польза». «Подите прочь», указывает ей Пушкин и обращается к личности.
Что же делает человека личностью? Ответ Пушкина однозначен: почитание предков («любовь к отеческим гробам») и стремление к высшему («иная, лучшая потребна мне свобода»). Итак, если человек стоит в свободе на камне традиции и устремлён к совершенству — он на верном пути становления личности. Этот вывод пушкинского похода, как видим, во всех пунктах противоположен выводам либерально-демократическим. Либерал не верит ни в совершенство, ни в традицию, ни в свободу. Точнее, он любит себя и свои маленькие свободы, но, конечно, это совсем не та свобода, о которой говорит Пушкин. «Права» и «свободы», за которые цепляется либерал, вызывают у него лишь издевательские комментарии вроде: «И мало горя мне, свободно ли печать / Морочит олухов иль чуткая цензура / В журнальных замыслах стесняет балагура», и т.д.
При этом Пушкин любит человека во всех его проявлениях («у всякого есть ум, мне интересно со всеми, от будочника до царя»), он восхищается русским крестьянином (разговор с англичанином), уважает душу даже разбойника (Пугачёв), но ему ненавистен охлос, серость «последних людей», — этот цементирующий раствор либеральной демократии. Впрочем, сей «черни» много и в среде близких Пушкину аристократов, которых он не устает осыпать градом горящих эпиграмм…
Итак, личность по Пушкину — это отнюдь не всякая индивидуальность. И даже вообще не индивидуальность (с её превосходящим всё эгоцентризмом), но, скорее, нечто прямо ей противоположное — это, прежде всего, способность любить, обращённость к другому человеку, Богу. Личность — явление онтологического порядка.
Что мы хотим сказать? Вот, например, стихотворение "Буря" (1825):
Ты видел деву на скале
В одежде белой над волнами,
Когда, бушуя в бурной мгле,
Играло море с берегами,
Когда луч молний озарял
Её всечасно блеском алым,
И ветер бился и летал
С её летучим покрывалом?
Прекрасно море в бурной мгле
И небо в блесках без лазури;
Но верь мне: дева на скале
Прекрасней волн, небес и бури.
О чём оно? В трёх коротких строфах Пушкин выстраивает целостную метафизическую вертикаль: четыре стихии — земля, вода, воздух, огонь, — из которых сотворён мир и которые сейчас, в схваченное стихом мгновение, будто повторяют процесс творения мира. Всё здесь пронизано творческим вдохновением и увенчано образом девы в белом. Образе, конечно, эротическом: дева — объект любви. Но дело не только в апофеозе эроса, венчающего царства стихий. Перед нами апологетическое утверждение личности (в высшем её проявлении — красоте, любви, невинности), ценность которой признаётся выше всего Космоса, всей Вселенной, не так ли?
А теперь обратимся к православной антропологии, которая различает в человеке личность и природу: «Природа есть содержание личности, личность есть существование природы» (В. Лосский). Разница здесь та же, что и в трёх лицах Троицы, уникальных, но связанных единой природой. Хотя и в трёх лицах, но Бог един. Так же по своей природе едино и человечество: «люди обладают единой общей природой во многих человеческих личностях»(2). Личность каждого, однако, уникальна, непознаваема, не сводима к своей природе и — призвана царить над ней: личность способна делать выбор. Наконец, если природа человека, будучи «одной на всех», в настоящем падшем состоянии человечества разделена между индивидами, то личность — есть целое. Понятно, что то, что здесь мы называем словом «личность», далеко отстоит от слова «индивид», которым пользуется либеральная идеология.
«Мы привыкли считать эти два выражения — личность и индивид — почти что синонимами… Однако в известном смысле индивид и личность имеют противоположное значение; индивид означает извечное смешение личности с элементами, принадлежащими общей природе, тогда как личность, напротив, означает то, что от природы отлично. В нашем настоящем состоянии, сами будучи индивидами, мы воспринимаем личность только через индивида. Когда мы хотим определить, “охарактеризовать” какую нибудь личность, мы подбираем индивидуальные свойства, “черты характера”, которые встречаются у прочих индивидов и никогда не могут быть совершенно “личными”, так как они принадлежат общей природе. И мы в конце концов понимаем: то, что является для нас самым дорогим в человеке, то, что делает его “им самим”, — неопределимо, потому что в его природе нет ничего такого, что относилось бы собственно к личности, всегда единственной, несравнимой и “бесподобной”. Человек, определяемый своей природой, действующей в силу своих природных свойств, в силу своего “характера” — наименее “личен”. Он утверждает себя как индивид, как собственник собственной своей природы, которую он противополагает природам других, как своё “я”, — и это и есть смешение личности и природы. Это свойственное падшему человечеству смешение обозначается в аскетической литературе Восточной Церкви особым термином (αύτότης, φιλαυτία — греч.), или, по русски, “самость”, причём истинный смысл этого термина, слово “эгоизм”, не передаёт»(3).
Итак, личность, грубо говоря, есть нечто гораздо более возвышенное, нежели природа, которой она обладает: «личность свободна от своей природы, она своей природой не определяется» (там же). Личность вообще не детерминирована элементами Космоса, она — больше Космоса (что, кстати, прекрасно понимает и Пушкин, когда, например, утверждает: «Вращается весь мир вкруг человека»).
В своём становлении личность способна подниматься над своей падшей природой, отказываться от «частной собственности» обладания ею, отказываться «от собственной своей воли и видимости индивидуальной свободы, чтобы вновь обрести истинную свободу — свободу личности, которая есть образ Божий, свойственный всякому человеку»(4), преодолевать пространство и время, восходить к Солнцу Троицы и находить в ней последнее утверждение своего бытия.
Сказанное, быть может, не так просто. Однако доверимся интуиции: данное стихотворение действительно прекрасная иллюстрация святоотческого представления о человеке…
Кстати, и об «истинной свободе». На этот счет имеем удивительный манифест зрелого Пушкина ("Из Пиндемонти", 1836), начинающийся словами:
Не дорого ценю я громкие права,
От коих не одна кружится голова…
Отрицая все мелкие либеральные «свободы» «последних людей», к какой же свободе устремляется дух поэта? К царственой свободе личности («стойте в свободе, которую даровал вам Христос»):
…По прихоти своей скитаться
здесь и там,
Дивясь божественным природы
красотам,
И пред созданьями искусств
и вдохновенья,
Трепеща радостно в восторгах
умиленья.
Вот счастье! вот права…
Вот — высшая свобода истинно свободной личности, не цепляющейся за свою «собственность», свою «природу», но устремляющейся навстречу высшим энергиям вдохновенья…
Ещё удивительней другое стихотворение. Вообще — последнее, завершающее стихотворение Пушкина. В котором нам открывается апофеоз личности, побеждающей Космос. "Памятник" — это, по сути, царственный логос, поднимающийся над своей природой и Космосом и говорящий о своей последней победе:
…Нет, весь я не умру, душа
в заветной лире
Мой прах переживёт и тленья
убежит…
Более того, это логос-объединитель, логос-просветитель, собирающий вокруг себя народы и дарующий им глаголы жизни:
…И назовёт меня всяк сущий
в ней язык,
И гордый внук славян, и финн,
и ныне дикий
Тунгус, и друг степей калмык…
Гений, подобный пушкинскому, едва ли мог просиять в англосаксонском мире, слишком уж он далёк от всякой индивидуализации: это гений соборности, гений высшей симфонии бытия, гений симфонической личности, поднимающейся к Солнцу Абсолюта.
Да, пушкинская личность — это симфоническая личность, главным органом которой является сердце, а главным свойством — умение любить. Разница между симфонической личностью и либерально-демократической индивидуальностью примерно та же, как между «сынами неба» Бл. Августина (живущими любовью к Богу до ненависти к себе, т.е. своему греху) и «детьми земли» (живущими любовью к себе до ненависти к Богу).
Власть последних прекрасно иллюстрируют последние события на Западе: бунты «Антифы», BLM, ЛГБТ, с почти уже неприкрытыми проявлениями демонической природы, несущей гибель и самой себе, и всей человеческой культуре и цивилизации. Чистейший дистиллят зла, выведенный либеральной демократией путём селекционного отбора самого осадочного человеческого материала: «зло… есть влечение воли к небытию, отрицание бытия, творения Божьего, и, в особенности, — неистовая ненависть к благодати, которой мятежная воля ожесточенно противится. Став духами тьмы, падшие ангелы всё же остаются существами, сотворёнными Богом, и в своём самоопределении, противящемся воле Божией, они одержмы отчаянным стремлением к небытию, которого никогда не достигнут. Их вечному ниспадению в небытийность никогда не будет конца»(5). Этому порядку вещей и противостоит симфоническая личность, которую являет нам Пушкин. Личность, восхождению которой к Солнцу Троицы также никогда не будет конца. Ведь вечность — это не статика «золотых статуй», к тупику которых пришла западная схоластика (с её в принципе познаваемым Богом Аквината). Вечность — это полёт вдохновения в солнечные глубины Богопознания и самопознания, которому никогда не будет конца…
Оформление Русского Космоса
То, о чём мы говорили выше, может (и должно) лечь в основу будущей Русской идеологии, противостоящей тому окончательному вырождению либеральной демократии, которое мы наблюдаем сегодня на Западе. Именно русское понимание личности и свободы и вытекающее из него понятие общности должно стать её краеугольным камнем. Вот почему мы так подробно на этом остановились. Симфоническая личность — это, например, традиционная семья; это поэт, в которого «как в горнило стекаются» все звуки вселенной; это аскет, который «в сердце своём держит собор со всеми». Лучшим на земле образом симфонической личности является, несомненно, икона рублёвской "Троицы".
Но новые и вечные формулы личности и свободы, найденные Пушкиным, — это ещё не всё. Пушкин выступает как оформитель всего нового Русского Космоса.
«Поэт Неба и Земли, видимый же всем и невидимый» — так в буквальном переводе с греческого можно прочесть первый член Символа Веры. И если Творец Вселенной — Поэт, то и высшее Его творение, человек, созданный по Его образу и подобию, — тоже поэт. Первым делом Адама было дать имена вещам сотворённого для него мира, то есть — делам поэта. Не таким ли было и дело Пушкина? Делом Адама, ходящего по Божьему саду и как бы вторично в уме, в поэтическом даре, повторяющего дело Божьих рук, как заметил Вас. Розанов ("О пушкинской академии").
