Сначала о том, как нельзя, на наш взгляд, искать специфику российского социума.
Первое. Ее нельзя искать в тех добродетельных чертах, которые записаны в любом универсалистском, принадлежащем всему человечеству, всем историческим эпохам послании, будь то религиозном (например, известные десять заповедей.) или светском (Декларация прав человека.), которое люди воспринимают как критерий нравственного поведения.
Так, нельзя искать специфику России в универсалиях христианской религии. Во-первых, потому, что надо точно трактовать религиозные посылы. Если мы вспомним десять заповедей так, как они были сформулированы в Библии (авторы апеллируют к русскому переводу), то, напомним, первые четыре из них посвящены тому, что на первом месте в жизни человека должен стоять Господь. Далее идет набор императивов, многие из которых сегодня выглядят по меньшей мере странно (только один пример: в этих заповедях, в частности, говорится, что нельзя возжелать чужого раба, но ничего не говорится о том, что иметь своего раба - аморально)211.
В общественном сознании эти религиозные заповеди превратились в повторение тех инвариантов человеческого бытия, которые вы найдете (с очень небольшими флуктуациями) в любой другой социально-философской системе. Подавляющее большинство этических доктрин, в том числе тех, что лежат вне христианства в историческом времени (в частности, предшествуя ему) или социальном пространстве (атеизма, мусульманства, буддизма.), настаивают на том, что убийство, прелюбодеяние, посягательство на собственность другого и т.п. аморальны.
Вот почему специфику православия или тем более российского социума здесь не поймать.
(В скобках заметим: мы не встречали четкой формулировки такой специфики православия как религии, в отличие от остальных ветвей христианства, которая бы точно указывала на основные особенности нашего сообщества. То, что для России - хотя и не только для России и не для всей России - типично православие, не означает, что специфика этой религии есть специфика России. Для России на протяжении тысячелетий было типично язычество. Бывшая до 1917 года в подавляющем большинстве православной Российская империя в течение всего лишь нескольких десятилетий превратилась в СССР, где люди были как минимум не менее нравственны, духовны и культурны, чем в прежней империи, но о религии в подавляющем большинстве вообще не задумывались.)
Итак, специфику России нельзя искать в универсальных ценностях Человечества. Нельзя, ибо иначе мы себя - русских (в лучшем случае -россиян) выдаем за тех, кто по фундаментальнейшему, универсальному, общечеловеческому критерию лучше других. Те, кто поступает так, по сути утверждают, что мы - Русские - адекватнее, полнее, истиннее и т.п. отражаем-воплощаем высшие и универсальные нравственные ценности Человечества. Последнее есть чистой воды национализм в его неприкрыто-негативном смысле.
Второе. Не надо искать специфику российского социума в тех чертах, которые исторически в разное время воспроизводились в разных социумах (сходных социальных характеристиках, проявлявших себя наиболее ярко сначала в одних, затем в других цивилизациях).
В этой связи авторы предлагают обратить внимание на такой атрибут классического марксизма, как исторический подход к социальным исследованиям. Если мы сравним Францию эпохи позднего феодализма, с одной стороны, с Россией XIX - начала XX в. (а это период, к которому принадлежит большая часть тех мыслителей, кого цитируют русофилы), а с другой - с современной Францией, то мы найдем гораздо больше общего между Францией (XVII в.) и Россией (XIX в.), чем между Францией (XVII в.) и Францией (XXI в.). Просто в России исторически мы с большим опозданием (примерно на 200 лет) пришли к тому, что было во Франции два века назад, а именно - к позднему феодализму абсолютистского типа, несущего значительные компоненты рождающейся буржуазной системы.
