В случае использования такого метода поиск специфики российского социума предполагает выделение ее генетически-всеобщего качества (Ильенков), «клеточки» (Хессин), из которого(ой) вырастает все богатство особенных характеристик нашего общества. При этом данная специфика будет не исчерпывающей характеристикой нашей социальной системы, ибо последняя, конечно же, включает не только специфические, но и универсальные и «заимствованные» черты.
Впрочем, если мы явно или неявно исходим из методологии постмодернизма с ее отрицанием не только системности, но и вообще любых «больших нарративов», акцентом на деконструкции и симулякрах, то все наши предыдущие утверждения можно просто выкинуть за борт дальнейшего поиска. Однако «цивилизационники»-славянофилы в боль-
шинстве своем далеки от постмодернистского нигилизма, и потому сделанные нами выше методологические ремарки остаются значимыми.
А теперь от методологии к теории. В чем же может состоять действительная конкретная всеобщность некоторого социума в отличие от других социумов? Ее можно и должно искать в специфике социальноисторической динамики.
Что касается России, то в силу очень многих причин (о них ниже) наша страна сложилась как геоэкономический и геополитический феномен, а также как некоторая культурная целостность, по сути дела, только в период позднего феодализма и начала генезиса капиталистической системы. И именно этот период ознаменовался устойчиво-длительным бытием России, растянутым на столетия: с XVI по. XXI (?) век. Переход к тому или иному типу капитализма мы пытались совершить много раз. Подобно Марку Твену, который когда-то сказал: «Бросить курить -очень просто, я это делал много раз», мы пытаемся перейти к позднему капитализму вот уже более столетия. Эти попытки не могли не породить и породили соответствующую систему духовных форм, соответствующие особенности социального поведения и т.п.
Сами по себе эти формы достаточно инвариантны для подавляющего большинства социумов на этом историческом этапе эволюции: и во Франции, и в Испании, и в Германии, и в Австро-Венгерской империи на этапе позднего, абсолютистского феодализма была микширована классовая борьба и глубоки противоречия между «народом» и «олигархами» при вере в «доброго царя»; высшей доблестью было служение империи; народ третировался как быдло и одновременно возвеличивался как опора государства и т.п. (подробнее об этом ниже). Наша специфика, следовательно, не в этих чертах или их некоторых модификациях, а в том, что в России они устойчиво, нелинейно-циклически воспроизводятся более столетия и это (а не сами эти формы) - специфика.
Так, после провала первой попытки такого перехода в Российской империи, в нашей стране сложился строй, важной чертой которого был феномен, который можно обозначить словом «сталинщина»212. Он во многом восстановил старую патриархальную традицию в рамках нового социального строя. После распада СССР наша страна, столкнувшись с неспособностью нашего социума к прогрессивной буржуазной модернизации, через десять лет радикально-буржуазных экспериментов в новом веке опять стала в очередной раз пытаться восстановить этот консервативный проект.
Кстати, в этой незавершенности буржуазной трансформации лежит и одна из причин неопределенности русского социума. Кто мы? Народность? Этнос? Нация?
Если и здесь следовать марксистской методологии, то окажется, что страны, в которых так и не сложилось в полной мере единое социальноэкономическое пространство (прежде всего единый рынок и единое государственное управление), так и не стали нацией в точном смысле этого слова. Россия из совокупности раздробленных натуральных хозяйств (поместий, общин) превратилась в более-менее целостный экономический организм лишь к концу XIX века, будучи до этого едина преимущественно военно-политически. Октябрьская революция эту эволюцию прервала и положила начало образованию действительно единого социально-экономического и идейно-культурного пространства. Стал формироваться единый советский (не русский!) народ с особым, существенно отличным от дореволюционных, типом социальных ценностей, мотивов и стереотипов поведения. Возник и упрочился тот самый homo soveticus, прекрасная характеристика которого дана А. Зиновьевым213. Сложились особый экономико-технологический базис и социальноэкономическая система (единая плановая система в экономике, единая система социальных гарантий в социальной сфере, низкий уровень социальной дифференциации, абсолютно не характерной ни для до-, ни для постсоветской России, где социальные контрасты были и стали больше, чем на Западе), атеистической, но при этом высококультурной духовной жизнью, идеологией, советской культурой (последняя наследовала традиции европейского Просвещения и Ренессанса ничуть не в меньшей степени, чем российскую классику, и явно больше, чем славянофильскую тенденцию) и т.д. Затем этот процесс образования единого социума опять был радикально прерван распадом СССР.