Заново открыть и перевести всю тысячелетнюю историю-культуру Руси на язык Нового времени; создать новый порядок вещей, в котором новая Россия могла бы жить, не потеряв ни себя, ни пяди своей духовной сущности, — таким было дело Пушкина. С которым он справился, скорей всего, даже не предполагая о всей серьёзности поставленой перед ним задачи. Просто, следуя интуиции своего гения. Всевышний вёл его только Ему одному известными тайными тропами… Вёл, как Адама Нового мира по своему извечному райскому саду… И тот считывал эти изначальные имена, называя все вещи знаки, чувства, стихии нового мира точными, понятными каждому русскому именами. «Пушкин говорит и поёт на праязыке… том языке, который у греков называется Logos Enthntos (внутреннее слово), чувственно неслышимое, в глубине духа дремлющее, ещё не высказанное, таинственно заронённое слово, которое не находит пока что выражения»(6).
С тех пор мы живём в Космосе, «придуманном» для нас Пушкиным. Конечно, Пушкин ничего не придумывал, он лишь переводил с языка богов. Примерно так же, как Бах переводил язык ангелов, низводя своим «хорошо темперированным клавиром» небеса на землю.
«Жить в глубочайшей цельности и искренности — божественными содержаниями — в совершенной форме…»(7) , — такова, по мнению Ив. Ильина, жизненная цель русского народа, найденная Пушкиным. Наконец: «Единственный по глубине, ширине, силе и царственной свободе духа, он дан был нам для того, чтобы создать солнечный центр нашей истории, чтобы сосредоточить в себе всё богатство русского духа и найти для него неумирающие слова»(8). «С тех пор в России есть спасительная традиция Пушкина: что пребывает в ней, то ко благу России; что не вмещается в ней, то соблазн и опасность. Ибо Пушкин учил Россию видеть Бога и этим видением утверждать и укреплять свои сокровенные, от Господа данные, национально-духовные силы»(9).
Революция духа.
Код преображения
Однако легко сказать: «жить в глубочайшей цельности и искренности — божественными содержаниями — в совершенной форме…» Но как это исполнить? Каковы конкретные задачи русского домостроительства?
Уже Чаадаев и Гоголь задались этими вопросами, увидев в Пушкине предтечу истинной революции духа, посланного России свыше.
Манипуляциями советской школы Чаадаева у нас принято записывать в «западники». Это был, однако, очень странный «западник». Влюблённый в старую христианскую Европу (сам себя он называл «христианским философом»), Европу новую, демократическую он презирал до глубины души. Считая Россию отвлечённой от великой истории христианского мира, он, однако, возлагал на неё великие надежды. И своего друга Пушкина видел чуть ли не пророком этого грядущего христианского возрождения. Достаточно почитать переписку Чаадаева — Пушкина, чтобы понять накал этого своеобразного мессианства.
Ещё дальше шёл Гоголь. В русской поэзии Гоголь увидел истинно пророческую мощь. В русских поэтах, прежде всего, Ломоносове, Державине, Пушкине, — пророческий сонм, идущий в авангарде русского возрождения. Сравнив Ломоносова с озарившей тьму молнией, Державина — с восходом, а Пушкина — с огнём, нисшедшим с небес и зажёгшим вокруг себя множество подобных огней, в самом себе Гоголь увидел пророка, который укажет людям на солнце России Вечной и призовёт Русь к духовному преображению и просветлению(10).
Для самого Гоголя Пушкин, несомненно, был камертоном, абсолютным критерием, настраивающим и исцеляющим многотрубный божественный орган его творческой души. Это магическое действие пушкинской поэзии, возвращающей целостность расколотой душе, Гоголь описал в небольшой и малоизвестной "Поэме о поэме", так им и не опубликованной (11). А затем экстраполировал своё мистическое откровение на всю Россию. Подсказанный Пушкиным сюжет "Мёртвых душ" Гоголь попытался обратить в поэму революции духа, надеясь, подобно Пушкину, зажечь огни вдохновения по всей Руси Великой. Задуманный трёхтомник виделся ему чем то вроде Божественной комедии Русского космоса: первый том — описание ада, второй — чистилища, третий — образ преображённой России и главного героя поэмы, Чичикова.
После гибели Пушкина, потеряв свой направляющий камертон и потерпев неудачу со вторым и третьим томом "Мёртвых душ", Гоголь попытался написать прямой манифест Русского возрождения: "Выбранные места из переписки с друзьями". Увы, плохо прочитанные и плохо понятые, "Выбранные места" произвели обратный эффект, инициировав раскол русской культуры на два враждебных лагеря. Это, вероятно, было уже неизбежно. В момент русского затмения, когда солнце Пушкина закатилось, поход Гоголя уже не мог принести удачи. Россия, подстреленная на взлёте (как была она подстрелена в нач. XIII века, на пике своего культурного, цивилизационного взлёта) покатилась в бездну революции. Однако несмотря на раскол, и революционнодемократическая, и консервативная ветви русской культуры продолжили развивать всю ту же центральную, заложенную Пушкиным мысль о преображении русского мира и человека. То, что именно это и было мессианским призванием Русского духа, стало окончательно ясно в 1880 м, когда Достоевский произнёс свою знаменитую «Пушкинскую речь»… Предотвратить движение России к революции речь эта, увы, уже не могла, однако осталась в истории русской культуры как ещё один «небесный огонь», брошенный словно из иного мира и озаривший русскую историю мгновением откровения. Речь Достоевского произвела мгновенный ошеломляющий эффект на русскую культурную элиту и стала прологом русского возрождения начала ХХ века. Возрождения, которое шло, правда, уже не под традиционалистскихристианскими знамёнами Гоголя, но под модернистскими знамёнами В. Соловьёва и его духовных детей — символистов. Грядущее преображение России и мира символисты видели в свете софийной мистики В. Соловьёва и декадентского ницшеанства: человек есть мост к сверхчеловеку…
Считается, что концом очередного русского возрождения стал большевистский переворот. Это не совсем верно. Русский большевизм был очень неоднороден и нёс в себе не только мощный разрушительный заряд откровенно антихристова мессианства (троцкизм), но и мессианства иного рода. Тоже, конечно, еретического, однако настоенного на несколько более традиционных основаниях русского космизма. Мы имеем в виду линию эмпириомонизма-богостроительства Богданова — Луначарского — Горького. Не до конца разгромленные Лениным идеи богостроительства контрабандно проникли в идеологическую ткань советского проекта, а некоторые из них легли в духовную основу сталинского имперского строительства.
Как ни странно, мистика богостроительства несла в себе черты, сходные с учением преп. Максима, и была вполне охранительной по отношению к русской древности. Богданов и Луначарский высоко ценили древнюю русскую культуру и вообще были весьма неравнодушны к изначальному русскому космизму (см. «Исповедь» Горького — своего рода гимн русского космизма и богостроительства). По своей сути эмпириомонизм-богостроительство представляли собой один из полуидеалистических изводов Русского всеединства. Богданов и Луначарский верили (а их веру с энтузиазмом разделял и Горький), что человечество как оно есть ещё не раскрыло своего настоящего потенциала и что в будущем его ещё ждёт преображение на путях коллективного (мы бы сказали — симфонического) творчества. Что, поднимаясь по путям интеллектуального и духовного развития, человечеству суждено достигнуть невиданного ныне единства воль, объединённой энергии которых будет достаточно, чтобы шагнуть «из царства необходимости в царство свободы», сотворить новую вселенную и, возможно, достичь бессмертия.
Идеи Богданова — Луначарского воплощались в проектах Пролеткульта и Пролетарского университета (все советское государство, по мысли Богданова, должно было обратиться в университет, воспитывающий нового интегрального многовекторного человека); и, наконец, в культе Пушкина, которого Луначарский считал истиным предвозвестником нового человечества.
Сталин не боялся использовать идеи Богданова — Луначарского, и многие из них (например, в сфере воспитания, социалистической экономики, культуры соцреализма) нашли то или иное воплощение в его имперском проекте.
В духе своего монистического мировоззрения Луначарский и Богданов высоко ставили юное национальное искусство Древней Руси. Луначарский считал, что тип русской культуры объективно превосходит тип культуры западноевропейской, и потому с большим вниманием подошёл к делу сохранения древнерусских памятников и древнерусской истории. Так, в рамках декрета СНК «О монументальной пропаганде» (30 июня 1918 г.) Луначарский распорядился установить памятник Андрею Рублёву. В это же время при Отделе по делам музеев и охране памятников искусства Наркомпроса была основана Всероссийская комиссия по сохранению и раскрытию древнерусской живописи под председательством И. Э. Грабаря. В том же году Комиссия предприняла работу по расчистке рублёвской "Троицы". Это было фактически первое настоящее раскрытие шедевра. За годы работы усилиями Грабаря и его соратников были расчищены и сохранены фрески новгородских и владимирских храмов, соборов Московского Кремля, древнерусские иконы, в том числе такие святыни, как Владимирская икона Богоматери.
Луначарский стоял и у истоков Института русской литературы (ИРЛИ), созданного на базе Пушкинского дома, в задачи которого входило изучение литературы XVIII–XIX вв. и древней русской литературы. Став первым директором ИРЛИ (1931–1933), Луначарский подготовил издание первого в Советской России полного собрания сочинений Пушкина.
Культ Пушкина, подготовленный Луначарским и введённый Сталиным в 1937 м, был, несомненно, важнейшим из воплощённых идей богостроителей.