Большая часть той специфики, которую многие отечественные «циви-лизационники» приписывают России - это специфика позднефеодальных абсолютистских империй, стоящих на рубеже перехода к буржуазной системе, со всеми их чертами. Для них всех в тех или иных формах характерны:
• подчинение индивида целому и представление населения не как взаимодействующих граждан, а как единого «тела» (в российском случае - «народность»);
• приоритет государства, отождествляемого с народом-территорией-историей (в российском случае - «соборность»);
• абсолютизма как политической формы (в российском случае -«самодержавие»);
• религии как формы организации духовной жизни (в российском случае - «православие»);
• приоритет геополитических ценностей, в частности территориальной целостности (в идеале - экспансии), прикрываемых той или иной религиозно-государственной риторикой (военная экспансия, во многих случаях оправдываемая задачей реализации тех или иных религиозных заветов - борьбы с неверными или за возвращение Святого Гроба Господня и т.п.).
Соответственно, то, что противопоставляется этой якобы специфике российского социума - это опять же универсальные черты стандартного буржуазного, рыночно-демократического социума, т.е. того социума, который в той же Франции пришел через два века после «державнорелигиозного», а в России начал бурную экспансию лишь 20 лет назад. В свою очередь, для любого буржуазного социума характерны:
• акцент на правах индивида и гражданском обществе;
• понимание государства как аппарата по обеспечению стабильных прав собственности и охраны контрактов;
• приоритет рыночно-коммерческих целей над собственно геополитическими (войны по преимущественно экономическим причинам, детерминация геополитических конфигураций законами воспроизводства капитала - например, образование НАТО, позднее - ЕС) и т.п.
Позволим себе в этой связи важное отступление, очень кратко характеризующее радикальные изменения доминант российского менталитета на протяжении всего лишь сорока последних лет - периода, когда старый марксистский тезис «общественное бытие определяет общественное сознание» проявил себя в очень брутальном, жестком виде. Мы беремся утверждать, что на нашей памяти, т.е. на протяжении 1970-2010 гг., подавляющее большинство представителей т. н. творческой интеллигенции нашей Родины принципиально изменяли свои ценности иуста-новки как минимум три раза.
До 1981-1983 гг. они были в большинстве своем последовательными и искренними марксистами-ленинцами.
В 1987-1990 гг. интеллигенты стали последовательными сторонниками европейской социал-демократии.
В 1992-1995 гг. они были в подавляющем большинстве активными сторонниками североамериканской модели либерализма.
Начиная с 1999 г., чем дальше, тем больше представители творческой интеллигенции становятся сторонниками консервативной государственнодержавной модели (об исключениях - диссидентах - мы в данном случае речь не ведем: они были всегда, есть и сейчас).
Если мы посмотрим на более широкий круг граждан, скажем, на инженерно-техническую интеллигенцию, учителей, врачей и т.п., то до 1982 г. они в большинстве своем интересовались новыми романами в «Иностранной литературе» и/или тем, где «выкинули» модную обувь. С 1985 г. до 1990 г. они интересовались тем, что опубликовалось про Сталина и Ленина в «Новом мире», и тем, какая мерзопакостная в СССР бюрократия. С 1992 г. они в основном интересовались тем, где достать деньги и как выжить. Дальше авторы поставили многоточие, чтобы не уходить в политику (помните анекдот: «я кушать хочу - отстаньте от меня со своей политикой»).
Не менее интересный результат дает применение социоисториче-ского подхода к анализу (не?)приверженности россиян к ценностям демократии и прав человека. Представим себе, что вопрос об этих ценностях был бы поставлен перед россиянами в 1988 г. Гарантируем: ответ был бы более продвинутым в сторону демократических ценностей и прав человека, чем у граждан многих западноевропейских стран. Когда же его ставят в 2008 г. (разгар Мирового экономического кризиса) результат оказывается прямо противоположным.
Таковы простейшие примеры того, что стереотипы поведения, ценностей и мышления большинства россиян, включая интеллектуальную элиту, изменяются очень быстро и активно под влиянием социальноэкономических и общественно-политических условий.
Продолжим наши размышления о том, как нельзя искать специфику России.