Это наша историческая реальность. Эти исторические контрапункты и есть то, что нас фиксирует как особый социум. Не некоторые формально-общие всем этапам инварианты, а противоречия изменений. Таких социумов сегодня в мире немного. И именно эта особенность социо-исторической эволюции во всей ее конкретной всеобщности, нелинейности (взаимосвязанности ее прогресса и регресса) и есть одна из действительных особенностей нашего общества. Именно эта нелинейная, во многом запаздывающая по сравнению с наиболее развитыми странами социоисторическая динамика, с ее частыми попятными, реверсивными инволюциями и есть первый важный параметр, обусловливающий и одновременно характеризующий специфику российского социума.
(В скобках заметим: немарксистское обществознание, как правило, не способно видеть единство целого не в его одинаковости, а в особой связи противоречий развития; но мы именно эту неспособность и хотим изменить, показав, что диалектика более адекватна для того, чтобы исследовать российский и любой другой социум)
Продолжим. То, что Россия едва ли не большую часть своего исторического бытия пребывает в состояниях трансформаций, во многом обусловило слабость базисных социально-экономических детерминант в нашей системе.
США «родились» и жили 200 с лишним лет в рамках примерно одной и той же территории как рыночно-капиталистическая экономическая система с буржуазно-демократическим политико-правовым оформлением. Это, естественно, сформировало устойчивый, стабильно воспроизводимый тип рационального экономического человека как характерную черту североамериканца.
Китай тысячелетия бытийствовал как азиатская деспотия, мало изменяющая свои социально-экономические и духовные параметры и почти не изменявшая своих пространственных рамок, и это сформировало соответствующий набор стереотипов поведения и ценностных установок его жителей.
В России постоянно бытийствуют изменения. Особенно последние сто пятьдесят-двести лет. Единственный период относительно устойчивого пространственно-временного бытия России - период позднефеодального абсолютизма XVII-XIX веков. И потому неслучайно, что именно с наследием (скажем жестче - пережитками) этого социально-экономического и духовно-политического организма связаны относительно устойчивые стереотипы так называемого «русского характера». В самом деле, для большинства социумов, находящихся на этом этапе развития, характерны (повторим, несколько уточнив, сформулированные выше параметры):
• микшированность социально-классовых противостояний; концентрация главных протополитических противоречий в сфере «дворцовых интриг» и подспудного противостояния верховной власти и народа (так называемая российская «соборность» в светском смысле этого понятия);
• государственный патернализм (привычка все блага получать от «доброго царя» и во всех грехах винить плохих чиновников)
• имперскость и акцент на геополитических проблемах бытия (в России это трактуется как державность);
• приоритет религиозных форм общественного сознания (в России эта позднефеодальная приверженность к дореформаторским христианским нормам часто выдается за особую «духовность» русских);
• сохраняющаяся общинность, обусловливающая патриархальный полупринудительный коллективизм (его также принято считать специфической чертой россиян);
• неразвитость трудовой и предпринимательской мотивации, обусловленная наследием полупринудительного труда и личной зависимости (русская «лень»);
• особое значение культуры («поэт в России больше, чем поэт.»), что типично для обществ, где сильна энергия протеста (она велика в системах, где не осуществляяются давно назревшие прогрессивные социальные трансформации), но не развита социально-политическая свобода и задавлены открытые формы социально-классового противостояния (к этой важной теме мы еще вернемся) и т.п.
Конечно же, все эти черты позднефеодальных социумов в России имеют некоторую специфику, как имели ее они в Чехии или Испании, Франции или Португалии, в Пруссии или. Этой специфики вполне достаточно, чтобы видеть отличие нашей страны от других стран, у которых также есть своя специфика. Но этой специфики мало для того, чтобы объявлять наш социум родиной особой цивилизации с особой исторической миссией и т.п.
Другое дело, что у нас есть другая специфика, делающая российский социум (но не «русских») действительно существенно отличным от основных базовых типов современных социумов. Мы отличны и от позднекапиталистических стран «центра» (т. н. «Запад», все чаще называемый ныне «Севером»), и от включенных в орбиту catching up development (догоняющего развития) стран полупериферии, где специфика докапиталистической эволюции также позволяет выделить блоки экс-колони-альных стран (Латинская Америка и т.п.) и в недавнем прошлом сверх-устойчивых имперских мегагосударств (Китай, отчасти - Индия), и от все более отстающих государств периферии (Центральная Африка) и т.д.