Культ Пушкина в большой степени заменил народу отнятую у него христианскую религию (пушкинская поэзия — как питающее душу Евангелие) и культурно сцементировал душу народа, спасая её от распада. И, в конечном счёте, спасая от распада саму Россию. Можно сказать, что на своих могучих серафимовых крылах Пушкин пронёс русский народ через пропасть ХХ века. Сохранение русской культуры, в свою очередь, позволило взрасти в недрах КПСС русской партии…
На рубеже 1950—1960 гг. советская империя, переживающая бурное развитие НТР, готова была произвести мощный технологический рывок, открыв эру «цифрового социализма». СССР стоял на пороге настоящей компьютерной революции, лицом которой был акад. В. Глушков. Проект Глушкова ОГАС (Общегосударственная автоматизированная система) предполагал полную модернизацию советской плановой экономики, создание своего рода «нейронной сети» (на основе действующих телефонных сетей), которая бы не только связала собой все объекты народного хозяйства, но и способна была сама принимать решения управления на основе Госплана. В основе проекта лежали идеи Винера, А. И. Китова, учителя Глушкова, и А. Богданова, изобретателя интегральной науки тектологии. Амбициозный проект должен был охватить большую часть евразийского континента, интегрируя все фабрики и заводы плановой экономики. ОГАС позволяла не только контролировать онлайн любую точку гигантской советской экономики, но и мгновенно принимать решения, моделируя изменения и прогнозируя все проблемы до того, как они возникнут. «Понятно, что в такой ситуации человеческий фактор сводился к минимуму, а экономика становилась прозрачной и честной», — замечает американский автор. Уже тогда система далеко превосходила американские разработки и будущий интернет. Но мечты Глушкова шли ещё дальше. Он видел ОГАС как, по сути, новый план ГОЭЛРО на новом витке развития страны, как систему Искусственного интеллекта до рождения самой эры ИИ. Мечты Глушкова простирались до создания электронной валюты, последующей отмены денег и построения коммунистического общества изобилия. Проект лёг на стол Брежневу и Косыгину и вплоть до начала 1970 х был в центре внимания советской партийной элиты. Однако это было время, когда верх в СССР взяла космополитическая партия, похоронившая проект Глушкова и инициировавшая развитие экономики страны по пути либерализации (реформа Либермана) …
Но даже в 1980 х гг., когда партийное руководство окончательно выродилось в синклит старцев, когда почти уже все духовные связи со старой Россией и сталинской империей оказались оборваны, научно-технический прогресс и фундаментальная наука СССР показывали невероятные результаты (программы "Буран", "Термояд"), а его экономика (несмотря на массу нерешённых проблем) демонстрировала поразительную жизнеспособность…
Сегодня вопрос о революции духа, возрождении и преображении России снова остро встаёт перед нами. По сути становясь вопросом цивилизационного выживания. Едва ли мир стоял когда либо перед столь серьёзной опасностью, как сегодня. На наших глазах антисистемный проект мировой революции переходит к своей завершающей фазе — насильственному слому всей белой европейской христианской цивилизации и построению на её обломках единого нового цифрового мира под тотальным контролем банков и транснациональных корпораций. И, возможно, именно сейчас перед этой действительно апокалиптической опасностью миссия России как удерживающего, катехона, защитника традиционных устоев христианской цивилизации становится нам окончательно ясна, близка и понятна…
1. И. А. Ильин, Пророческое призвание Пушкина, СС, т. 6, кн. II, с. 45—48.
2. В. Лосский, очерк «Мист. Богословия Вост. Церкви», М. 1991, с. 92.
3. Там же, с. 92—93.
4. В. Лосский, очерк «Мист. Богословия Вост. Церкви», М. 1991, с. 93.
5. В. Лосский, очерк «Мист. Богословия Вост. Церкви», М. 1991, с. 99
6. И. А. Ильин. Пророческое призвание Пушкина, СС, т. 6, кн. II, с. 48
7 И. А. Ильин, Пророческое призвание Пушкина, СС, т. 6, кн. II, с. 55—56.
8 Там же, с. 67.
9 Там же, с. 68.
10 См. Н. В. Гоголь. В чём же, наконец, существо русской поэзии и в чём её особенность.
11 См. Н. В. Гоголь. «Борис Годунов. Поэма Пушкина», 1830.
Из цикла очерков "Народ всемирной симфонии"
Публикация: "Изборский клуб", № 9 (85)
Можегов В.И.
https://zavtra.ru/blogs/kod_pushkina
10.02.2021 Пушкин – это русский код возрождения.
10 февраля умер Пушкин. «Наше всё» он не потому, что великий поэт, а потому, что открыл Русскую личность и открыл личность в России. Но не совсем ту, которую открыло западное Возрождение и Просвещение.
@ О. А. Кипренский
Пушкина часто называют «русским возрождением и просвещением», имея в виду, что до Пушкина у нас вообще не обращали внимания на человека, а с Пушкиным мы наконец открыли для себя просвещенный Запад. Правда в этом суждении, как это обычно для русского либерала, перемешана с ложью. Пушкин действительно открыл Русскую личность и открыл личность в России, но не совсем ту личность, которую «открыло» западное Возрождение и Просвещение.
Справедливо: всё, в сущности, содержание Нового времени заключено в явлении личности на горизонте истории. Не стоит, правда, забывать и о том, что саму идею абсолютной Личности открыло христианство. И вот титаны возрождения (Леонардо, Рафаэль, Микеланджело) обращают взгляд прежней эпохи, устремленный к Абсолюту, – к человеку, и открывают его автономное бытие: «не только Ты есмь, но и я есмь» – вот слово Возрождения, манифестации человеческой самости, подросткового, в сущности, комплекса, тут же обнаруживающего и свой надлом (Боттичелли). Подобно вновь проснувшемуся Адаму (вспомним знаменитую фреску Микеланджело), осознающему свое бытие (мыслю, следовательно, существую) и самостоятельность (у меня есть руки, и они делают), Возрождение встало на ноги, и, подобно Адаму Ветхому, пошло прочь от Бога, буквально через каких-то полвека оказавшись в перманентном аду революций, войн, распада и катастрофы «технического прогресса».
Русское Возрождение было несколько иным. Русским Возрождением стало Куликово поле, исихазм Сергия Радонежского («воззрением на Пресвятую Троицу побеждать ненавистную рознь мира сего») и «Троица» Андрея Рублева, в похвалу Сергию писанная.
Достаточно сравнить «Джоконду» и «Троицу», чтобы всю разницу эту ощутить и понять. Первая – в сущности, новорожденная Ева, стремящаяся войти в бытие, метафора человеческой души. Вторая – трансцендентное Бытие в последний миг вечности перед актом Творения. Две эти работа онтологически и мистически связаны друг с другом, коррелируют друг с другом, но – будто разнесены по разным полюсам бытия: одна – полюс земли, другая – полюс неба.
То же и с Ренессансом пушкинской петербургской культуры. Оно очень сильно коррелирует, но самым разительным образом отличается от европейского. Оно вообще другое. И личность – другая. Не европейская индивидуальность, но – личность симфоническая. Что же такое симфоническая личность?
Пушкин родился в либеральнейшей семье, доме, где по-русски не говорили, а на вечерах, где собирались самые яркие литераторы своего времени, читали Парни и Вольтера. Он был сыном своей эпохи и своего поколения. Он читал те же французские книжки и якобинские стишки. Его главными темами стали главные темы Нового времени: личность и свобода. Но выводы, к которым он пришел, были диаметрально противоположны выводам западного просвещения. Вот они, совсем кратко.
Прежде всего, далеко не всякий человек для Пушкина личность. Личностью еще надо стать! Личность у Пушкина всегда выше толпы, черни, стада. Личность – это, прежде всего, независимость мысли и поступка (не обязательно доброго, но обязательно смелого). Личность – это, используя гумилевский термин, пассионарий. Тот, кто готов рискнуть, пожертвовать положением, состоянием, жизнью. Риск – это, по Пушкину, знак свободного человека, в нем есть вдохновенье, следовательно – признак Бога. И тот, кто рискует, становится Ему ближе (ведь и Бог, творя мир, рискует). Таков Вальсингам, таков Гринев, таков Пугачев. Даже Онегин ставит свою жизнь на кон (в дуэли с Ленским), надеясь хоть как-то расшевелить свою мертвую душу.
Однако все эгоисты и самолюбцы (Алеко, Онегин, Герман) терпят у Пушкина крах. Победа достается тем, кто способен любить. И это прежде всего женские образы (ведь сама сущность женщины – любовь). Победы достигает тот, кто готов жертвовать собой, своей самостью, как, например, Петр, который празднует свое примирение с врагом как победу над собой («Пир Петра Великого»). А вот что Пушкину совершенно чуждо, так это демократический пафос «маленького человека». От «демократического человека» (да и самого слова «демократия») его тошнит почти физически. Демократические стада не слышат зова свободы. Уха черни не касается голос Бога, ее привлекает лишь «презренная польза». «Подите прочь», указывает ей Пушкин и обращается к личности.
Что же делает человека личностью? Ответ Пушкина однозначен: почитание предков («любовь к отеческим гробам») и стремление к высшему («иная, лучшая потребна мне свобода»). Итак, если человек стоит в свободе на камне традиции и устремлен к совершенству – он на верном пути к становлению личности. Этот вывод пушкинского подхода, как видим, во всех пунктах противоположен выводам либерально-демократическим. Либерал не верит ни в совершенство, ни в традицию, ни в свободу. Точнее, он любит себя и свои маленькие свободы, но, конечно, это совсем не та свобода, о которой говорит Пушкин. «Права» и «свободы», за которые цепляется либерал, вызывают у него лишь издевательские комментарии, вроде: «И мало горя мне, свободно ли печать/Морочит олухов, иль чуткая цензура/В журнальных замыслах стесняет балагура», и т. д.
При этом Пушкин любит человека во всех его проявлениях («у всякого есть ум, мне интересно со всеми, от будошника до царя»), он восхищается русским крестьянином («Разговор с англичанином»), уважает душу даже разбойника (Пугачев), но ему ненавистен охлос, серость «последних людей» – этот цементирующий раствор либеральной демократии. Впрочем, сей «черни» много и в среде близких Пушкину аристократов, которых он не устает осыпать градом разящих эпиграмм. Итак, личность, по Пушкину, это отнюдь не всякая индивидуальность. И даже вообще не индивидуальность (с ее превосходящим все эгоцентризмом), но, скорее, нечто прямо ей противоположное – это, прежде всего, способность любить, обращенность к другому – человеку, Богу.
Личность – явление онтологического порядка. Она выше природы, выше космоса: «Но верь мне: дева на скале/Прекрасней волн, небес и бури», говорит Пушкин. И это не только апофеоз эроса, венчающий царства стихий, это и апологетическое утверждение личности (в высшем ее проявлении – красоте, любви, невинности), ценность которой признается выше всего космоса, всей вселенной. Личность вообще не детерминирована элементами космоса, она в центре космоса и она больше космоса: «Вращается весь мир вкруг человека», утверждает Пушкин.
В своем становлении личность способна подниматься над своей природой и, отрясая с себя прах этого мира, обретать истинную свободу. На этот счет имеем удивительный манифест зрелого Пушкина («Из Пиндемонти», 1836), начинающийся словами:
Не дорого ценю я громкие права
От коих не одна кружится голова...
Отрицая все мелкие либеральные «свободы» последних людей, к какой же свободе устремляется дух поэта? К царственной свободе личности («стойте в свободе, которую даровал вам Христос»):
...По прихоти своей скитаться здесь и там
Дивясь божественным природы красотам
И пред созданьями искусств и вдохновенья
Трепеща радостно в восторгах умиленья
Вот счастье! вот права...