Третье. Нельзя объявлять спецификой России те признаки, которые характерны лишь для некоторых частей социума в некотором отношении, а не едины для всех его слагаемых, образуя некоторое системное качество «Россия», скрепляя его как целое. Это банальность. Но ее забывают. Как забывают и то, что Россия очень разная. И это не столько различие татар, пермяков и москвичей, сколько социально классовые различия.
Когда собираются русские, американские и китайские бизнесмены, для них принцип: я тебя разорил, уничтожил («естественно», соблюдая правовые нормы и правила рынка) - это нормально, нравственно. «Ничего личного - всего лишь бизнес». И в этом бизнесмены (и американец, и русский, и китаец) едины. Абсолютное большинство российских предпринимателей ни в начале ХХ века, ни сто лет спустя не ставили и не ставят ценности коллективизма выше такой ценности как прибыль, а критерием инвестиций выбирали и выбирают их наибольшую гарантированность и отдачу, а не задачи укрепления могущества Державы, и под прикрытием рассуждений о патриотизме активно вывозят из России капитал (если у нас в стране конъюнктура плоха) или вкладывают капитал в России, проповедуя либеральные ценности (если конъюнктура хороша).
Когда встречаются представители реально действующих профсоюзных, образовательных, экологических, миротворческих и т.д. движений и организаций Индии, Латинской Америки, Европы, США и России, у них опять-таки работает единый принцип - приоритет интересов человека над соображениями максимизации прибыли. И посему они находят гораздо больше общего друг с другом, чем со своими соотечественниками из сферы бизнеса.
Поэтому видеть специфику России в чертах патриархально-общинного крестьянства или некоторых чертах сознания интеллигентов-поч-венников и глубоко верующих православных людей - некорректно.
Четвертое. Нельзя считать спецификой России как объективно существующего экономического, социального и культурного феномена то, что об этом думают мыслители-русофилы без дальнейших доказательств. Доказательством в науке могут быть лишь аргументы, обосновывающие правомерность выводов и опирающиеся на практику. Вера в определенные постулаты в научном сообществе может рассматриваться лишь как теоретическая проблема: почему большинство русофилов апеллирует к вере и предпочитает постулировать аксиомы?
Утверждение же, что специфика России в том и состоит, что ее невозможно понять умом и что в нее можно только верить, выводит нас из поля науки и переводит в поле религии с соответствующим этой сфере типом духовных дискуссий (от предания - как Льва Толстого -анафеме до богословских диспутов) и политико-идеологических действий (от монастырских тюрем до клерикализма образования). Авторы данный текст адресуют прежде всего ученым, не вступая в споры о религии и вере.
Позволим себе очевидное (во всяком случае, на первый взгляд) утверждение: поиск специфики социума должен быть основан на соблюдении некоторых методологических принципов.
В частности, если мы исходим из азов системного метода, то задача поиска системного качества (того, что отличает качество системы от суммы качеств элементов и данную систему от любой другой системы) или, очень огрубленно - специфики российского социума предполагает, как минимум, следующие шаги.
Во-первых, выделение только тех инвариантов социума, которые едины для всех этапов его исторического развития; всех социальных, национальных и т.п. групп, характеризуя их как россиян. Это единство не обязательно должно быть формальным, абстрактно-общим. Возможно генетическое единство, генетическая всеобщность. На языке сторонников цивилизационного подхода это принято называть «культурным кодом», но на наш взгляд, здесь речь должна идти о реальном социальном качестве.
Во-вторых, фиксация только тех элементов, которые не характерны ни для каких других социумов (их подсистем) ни на каких этапах их развития. Можно это требование несколько смягчить, поставив задачу выделения всего лишь доминирующих черт, т.е. тех, которые определяют специфику данного социума при всех историко-временных и социо-пространственных его вариациях.
Давайте с целью поиска этого позитива вновь обратимся к социальной философии марксизма и, в частности, к использованию историкогенетического, диалектического подхода, развитого советскими учеными середины прошлого века (этот подход, как мы писали в первой части, продолжает диалектику Гегеля и Маркса и развит, в том числе, в работах Э. Ильенкова и Н. Хессина)