Действительная наша специфика, нарочито повторим, - это вся совокупность конкретно-исторических противоречий прогресса и регресса России, ее э- и инволюций. В частности, то, что мы (в отличие от т. н. «Востока») начали активный переход к буржуазному способу производства еще 300 лет назад и регулярно пытались его совершить на протяжении последних двух столетий, но (в отличие от т. н. «Запада») так его и не завершили, и не прожили в рамках капиталистической системы хотя бы сотни лет кряду. Вот почему относительная длительность и незавершенность разложения имперских позднефеодальных форм (они воспроизводятся вновь даже в постсоветской России) - едва ли не главный (но не единственный!) инвариант, обусловливающий то, что считается спецификой российского социума.
Но не только незавершенность капиталистической трансформации задает специфику России. Подчеркнем: все катаклизмы наших разнонаправленных (и «вперед», и «назад» в историческом времени) и доминирующих по длительности (в сравнении с периодами стабильного социального бытия) трансформационных состояний задают в своей противоречивой конкретности нашу действительно значимую специфику.
Второй параметр. Эта нелинейность нашей эволюции сделала особенно зримой противоречивость наших изменений и, соответственно, противоречивость наших differentiae specificae. Мы, с одной стороны, «ленивы», не слишком хороши как профессионалы (слабо развита рыночная мотивация и капиталистическая дисциплина труда), с другой -талантливы, смекалисты (у нас развита подлинная культура и способность к творчеству). Мы, с одной стороны, «соборны», верим в «доброго царя» (т.е. никак не можем уйти от сознания позднефеодального имперского абсолютизма), с другой - способны на бунт (в силу глубины давно назревших противоречий, порожденных незавершенностью давно назревших трансформаций), но бунт «бессмысленный и беспощадный» (развитых общественно-политических форм социального творчества трансформационное общество не выработало).
Продолжим. Да, сейчас мы очень устали от постоянных изменений (извините за каламбур), тем более что они крайне противоречивы. И потому мы сегодня ничего не ценим так дорого, как стабильность. Но в стратегическом смысле россияне меньше, чем большинство других социумов, задавлены определенной объективной материальной социальной детерминацией. И это тоже наша действительная специфика. Мы в меньшей степени, чем представители других социумов, подчинены стандартам экономических отношений, классовых интересов и даже правовых норм. Почему? Да именно потому, что у нас самих все время (а последние igg лет - особенно мощно) осуществляются радикальные трансформации (и еще потому, что на нас все время осуществляются мощные внешние воздействия - но об этом ниже).
В точном соответствии с буквой и духом марксизма мы можем утверждать: да, определенный тип социума и человека эпохи модерна детерминирован прежде всего социально-экономическими и классовыми отношениями. Но если эти параметры все время меняются под воздействием внутренних и внешних сил, то именно в силу этого жесткая однозначность социальной детерминации, типичная, как мы уже заметили, для тех же американцев, которые последние 200 лет живут в рамках одной и той же социальной системы, или китайцев, которые тысячелетия живут в условиях сохранения ключевых традиционных детерминант, - эта стабильность, долговременность историческиопределенного типа социального давления на человека для России относительно мало характерна. И это третий важный параметр нашей специфики.
Здесь, однако, встает новый вопрос: а каковы причины именно такого характера исторической эволюции нашей Родины? Ответ на него связан не с некоторыми национальнообусловленными «естественными», природой или богом навечно данными, чертами. И уж тем более он не связан со спецификой российской «крови» (генофонда?) - эти тяготеющие к расизму спекуляции мы рассматривать в научной работе принципиально не будем.
Эти причины обусловлены многими объективными и субъективными факторами всемирно-исторического общественного развития, многократно перекрещивавшимися на протяжении (как минимум) последнего тысячелетия на пространстве нашей Родины.
Важнейшие из них - те, что задают специфику протекания в общем и целом единого всемирно-исторического процесса общественного развития на том или ином социальном пространстве.
Эта специфика задается, во-первых, генезисом данного социума -тем, какие именно по своему этногенезу народы, с каким уровнем развития и спецификой доклассового родоплеменного строя общности проживали на территории будущей России.
Во-вторых, тем, какова специфика природно-географической среды данного социума.
В-третьих, тем, как именно перекрещивались на судьбах народов в этом пространстве токи всемирно-исторического процесса.
Наконец, тем, как именно складывались субъективные факторы истории на этом пространстве.
Первый пункт мы оставим за рамками данного текста: мы не являемся специалистами; пересказывать же чужие исследования в кратком тексте неуместно.
Что касается последующих двух аспектов, то они требуют специального комментария, к которому мы и перейдем ниже, оставив проблему субъективных факторов «на закуску».