Вот – высшая свобода истинно свободной личности, не цепляющейся за свою «собственность», свою «природу», но устремляющейся навстречу высшим энергиям вдохновенья. Еще удивительней другое стихотворение. Вообще – последнее, завершающее, стихотворение Пушкина. В котором нам открывается апофеоз личности, побеждающей космос. «Памятник» – это, по сути, царственный логос, поднимающийся над своей природой и космосом и говорящий о своей последней победе:
...Нет, весь я не умру, душа в заветной лире
Мой прах переживет и тленья убежит...
Более того, это логос-объединитель, логос-просветитель, собирающий вокруг себя народы и дарующий им глаголы жизни:
...И назовет меня всяк сущий в ней язык
И гордый внук славян, и финн, и ныне дикий
Тунгус, и друг степей калмык...
Гений, подобный пушкинскому, едва ли мог просиять в англосаксонском мире, слишком уж он далек от всякой индивидуализации: это гений соборности, гений высшей симфонии бытия, гений симфонической личности, поднимающейся к Богу. Да, пушкинская личность – это симфоническая личность, главным органом которой является сердце, а главным свойством – умение любить. Разница между симфонической личностью и либерально-демократической индивидуальностью примерно та же, как между «сынами неба» Блаженного Августина (живущими любовью к Богу до ненависти к себе, то есть своему греху) и «детьми земли» (живущими любовью к себе до ненависти к Богу).
Власть последних прекрасно иллюстрируют последние события на Западе: бунты Антифа, BLM, ЛГБТ, с почти уже неприкрытыми проявлениями демонической природы, несущей гибель и самой себе, и всей человеческой культуре и цивилизации. Чистейший дистиллят зла, выведенный либеральной демократией путем селекционного отбора самого осадочного человеческого материала: «зло... есть влечение воли к небытию, отрицание бытия, творения Божьего, и, в особенности – неистовая ненависть к благодати, которой мятежная воля ожесточенно противится. Став духами тьмы, падшие ангелы все же остаются существами, сотворенными Богом, и в своем самоопределении, противящемся воле Божией, они одержимы отчаянным стремлением к небытию, которого никогда не достигнут. Их вечному ниспадению в небытийность никогда не будет конца» (Вл. Лосский, «Мистическое богословие Восточной Церкви»).
Этому порядку вещей и противостоит симфоническая личность, которую являет нам Пушкин. Личность, восхождению которой никогда не будет конца. Ведь вечность – это не статика «золотых статуй», к тупику которых пришла западная схоластика, вечность – это полет вдохновения в солнечные глубины Богопознания и самопознания, которое бесконечно.
Можегов В.И.
https://m.vz.ru/opinions/2021/2/10/1083118.html
19.10.2020 Кому была выгодна смерть Пушкина.
Как поэтический и философский гений, как глава русской национальной партии, Пушкин был, несомненно, самым опасным врагом революции. И ради успеха дела должен был как можно скорее уйти с дороги.
@ Global Look Press
Традиционно день Царскосельского лицея (19 октября) исполнен умиления и ностальгии. Да, все мы с нежностью относимся к своей юности. Что уж говорить о Пушкине, который пронес любовь к своей альма-матер и дружбу с лицейскими друзьями через всю жизнь. Но мы хотим поговорить не об этом. Скорее – о темной, теневой стороне тех светлых лет, той тени, которую лицей бросил на юного Пушкина и которую он так же, как светлую память о нем, пронес через всю жизнь и которая в конце концов и убила его.
Стихи 1836 года к 25-й лицейской годовщине особенно полны этой тревожной сгущенной тени, смутных догадок, мрачных предчувствий. Пушкин, как известно, даже не смог дочитать их, слезы хлынули из его глаз, и он бежал прочь.
Действительно, стихи эти проникнуты грозными историософскими мотивами и эсхатологическими предзнаменованиями, не оставляющими места нежности и умилению... За ними скорее открывается черная гудящая бездна, встает исполинская мрачная тень революции:
...Припомните, о други, с той поры,
Когда наш круг судьбы соединили,
Чему, чему свидетели мы были!
Игралища таинственной игры,
Металися смущенные народы;
И высились и падали цари;
И кровь людей то Славы, то Свободы,
То Гордости багрила алтари...
И едва ли случайно, что эти, самые яркие, мощные и тревожные историософские стихи Пушкина связаны с лицейской годовщиной. Ведь именно в лицее Пушкин лицом к лицу столкнулся с революцией.
Пушкин родился в крайне либеральной семье, что на пороге «просвещенного» XIX века было скорее правилом, нежели редкостью в высшем свете.
По-русски в семье не говорили, книжные полки были заставлены вольтерьянской литературой, и отец, и дядя Пушкина, Василий Львович, состояли в масонских ложах. Масонство вообще было тогда в большой моде, а масонские организации имели тогда в России официальный статус. Среди лицейских преподавателей Пушкина также немало было людей крайне либеральных взглядов. Точнее сказать, Московский университет и Царскосельский лицей стали тогда настоящими рассадниками масонских идей.
Сам проект Царскосельского лицея, согласно распространенному мнению, был написан швейцарским масоном Лагарпом (воспитателем Александра I) и иллюминатом М. Сперанским. Лицейские преподаватели и профессора, такие как Гаугеншильд, Кошанский, были членами масонских лож, а воспетый Пушкиным Куницын преподавал нравственную логику и философию совершенно в духе французских просветителей. Теми же идеями был пропитан директор лицея В. Ф. Малиновский. Дельвиг, Батенков, Бестужев, Кюхельбекер, Измайлов были членами той же ложи «Избранный Михаил», что и проф. Кошанский.
Одним словом, ничего удивительного в том, что из лицея, задуманного царем как школа для «юношества особо предназначенного к важным частям службы государственной», вышли не столько верные служители державы, сколько члены тайных антиправительственных обществ. (Что опять же является скорее правилом, нежели исключением не только для России вчерашней и сегодняшней, но и для всего Нового времени в целом. Достаточно взглянуть на бурлящие сегодня леволиберальным экстремизмом Соединенные Штаты).
Неудивительна и революционность (более все же напускная и выпендрежная) юного Пушкина, которому, как он позднее признавался, лестно было видеть себя человеком дерзким и «опасным для правительства». Таким было само то время. Русское офицерство после победы над Наполеоном вернулось из Парижа насквозь пропитанным революционными просветительскими идеями. Так, например, П. Чаадаев, близкий друг Пушкина, вступил в масонскую ложу, возвращаясь из Франции. В «Записке декабриста» (Лейпциг, 1870) Н. И. Лорер писал: «цвет офицеров гвардейского корпуса вернулся домой с намерением пересадить Францию в Россию. Так образовались в большей части лучших полков масонские ложи с чисто политическим оттенком».
Да, это было время настоящего расцвета русского масонства. И все же ни революционером, ни масоном Пушкин не стал. Даже совсем юным, в самых «революционных» своих стихах, «Кинжале» и «Вольности», он выступает, по сути, лишь за конституционную монархию. А будучи принятым в кишиневской ссылке в ложу «Овидий», тут же, как замечают исследователи, становится «уснувшим братом». Это вообще была крайняя точка пушкинского «экстремизма», и с этого же момента он начинает быстро и неуклонно праветь. Что и неудивительно: человеком он был умным («самым умным человеком России», по признанию царя), не по годам развитым, умеющим отличить ясную мысль от пустой демагогии.
Вот пара примеров.
Встретившись с Пестелем, перед которым благоговели соратники и которого рекомендовали ему как человека великого ума, Пушкин был сильно разочарован. Ум нового пророка он нашел слишком отвлеченным, набитым книжными схемами, а о его сердце заметил, что «властность его граничит с жестокостью» (Липранди).
Еще менее впечатлил Пушкина Рылеев, «Думы» которого он назвал совершенной дрянью, заметив, что их название происходит от немецкого «думм» (дурак). Так, познакомившись с лучшими из масонов и революционеров своего времени, Пушкин нашел их дураками, гордецами и проходимцами в духе Верховенского («Бесы»).
Позднейшее отношение поэта к масонству вполне передает рассказ Соболевского, на вопрос которого, почему он не примкнул к братству, Пушкин ответил: «Разве ты не знаешь, что филантропическое и гуманитарное общество, даже и самое масонство, получило от Адама Вейсгаупта направление подозрительное и враждебное, существующим государственным порядкам. Как же мне было приставать к ним?»
То же касается и модного тогда атеизма. «Единственный умный афей», образ мысли которого Пушкин в одном из своих кишиневских писем признает неутешительным, но «к несчастью, самым правдоподобным», англичанин Гутчинсон, уехав в Англию, становится ревностным англиканским пастором. Тем временем и гений Пушкина делает свое дело, уча его «удерживать вниманье долгих дум» в Михайловской ссылке...
Одним словом, к 1825-му, году декабристского заговора, Пушкин предстает уже вполне зрелым государственником и монархистом. Что и являет его встреча с царем 8 сентября 1826 г. в Чудовом монастыре, который оба оставляют совершенно довольные и очарованные друг другом. И с этого же времени лучи славы первого поэта России, в которых купался он все эти годы, начинает тускнеть. Высший свет смотрит на поэта, вступившего в искренний союз и дружбу с царем, все более холодно и отчужденно.
Хотя масонство в России было запрещено еще указом Александра от 1822 г., масоны никуда не делись. Легко закрыть ложу, труднее переменить ум. Со времени указа одни ложи ушли в подполье (подобно южному и северному обществам декабристов), другие же заменили светские петербургские салоны. В Петербурге 1830-х годов было три больших великосветских салона: графини Нессельроде, графа Кочубея и Хитрово-Фикельмон. В двух первых Пушкина ненавидели, в третьем его принимали и даже любили. Но и здесь его окружало немало врагов, и именно здесь он встретил Дантеса. Что уж говорить о двух первых, кишевших масонами и врагами традиционной России.
Главным центром заговора против Пушкина стал салон графини Нессельроде. Дом министра иностранных дел графа Нессельроде (пост он занимал более 33 лет) был в то же время центром «немецкой придворной партии». По-русски здесь не говорили (включая самого Нессельроде, выходца из немецко-французской гугенотской семьи, за 70 лет карьеры в России так толком и не выучившегося туземному языку). В салоне графини Нессельроде (которую великий князь Михаил Павлович колко называл «господин Робеспьер») своими были Геккерны и другие «русские иностранцы», составляющие свой, протестантско-масонский мир. Мир, крайне двуличный по своему духу, мир самых высоких масонских посвящений.
Сам Нессельроде, на словах – преданный государю консерватор, на деле несет львиную часть ответственности за международную изоляцию России, Крымскую войну и крах Священного союза. Именно здесь, в доме Нессельроде, плелся клубок заговора против Пушкина. Отсюда, по всей видимости, ушел и так называемый Диплом рогоносца (написанный на министерской бумаге и изобилующий масонской символикой), ставший спусковым крючком роковой дуэли. Помимо личной ненависти, которую граф и графиня Нессельроде питали к Пушкину за его злобные эпиграммы, ведущую роль в травле поэта играли все же политические мотивы.
В то время как Пушкин уже был неофициальным лидером русской национальной партии (уже прогремели его «Бородинская годовщина» и «Клеветникам России»), загнанное в подполье масонство снова являлось на свет в виде нарождающегося «ордена русской интеллигенции». Которому конкуренты на политическом поле были отнюдь не нужны.
И вот какая странность: в то время как пушкинские политические издания одно за другим неизменно закрывались, а самому ему было запрещено покидать не только страну, но и столицу, «крестные отцы» интеллигентского ордена, Герцен и Белинский, действовали практически беспрепятственно, легко перемещаясь через границы, издавая свои журналы и налаживая связи под «бдительным оком» III Отделения графа Бенкендорфа, большого друга графа Нессельроде.
Известный исследователь русского масонства В. Иванов считает (с ним соглашается и А. Башилов), что сам Бенкендорф был деятельным масоном, а его проект Третьего отделения, поддержанный царем, имел своей целью покрытие деятельности запрещенного масонства. Так это или нет, достоверно сказать невозможно. Не может не вызывать подозрения, однако, тот факт, что жандармы III Отделения, посланные не допустить роковой дуэли, были посланы Бенкендорфом в противоположном от Черной речки направлении. Это могло быть как ошибкой, так и расчетом, но очевидно, что причины уничтожить Пушкина у профессиональных творцов революций были самые веские.
И дело тут, конечно, не только в предательстве (уснувший брат) и отступлении от идеалов ордена. Как поэтический и философский гений, как глава русской национальной партии, Пушкин был, несомненно, самым опасным врагом революции. И ради успеха дела должен был как можно скорее уйти с дороги.
Можегов В.И.
https://m.vz.ru/opinions/2020/10/19/1066027.html
18.06.2020 Как Пушкин примирил западников и славянофилов.
18 июня 1880-го в Москве был открыт памятник Александру Сергеевичу Пушкину. Вроде бы просто памятник, хотя и выдающийся. Но это событие оказало огромное влияние на русскую жизнь.
@ Антон Кардашов/Агентство «Москва»
18 июня 1880 года в Москве был открыт памятник Александру Сергеевичу Пушкину. Событие, оказавшее огромное влияние на русскую жизнь и проникнутое особым символизмом. Чем же оно оказалось знаменательным?
Начнем с того, что инициатива установки памятника исходила от выпускников Царскосельского лицея. Но первый сбор средств, объявленный еще в 1860 году, не вызвал никакого ажиотажа. Так что через 10 (!) лет пришлось объявлять вторую подписку. Как видим, современникам идея установить памятник великому русскому поэту не казалась чем-то столь уж важным и необходимым.
Вообще, справедливо замечание Ахматовой, что Пушкин во второй половине 19-го века «был полузабыт», а культ его теплился лишь в культурной элите, почти в «секте». Властитель дум разночинной интеллигенции Виссарион Белинский еще в 1834-м «похоронил» Пушкина, объявив, что поэт «кончился», а вместе с тем кончилось и его влияние... Либеральные критики 60-х вообще не находили в Пушкине ничего примечательного.
Особо отличился тогда проворный журналист Д.И. Писарев (стараниями большевиков не забытый и до сих пор), в статьях которого Пушкин представал светским бездельником, предающимся романтическим мечтаниям в тот момент, когда время требует «борьбы за народное счастье». Мелкий человечишка, исполненный внутренней пустоты, духовной нищеты и умственного бессилия, которому удается красиво описывать мелкие чувства, дрянные мысли и пошлые поступки – эта писаревская карикатура на Пушкина стала эталоном либерального взгляда. И по сей день та или иная либеральная голова готова всплыть на поверхность и артикулировать нечто подобное, лишь только представится случай.
Тогда же, в эпоху разгула писаревщины, граф Голенищев-Кутузов дал точное определение тогдашним «шестидесятникам», назвав их «нашествием варваров на русскую литературу» и отвечая на их «дикое требование» к литературе предоставить «вещественную пользу» бессмертным пушкинским: «Подите прочь – какое дело поэту мирному до вас?».
Однако с разгулом варварства, обосновавшегося в демократическом лагере и свившего гнезда в демократической прессе, надо было что-то делать. Противостоять этому непрестанно гудящему сонму библейской саранчи всерьез в то время мог, наверное, один Достоевский.
В романе «Бесы» (1871-1872) писатель вполне ясно открыл метафизическую природу явления. Но требовалось нечто еще. Указав на духовную чернь, бесов, разыгравшихся, когда солнце русской культуры закатилось, следовало теперь указать и на само солнце. И открытие памятника, установленного на собранные почитателями пушкинского таланта деньги, оказалось как нельзя кстати.
Подобно Гоголю, Достоевский боготворил Пушкина, и, как и Гоголь, всю жизнь черпал у него свои сюжеты: «Быть может весь мир создан в форме совершенного пушкинского стихотворения», заметил он устами одного из своих героев. Состояние же русской мысли в момент рождения его «Пушкинской речи» прекрасно иллюстрирует эпизод, описанный в «Дневнике писателя», когда на похоронах Некрасова, в ответ на попытку Достоевского призвать имя Пушкина как первого русского поэта, из толпы собравшейся молодежи слышаться крики: «Некрасов выше Пушкина, выше Лермонтова! Те были только байронисты!».
В общем, Достоевскому становится ясно, что пришло время «обновить зраки образа» русской культуры. И на следующий год такая возможность представляется. В июне 1880 года на открытие памятника Пушкину в Москву съезжается вся творческая элита России (кроме, разумеется, графа Льва Толстого, вконец уже опростившегося и не понимающего, зачем нужно открывать памятник какому-то поэту, а не «генералу или чиновнику, которые хотя бы дело делают»).
Символично и то, что на памятнике оказались выбиты слова, цензурированные в свое время бедным Жуковским: «Что прелестью живой стихов я был полезен//И милосердие воспел» (вместо: «Что в мой жестокий век восславил я свободу и милость к падшим призывал»)... Настоящие строки поэта будут восстановлены лишь в 1937-м, когда произойдет новое возрождение культа Пушкина уже в Советской России. К тому времени памятник уже переместится со своего места на Тверском бульваре напротив Страстного монастыря на противоположную сторону, а сам монастырь будет взорван большевиками.
После торжественного открытия памятника состоялся «литературный съезд», на котором левые и правые, либералы и славянофилы произносили свои речи о Пушкине: Тургенев, Островский, Ив. Аксаков... Но подлинным событием стала, конечно, речь Достоевского. Которой удалось почти невозможное: примирить в образе Пушкина «западнический» и «славянофильский» векторы русской мысли и указать на всемирное значение Пушкина и Русской идеи.
Речь Достоевского как будто взорвала все привычные русла, по которым кипела вражда западников и славянофилов, и вызвала в самый момент произнесения почти мистическое восхищение. А. Плещеев вспоминал неистовство, которое овладевало аудиторией по мере того, как Достоевский читал свою речь. Так что в конце концов прослезился даже И.С. Тургенев. «Отношения между этими двумя писателями, – замечает Плещеев, – не были тогда близкими и кто это знал – а знали почти все – были потрясены происходящим. Словно вот они обнялись и расцеловались».
«Когда Достоевский закончил свою речь, – продолжает Плещеев, – восторги публики перешли границы. Толпа, особливо молодежи, бросилась к эстраде, крича... Шум несся страшный, как будто рычало невиданное чудовище... Потрясающее впечатление, произведенное речью Достоевского, перенеслось с быстротой молнии за стены Благородного Собрания в город и можно без преувеличения сказать – выросло в историческое событие. Только о Достоевском в Москве и говорили. Казалось, весь праздник Пушкина заключался только лишь в этой речи...» (А. Плещеев, «Пушкинский праздник в Москве. 1880»).
Ив. Аксаков, вынужденный говорить после триумфа Достоевского, заключил общее мнение собрания в таких словах: «Вчера еще можно было толковать о том, великий ли всемирный поэт Пушкин или нет; сегодня этот вопрос упразднен; истинное значение Пушкина показано, и нечего больше толковать!».
Что же такого сказал Достоевский в своей речи? Он, можно сказать, начал там, где закончил Гоголь, доведя мысль его о Пушкине, как единственном и чрезвычайном явлении русского национального духа, до логического конца: не только чрезвычайное, но и пророческое, не только национальное, но и всемирное!
Доказав этот центральный тезис, Достоевский заявил наконец и о своей глубокой вере в народные силы русской души, способной примирить все мировые противоречия: «Ибо что такое сила духа русской народности, как не стремление ее в конечных силах своих ко всемирности и ко всечеловечности?». Стать русским – значит, стать всечеловеком, братом всех людей, указать исход европейской тоске. И, наконец, изречь окончательное слово великой гармонии, «братского окончательного согласия всех племен по Христову евангельскому закону!» – вот наше всемирное назначение, и вот где Пушкин истинно пророк! Вот где всё недоразумение борьбы наших западников и славянофилов, консерваторов и либералов. Жил бы Пушкин долее, он разъяснил бы «всю правду стремлений наших» гораздо яснее. Но, увы, теперь все это лишь «великая тайна», которую нам предстоит разгадывать без него...
Значение речи Достоевского было огромным. Прежде всего она стала рубежом, положившим конец писаревщине, которая была с этого момента безоговорочно осуждена. «Духовная аристократия» вынесла свой вердикт. Отныне место Пушкина, как первого русского поэта, стало бесспорным. Пушкин был не только утвержден в звании величайшего русского поэта; не только обрел всемирный (вообще, свойственный Руси-России) масштаб; речью Достоевского был задан открытый в будущее мощный импульс – к некоей грядущей точке откровения, осознания, разгадки. Так что вся последующая наша пушкиниана (куда бы ее порой не заносило) кажется рожденной импульсом этой речи...
Символично, впрочем, и то, что этот миг примирения оказался действительно лишь мигом, и уже буквально на следующий день война западников и славянофилов закипела с новой силой. Тот же Плещеев пишет, как на торжественном обеде в честь гостей праздника М. Катков поднял бокал за единение писателей, прекращение раздоров и деление на либералов и консерваторов, Тургенев же, не протянув Каткову руки, встал и вышел из-за стола, а за ним последовали все его единомышленники. Тут же следом «московское общество разделилось на две части, и та часть, которая сочувствовала Тургеневу, оказалась куда больше, нежели почитателей Каткова...».
Но хотя этот момент единения русской культуры оказался почти иллюзорным, он все-таки был. Символично, что свою речь Достоевский читал 8 (20) июня 1880 года – день, на который в тот год пришелся праздник Троицы, день рождения Христианской Церкви – нового духовного единства нового мира.
И событие «Пушкинской речи» действительно можно назвать подобием такого рождения. Или – пророчеством о судьбе России? Возможно, если бы Пушкин не был убит, Россия воочию явила бы пример такого единства? Очевидно, во всяком случае, что эхо этого события русская история слышит до сих пор – и несомненно будет слышать, пока стоит Россия. И сегодня, когда новые варвары в Америке и Европе крушат памятники, стирая историю цивилизации, самое время нам об этом вспомнить ...
Можегов В.И.
https://m.vz.ru/opinions/2020/6/18/1045199.html
21.03.2020 Шифр Онегина. Что хотел сказать Пушкин.
|
|
В. Козаровецкий
Исследователь литературных мистификаций, переводчик, издатель Владимир Козаровецкий на основе текстовых источников и фактов из биографий показывает, кто был прототипом Евгения Онегина. В чем заключается гениальность приема, который искользовал Александр Сергеевич Пушкин. Почему роман на самом деле является уникальным сатирическим произведением.
05.03.2020 Мистификация столетия. О чём написана одна из лучших наших сказок.
|
|
В. Козаровецкий на основе текстовых источников и фактов из биографий доказывает, что именно Александр Сергеевич Пушкин написал "Конёк-горбунок".
"Литературная мистификация как самостоятельный вид искусства".
Владимир Козаровецкий
|
|
10.02.2020 С живым Пушкиным Россия избежала бы революции.
Зрелый Пушкин был убежденным монархистом, а кредо его политической доктрины было совмещение фундаментальной традиции с необходимостью поступательного развития страны. Лучшие изменения те, которые происходят от одного улучшения нравов, без всяких насильственных потрясений.
Февраль, месяц, когда вновь наступают дни, посвященные главной, быть может, русской трагедии – безвременной гибели главного русского поэта. Останься Пушкин жить – и многое в нашей жизни, возможно, пошло бы по-другому.
В последние годы своей жизни Пушкин, как мы знаем, активно занимался публицистикой, выпускал журнал и газету. Его зрелой идеологией был свободный консерватизм, а его искренним желанием было участие в общественно-политической жизни страны. Пушкин хотел выпускать издание, которое могло бы стать разумным, культурным рупором правительства.
Разумеется, и в зарождавшейся полемике между западниками и славянофилами он принял бы живое участие, и едва ли «умнейшему человеку России» (выражение императора Николая) нашлось бы здесь много конкурентов. Пушкин прекрасно знал и правый, и левый лагерь русской мысли, а его собственная мысль возвышалась над аргументами обоих лагерей.
Иными словами, взвешенное мнение Пушкина могло бы стать решающим в этой полемике, и России удалось бы избежать и рокового раскола мысли 40-х, и безумной варваризации и экстремизма разночинной интеллигенции 60-х, а, следовательно, и самого революционного вектора, по которому покатилась Россия.
Зрелый Пушкин был убежденным монархистом, а кредо его политической доктрины было совмещение фундаментальной традиции с необходимостью поступательного развития страны. Вспомним его знаменитую формулу: лучшие изменения те, которые происходят от одного улучшения нравов, без всяких насильственных потрясений... Это кредо, вероятно, и стало бы магистральным направлением его общественно-политической мысли.
Другим направлением деятельности Пушкина стала бы, несомненно, история. Он закончил бы свой фундаментальный труд по истории Петра Великого и, несомненно, закрыл бы многие важные вопросы, касающиеся этого судьбоносного для России времени, дав принципиальные оценки деятельности Петра.
И здесь, думается, главной мерой пушкинского взгляда стало бы равновесие. Вспомним знаменитый афоризм Герцена о том, что на призыв Петра образовываться Россия ответила грандиозным явлением Пушкина... Что касается самого Пушкина, зрелый взгляд его на деятельность Петра был бы, думается, таким: Петр был великий преобразователь, революция которого была необходима и неизбежна, поскольку иначе Россию ждало бы безнадежное техническое отставание и гибель. Однако слом русского самосознания, вызванный этой революцией, был громадной трагедией. Следовательно, травму, нанесенную Петром, необходимо залечить. И сам Пушкин мог бы стать таким необходимым мостом между старой и новой Россией, между традицией и современностью, без огульного отрицания Запада славянофилов и без подобострастного поклонения каждой новой европейской моде западников. И, конечно, результаты этой цивилизационной работы Россия увидела бы гораздо быстрее, нежели это случилось в нашей реальной истории.
Наконец, колоссальным оказалось бы влияние Пушкина на плеяду русских поэтов и писателей. Прежде всего иначе сложилась бы судьба Лермонтова и Гоголя. Первый, скорее всего, не умер бы так рано, и мы увидели бы расцвет его зрелого таланта. Что же до Гоголя, то он смог бы, вероятно, завершить свою великую трилогию «Мертвые души».
Несомненно, прав Аксаков, утверждавший, что смерть Пушкина была главной причиной всех болезненных проявлений духа Гоголя. Лишившись точнейшего духовного камертона, которым для Гоголя и был Пушкин, он заболел душой и не смог закончить начатый труд. Замысел которого был поистине грандиозен.
Гоголь мечтал о преображении русской жизни. И магистральный труд его был посвящен этому чаемому преображению. Поэма «Мертвые души» задумывалась, как своего рода «Божественная комедия» Данте, отраженная в судьбе России. Первый том должен был стать своего рода «Адом», второй – «Чистилищем», а третий – «Раем», где и Чичиков, и другие герои должны были предстать обновленными людьми новой обновленной России...
Книга Гоголя, которая под трезвым взглядом Пушкина, вышла бы, конечно, гораздо более зрелой и обдуманной, могла бы лечь в основу программы действительных русских преобразований. Программы, которая, похоронив безумные мечтания революционной интеллигенции, бросила бы русскую «птицу-тройку» вперед, по пути духовного обновления.
Несомненно, Россию, ведомую такими пророками, как Пушкин и Гоголь, ждала бы более счастливая судьба и ясный путь, нежели тот, по которому повели ее Герцен, Белинский и демократы 60-х...
Остановимся, наконец, и на том моменте деятельности Пушкина, который сам он считал, видимо, главным в своем творчестве. Главной темой Пушкина, с которой он пришел и раскрытию которой посвятил свою жизнь, была, несомненно, тема человеческой личности и ее духовного обновления. Таковы все пушкинские герои. Таков, например, Онегин. Вся эта поэма – о попытке обрести любовь. Попытке, правда, неудачной: Онегин оказывается неспособен ни ответить на любовь, ни вообще дорасти до нее.
Вообще, в своем понимании (или, скорее, мировидении) личности, человека, истории вообще, Пушкин далеко превосходил свой «ужасный век» и его философские теории.
«Вращается весь мир вокруг человека» – в этой пушкинской фразе заключена великая философия, в фокусе которой кажется ничтожной вся, глубоко Пушкиным презираемая, философия просветителей, а «таинственная игра» истории с большой буквы – обретает свой по-настоящему большой смысл...
Вообще, сколь бы это не казалось странным, Новое время со всем его вниманием к проблемам личности и свободы, так и не создало своего философского учения о личности. И замечательно, что та концепция личности, к которой в конце концов приходит Пушкин – гораздо ближе древним христианским философам, нежели революционным демократам и всей вообще философии просвещения.
Чтобы убедиться в этом, достаточно взглянуть на стихотворение «Из Пиндемонти» из завершающего «Каменноостровского цикла» (который иногда еще называют «Евангельским»). Первые девять его стихов, в которых поэт перечисляет те «права» и «свободы», за которые в мире идут непрекращающиеся войны и на алтарь которых приносятся чудовищные жертвы «двуногих тварей миллионов» – пронизаны едким сарказмом: свобода прессы, свобода собраний («мешать царям друг с другом воевать») и прочие свободы, вплоть до «сладкой участи оспаривать налоги» – приравнены к тлену («все это, видите ль, слова, слова, слова»). Иная свобода дорога поэту:
...По прихоти своей скитаться здесь и там
Дивясь божественным природы красотам
И пред созданьями искусств и вдохновенья
Трепеща радостно в восторгах умиленья
Вот счастье! вот права...
Перед нами настоящий гимн личности, по-настоящему духовно свободной и не детерминированной никакими законами этого мира (зависеть от царя, зависеть от народа?). Еще более ярко эта духовная свобода явлена в завершающем «Памятнике», где мы буквально видим личность, освобожденную не только от земного праха, но и, кажется, от самого закона земного тяготения; личность, свободно восходящую в самый зенит небес в «нерукотворном», недоступном забвению и смерти образе...
И сегодня, в поисках национальной идеи и особенно в условиях фактической смерти человека, расчеловечивания человека в трансгуманизме и других продуктах постмодерна, нам стоило бы пристально взглянуть на Пушкина и те образы идеальной личности, которые он нам дает. Противопоставив их современной западной концепции атомарного индивида и современной западной демократии, в которой человек, говоря словами Пушкина, оказывается абсолютно выхолощен, в которой от человека остается лишь «пустое место»...
Можегов В.И.
https://m.vz.ru/opinions/2020/2/10/1022530.html
(Миссия художника не заключается в предотвращении Разложения и Распада СИСТЕМЫ. Адм.)
05.06.2019 Пушкин как огненный столп от России к Западу.
Сегодня 220 лет Пушкину. Хороший повод вспомнить о «нашем всем» не только как о поэте, но и как о мыслителе. Тем более он блестяще сформулировал, что есть Россия и какова ее роль в мире, заранее разрешив и нынешние споры.
@ И. Зотин/РИА Новости
Одной из главных тем Пушкина была, несомненно, тема России и её отношений с Европой. Что есть Россия? Каково её предназначение? Её связь с Европой? Пушкин не дожил до главных споров западников и славянофилов, однако хорошо знал и тех и других и дал ответы на многие недоумения и вопросы ещё до того, как они оказались в фокусе всеобщего внимания.
Мнение Пушкина о западниках достаточно ясно рисует его отношение к Радищеву. Радищев – ум банальный и неглубокий, слишком восторженный, некритичный, суетный и предвзятый… Как ребенок он восторгается первой увиденной им европейской игрушкой и бежит показывать её своим друзьям, не уставая тщеславиться своим новым знанием и с его высоты гордо пиная тёмную и заблудшую Россию (см. статью Пушкина «Александр Радищев»). Таково мнение Пушкина о, так сказать, чистом западнике.
А вот Чаадаев – западник своеобразный, с консервативным католическим духом и мессианскими претензиями. Чаадаев называет Россию «пустым местом», не давшим миру ровным счетом ничего, местом, где и история-то до сих пор не начиналась (знаменитое «Первое философическое письмо»). Однако, насколько мало смысла Чаадаев видит в прошлом России, настолько же великим представляется ему её будущее: слово Россия звучит для него, как и для позднейших символистов синонимом к слову Мессия (поистине: «И ты, огневая стихия, безумствуй, сжигая меня, Россия, Россия, Россия – Мессия грядущего дня!», А. Белый)
И здесь, в отношениях со своим другом, Пушкин остается исполненным своего всегдашнего равновесия и здравомыслия. Отрицая притязания Чаадаева на роль духовного ментора и судьи России, он говорит, что история России исполнена, во-первых, огромного смысла (она, например, остановила орды монгольских завоевателей, которые не рискнули переступить ее границ, что позволило Европе развиваться), а, во-вторых, имеет своё особенное, не похожее на Запад, лицо. Это своеобразие дает России прежде всего её православие. Однако то же христианство соединяет Россию с Европой. Иными словами, Россия есть просто другая Европа, а история её «требует иной мысли», нежели история Запада. Так можно сформулировать самую общую мысль Пушкина о России и Европе.
Да, это не похоже ни на западников (которые отрицают Россию), ни на славянофилов (которые, напротив, отрицают Запад), но это и не банальный компромисс, это действительно ясное, глубокое и, можно сказать, совершенно гениальное решение главного вопроса русской политической мысли.
Итак, Россия это и не Азия (как представляется евразийцам и потомкам славянофилов) и не Запад (как представляется западникам). Её имперская, христианская природа относит ее ко «всему арийскому племени» (Достоевский), но её византийское происхождение (крещение и культура, полученные из Константинополя) придает особый смысл её существованию и дает ей особую политическую роль. Как «второе легкое Европы» Россия ответственна за сохранение традиционного духа Европы, а как страна имперская, евразийская – за объединение евро-азиатского мира в целом.
Увы, пушкинский взгляд на отношения России и Европы остался не услышан его ближайшими современниками и потомками. Раскол русской мысли на западников и славянофилов стал после смерти Пушкина неминуем и привёл Россию к революции и хаосу ХХ века. Лишь к 1930-м годам русская мысль дозрела до осознания пушкинских политических максим и, пусть поздно, но заговорила о нём как о великом политическом мыслителе (см. С. Франк «Пушкин как политический мыслитель») и пророке.
Посмотрим же, как абсорбировали пушкинскую политическую мысль философы русского зарубежья.
Пушкин, замечает А. Л. Бем («Чудо Пушкина»), ведет себя с Европой как равный среди равных… И даже более того: склонен думать, что находится в условиях, дающих ему явное преимущество: «Россия по своему положению географическому, политическому, etc. есть судилище, приказ Европы. Nous sommes les grands jugeurs (Мы великие судьи (фр.)). Беспристрастие и здравый смысл наших суждений касательно того, что делается не у нас, удивительны», пишет он. И несмотря на всю иронию (касательно «здравого смысла» по поводу всего, что не нас касается), точка зрения его совершенно серьезна. Пушкин действительно чувствует себя «министром иностранных дел» на русском Парнасе» и держит себя соответствующе: «поистине как министр великой державы, которая ни минуты не сомневается в своем равноправии».
С. Франк в работе «Пушкин об отношениях между Россией и Европой» выводит чеканную формулу: «Пушкин есть творческий синтез России и Европы», и отмечает совершенно своеобразное отношение Пушкина к деятельности Петра. «И западники, и славянофилы, – замечает Франк, – в сущности одинаково оценивали суть деятельности Петра: оба лагеря считали его преобразования неорганичными, усматривая в них прививку к старой русской культуре каких-то совершенно внешних начал. Различия были лишь в том, что западники считали прививку «запада» благотворной, а славянофилы – вредной».
Совершенно иначе смотрит на дело Пушкин. Для него Петр прежде всего национальный русский патриот, который ведет Россию по пути европейской культуры исходя из ее «внутреннего предназначения» (из убеждения, что национальный склад русского ума и духа может на этом пути осуществить себя). Так же и сам Пушкин, «глубоко восприняв в себе западную культуру», не перестал быть русским человеком: «Он любил Россию Петра, стихию Петербурга, но он любил и Москву, и древнюю Русь, и никогда у него не возникал вопрос о несовместимости того и другого», – пишет Франк.
Мережковский, называющий Толстого и Достоевского двумя половинками «расколовшегося русского духа», указывает на Пушкина как на целителя этого духовного раскола: Пушкин – это «мы в нашем вечном и высшем пределе» («Пушкин и Россия»). В понимании Мережковского Россия не столько входит в Европу, сколько вмещает её: Европа – это евангельская Марфа, которая олицетворяет работу мира, Россия же – Мария, душа мира.
Антон Карташов называет Пушкина воплощением души России, «зеркалом, в котором Россия увидела себя», в котором «кристаллизовалось ее величие, ее всемирное значение»: «Россия увидела свое прекрасное, идеальное величие в зеркале Пушкина. И признала, что сверхчеловеческое слово Пушкина есть ее слово о себе самой. Русское великодержавное и мировое культурное самосознание и призвание скристаллизовались. Начиная от Пушкина, мы не иначе можем мыслить себя, как только великой мировой нацией…» («Лик Пушкина»).
Наконец, Зарубежье глубоко переживает и рефлексирует слова Достоевского о «пророческом явлении» Пушкина и его тайне, которую нам теперь, без него, предстоит разгадывать (Достоевский, «Пушкинская речь»). Одни, как например, протоиерей Сергий Булгаков, уверены в пророческом призвании поэта, однако считают, что он не справился со своим заданием. Другие (Иван Ильин, Антон Карташев, Дмитрий Мережковский) уверены, что Пушкин – настоящий русский пророк, призванный указать выход из «мрака современности», стать «огненным столпом» (Мережковский) на пути к земле обетованной.
Иван Ильин, говоря об исторической миссии Пушкина, замечает, что тот явился на переломе исторических судеб Европы и России, чтобы соединить прошлое с будущим, традицию с новым временем, «примирить … новый мир со старым миром, а точнее – с вечными основами мира». Как человек нового, разломанного мира, человек ренессанса, Пушкин приходит, чтобы «принять в себя все отрицательные черты… своей эпохи, все опасности и соблазны, … чтобы одолеть их и показать, как их можно и должно побеждать». Старую и обветшалую традицию Пушкин оставил для того, чтобы открывать свободную глубину и свободную высоту. Эта свободная глубина повела его … к подлинной сущности божественных содержаний на земле; а свободная высота породнила его самого и его народ с тем прекрасным и вечным, что создали другие народы». Такова «формула Пушкина», которую выводит Иван Ильин.
Ну и, наверное, главное, над чем размышляет Зарубежье (и, наверное, наиболее важное для нас сегодняшних) – это судьба России, расколотой революцией и не примиренной.
«Назначение России, – говорит Дмитрий Мережковский, – соединить Европу и Азию, Восток и Запад в грядущей всемирности. Вот почему сейчас так, как еще никогда, нужен Пушкин обеим Россиям. Что их две – одна здесь, в изгнании, другая там, в плену, – это очень страшно; этого не бывало никогда ни с одним народом; но надо смотреть правде в глаза, это сейчас так: на две половины расторгнута Россия, и мы только верим, что обе половины соединятся. Непреложное свидетельство единой России – Пушкин. Он – огненный столп, ведущий нас в пустыне изгнанья на Родину».
«…Душа национальная едина у обеих разделенных частей России – зарубежной и подъяремной… – вторит Мережковскому А. Карташев. – Россия накануне воскресения под знаком Пушкина… Коммунистическая маска уже отстает от ее родного лица, как накладная «ветхая чешуя». А «он» – прекрасный царевич – «верный жених души народной» ждет с распростертыми объятиями, что вот-вот расколдуются демонские чары и спадут с лица невесты исказившие ее человеческую красоту низшие, звериные черты». (А. Карташев, «Лик Пушкина»).
Что ж, отчасти эти пророческие слова сбылись. Но и сегодня Россия остается расколотой, до сих пор борются в ней «красная» и «белая» идеи, и, сомнительно, что нынешний «капиталистически-олигархический выбор» является её историческим выбором. Судьба и призвание России, несомненно, гораздо выше и значительней. Мы продолжаем верить во всемирное, всечеловеческое, объединительное призвание России, несомненным залогом чему является наш Пушкин, этот «огненный столп», ведущий нас в пустыне изгнания на духовную родину, 220-летие со дня рождения которого сегодня мы празднуем.
Можегов В.И.
https://m.vz.ru/opinions/2019/6/6/980937.html
13.02.2019 Как Пушкин объединил расколотую Россию
В СССР Пушкин стал вольнодумцем, декабристом, вольтерьянцем. Русское зарубежье превратило его в «пророка возрождения» и «русскую идеологию в изгнании». Так Пушкин оказался мостом, перекинутым через самый страшный из русских расколов.
Профиль Пушкина с автографом.
Первая половина февраля в России – это традиционные пушкинские дни. Во многом скорбные, но все же просветленные светлым гением нашего первого поэта. 27 января (8 февраля) 1837 г. Пушкин был ранен на Чёрной речке; узнав, что рана его смертельна, он исповедался и причастился. 29 января (10 февраля) Пушкин отошёл в мир иной; ещё через два дня состоялось отпевание поэта в храме Нерукотворного образа на Конюшенной площади Санкт-Петербурга. 3 (16) февраля 1837 г. тело Пушкина в сопровождении А. И. Тургенева было отправлено в Михайловское; 6 (19) февраля 1837 г. состоялись похороны Пушкина на кладбище Святогорского монастыря...
Когда-то Гоголь назвал Пушкина русским человеком в развитии, каким он явится, возможно, через двести лет. И всем нам, вероятно, знакомо это чувство: погружение в Пушкина и его уникальный чудесный дар укрепляет нашу веру в то, что русская история не случайна, что русский человек призван к чему-то, по-настоящему высокому, к раскрытию, быть может, каких-то последних тайн бытия, о чём в своё время пророчествовали Гоголь и Достоевский...
Тот идеал гармонической личности, совершенного языка, логоса, который было дано явить и выразить Пушкину как поэту совершенно русскому, на русском же языке, и притом идеал, всяким русским сердцем мгновенно узнаваемый – указывает как будто на некие абсолютные измерения, к которым всегда стремилась и в которых в конце концов должна обнаружить себя Россия. Поэзия Пушкина не есть ли, в сущности, такая идеальная Русь-Россия? Такой пронизанный насквозь светом логоса русский космос? Как ведь и сам Пушкин верил и говорил: «И назовет меня всяк сущий в ней язык...» Назовёт – значит и причастится, отразится, обретет подобие...
В 1937-м, в год столетнего юбилея гибели первого русского поэта, Георгий Федотов, с изумлением глядя из Парижа на стремительно нарастающий в СССР культ Пушкина, писал, что единственное подлинное достижение революции, может быть, в том и состоит, что Пушкина теперь действительно читают на всех языках Российской империи. «Единственное подлинное достижение» – такие слова что-то да значат!
Пушкин был у нас последним поэтом империи, продолжал свои размышления Г. Федотов, и вот теперь, когда империя начала свое возрождение, он снова оказался при дворе: «Дух Империи и дух просвещения – новое соединение государства и культуры, давно разорванных в России, – вот что перекидывает мост из ХVIII века в ХХ. И Пушкин возрождается как поэт-завершитель, не зачинатель, как «остальной из стаи славных екатерининских орлов» (Г. Федотов, «Певец Империи и Свободы»).
Конечно, в СССР сильно удивились бы такому сближению первого государства рабочих с петровской империей. Но, по сути, Федотов был, конечно, прав. Хотя советская империя и мало походила на традиционную, тенденция была налицо.
Да, в СССР Пушкин оказался вольнодумцем, декабристом, вольтерьянцем (к чему в своей бунтующей юности он, кажется, давал основания) и, можно сказать, законно занял место первого поэта «русского ренессанса и просвещения», предтечи нового мира, «социалистической эры человечества». А в то же самое время русское зарубежье усилиями, прежде всего, Петра Струве, подняв лик Пушкина на свои политические знамена, превратило его в «пророка Русского возрождения» и «русскую идеологию в изгнании». И точкой сборки этого чудесного воскрешения стал 1937 год – год столетнего юбилея гибели Пушкина (о чём мне уже приходилось писать в одной из колонок).
Вот так неожиданно для многих Пушкин оказался мостом, перекинутым через самый страшный из русских расколов; некоей духовной осью, связавшей два полюса расколотого Русского мира. Что, конечно, было промыслительно и провиденциально: конечно, только Пушкину и была по плечу такая работа – связать заново части расколотого и разрушенного русского космоса, русской государственности, русского духа.
Советский пушкинский культ породил гигантскую по объему пушкиниану. Тысячи советских пушкинистов составляли подробнейшие карты пушкинского мира, перерабатывая тонны эмпирической руды и закладывая тем самым культурный фундамент новой империи... Силы эмиграции были, конечно, совсем иными: капля в море пушкинианы советской. Но на неких идеальных весах они, возможно, могли бы перевесить весь тоннаж пушкинианы советской. Здесь отчаянные одиночки поднимались к ослепительной звезде пушкинского идеала, чтобы сказать то, чего до них ещё не было сказано: П. Струве, С. Франк, Ив. Ильин, Г. Федотов, С. Булгаков заново открывали русскому человеку в изгнании Пушкина-пророка, Пушкина-мыслителя, Пушкина-мудреца и хранителя идеала, с которым можно было выжить в холодном и враждебном мире.
Так, объединяя незримо оба русских полюса как полноценная «ноль-единица» культурного кода России, Пушкин становился действительным спасителем её культуры и русской цивилизации в целом.
Однако удивительно, что при всем феноменальном значении Пушкина для России это её «чудесное явление» до сих остается загадочным и мало изученным. Еще С. Франк изумлялся тому, насколько мало прочитан Пушкин в России не только как гениальный поэт, но и как гениальный мыслитель. И едва ли со времени С. Франка ситуация эта сильно изменилась.
Причины этого в целом понятны. Пушкин в СССР был, прежде всего, неким культурным фундаментом, удерживающим в едином духовном пространстве множество советских народов и выполняя, таким образом, имперскую культурную миссию. Мыслить этому «культурному фундаменту» было незачем, да и, честно говоря, слишком опасно для большевистской идеологии.
Кстати, опасность пушкинского консерватизма уже в сороковые годы XIX века почуяла как раз нарождавшаяся в то время революционная интеллигенция, сразу объявившая Пушкина неактуальным и бесполезным для дела демократической революции.
После же краха СССР возможные исследования, с одной стороны, сдерживала мощная инерция, с другой – идеологическая оскомина, ставшая обратной стороной «стратегического значения» поэта в СССР. Монументальный советский Пушкин отбросил в будущее слишком длинную тень...
И вот тот, кого еще Мережковский называл мудрецом, подобным Сократу, а Семен Франк – «величайшим русским политическим мыслителем», тот, чьё имя в России синонимично слову поэт и является некоей аксиомой, не требующей доказательств, до сих пор остается в своих главных и важнейших чертах чем-то скрытым, неизвестным, неузнанным.
В то время как русская мысль, желая понять себя, завороженно ходит по заколдованному кругу одних и тех же работ Данилевского, Леонтьева, Чаадаева, Герцена, позднейших западников и славянофилов, начало начал русской мысли остается фактически «под спудом». И, таким образом, колоссальный источник энергии, данный России Провидением, оказывается почти неработающим...
Есть и еще одна трудность в обращении к Пушкину. «Трудность, связанная непосредственно с пушкинским гением, одновременно и слишком обширным и слишком глубоким. Пушкин кажется понятным, как дно на огромной глубине кажется близким в кристальной воде», – точно заметил В. Брюсов.
Эта кажущаяся простота пушкинского гения и сегодня продолжает ставить нас в тупик. Нам кажется, что мысль, которая чего-либо стоит, должна быть сложна. Но пушкинская мысль ничуть не похожа на грандиозные построения немецкой метафизики. Она в сущности иная.
В свое время Петр Струве в своём блестящем исследовании «Дух и слово Пушкина» доказал, что любимыми и важнейшими словами у Пушкина были следующие: ясный, тихий, неизъяснимый и непостижимый. И мы, конечно, понимаем, почему именно они. Глубокое созерцание требует, прежде всего, ясности и тишины; и куда бы оно ни направляло свой внимательный взгляд, оно повсюду будет углубляться в тайну бытия – неизъяснимую и непостижимую. В этом смысле можно сказать, что тайна бытия Пушкину более всего и знакома, составляя единственный предмет его мыслей и созерцаний...
Изъяснить неизъяснимое, выразить невыразимое можно двумя путями. Либо громоздя тома философских штудий (как это делает немецкая или индийская метафизика), либо, как это делает Пушкин, указывая, почти небрежно, на символический ключик от дверцы, за которой скрыта суть всякой вещи. И это не шифр, как часто бывало у символистов, но именно взгляд сквозь «магический кристалл» духа, в котором вещь обнажается в своей таинственной глубине.
Самый близкий пример находим в Евангелиях. Как говорит апостол Иоанн: если бы писать о том подробно, то и самому миру не вместить написанных книг... Кажется, перед похожей дилеммой всякий раз стоит и Пушкин. И выбирает единственно возможное – предельный лаконизм и ясность описания: писать надо вот как – просто, коротко, ясно...
И теперь, одаренным сверх всякой меры пушкинской ясностью, нам, его потомкам, остается только повторять вслед за Достоевским: «Пушкин умер в полном развитии своих сил и бесспорно унес с собою в гроб некоторую великую тайну. И вот мы теперь без него эту тайну разгадываем»... И продолжать следовать вслед за этой тайной, в которой скрыта, вероятно, и тайна России, и тайна самого человеческого бытия...
Можегов В.И.
https://m.vz.ru/opinions/2019/2/13/963906.html
14.06.2017 Ватикан, масонство, оккультизм. Криптопослание Пушкина
|
|
1. Масонство, оккультные метафоры, подоплека противостояния Запада и Востока, роль Ватикана в русской истории, политический анализ причин свержения власти — все это есть в произведениях Пушкина, но об этом многие годы предпочитали молчат большинство исследователей. Об этом и о приемах криптотекста, которые использовал Пушкин, рассказывает известный литературовед, профессор Борис Куркин.
|
|
2. Куркин Борис Александрович на заседании РЭОШ 22.12.2016 (Борис Годунов и современность)
20.10.2015 Тайные коды Пушкина и современность. В.А. Ефимов
|
|
1. Лекция Виктора Алексеевича Ефимова для предпринимателей и студентов Москвы
|
|
2. Пушкин - как пророк Русской цивилизации
|
|
3. сакральные смыслы в произведениях А.С. Пушкина
09.08.2012 Пророк
|
|
1. Иллюстрации - Гордиенко Н.; Музыка - KITARO; Текст читает - Морозов В. vadym28
|
|
2. Текст читает читает Иннокентий Смоктуновский.
08.09.2010 Подражания Корану
|
|
08.09.2010 Подражания Корану
Автор сценария - Салават Хамидуллин. режиссёр - Рустем Муратов. звукорежиссёр - Миляуша Ярышева, текст читал - Евгений Романов. Отдел познавательных и исторических программ ГУП ТРК "Башкортостан".
12.12.1950 Сказки
|
|
У лукоморья дуб зелёный
Cоюзмультфильм:
|
|
1. Сказка о рыбаке и рыбке 2. Сказка о мертвой царевне и о семи богатырях 3. Сказка о золотом петушке 4. Сказка о попе и работнике его Балде
|
|
Песнь о Вещем Олеге